RethBlood.Страх, Честь, Кровь. Начало Истока.

Глава 1. Мальчик, чей вес в мире равен перу.

"Эх, если так смотреть... моя жизнь ничем не отличается. День за днём — одно и то же. Просыпаюсь, умываюсь, ем, иду в школу. Прихожу домой — и всё по кругу. Скука. Бессмысленность. Пустота.

Я ничем не лучше, но и ничем не хуже. Просто... я — никто.

Может, когда-нибудь это закончится. Может, даже скоро.

И, может... именно тогда всё и начнётся."

С такими мыслями и жил Алин, обычный пацан, который не знал, что его вес в мире равен перу.

Ему было семь лет, когда семья переехала. Из маленькой деревни, где утро пахло свежей травой и дымом из печей, они двинулись на окраину большого города. Здесь, среди бесконечных строек и разбитого асфальта, их старенький деревянный дом с простенькой верандой выглядел как вырванный из прошлого. Мать упрямо сажала помидоры на грядках, что странно выделялись среди чужих палисадников с пластиковыми гномами. Отец привёз с собой немного скота, и теперь за домом слышалось непривычное мычание коров, а в воздухе витал лёгкий запах навоза, резко контрастирующий с городской вонью.

Алин не знал бедности, но узнал отвращение — к этому миру, где из крана текла ржавая вода, а старенький телевизор ловил всего два канала. В семье было пятеро детей. Мать заботилась, отец просто существовал где-то на периферии его мира, изредка появляясь с усталым лицом. Ссоры родителей Алин привык не слышать. Это были не его войны.

Когда-то он был живым, но с возрастом внутри будто что-то угасло. Дни слипались, как страницы в намокшей книге. Радость выцвела. Он не помнил, когда в последний раз смеялся не из вежливости. Его ругали за невыполненные поручения, но он лишь "зависал" с пустым взглядом, словно жил не здесь, а где-то ещё.

Его спасением стала крыша сарая — тайное убежище. Там, около одиннадцати лет, старший брат впервые показал ему старые комиксы и аниме на тусклом экране телефона. Именно здесь Алин увидел истории о героях — сильных, отважных, настоящих. Эти сюжеты зажгли в нём пламя: жажду приключений, надежду на другой мир. Он пропадал днями напролёт, зачитываясь. Мать ругала. Отец — наказывал. Но Алин возвращался туда — в ту вселенную, где он был не "Алин-из-деревни", а кем-то, кому было предназначено большее.

Школа была для него лишь пустым коридором. Уроки — монотонное жужжание. Он не слушал. Не общался. Он стыдился своих ботинок, пахнущих сеном, и одежды от брата. Прятался за партой, учился сливаться с обоями, мечтая исчезнуть. Он не искал друзей, боясь, что его деревенский уклад выдаст его, и он снова почувствует себя чужим.

Иногда, лёжа в темноте своей комнаты, Алин шептал:

«А вдруг я умру и попаду в другой мир?.. Где я — не просто Алин, а избранный. Герой. Кто-то, кого ждёт настоящая судьба».

Пусть такие мысли и пугали, в них была доля утешения. Он не боялся конца. Он боялся, что так и не начнёт жить.

Однажды, в разгар жаркого лета, Алин проснулся от необъяснимой слабости и тягучей боли, разливавшейся по всему телу. Горло першило, голова гудела. Сначала подумал — простуда. Но с каждым днём становилось только хуже. Он перестал выходить на улицу. Потом — вставать.

Мать приносила воду, её лицо было нахмуренным, но заботливым. Отец ворчал у дверей:

— Хватит валяться. Притворяется, лишь бы не работать.

Но однажды он сказал это не себе, а вслух. И тут же замолчал, словно захлебнулся собственными словами. Алин посмотрел на него. В его взгляде было что-то чужое, отрешенное. Отец ушёл, не хлопнув дверью, его шаги были тяжелыми.

Когда высокая температура перестала спадать, и Алин уже не мог подняться, родители отвезли его в городскую больницу. В палате, слушая монотонный стук капельницы, Алин упрямо цеплялся за мысль:

«Пара недель — и домой. Я хочу вернуться на крышу, дочитать начатое».

Он был уверен, что это лишь временное испытание, неприятная задержка на пути к его книгам.

Но прошла неделя. Потом другая.

И вдруг — врач. Его взгляд был пуст и отстранён. Тихие, обжигающие слова прозвучали, словно приговор:

— Слишком поздно. Болезнь запущенная. Надежды почти нет.

Мать, сотрясаясь от беззвучных рыданий, бросилась к Алину, обняв его так крепко, словно хотела защитить от самой смерти. Отец стоял позади, молча, его плечи подрагивали. Он смотрел в пол, кулаки были сжаты, а в голове эхом отдавалось его же "Притворяется...". Вина давила на него сильнее любого груза.

Алин же не понимал. Он смотрел на их заплаканные лица и спросил:

— Мама, что случилось?

Она посмотрела ему в глаза и, дрожащим голосом, полным невыносимой боли, прошептала:

— Тебе... осталось недолго, сынок.

Мир замер. Всё вокруг будто исчезло. В голове Алина вспыхнули десятки мыслей: «Может, кто-то умер? Это шутка? Это не со мной...»

Но потом он осознал. Это было про него. Он — умирает.

Подростковый страх на мгновение сковал его. Но глубоко внутри, под этой внешней маской испуга, шевельнулось странное чувство. Не радость. Не облегчение. А предвкушение. То самое, о чем он мечтал.

«Может, всё-таки... это мой шанс? Как в тех историях. После смерти — другой мир...»

Он не подавал виду. Родителям казалось, что он страдает. Но внутри у него горело пламя — как тогда, когда он смотрел на героев с тусклого экрана. Он не боялся умирать. Он боялся, что его героическая смерть не будет героической.

Но дни шли. И становилось только хуже. Каждый день сопровождался болью — жгучей, ломящей, истощающей. Тело стало чужим, непослушным. Он уже с трудом поднимал руку, не мог сидеть. Родители приходили каждый день, но ненадолго — мать в слезах, отец молчаливый, всё больше терявший себя в своём горе.

Наконец, в один из вечеров, когда стрелки часов приближались к десяти, Алин почувствовал, что всё подходит к концу. Воздуха стало не хватать. Дыхание сбивалось. Сердце билось всё медленнее. Он не мог произнести ни слова.

И тогда, в абсолютной тишине, с последним, почти незаметным вздохом, он отпустил всё.

Глава 2. Освобождение и другие берега.

Он умер.

С последним, почти незаметным вздохом, Алин отпустил всё. Наступила тишина — не та, что бывает ночью в пустой комнате, а безмолвие, в котором растворились боль и страх. Затем пришла лёгкость — такая всеобъемлющая, будто с него сняли груз, что он таскал всю свою нудную жизнь.

Он открыл глаза.

И увидел себя. Там, на больничной койке, лежал бледный мальчик с закрытыми глазами. Рука безвольно свисала, капельница всё ещё капала, но уже в пустоту. Это было его тело, но уже не его. Он почувствовал отстранённость, будто смотрел старый фильм, который больше не интересовал. Попытался уйти, но что-то не давало — невидимая, но крепкая нить удерживала его рядом. Он был привязан к своему земному концу.

В палату вошла медсестра. Она подошла, посмотрела пульс, тяжело вздохнула.

— Отмучился, — тихо сказала она, и в её голосе Алин уловил лишь усталость, привычную к таким моментам. Медсестра накрыла тело простынёй.

Потом пришли родители. Мать, сотрясаясь от беззвучных рыданий, опустилась на стул, закрыв лицо. Отец стоял молча, его плечи подрагивали, а кулаки были сжаты. Алин смотрел на их горе, но внутри не чувствовал привычной тоски. Было лишь странное спокойствие. Это было прощание с их горем, а не с ним самим. Он смотрел, как они уезжают, слышал обрывки фраз о тратах, о крематории. Это было обыденно, грубо, и лишь подтверждало его правоту: этот мир был слишком приземлён, чтобы понять его мечты.

И вот он уже в крематории. Его тело исчезает за металлическими дверями, превращаясь в прах. И вместе с этим нить, что держала его, оборвалась.

Теперь он был свободен.

Но что за свобода? Он ожидал либо рай, либо ад. Или, как в любимых историях, сразу перерождение в новом мире. А получил... это.

«Что это? — промелькнуло в его не-сознании. — Я призрак? Снова невидим. Снова ничего не могу изменить. Я думал, смерть — это конец рутины, а не её новое начало. Это ещё одна форма скуки, ещё одна печать. Неужели я снова заперт в мире, который ненавижу?»

Он летел над городом, над больницей, над домом, над бесконечными стройками и свалками. Смотрел сверху на мир, что когда-то был его тюрьмой. Возвращался домой. Слушал знакомые голоса, но они звучали далёким, почти безразличным эхом. Родные грустили, но жизнь продолжалась. Потихоньку. Как будто без него можно. Этот мир не остановился, не заметил его ухода. Он не оставил здесь следа, потому что и не хотел его оставлять.

Он бродил по улицам, заходил в знакомые переулки, словно стараясь убедиться, что он действительно оторвался. Часто оказывался возле школы. Наблюдал за бывшими одноклассниками. Они смеялись, уткнувшись в телефоны. Алин видел, что там больше нет его имени. Его последнее наивное сообщение, где он просил не забывать его, давно утонуло в потоке мемов. Боли от этого не было. Было лишь подтверждение: этот мир не был его, и он не был этим миром. Он был слишком скучен, слишком обыден.

Дни тянулись, теперь уже для него, невидимого. Почти тридцать дней он был этим "нигде", этим "никем", просто ждал. Бродил по улицам, смотрел, как братья дерутся, сёстры смеются, мать у плиты. Всё, как раньше. Только его больше нет. Он — лишь отсутствующее место, пробел в их жизни. И это было правильно.

Наконец, он поднялся на крышу своего дома. Это было его тайное убежище, его последний бастион. Здесь, среди потрескавшихся листов шифера, когда-то зародились его мечты о героизме, его жажда другого мира. Он сел, смотрел на вечернее небо, на равнодушные звёзды над городом. Он не чувствовал тоски. Он чувствовал финальное отторжение к этому миру.

И в этот момент небо разорвалось. Прямо над ним — огромная трещина, пульсирующая светом. Из неё вырвались корни. Живые. Толстые, как стволы вековых дубов. Они скрутились в небе, извиваясь, и один из них резко потянулся к нему.

Алин не закричал. Не испугался. Его не-сердце переполнилось ожиданием. Он просто полетел — вверх, в разрыв, в неизвестность.

Прочь от мира, который его не принял. Навстречу миру, который, возможно, ждал своего героя.

Глава 3. Зов Древа

Алин не упал. Не летел. Он просто скользил в абсолютной, безвесной тьме, чувствуя лишь лёгкость, что пришла с последним вздохом. Ощущение того мира, который он покинул, таяло, как давний сон. Внутри не было ни страха, ни надежды, ни даже любопытства. Только оглушающая пустота и покой, что длились вечность.

А потом... он открыл глаза.

Ночь всё ещё окутывала мир, но это была другая ночь. Густая, влажная, пропитанная запахом листвы, сырой земли и чего-то невыразимо древнего, пугающего. Над головой горели чужие звёзды — яркие, холодные, как миллионы осколков льда, разорванных в темноте. Вокруг него шумел древний лес, его шорохи шептали на языке, что был ему чужд, но ощущался как холодный пульс этого мира.

Алин замер. Он был не призраком. Его не-тело чувствовало мягкую, пружинистую почву под ногами. И где-то глубоко внутри... вновь забилось сердце. Медленно. Громко. Это было чужое, непривычное, но живое биение.

"Я здесь. Я живой. Я... в другом мире?" — мысль не промелькнула, а вспыхнула в его сознании, опаляя всё вокруг. Это было нечто большее, чем предвкушение. Это был электрический шок, неистовая, почти дикая радость, граничащая с неверием. Его мечта, его отчаянная надежда сбылась!

Он вскинул руки, ощущая, как по телу разливается волна энергии — та, что обдала его ещё на крыше, но теперь осязаемая, бурлящая, обещающая. Он закричал, не по-детски, а с торжеством, почти исступленно, словно вызывая сам мир:

— Инвентарь! Навыки! Статус! Система!

Он ждал. Его грудь горела от нетерпения.

Но в ответ — только ветер, шелест веток и собственное учащённое дыхание. Ни магии, ни системного окна, ни интерфейса. Ничего.

Эйфория схлынула так же резко, как и нахлынула, оставив после себя жгучее, едкое разочарование, хуже прежней скуки. «Опять? Опять это «ничего»? Я так ждал, я надеялся... неужели это просто ещё одна иллюзия? Ещё одна тюрьма, только в другом, пусть и красивом, пейзаже? Я не ради этого умер!» Он выдохнул — не с обидой, а с бессильной яростью, как человек, которого обманули в самом сокровенном. Его кулаки сжались.

И тут — они появились.

Из самой ночи, словно вытканные из теней, вышли трое. Их движения были беззвучны, но воздух вокруг них сделался тяжелее, насыщеннее, чем сама тьма. От них веяло холодом вечности.

Первым — Ворон. Огромный, с перьями, что переливались, будто вырезанные из звёздной бездны, он был воплощением хищной грации. Его глаза, чёрные и бездонные, словно прожигали Алина насквозь, выискивая самые тёмные уголки души.

Следом — Барсук. Неестественно крупный, с мощными лапами и чутким носом, что постоянно втягивал воздух. Его внимательный, пронизывающий взгляд ощущался как невидимые иглы, проходящие под кожу.

Последним — Кот. Гладкий, тёмный, как сама ночь, с янтарными глазами, в которых светился ровный, спокойный, древний свет, от которого по коже бежали мурашки.

Они не издавали ни звука. Но слова ударили прямо в его голову, отзываясь холодом в костях. Голос Ворона — глубокий, холодный, как горный источник, но с жестким, не терпящим возражений тоном:

— Замолчи, чужемирец. Твой голос может разбудить то, что не должно знать о тебе.

Алин мгновенно замер, руки сами собой опустились. Он не испугался — не успел. Вместо этого пришло ошеломляющее, леденящее понимание: эти существа знали не только кто он, но и зачем он здесь, и они были не просто вестниками, а судьями.

— Твоя жизнь закончилась, — произнес Барсук. Его голос был тонким, как нить, но резал тишину с пугающей чёткостью, словно острое лезвие. — Но ты не исчез. Мировое Древо, Гермия, выбрало тебя. Не из жалости. Не из любви. А потому, что твой путь незавершён.

— Здесь не дают второй шанс, — добавил Кот. Его слова были мягкими, но несли в себе вес древнего приговора, который Алин чувствовал всем своим нутром. — Его можно только заслужить. Ты — не герой. Ты — не спасённый. Ты — незавершённый.

Они не спрашивали его имени. Они не ждали его слов. Они просто говорили, и Алин слушал, не смея пошевелиться, каждое слово впивалось в его сознание, словно клеймо.

Они повели его через лес. Безмолвно. Лишь шорох их невидимых шагов и дыхание ночи. Алин шёл, чувствуя себя марионеткой, которую тянут невидимые нити. Вскоре, между деревьями, показалась полуразрушенная хижина. Старая. Крыша провалена, дверь висит на одной петле, словно последний зуб. Она не звала, но ждала — как древний склеп ждёт своего обитателя.

Алин вошёл. Внутри было темно и сухо, воздух тяжёлый, как в забытом храме. Он опустился на старый пень и затих, ожидая дальнейшего вердикта.

— Этот мир зовётся Резблад, — начал Ворон. — Континент — Артия. Здесь живут многие. Люди — и другие расы.

— Но особенно опасны люди, — добавил Барсук. Его тон был сухим, отстранённым, но в нём слышалась предостережение. — Только они приходят в этот мир извне. Только они снова и снова появляются... и снова исчезают.

— И чаще всего — убивают таких, как ты, — тихо сказал Кот. — Из страха. Из ненависти. Или просто потому, что так проще. Его янтарные глаза словно намекали на что-то большее, чем просто слова.

— Для остальных рас ты тоже угроза, — продолжил Ворон, и его голос наполнился ледяной сталью. — Здесь чужемирец — это нестабильность. А значит — опасность.

— Кто угодно может сдать тебя, — закончил Барсук. — Ради золота. Ради статуса. Или просто чтобы избежать вопросов. Каждое слово было ударом, напоминающим о его уязвимости.

— Здесь всё решает не кровь, не облик, а язык, — произнес Кот. — Гермейский. Он — не просто речь. Он — суть. Общая сущность всех существ этого мира.

— Этот язык — дар Мирового Древа, — добавил Барсук. — Он даётся при рождении. Как дыхание. Ты — не родился здесь. Значит, ты не получил его.

— Без него ты не поймёшь этот мир. А он не поймёт тебя, — сказал Ворон, и его голос наполнился мрачной, неоспоримой значимостью. — И пока у тебя нет этого дара — ты никто.

Тишина повисла, густая, тяжёлая. Алин ощущал её как физическое давление. Лишь его собственное дыхание разрывало мрак. Лишь ночь.

— Но у тебя есть путь, — нарушил молчание Барсук. — Гермия. В центре Артии. Мировое Древо. Только оно может даровать тебе язык. Суть. Право быть.

— Ты должен добраться до него. Прикоснуться к его стволу. Принять. Или исчезнуть, — произнёс Кот, и в его янтарных глазах отразилась вечность и последнее предупреждение. — Без этого ты не существуешь.

— У тебя есть три месяца, — сказал Ворон, и эта фраза прозвучала как последний, неотвратимый приговор. — Потом начнётся Великое Бедствие. И всё изменится. Даже Древо. Возможно, оно замолчит навсегда.

Они замолчали. Всё было сказано. Ни наставлений. Ни прощаний.

— Мы не спасаем, — сказал Ворон напоследок, и его образ начал таять, словно дым. — Мы только предупреждаем.

И они растворились в тенях, словно их никогда и не было.

Алин остался один. Хижина поглощала звуки. Снаружи — живой ночной лес. Вверху — чужие звёзды, холодные и далёкие.

Он сидел, не двигаясь, но не от страха или оцепенения. Внутри него, наконец, воцарилось странное, кристально чистое, но тяжёлое спокойствие.

Не страх. Не надежда. Не мечта.

Непоколебимое, холодное понимание.

Новое, страшное бремя.

Теперь он знал — зачем он здесь. И его путь действительно начинался.

Глава 4. Первые шаги в RethBlood.

Алин открыл глаза. Солнечный луч, пробившийся сквозь полуразрушенную крышу хижины, ярким пятном упал на лицо. Он моргнул, и в голове тут же вспыхнули слова Триады, словно высеченные во мраке ночи: «Твой путь незавершён. Ты — никто. Без языка ты не поймёшь этот мир, а он не поймёт тебя. Три месяца. Потом Великое Бедствие». Это не был сон. Это был Резблад. Его новый, пугающий шанс, уже омраченный жгучим разочарованием от отсутствия магии.

Сон как рукой сняло. Он вскочил, ощущая каждую жилку нового, но всё ещё хрупкого тела. Грудь была тяжела от бессильной ярости на мир, который снова обманул его ожидания. Он двинулся к выходу, каждое движение продиктовано не желанием, а холодной необходимостью. Лес за окном жил своей жизнью: шорохи, далёкое пение птиц. Но Алин слышал в них не музыку, а скрытую угрозу. «Люди опасны. Чужемирец — угроза. Кто угодно может сдать тебя». Слова Ворона и Барсука крутились в голове, как заезженная пластинка. Скрытность — вот его новое кредо, высеченное страхом. Он ступал как можно тише, чувствуя каждый шорох под ногами, прислушиваясь к каждому звуку, что мог выдать его присутствие.

Выбравшись из хижины, он осторожно углубился в лес. Деревья были выше, их кроны плотно смыкались, создавая вечный полумрак. Воздух был влажным, пахнущим сырой землёй и чем-то незнакомым — терпким и немного горьким.

Вскоре между деревьями мелькнула лента серебристой воды. Речка. Алин двинулся к ней, стараясь не спугнуть ничего живого. Он зачерпнул воды, прохладной и чистой. Затем взглянул на своё отражение. Лицо было бледным, заострившимся от болезни, но глаза... в них горел непривычный, лихорадочный огонь — огонь отчаяния и новой, жёсткой решимости. Он провёл рукой по коже — она казалась тонкой, слишком хрупкой для мира, который только что посмеялся над его ожиданиями.

Желудок скрутило. Голод. Жгучий, настойчивый, он мучил Алина с самого утра. После воды он дал о себе знать со всей силой, перекрикивая мысли о героизме.

«Еда», — промелькнуло в голове. — «Три месяца. Древо. Без еды я не пройду и дня». Вспомнились герои его вебтунов. Они, конечно, шли в города, где покупали провиант. Но Алин не мог. Люди опасны. Он — чужак, без языка, без брони и меча. И главное — без денег.

Его взгляд упал на крепкую ветку у реки. Деревенское детство дало о себе знать, отрезвляя пафос фантазий. Он поднял её. Тяжёлая, но удобно лежащая в руке, она могла стать хоть какой-то защитой. Алин нашёл пару камней с острыми краями и, собрав все силы, принялся вытачивать острие на палке. Это заняло гораздо больше времени, чем он представлял. Камни скользили, кора ломалась, а тонкая ветка острым краем вспорола ладонь. Алин шипел от боли, но продолжал. Острие получилось тупым, но Алин всё равно стиснул зубы от удовлетворения: это было его первое оружие в этом мире.

Возвращаясь к реке, он заметил два странных силуэта, склонившихся над водой. Сердце забилось бешено, а слова Кота зазвучали в голове: «И чаще всего — убивают таких, как ты». Алин попытался разглядеть фигуры, но страх смерти был сильнее любого любопытства. Это могли быть охотники, бандиты, или кто-то ещё. Единственное, что он мог, — это беззвучно отступить и вернуться в полуразрушенную хижину.

Алин не был глупым мальчиком. Он понимал, что оставаться в лесу ночью, да ещё и без какой-либо защиты, опасно. Рисковать он не мог. Желудок требовал пищи. Он осмотрел тупую палку, которую только что вытачивал. Голод был так силён, что он начал отламывать мелкие щепки и медленно жевать их, пытаясь хоть как-то обмануть желудок. Дерево было горьким, безвкусным, но каждый глоток помогал заглушить мучительные спазмы.

Так прошёл его первый день в Резбладе. Не так, как он планировал. Ни капли. Это было начало борьбы, а не героической саги. И Алин, впервые за долгое время, почувствовал не просто скуку, а ледяной ужас перед будущим, но и горячую, отчаянную жажду выжить, чтобы заслужить свой второй шанс.

Глава 5. Вкус коры и тени в ночи.

Ночь первого дня в Резбладе стала настоящим испытанием. Алин не спал. Мучительный голод не давал сомкнуть глаз, скручивая желудок болезненными спазмами. Со всех сторон давила глубокая тишина леса, лишь изредка нарушаемая треском сучка или неясным шорохом. Каждый такой звук заставлял сердце замирать, а в голове тут же возникали тени двух силуэтов у реки. Постоянная мысль о том, что в этом лесу есть кто-то ещё, кто-то опасный, превращала минуты в часы.

Наконец, наступило утро. Алин не смог сомкнуть глаз. Он поднялся с первыми лучами солнца, когда небо только начинало светлеть за плотными кронами деревьев. Каждая жилка ныла от напряжения и бессонницы, но холодная решимость гнала вперёд. Он сразу же отправился к реке, рассудив, что на рассвете там, скорее всего, никого не будет.

Холодная озёрная вода обожгла лицо, когда он опустил в неё руки. Он умылся, и ледяная влага, казалось, прояснила не только тело, но и мысли. Голова перестала гудеть, а туман от бессонной ночи рассеялся. Алин принялся осматривать берег, затем осторожно заглянул в глубину озера. Вода была чистой, но скольких бы усилий он ни приложил, ничего, кроме собственного бледного отражения, он не увидел. Глубина казалась бездонной, скрывающей любые признаки жизни.

Разочарованный, он принялся исследовать чащу леса. Голод преследовал его по пятам, превращая каждый шаг в мучение. Он искал хоть что-нибудь: ягоды, съедобную зелень, корешки. Но на глаза попадались лишь густые заросли незнакомых трав и странные цветы, похожие на ромашки, но с неестественно ярко-красным окрасом, что отбивало всякое желание к ним прикоснуться. Его деревенский опыт подсказывал: чем ярче, тем опаснее.

Алин двигался медленно, шаг за шагом, чувствуя, как ноги становятся свинцовыми, а в мышцах появляется предательская дрожь. Иногда он натыкался на деревья с глубокими трещинами по коре. С отчаянием, граничащим с безумием, он старался отломить пару кусков коры и спрятать их в карман. Это было не еда. Это было отчаяние в кармане.

Ближе к полудню лес начал редеть, а затем и вовсе распахнулся, открывая впереди бескрайнее, открытое поле. Алин замер. Он не рискнул выходить на эту просторную, уязвимую местность. Инстинкт кричал об опасности, ведь на открытом пространстве он был бы виден за километры.

Вкус коры ничем не отличался от вчерашней палки, думал он, но кора имела более приятное похрустывание. Медленно, но верно, хоть и ненадолго, голод утихал. Однако это не давало сил. Каждый шаг давался всё труднее, как будто он шёл по зыбучим пескам. Понимая, что нужно отдохнуть, он отправился в сторону хижины.

По дороге он снова решил попить холодной озёрной воды. Подойдя к берегу, Алин заметил те два силуэта. Они снова были там. В этот раз он видел их во весь рост: первый силуэт принадлежал высокому существу, чем-то схожему с женщиной, а рядом был силуэт поменьше, как у ребёнка. Единственная отличительная черта, что не походила на человека, была странная, вытянутая форма их голов.

Сердце Алина забилось сумасшедшим набатом, перехватывая дыхание. Руки сами собой потянулись к тупой палке. Хоть его любопытство и желало увидеть их поближе, ледяная хватка ужаса была сильнее. Это могли быть те самые "люди", о которых предупреждала Триада, или что-то гораздо хуже. Он резко развернулся, прижимаясь к тени деревьев, и обошёл озеро по широкой дуге, скрываясь от чужих глаз, прежде чем вернуться в свою хижину.

Под закатом солнца голод снова дал о себе знать, но Алин имел при себе небольшое количество коры дерева. Он начал медленно пережёвывать её, и каждое похрустывание отзывалось в сознании, открывая портал в воспоминания о другой жизни, о которой он давно старался не думать. Мама, готовящая ароматную пюрешку с сочной котлетой. Или его любимое блюдо — золотистые макароны с тягучим сыром. По его лицу потекла одинокая слеза — не от голода, а от острой, невыносимой тоски по тому, что было навсегда потеряно, по миру, который он когда-то так ненавидел, но который теперь казался недостижимым раем.

С этими воспоминаниями он, наконец, провалился в тревожный, но глубокий сон.

Глава 6. Третий день агонии.

Третий день в Резбладе наступил, и он был хуже предыдущих. Голод не просто мучил — он сжирал Алина изнутри, не давая здраво мыслить. И без того хрупкий организм отказывался подчиняться. Алин лежал на холодной земле полуразрушенной хижины, каждая мышца ныла, голова кружилась, а перед глазами плыли цветные пятна. Единственным желанием было не просыпаться. Потому что пробуждение означало возвращение к этой невыносимой агонии, к мыслям о еде, что терзали его без перерыва. У него не оставалось сил даже встать.

Он пролежал так до обеда, пока солнце не достигло своей наивысшей точки в небе. Мысли были спутанными, рассыпались, как песок сквозь пальцы. Единственное, что пробивалось сквозь пелену голода и усталости, были воспоминания о героях. О тех, кто проходил через огонь и воду, чья воля не знала преград. Их целеустремлённость, их стойкость — это была единственная искра, что дала ему силы.

Алин с трудом поднялся. Тело было свинцовым, ноги дрожали, как ветки на ветру. Он снова тащил себя, как вчера, только теперь — не было даже злости, лишь тупая, безысходная усталость. Палка превратилась в единственную опору. Он поплёлся в сторону озера, забыв о всякой осторожности. Голова была забита лишь одной мыслью — едой.

Когда он приблизился к берегу, мир сузился до ощущения прохладной воды и мучительного голода. Он не успел даже зачерпнуть, как что-то появилось на другом конце озера. Это был всплеск, слишком мощный для рыбы, и тень, движущаяся у самой воды, — не чёрная, а будто сотканная из клубящегося, матового тумана, беззвучно скользящая по берегу. Не успел Алин осознать, что именно видит, как в его голову ударили слова Триады: «Опасность. Люди убивают таких, как ты. Чужемирец – угроза».

Алин застыл, словно парализованный. Мысли о еде, усталости, боли — всё вмиг сменилось леденящим ужасом. В нём пробудились инстинкты, которые он никогда не знал. Адреналин, выброшенный в кровь, дал ему секундную, обманчивую силу. Он резко развернулся и побежал. Не оглядываясь, не выбирая путь, просто бежал прочь от воды, прочь от неведомой угрозы.

Пробежав всего несколько десятков метров, тело предало его. Адреналина хватило лишь на это. Алин споткнулся и рухнул на землю, больно ударившись о корни. Кашляя, он поднялся. Ноги подкашивались, каждый шаг был пыткой. Медленно, пошатываясь, он дополз до высоких, плотных кустов и спрятался среди них, рухнув на живот.

Глаза сами собой закрылись от истощения. В его сне появлялись не просто воспоминания, а яркие, почти галлюцинаторные истории, которые он когда-то читал. Герои сражались с чудовищами, преодолевали немыслимые препятствия, выходили победителями. Эти сны были не просто отголосками прошлого – они были единственным спасением от ужаса настоящего.

Очнувшись, он не сразу понял, где находится. Лишь спустя мгновение вернулись бесконечный голод, ноющая боль в теле и осознание опасности. Солнце уже давно клонилось к закату. В голове не было ничего, кроме одной мысли: сон. Он не мог больше стоять. Он хотел только одного — забыться. Ближе к кромешной ночи, спотыкаясь и падая, он еле как добрался до хижины. Рухнул на пол, мгновенно проваливаясь в забытьё.

Он плакал. Тихо, беззвучно, сжимая кулаки. Пыль под пальцами хрустела, как кора. Ему казалось, что он снова её ест.

Глава 7. Чистый мрак.

Сон Алина в эту ночь был крепок. В обессиленном теле не оставалось сил сопротивляться миру. Он просто спал. Сны вихрем проносились: родители, родная деревня, та самая первая история. Каждый его выдох словно пытался вытолкнуть душу из измученного тела. Но что-то удерживало: возможно, мысли о втором шансе или отчаянная, животная жажда жить.

Утро принесло адскую жару. Солнце нещадно палило, воздух раскалялся. Организм, без еды и воды, страдал. Тело не могло выработать ни капли пота. Алин всем своим существом чувствовал это пекло, будто опрокинутая на спину черепашка, неспособная пошевелиться. Он словно тлел под безжалостными лучами. Губы потрескались, язык прилип к нёбу.

Тело отказывалось подчиняться. Разум, словно тонкая нить, ускользал, пропадая между снами. Воля к жизни угасала.

Но сквозь пелену истощения вспыхнуло воспоминание. О прошлой жизни, той самой рутине, что он так ненавидел. «А ведь та жизнь была неплохой…»

Но его внутренний голос, голос несбывшихся амбиций, не хотел мириться с этим. «Нет! Я не для этого умер! Не для того, чтобы сдаться здесь, в этой жалкой хижине!»

Собрав последние силы, Алин начал ползти к лесу. Он вложил в эти движения всё, что имел: своё страдание, свою нудную прошлую жизнь, свой ледяной страх, свою горячую, неистовую волю. Сознание ускользало, но тело продолжало двигаться. Он полз, скрипя зубами. Не достигнув спасительной тени озера в гуще леса, снова провалился в забытьё.

В этот раз его сон был чистым мраком. Пустота, кромешная, чтобы её не описать — лишь всепоглощающий чёрный цвет. Его внутренний голос заблудился в этой тьме.

«Почему я жаловался на свою нудную жизнь? — думал он, потерянный в черноте. — Я умер от болезни, попал в мир, который желал… но не прошло даже недели, и я снова умираю, жалкой смертью. В полном одиночестве».

И с этими мыслями, когда казалось, что он растворяется в бесконечной пустоте, посреди этого кромешного мрака появился слабый жёлтый свет, схожий с тусклой лампой. Он не гас. Он ждал.

Глава 8. Пробуждение в неизвестности.

Мрак, что видел Алин, рассеялся. Сквозь сомкнутые веки пробивался слабый жёлтый свет. Медленно открыв глаза, он понял: над головой явно не открытое небо. Свет струился слева, и он инстинктивно повернул голову. На небольшом столике стояло нечто похожее на древнюю лампу. Но вместо фитиля сиял некий светящийся шарик. Алин ещё не до конца пришёл в себя. Поднять тело было невозможно. Каждая клеточка кричала от изнеможения.

Где он? Кто его сюда принёс? Ловушка?

Всё, до чего доходил его взгляд, казалось чужим: глиняные стены, грубо, но надёжно выложенные; два деревянных стула рядом со столиком; тёмный проём напротив. И тут на него обрушилась волна. Не боль. Хуже. Ледяной ужас. Он был здесь, скованный чужой волей, и единственное, что мог, — наблюдать.

«Убивают таких, как ты... Чужемирец — угроза...» — слова Кота и Ворона вспыхнули в сознании, обрывистые, пронзающие. Алин прокручивал сценарии, как в своих любимых историях: герой просыпается, его спасли или он пленник. Но привычные книжные сюжеты рассыпались, здесь чужих просто... убивали.

Тело не подчинялось. Истощение давило каждой ноющей мышцей. Сознание ускользало, мысли путались, как нити.

И снова тело, измученное голодом, жаждой и страхом, погрузилось в сон без разрешения. Сон был тяжёлым, тревожным, но давал хоть какое-то забвение от мучений.

Но в какой-то момент, ещё до рассвета, сквозь пелену забытья пробились звуки. Далёкие, неразборчивые, но настойчивые. Слова? Песня? Голоса, тянущиеся откуда-то извне, проникающие в его бессознательное.

И этот зов заставил Алина открыть глаза.

Глава 9. Первые лица нового мира

Звуки стали ближе. Невнятное пение, прерываемое щелчками и шорохами. Алин напряг слух, пытаясь уловить хоть слово, но его разум, казалось, ещё не был способен воспринять чужую речь. Звуки были недостижимы, как далёкий, неясный мираж.

Он лежал, прикованный к кровати, беспомощный. Тело было неподъёмным, не откликаясь на его волю. Оставалось лишь ждать того, кому принадлежали голоса.

Из светлого проёма напротив, словно из другого измерения, появилась фигура. Её голова была схожа с оленьей, а рога, не тонкие и прямые, а словно выточенные из тёмного дерева, имели причудливую, почти фигурную форму. Туловище, несмотря на оленьи черты, напоминало тело ребёнка. Оно приближалось. Глаза, чёрные, как обсидиан, и неестественно большие, уставились на Алина. Существо что-то попыталось сказать.

Алин лишь молча наблюдал, парализованный страхом и изумлением. Его мир, до этого полный ужаса, взорвался удивлением. «Зверолюды… как в книгах?!» — эта мысль пронеслась вихрем, заглушая страх.

Создание долго смотрело на него, затем, словно поняв что-то, беззвучно удалилось.

Через мгновение из того же проёма появилась другая фигура, взрослая. Её голова тоже была оленьей, но рога имели обрезанный, сломанный вид, словно обрубленные в давней битве. Глаза, такие же глубокие и темные, как у детёныша, отличались глубоким шрамом, пересекавшим правый глаз, придавая лицу суровое выражение. Накидки обоих зверолюдов повторяли одни и те же узоры: круги, вписанные один в другой, напоминая бесконечный круговорот. На шее взрослой особи висел амулет в форме дуба. Детёныш быстро выскользнул из комнаты, а взрослая особь, чьё сильное тело напоминало женское, приблизилась. В этот момент сквозь страх и изумление пробилась странная, почти человеческая мысль: семья. Мать и дитя.

Звероженщина подошла к столику и набрала воду из деревянного сосуда. Затем поднесла деревянный черпак к губам Алина. Он долго смотрел в её глубокие глаза. В них не было ни злобы, ни любопытства, лишь странная, почти материнская забота. Алин почувствовал некое схожее чувство, будто перед ним была его собственная мама. Он не мог — и не хотел сопротивляться. В этом касании было что-то родное, трогающее до боли. Она помогала ему, осторожно поднося черпак к его рту, давая воду маленькими глотками. Женщина повторила эти действия несколько раз, пока Алин не почувствовал, как желудок наполняется, а боль от жажды медленно отступает.

После этого она так же безмолвно покинула комнату.

Алин лежал, его мысли были заполнены этими двумя необычными созданиями. Со временем в комнату вновь прибежал зверолюд-детёныш, внимательно рассматривая его, иногда издавая те самые звуки, что больше походили на песни. Алин лежал почти весь день, слушая вариации этих звуков, пытаясь что-то понять, но это было бесполезно.

Наступил вечер. Алин видел, как через проём угасал свет и вид на улице становился темнее. В то время в доме появился какой-то вкусный запах. Он не понимал, что это, но желудку было всё равно — он требовал поглотить всё возможное. Зверолюд-детёныш, услышав урчание его живота, немедленно побежал к своей матери.

Вскоре мать вернулась с деревянной посудой и ложкой. «Возможно, это еда!» — мысль молнией пронеслась в голове Алина. Она села рядом, взяла ложку и начала медленно кормить его. Вкус еды напоминал гречневую кашу, такой же пресный, а по виду это были какие-то кусочки, схожие с бананом. После того как Алин доел последнюю ложку, она смотрела на него, будто спрашивая, наложить ли ещё. Алин был скромным мальчиком и лишь сделал вид, что ему было достаточно.

Она встала, подошла к лампе и, проведя рукой по светящемуся шарику, сделала свет ярче, наполняя комнату тёплым сиянием. Алин удивился этому и подумал: «Возможно, в этом мире всё-таки существует магия!» Мать с детёнышем ушли, оставив Алина наедине с его мыслями.

Настали кромешная тишина и ночь. Те звуки, что издавал детёныш, прекратились. Алин понял, что все легли спать. Он лежал на чём-то, отдалённо напоминающем кровать: не мягкой, но твёрдой, будто под простынёй лежало лишь немного сена на деревянной поверхности. Но эти мысли были лишь частью его раздумий, ведь он понимал, что это намного лучше, нежели спать на голой земле. Он начал засыпать, думая об этих существах, особенно о той, что больше всего напоминала ему мать. Этой ночью без слёз не обошлось.

Глава 10. Проблеск надежды

Утро началось так же, как и вчерашнее: с пения. Алин проснулся под звуки этой незнакомой, но теперь уже не пугающей песни. Он чувствовал себя лучше. Вчерашняя тяжесть постепенно уходила, и к утру он уже мог свободно двигать руками. Это был первый проблеск надежды после дней мучений.

В комнату тут же вбежал зверолюд-ребенок. Увидев, что Алин шевелит руками, детёныш радостно подбежал, схватил его за ладони, словно приглашая поиграть. Алин, всё ещё не в силах встать, лежал молча. В проёме появилась мать детёныша, и её взгляд, казалось, без слов просил: «Не беспокой его. Он ещё слишком слаб».

Она подошла, взяла черпак и набрала воды. Когда она поднесла его к губам Алина, тот потянулся руками, пытаясь сделать это самостоятельно. Но лежа пить было трудно, да и руки ещё не слушались до конца. Мать подхватила его голову, подняла, помогая сделать несколько глотков. Вода была прохладной, утоляя остатки жажды.

В этот момент взгляд Алина упал на кулон на её шее. Тот самый, с эмблемой дуба. Сердце пропустило удар. Голод, страх, адская жара, зверолюды, странная еда — всё это за последние дни почти стёрло из памяти главную цель. Мировое Древо. 90 дней. Три месяца. Мысль ударила с такой силой, что он вздрогнул. Вспоминая последние мучительные дни, он лихорадочно подсчитал: осталось всего 84 дня. 84 дня, чтобы выжить и добраться до него.

Первое, что пришло в голову: «Как туда добраться? И как вообще выжить в этом мире после последних дней?» Без карты, без понимания масштаба континента, без знания этого мира, он здесь один долго не протянет. Мысль о пути до Древа казалась невыполнимой, но она была единственным якорем, заставляющим его цепляться за эту новую, пусть и жестокую, жизнь.

Ближе к полудню мать-зверолюд вернулась с миской еды. На этот раз блюдо отличалось: жидкое, прозрачное, с плавающими внутри травами — нечто похожее на суп. Она так же, как и с водой, помогла ему выпить его. Суп был горьким, но с необычным мятным привкусом, который долго держался во рту. Выпивая его, Алин старался запомнить образы трав: листья были длинными и ярко-синими, а ягоды — оранжевыми, с пупырчатой поверхностью. Вкус напоминал мятно-кислую основу.

Алин продолжал запоминать всё, что приносил ему детёныш-зверолюд: новые ягоды, новые травы. Когда детёныш принёс очередной фрукт, Алин впервые улыбнулся — не потому, что было смешно, а потому что чувствовал: кто-то рядом действительно хочет, чтобы он жил. Среди них чаще всего встречались те самые пупырчатые ягоды, а ещё — некий грязный фрукт, словно выросший под землёй. Его корка была твёрдой, и тогда ребёнок показывал пальцами, что нужно надавить с двух сторон, чтобы раскрыть его. Внутри фрукта была мякоть, похожая на банан и вчерашнее блюдо. На вкус она была пресной.

Так день пролетел очень быстро. Алин попробовал разные виды еды этого мира. Под вечер мать-зверолюд проведала его и снова включила лампу. Он заметил, что она не прикасалась к светящемуся шарику, лишь обвела его рукой, и тот засиял ярче. Алин удивился. «Возможно, в этом мире всё-таки существует магия!» — подумал он. Мать с детёнышем ушли, оставив Алина наедине с его мыслями.

Настали кромешная тишина и ночь. Пение детёныша прекратилось. Алин понял, что все легли спать. Он лежал, словно впервые за всё время его тело не боролось за выживание, а просто жило. Не бегство, не боль — просто тишина. Этой ночью Алин спал спокойно, без слёз.

Глава 11. Разбитые мечты

Утро встретило Алина пристальным взглядом. Перед его лицом маячили глубокие черные глаза, те самые, что напоминали ему ночное небо. Это был зверолюд-ребенок, Рили, разглядывающая его с нескрываемым любопытством. Алин не знал, как общаться с ними, но в голове уже придумал для малышки имя: Рили, в честь героини, которая имела такие же глубокие и темные глаза.

Он лежал и медленно, с усилием, попытался произнести:

— Р-р-рили…

В тот же миг Рили вскочила, как будто увидела нечто ужасное. Она отшатнулась, её большие глаза расширились от паники, и она тут же убежала, стремительно скрывшись из виду. Алин не понял, что произошло. Неужели дело в его попытке произнести имя? В звуке? В языке?

Сердце Алина заколотилось. Тишина, наступившая после панического бегства Рили, была ещё хуже, чем её пение. Каждый шорох за проёмом заставлял его напрягаться. Он ждал. Ждал звука шагов, резкого возгласа, чего угодно, что объяснило бы, что именно он сделал. Тело, всё ещё не слушавшееся, казалось теперь не просто усталым, а бесполезным.

Тут же в проёме появилась мать Рили. Она долго смотрела на Алина, а в руках держала что-то похожее на секиру. Острое лезвие тускло блеснуло в полумраке хижины. По телу Алина прошёл леденящий ужас. «Неужели они поняли? Что это недоразумение? Или они догадались, что я чужемирец?» Мысли смешались в отчаянный хаос. Он мог лишь смотреть, как звероженщина медленно, неумолимо приближается, её взгляд был непроницаем, а секира казалась ужасающе реальной. Алин не мог двинуться, не мог кричать. Он лишь молча смотрел в её глубокие глаза, и по его лицу потекли слёзы страха.

Внезапно, всего в шаге от него, она остановилась. Её плечи дрогнули, едва заметно, словно по ним пробежала невидимая волна. Медленно опустила секиру и безмолвно отвернулась, уходя прочь. «Что её остановило? Материнское чувство? Или что-то другое?» Алин не знал. Но он впервые в своей жизни ощутил, как кто-то действительно пытался его убить.

Через время она вернулась, но уже без секиры. Снова поднесла черпак с водой к его губам. Сегодня Алин уже мог немного поднять тело, но долго удерживать это положение было невозможно. Прохладная вода не приносила облегчения его измученной душе.

Весь день прошёл в гнетущей тишине. Пение и постоянные приходы малышки Рили не были слышны. Алин лежал, раздумывая, что же так сильно её испугало. Его голос? Его язык? Что-то ещё? Он понимал одно: ни в коем случае нельзя разговаривать. «Снова. Снова я не могу говорить. Снова не понимаю. Снова чужак. Неужели это навсегда? Неужели я так и останусь беспомощным, пока меня не…» Мысли обрывались, не смея дойти до конца.

День клонился к закату. Алин лишь молча размышлял, погружённый в свои невесёлые мысли. Когда наступил вечер, мать Рили пришла с миской еды. Снова тот горький, мятный суп. Он быстро поел, и она, так же как и вчера, включила лампу и ушла.

Этот день закончился с неприятным, давящим чувством. Момент, когда он будто нашёл новую семью, разбился вдребезги. Он долго не мог уснуть. Мысли о страхе, о разбитых надеждах, о смерти, которая всё ещё витает где-то рядом, одолевали его, как стая голодных волков. Он не был готов к такой истории.

Глава 12. Тишина и первые догадки

Утро было не таким уж и добрым, в отличие от тех двух дней. Это утро встретило Алина просто тишиной. Постоянное, нежное пение Рили сегодня не было слышно. Вчерашний осадок давал о себе знать. Однако, несмотря на гнетущую атмосферу, тело Алина начало восстанавливаться. Он почувствовал, как возвращаются силы, а кожа на руках приобрела более живой оттенок. Он наконец-то мог сесть на кровати, хотя ноги всё ещё плохо слушались. Боли, что мучили его, почти прошли.

Решил, что сможет удержаться. И ошибся. Попытавшись встать, он рухнул, ударившись головой об пол. К счастью, пол оказался земляным, что спасло от серьёзных травм. На звук падения тут же прибежала мать Рили. Она бережно, но с удивительной силой, взяла его за спину и усадила обратно на кровать. Алин задумался о её мощи. Вчерашний момент с секирой явно говорил, что она либо воин, либо, возможно, наёмник. Это были лишь предположения, ведь он даже не знал, есть ли здесь какие-то города или что-то подобное. Но ум у него был достаточно хорош, и он понимал: раз есть разумные существа, должна быть и какая-то форма организации – империя или страна.

Пока он размышлял, мать Рили уже стояла рядом с черпаком воды. Алин всё так же не понимал, что заставляет её так хорошо заботиться о нём, особенно после вчерашнего. Вода будто стирала внутри него песчаную сухость страха. Краем глаза он заметил, как за проёмом двери мелькнули рога Рили. Возможно, она подглядывала, но подходить не решалась. Мать поставила черпак в сосуд и молча ушла.

В сидячем положении Алин уже имел неплохой вид на эту небольшую комнату. Он заметил свои старые кроссовки, с которыми попал в этот мир, стоящие рядом с кроватью. Принюхавшись к себе, он понял, что давно не мылся, а от одежды шёл ужасающий запах. Ему стало противно от текущего положения, и он стянул с себя грязную футболку. «Лучше так», — пронеслось в голове. Внезапно раздался какой-то скрежет снаружи, заставив его резко повернуться в сторону проёма. Но там никого не было. Может, показалось? Или кто-то ещё был в доме?

Он опустился назад, чувствуя, как мысли разлетаются, словно воробьи под выстрел. Возможно, завтра он уже сможет встать и ходить. Но с этими мыслями приходили и те, что тревожили его: «А вдруг, после того как я встану, они убьют меня? Или выгонят?» Мысли о смерти не были настолько страшными, как мысль о том, что он снова останется один в этом густом лесу, пережёвывая кору дерева, чтобы выжить. Этот страх одиночества стал теперь его главным двигателем, заставляя цепляться за эту хрупкую, непонятную связь со зверолюдами.

В тот момент снова вошла мать Рили, а позади неё, прячась за её спиной, семенила сама малышка. Звероженщина поднесла Алину ткань бежевого цвета, на которой виднелись узоры бесконечных кругов. Ещё при первой встрече он заметил эти повторяющиеся круги, вписанные один в другой, и тогда, и сейчас он задавался вопросом: что они значат? Знак племени? Символ рода? Ответа он никак не мог найти, лишь молча разглядывал их. Он накинул ткань на себя. Она казалась сшитой из жёстких, колючих волокон, будто высушенных жил, и немного раздражала кожу. Но он был рад и этому, лишь бы не оставаться в грязной одежде. Алин чуть наклонил голову в знак благодарности и встретился глазами с Рили. Малышка сделала крошечный, нерешительный шажок к нему, но тут же испуганно отступила, снова прячась за матерью. Они обе ушли.

Со временем мать Рили принесла еду. В этот раз она отличалась: что-то похожее на кашу с какими-то семечками, на вкус было достаточно солёным и жирным. А в левой руке она держала тот самый фрукт, что походил на бананы. «Возможно, это от Рили», — с теплотой подумал Алин. Он съел всё полностью и снова лёг.

Однако под вечерний звон леса до сих пор не было слышно пения Рили. Пока никого не было рядом, Алин потянулся за лампой. Ему было интересно, что она из себя представляет. Небольшая нижняя подставка из металла, напоминающего железо, и сам светящийся шарик. От шарика исходило слабое тепло. Он постарался его включить, как делала мать Рили, проводя рукой с разных сторон, но тот не загорался. Вдруг он услышал приближающиеся шаги и резко поставил лампу на место. Вошла мать Рили, провела рукой по шарику, и тот мягко засветился. Алин старался запомнить каждое её движение. Она покинула комнату.

Пришла ночь. Алин впервые захотел остаться, даже если это означало — быть чужим. Он начал засыпать. Колючие нитки новой одежды вначале мешали, но тело, измученное и благодарное за покой, всё же погрузилось в сон. Впервые за долгое время он чувствовал себя не совсем одиноким. И сквозь эту обволакивающую дремоту, на грани сна и яви, ему почудились далёкие, едва уловимые звуки — те самые, что напоминали нежное пение Рили. Возможно, завтрашнее утро снова встретит его знакомой мелодией.

Глава 13. Прощание и первый взгляд на мир.

Снова мягкое и доброе пение Рили, но на этот раз оно звучало совсем близко, будто у самой его постели. Когда Алин открыл глаза, он увидел её. Малышка сидела на одном из деревянных стульев напротив и, закрыв глаза, нежно напевала свою мелодию. Хоть Алин не понимал ни слова, он чувствовал, как от этой песни исходит необъяснимое тепло. Он приподнялся на локтях и долго наблюдал за ней, пока пение не стихло. Рили открыла глаза и, увидев, что Алин не спит, испуганно вздрогнула. Но через секунду по её мягкой, покрытой светлой шерсткой щеке скатилась маленькая слезинка. Видя это, Алин удивился: впервые за долгое время он ощутил не страх, а какую-то странную, щемящую горечь в душе.

Он медленно, превозмогая слабость, сел. Ноги всё ещё еле держались, но он сумел подняться и, пошатываясь, подошёл к ней. Опустился рядом и неуклюже, но искренне обнял её. В душе Алин видел в ней маленькую сестрёнку, которую нечаянно обидел. Отстранившись, он заметил, как из проёма, словно тень, мелькнула фигура женщины-зверолюда. На лице Рили, в её глубоких тёмных глазах, светилось счастье, будто она достигла какой-то своей, детской цели. Она потёрла мордочку, смахивая слёзы, и выскользнула из комнаты.

В этот раз Алин не стал дожидаться помощи. Собравшись с силами, он сам дотянулся до деревянного сосуда и, зачерпнув воды, с трудом напился. Тело всё ещё было слабым, и ему приходилось то и дело снова садиться на край лежанки. Он увидел свои старые, потрепанные кроссовки, стоявшие у кровати. С усилием наклонившись, Алин натянул их – единственную связь с покинутым миром.

Внезапно в комнату снова вбежала Рили. В одной руке она держала крепкую, гладкую ветку, явно подобранную для опоры, а в другой — горсть тех самых маленьких пупырчатых ягодок. «Всё-таки она очень добрая», — с теплотой подумал Алин, принимая угощение.

Перекусив кисловатыми ягодами и оперевшись на предложенную Рили палку, как на трость, он впервые решился покинуть свою комнату. Рили, подпрыгивая, следовала за ним, иногда легонько поддерживая его. Это были его первые шаги вне тесного мирка, в котором он провёл последние дни. За его проёмом оказалась небольшая комната, напоминавшая кухню. Посередине стоял грубый деревянный стол, а по краям — несколько деревянных бочек. В левой части виднелся ещё один проём, вероятно, ведущий в комнату его спасительниц. И вот дверь, через которую сочился яркий дневной свет.

Сделав ещё несколько неуверенных шагов, Алин вышел наружу. Глаза ослепли от внезапного света. А когда он проморгался, перед ним предстала самая прекрасная и одновременно самая пугающая картина в его жизни. Мировое Древо. Оно разрезало небо, уходя вершиной в самые облака. Его ствол был неохватен, могуч, исполинские корни уходили глубоко в землю, а крона, казалось, накрывала полмира. Дерево, которое видно за тысячи километров. «И вот моя цель», — пронеслось в голове Алина. Он слышал много историй о мировых древах, читал об Иггдрасиле и Ирминсуле, но видеть такое вживую… он лишь молча наблюдал, поражённый его величием и своей ничтожностью перед ним.

В этот момент он почувствовал чью-то руку на своём плече. Обернувшись, он увидел женщину-зверолюда. Она тоже смотрела на Древо, и в её глубоких глазах Алин прочёл нечто похожее на благоговение, но с оттенком затаённой печали, отчего у него самого тревожно сжалось сердце.

Через секунду его потянула за руку Рили. Он, всё ещё не в силах оторвать взгляд от Древа, молча пошёл за ней. Малышка потащила Алина в сторону леса. Оглядываясь, он видел лишь густой, древний лес и небольшое поле, на котором стояла их хижина, казавшаяся теперь совсем крошечной. Рили медленно и уверенно вела его по узкой тропинке, и вскоре они дошли до того самого места — озера посреди лесной гущи. Он вспомнил свой первый, полный растерянности и голода день в этом мире.

Они сели на берегу. Рили начала что-то быстро говорить, дёргая Алина за руку и показывая на воду, потом на его одежду. Он не сразу понял, но потом догадался: она просит его раздеться, чтобы умыться. Неловко, но повинуясь, он снял жёсткую накидку и начал медленно умываться прохладной водой. Рили достала мягкую, влажную тряпицу и принялась помогать ему, осторожно протирая его лицо и шею. Вода была холодной, но он старался не подавать вида. Тряпка была наполнена чем-то мягким, с комочками внутри. Закончив, Рили с довольным видом раскрыла её — внутри оказались раздавленные мёртвые жуки. Алина немного передёрнуло. Рили, заметив его недоумение, достала из мешочка ещё пару таких же жуков и протянула ему. Затем взяла одного, сжала в ладошках и начала мыть руки. Из раздавленного насекомого потекла густая, жирная жидкость с лёгким запахом, похожим на спирт. «Мыло… из жуков?» — догадался Алин, и на его лице невольно появилась усмешка. Он осторожно сжал своего жука. Жидкость действительно хорошо пенилась.

В какой-то момент Рили, оставив ему тряпицу и мешочек с жуками, убежала. Ему было как-то неудобно сидеть голышом посреди леса, но мысль избавиться от запаха пота и грязи перевесила. После того как он помылся, чувствуя себя гораздо свежее, он молча наблюдал за гладью озера. В его голове снова пронеслись воспоминания о первом дне и двух силуэтах. Теперь он точно знал, что это были Рили и её мать.

Из кустов донёсся шорох, и появилась Рили, держа в руках тот самый "грязный банан", как Алин мысленно хмыкнул, прозвав этот фрукт.

После такого приятного времяпрепровождения они отправились домой. Уже темнело. Перед хижиной их встречала женщина-зверолюд. В этот раз Алин ужинал на кухне, сидя рядом с Рили. Разнообразия в еде по-прежнему не было, но он уже не имел права о таком думать: он слишком хорошо помнил, что такое настоящий голод. Сегодня снова была та же солёная каша. «Как же я буду с ними общаться дальше? — впервые за день подумал Алин. — Ведь я не могу вечно молчать».

После долгой прогулки сил в ногах Алина почти не осталось. Спасительница, видя это, легко подняла его и сама отнесла на лежанку. Он почувствовал, как его щеки заливает краска от такого обращения, но одновременно ощутил и огромную благодарность.

Она, как обычно, провела рукой над светящимся шариком лампы, и тот наполнил комнату мягким светом. «Магия это, или какая-то неизвестная мне технология?» — пронеслось в голове Алина, когда она ушла. Он не переставал наблюдать за этим, всё больше убеждаясь, что в этом мире действительно есть нечто удивительное.

Он уснул почти сразу, едва коснувшись жёсткой, но уже привычной подстилки. Накопившаяся за эти дни грязь, словно его прошлые страдания, ушла. И эта ночь, впервые за долгое время, прошла для него спокойно, он засыпал с мыслями о том, как завтра снова проснётся под нежное пение Рили.

Глава 14. Из наблюдателя в свидетеля

Не успев открыть глаза, Алина что-то настойчиво дёргало. С трудом разлепив веки, он увидел Рили. Её лицо, обрамлённое мягкой светлой шерстью, сияло неподдельной радостью. Не успев окончательно прийти в себя, он почувствовал, как малышка тянет его за руку, безмолвно призывая встать. Понимая, что нужно хоть как-то начать понимать этот мир, Алин жестами показал, что он и она должны пойти на улицу, указывая на дверной проём. Рили согласно кивнула.

В проёме не было яркого света — казалось, утро ещё не вступило в свои права. Алин натянул пыльные кроссовки, отпил глоток из черпака — вода была прохладной, с лёгким привкусом дерева, — и, опираясь на палку, шагнул в предрассветную мглу. Он больше не спотыкался — уверенность начала возвращаться. Перед хижиной стояла женщина-зверолюд, на её спине висел огромный деревянный бочонок. Оглядевшись, Алин заметил, что солнце только-только начинает золотить верхушки далёких деревьев.

Схватив его за руку, Рили повела их втроём в сторону леса. Они медленно и верно проходили через утренний лес, наполненный многоголосым пением незнакомых птиц. По дороге Рили подпевала разные мелодии вместе со своей матерью. Впервые Алин услышал голос спасительницы — низкий, но с удивительно добрым, тёплым чувством. Эти мелодии были временами тихими, а иногда их темп повышался, словно они что-то возносили в своих песнях. Алин шёл, слушая их, и странное, почти забытое чувство покоя коснулось его души.

Шли они долго. Иногда останавливались, чтобы дать Алину отдышаться. Он чувствовал себя обузой, но эти мысли разрушало внезапное появление Рили с горстью знакомых кислых ягод. Перед тем как войти в более тёмную часть леса, Рили вдруг остановилась, сорвала незнакомый ему ярко-алый цветок с резными лепестками и, смущённо улыбнувшись, протянула его Алину. Он неуклюже принял дар, и его сердце на мгновение дрогнуло от этой детской непосредственности.

После того как они прошли через лес, перед ними открылся склон невысокой, но величественной горы, на которой виднелись редкие, корявые деревья. У самого склона темнел вход в пещеру. Перед ним стояла лампа, похожая на ту, что была в его комнате. Мать Рили провела рукой над светящимся шариком, включая её, и они отправились внутрь.

Пещера оказалась достаточно глубокой. Разные звуки — капающая вода, далёкий гул, шорохи, — заставляли Алина беспокоиться, по коже пробегал холодок, предвещая нечто неведомое. Но, глядя на спокойную Рили, он успокаивался: было видно, что она здесь не в первый раз. Пройдя около ста шагов, они дошли до просторного зала. Стены его были испещрены теми самыми кругами внутри кругов. Их было множество, они покрывали каждый камень, создавая ощущение бесконечного, древнего, почти живого узора.

Женщина-зверолюд поставила бочонок на землю и открыла его. Внутри были красные цветы, похожие на ромашки, разные деревянные миски и несколько небольших синих кругляшей, гладких и блестящих. Рили тут же взяла в руки цветы и начала старательно отрывать лепестки, собирая их в миску. Алин, не растерявшись, присоединился к ней, неуклюже пытаясь помочь.

В этот момент его спасительница достала из бочонка один из синих кругляшей. В её руке мелькнул нож — маленький, но с устрашающим, сломанным на острие лезвием. Она ловко проткнула им глянцевую поверхность кругляша. Тотчас же раздался тонкий, пронзительный визг, словно от невыносимой боли, и синий шар съёжился, как испуганный ёж. У Алина всё внутри сжалось, к горлу подкатил ком. Он увидел, что это было не растение и не камень, а какое-то животное со странным, блестящим панцирем и без видимого лица. Он отвёл взгляд, не в силах смотреть, как из прокола начала сочиться густая синяя жидкость, которую женщина тщательно собирала в одну из деревянных мисок. Она повторила это с несколькими другими кругляшами, и каждый раз пещеру оглашал этот жалобный, душераздирающий визг. Алин сидел, опустив голову, чувствуя, как его снова охватывает тошнотворное отчаяние. «Он не понимал, что значила эта смесь, но ощущал её первобытную, жертвенную суть, будто она связана с жизнью, с потерей… с силой», — пронеслось в его сознании.

После того как всё было приготовлено, женщина-зверолюд начала растирать лепестки ромашек. Превратив их в однородную массу, она смешала её с синей кровью. Кровь, что была ярко-синей, на глазах у Алина стала приобретать красноватый оттенок и словно свернулась, став более густой. В последний штрих она наскребла ножом немного костной пыли со своего сломанного рога и добавила в смесь.

Затем, вместе с Рили, они начали обводить этой красно-розовой массой все круги в пещере. Каждая выемка, каждый изгиб узора был тщательно заполнен. Через некоторое время, когда всё было готово, воцарилось затишье. Мать Рили выключила лампу, и они снова начали исполнять ту самую мелодию, что пели по дороге сюда. Песня множилась эхом, будто сами стены пели вместе с ними, и в её древних, тягучих звуках Алин чувствовал дыхание веков. От этих звуков по его коже бежали мурашки, а в груди нарастала необъяснимая тревога, смешанная с благоговением. Казалось, он прикоснулся к чему-то огромному, древнему, лежащему за гранью его понимания.

Когда песня достигла невидимой вершины, всё вокруг замерло. Воздух стал плотным, вязким, как вода. Казалось, даже капли воды из глубин пещеры теперь падали тише.

Рога женщины вспыхнули мягким, тёплым светом. А потом загорелись и рога Рили — гораздо ярче. Свет пульсировал, словно сердце. Они склонились друг к другу, и в тот миг, когда их рога соприкоснулись, по залу будто пронеслась волна — не звук, не ветер, а ощущение. Всё внутри Алина напряглось, он стиснул зубы.

Он не слышал слов. Не чувствовал смысла. Но понимал: сейчас происходит нечто важное. Нечто, для чего он — лишний.

Каменные круги на стенах засветились — слабо, будто откликнулись на касание рогов. Розовый, красный, золотистый свет начал заполнять пещеру. Женщина пошатнулась. Свет её рогов угасал. А у Рили — наоборот — пылал всё ярче, слишком ярко для такого маленького тела.

Алин закрыл глаза. Но свет пробивался даже сквозь веки. Он открыл их и увидел, как тело девочки на мгновение стало почти прозрачным. Или ему показалось?

В следующую секунду — темнота. Тишина. И только капля упала в неизвестной глубине.

Женщина подняла лампу. Рили лежала на каменном полу, как будто спала. Не двигалась.

Алин хотел сделать шаг к ней, но рука женщины схватила его. Он обернулся, её взгляд был спокоен, но под этим спокойствием пряталась тяжесть, как тень в глубокой воде.

Он не понимал, что случилось. Но знал: это не конец. Это — начало чего-то, до чего ему ещё долго идти.

Время уже тянулось к сумеркам. Они дошли до какой-то небольшой хижины недалеко от склона горы, в которой, кроме пары простыней и стола посредине с деревянным сосудом, ничего не было. Женщина-зверолюд схватила сосуд и, оставив бочонок, повела Алина дальше, в сторону горы. Там оказался небольшой источник, вода из которого исходила прямо из отверстия в скале. «Возможно, подземный источник», — подумал Алин. Пока сосуд наполнялся, Алин осматривался. Далеко уйти он не мог, так как спасительница наблюдала за ним. Заметив кустарник, где росли те самые пупырчатые ягодки, и посмотрев в сторону женщины-зверолюда, он увидел, как жестом она позволила ему собрать их. Привыкший к этому кислому вкусу, Алин теперь воспринимал эти ягоды почти как конфеты. Набрав полные карманы, он вернулся. Сосуд уже был полон.

Они отправились обратно к основной хижине. Без Рили было как-то пусто, и Алин всё время думал о ней, его сердце продолжало тревожно сжиматься от неизвестности. После того как они дошли, мать Рили достала из бочонка глиняный горшок, закрытый тканью с круговыми узорами. Внутри была вчерашняя каша. Она наложила часть Алину. Увидев, что в горшке осталось мало еды, Алин, показывая на свои карманы с ягодами, отказался от своей порции, давая понять, что он наелся. Женщина мгновение смотрела на него с каким-то новым, тёплым, но всё ещё печальным выражением в глазах, прежде чем кивнуть в знак согласия. Попив воды, они легли.

Ему было как-то неудобно находиться с кем-то в одной комнате. Ночной лес жил своей жизнью, наполненный знакомыми звуками его первых ночей. Мысли об этих звуках были неприятными, но он старался заснуть. Через силу, но как-то получилось.

Он проснулся под мягкий шёпот утреннего леса. Песня уже не звучала, но её эхо осталось где-то глубоко внутри. Он сел, потянулся и вдруг подумал: интересно, как там Рили.

Глава 15. Урок ядовитых ягод

Утро разлилось над лесом тонким светом и свежестью.

Алин открыл глаза, на мгновение ожидая услышать знакомую песню Рили. Но её не было. Лишь беззаботные трели птиц заполняли пространство за стенами хижины.

Он сел, повёл плечами — тело уже не болело, как раньше. Привычная трость осталась в углу, будто её время прошло.

Оглядевшись и не найдя ни Рили, ни её матери, он встал и вышел наружу.

Вокруг по-прежнему никого: только молчаливые деревья да знакомая серая скала вдалеке. Бочонок, однако, стоял на прежнем месте. «Наверное, мать Рили пошла за дочкой», – подумал Алин, решив терпеливо дожидаться их возвращения.

Он старался не отходить далеко от времянки. Проверив карманы, он обнаружил, что знакомых кисловатых ягодок почти не осталось. Вчера он собрал их совсем немного, думая поделиться с Рили, но, видимо, не рассчитал. Желая подготовиться к её возвращению, Алин решил поискать кустарники с этими ягодами. Он шёл вперёд, то и дело оглядываясь, чтобы не потерять из виду хижину. Вскоре его взгляд зацепился за яркий оранжевый цвет в листве. «Нашёл!» – обрадовался он и двинулся к находке.

Куст был щедро усыпан плодами. Алин собрал почти все, набив полные карманы, и уже собрался возвращаться, как вдруг понял, что совершенно не помнит, откуда пришёл. Лес сомкнулся вокруг, одинаковый, безликий. Паника начала ледяной змейкой подбираться к сердцу. «Спокойно, – пытался он себя убедить, – я же просто отошёл немного». Но чем дольше он кружил, тем сильнее становился страх. Он хотел закричать, позвать на помощь, но ледяное воспоминание о реакции Рили на его голос сковало горло. Он мог лишь беззвучно метаться, сжимая кулаки, чувствуя, как отчаяние захлёстывает его.

И тут на него накатило странное оцепенение. Тело начало неметь, веки налились свинцовой тяжестью, неумолимо склоняя ко сну. Он присел у подножия большого дерева, отчаянно борясь с подступающей дрёмой. Во сне он снова был там, в своей старой комнате, листая страницы той самой веб-новеллы. Перед глазами стоял образ девушки по имени Рили: её огромные, чёрные, как бездонные озера, глаза, её непоколебимая доброта. Она была лишь второстепенным персонажем, но для Алина стала воплощением настоящего героя – куда более человечного, чем главный протагонист. Она всегда стремилась помочь, искренне переживала за каждого в их вымышленной группе. И тем сильнее была его ярость и боль, когда автор решил безжалостно избавиться от неё. Смерть от яда, подсыпанного товарищем по команде, так близко к финалу истории, вместо заслуженного счастья. Алин помнил, как тогда, читая это, он плакал от бессильной злости на автора, на эту несправедливость, на то, как можно так жестоко обойтись с персонажем, который стал ему почти родным.

Внезапная тряска оборвала тягостное видение. Алин с трудом открыл глаза. Над ним склонилась мать Рили, поднося к его лицу пучок какой-то травы с резким запахом. Алин не сразу сообразил, что происходит, но быстро пришёл в себя. Осмотревшись, он понял, что находится в лесу, но как здесь оказался – не помнил. Звероженщина молча указала на оранжевое растение неподалеку. Оно действительно напоминало те ягоды, что он собирал. Алин судорожно похлопал по карманам – пусто. Тогда мать Рили махнула рукой в сторону: на земле лежала горсть его недавней добычи. Только сейчас он заметил, что эти плоды отличаются от тех, что они ели с Рили: они были идеально круглыми и чуть крупнее, размером с небольшой мандарин. Спасительница начертила на земле прямую линию, указав на рассыпанные ягоды, а рядом с линией изобразила жирный крест. Догадка обожгла Алина: его внезапная слабость и сонливость – это действие «мандаринок». Мать Рили жестом показала, что к этим растениям нельзя не то что прикасаться – даже приближаться опасно. Этот урок прочно врезался ему в память.

Мать Рили легко подняла всё ещё слабого Алина, усадила к себе на спину, и они двинулись к хижине. На пороге их уже ждала Рили. Её изящные фигурные рожки, как показалось Алину, стали ещё заметнее, словно немного подросли и потемнели. Увидев его, малышка с радостным писком подбежала и, всхлипывая, крепко обняла его сзади.

Когда они вошли внутрь, звероженщина осторожно уложила Алина на лежанку. Действие «мандаринок», как он мысленно окрестил ядовитые ягоды, всё ещё ощущалось – он с трудом мог пошевелиться, не то что встать. «Должно быть, эти ягоды выделяют какой-то неуловимый ядовитый запах, или токсин впитывается через кожу, – размышлял он. – Однозначно, они опасны». Этот горький опыт ещё раз подтвердил, как мало он знает об этом мире и как легко здесь можно погибнуть.

Мать Рили вскоре покинула хижину, а Рили уселась рядом. Она показывала пальчиками на свои рожки и что-то лопотала на своём языке. Алин догадался: она хвастается, что они подросли и стали темнее. Потом малышка принялась напевать свои песни, и Алин, молча слушая её, чувствовал, как на душе становится теплее.

Через некоторое время вернулась и мать, неся с собой «грязные бананы» и знакомый горшочек с кашей. Рили, зачерпнув ложку, сначала поднесла её Алину. Он хотел было отказаться, но, взглянув в её решительные глазки, понял – спорить бесполезно. Он съел предложенное. Когда мать Рили взяла деревянный сосуд, чтобы пойти за водой, Рили последовала за ней.

«Сколько же я им доставляю хлопот, – с горечью подумал Алин. – Они спасли меня от смерти, накормили, напоили, дали одежду, и вот – снова спасли». Он остро чувствовал свою беспомощность. Если бы не эти двое, его короткое пребывание здесь закончилось бы уже на четвёртый день. Его размышления прервало возвращение Рили. Малышка вернулась одна, протягивая ему горсть тех самых кисловатых оранжевых пупырчатых ягодок. От такой заботы у Алина навернулись слёзы. Рили тут же затихла, а потом осторожно погладила его по руке.

На улице быстро темнело. Вскоре пришла и мать Рили с водой. Она налила немного в миску, добавила туда пару щепоток каких-то сушёных трав и протянула Алину. Выпив горьковатое питьё, похожее на лекарство, он снова лёг.

Рили долго пела в этот вечер. Снова наступила ночь. В этот раз Рили улеглась рядом на лежанке. Он был тронут и обрадован таким доверием.

В эту ночь его снова преследовал тот сон – крик той, другой Рили, её глаза, полные ужаса перед предательством. Он проснулся от собственного тихого всхлипа. «Стоило ли давать малышке её имя? Не навлёк ли я на неё ту же участь?» – мелькнула леденящая мысль, и одинокая слезинка скатилась по его щеке. Он сжал кулаки. «Мне достался такой шанс, а я даже не могу защитить даже себя... какой из меня герой?» И снова провалился в тяжёлый, тревожный сон.

Глава 16. Решимость и светящиеся рога

Алин проснулся рано. Обернувшись, он увидел, как Рили, свернувшись калачиком, прижато спала возле него. Её нежная светлая шерсть чуть подрагивала от дыхания, а причудливые рога были так близко, что он мог разглядеть каждую деталь. Рога имели спиральную линию, и, приглядевшись внимательнее, Алин заметил, словно сквозь них проходит слабый, едва уловимый жёлтый свет. «Вчера такого явно не было, — подумал он. — Если бы её рога светились так, я бы заметил ночью. Возможно, это из-за того, что она спит?»

Оглядевшись, он понял, что матери Рили снова нет на месте. «В какую же рань она уходит?» — пронеслось в голове. Он встал. Сегодня тело ощущалось удивительно лёгким, вчерашний яд, казалось, полностью вышел благодаря травам, которые дала ему звероженщина. Выйдя из хижины, он увидел лишь утреннюю рань; солнце ещё не взошло. Пройдя по периметру хижины среди деревьев, он заметил некий силуэт. Вспоминая вчерашнюю опасность, Алин замер. Он внимательно осмотрелся, нет ли рядом чего-то, напоминающего те ядовитые «мандаринки», и только потом медленно, шаг за шагом, двинулся вперёд, после каждого шага проверяя, виднеется ли хижина. Дойдя до силуэта, он увидел мать Рили. Она обмотала верёвкой большой, покрытый мхом булыжник и тяжело приседала с ним. «Она тренируется!» — понял Алин. Подойдя ближе, он неловко зацепился за куст.

На звук звероженщина мгновенно обернулась, её рука метнулась к поясу, где вчера был нож. Увидев Алина, она расслабилась и опустила руку. Бросив булыжник на землю, она подошла к нему. Алин, немного оробев, шагнул ей навстречу. «То, что она тренируется, значит, она и вправду воин», — проносились в его голове мысли. Женщина-зверолюд немного опустилась и взяла его руку, приложив её к шраму на своём правом глазу. Алин почувствовал под пальцами грубую, зажившую кожу. Затем она молча указала в сторону их хижины. Алин понял. Она защищала своё дитя. И ради этого старалась стать сильнее. Она взяла его за руку, и они отправились обратно.

Зайдя в хижину, она разбудила Рили. Та, еле как открыв сонные глазки, выглядела невероятно милой. Они собрались. Мать Рили привычно нацепила бочонок на спину. Сонная Рили схватилась за руку Алина, и они все вместе двинулись в путь – домой, в их основную хижину.

Идя через утренний лес, Рили снова начала напевать свои песни, и под эти незамысловатые мелодии Алин раздумывал о последних днях. Момент с ритуалом, инцидент, что чуть не отнял у него жизнь, утренняя тренировка матери Рили. Он почувствовал, что стал частью этой маленькой, странной семьи. И как эта сильная женщина старалась защитить её и его, так и он должен защищать их. Но как? Это хрупкое тело, которое подводит в любой опасной ситуации. Он снова ощутил себя якорем на их спине. Твёрдая решимость зародилась в его душе: он должен натренировать своё тело.

Проходя через лес, он старался вспоминать моменты из прошлой жизни: как его старший брат иногда таскал железо, как делал отжимания, качал пресс. Алин начал мысленно составлять план, как станет сильным. Это были уже не просто туманные желания, а чёткое намерение.

И вот на горизонте показалась их основная хижина. Рили, увидев дом, радостно пискнула, схватила Алина за руку, и они побежали вперёд. Бежа в сторону дома, на фоне снова открылся величественный пейзаж Мирового Древа. Этот вид придавал ещё больше уверенности его мыслям о необходимости стать сильнее.

Решив помочь, Алин вызвался принести воды. Взяв деревянный сосуд, он вместе с Рили отправился к озеру. Сосуд был нелёгким, но Алин упрямо тащил его сам. Дойдя до берега, они наполнили его. В тот момент Рили озорно брызнула водой Алину в лицо. Холодные капли обожгли кожу, и он, не удержавшись, рассмеялся — впервые за долгое, долгое время искренне, от души. «Ах, ты!» — беззлобно подумал он и, зачерпнув пригоршню, брызнул в ответ. Между ними началась весёлая водяная война. Они хохотали, уворачивались, пытаясь облить друг друга с ног до головы. Эта игра помогла снять напряжение с лица Алина, которое, видимо, заметила Рили.

Промокнув до нитки, они нашли небольшую поляну, где солнечный свет проходил сквозь листву. Улеглись на тёплую землю, и Рили снова начала петь. Алин повернул голову и молча наблюдал за ней, чувствуя, как на сердце становится легче.

Полежав, они встали. Алин снова взялся за тяжёлый сосуд. «Не думал, что будет настолько трудно», — пронеслось в голове, когда он сделал первые шаги. В какой-то момент Рили куда-то исчезла, но тут же появилась, держа в руках "грязный банан". Пресный вкус этого фрукта становился удивительно сладким, ведь он делил его с Рили.

Чем ближе к дому, тем труднее становилось Алину. И тут, словно из-под земли, появилась мать Рили. Молча взяв у него сосуд, она помогла донести его. Зайдя в дом, Алин рухнул на свою лежанку. Добрались они только ближе к вечеру. Рили тут же закрутилась возле него, принося ему пупырчатые ягоды. Вдруг она появилась с миской: каша, но уже не с семечками, а с какими-то кругляшами белого цвета. Солёная каша и неожиданно сладкий вкус – откусив один из кругляшей, Алин почувствовал, как внутри него лопается что-то, высвобождая сладкую, почти сахарную воду. Он был рад этому и съел всё. Рили, наблюдая за ним, тоже радовалась.

После еды Рили потянула его на улицу. Ночной вид с этого места был великолепен: яркое тёмное небо, усыпанное незнакомыми звёздами, а на этом фоне – Мировое Древо, величественное и таинственное. Картину дополняли маленькие жёлтые огоньки, мерцающие на бесчисленных листьях самого Мирового Древа, словно оно хранило в себе миллионы крошечных солнц. Рили начала напевать свою мелодию, закрыв глаза, а Алин лишь смотрел, потрясённый этой неземной красотой. И в этот момент на рогах Рили снова появилось то самое свечение, что он видел утром. Теперь, в ночной тьме, оно было виднее и чётче, мягкий жёлтый свет окутывал её голову, отражаясь в его изумлённых глазах. От этого зрелища по коже Алина пробежали мурашки – это было нечто древнее, волшебное, непостижимое.

За этим, стоя в проёме, наблюдала мать Рили. В какой-то момент мелодия прекратилась, а Рили, видимо, уставшая от насыщенного дня, уснула прямо на траве. Подошла женщина-зверолюд, осторожно подняла её и отнесла в дом. Они все отправились спать. Мать Рили снова включила лампу и ушла.

Алин молча лежал, на лице его играла лёгкая улыбка от пережитого дня. Он уснул с решимостью — не просто выжить, а стать частью этого мира. И не забыть: свет рогов, её голос, и вкус неожиданной сладости.

Глава 17. Первые ростки силы

Настало раннее утро, горизонт едва тронула предрассветная дымка, когда Алина разбудила не песня Рили, а его собственная, обретённая накануне решимость. Открыв глаза, он чётко видел свою цель. Надев свои старые, уставшие кроссовки, он тихо выскользнул из хижины. Утро было немного прохладным, воздух – свежим и чистым.

Алин принялся бежать. Он не замечал, но из тени хижины за ним молча наблюдала мать Рили. Добравшись до озера, он решил не рисковать, углубляясь в незнакомые части леса, и принялся бегать по кругу вдоль берега. Озеро не было огромным, но по размеру всё же походило на целое футбольное поле. Он бежал до изнеможения, круг за кругом, пока дыхание не стало рваться, а ноги – гудеть. Лишь после многих кругов, когда пот лил ручьём, а солнце начало припекать, он позволил себе отдохнуть, присев у самого берега и с жадностью напившись холодной озёрной воды. Глядя на своё отражение, он думал лишь о том, как станет сильным.

Передохнув, Алин принялся за отжимания. Руки дрожали, мышцы горели. Сделав пятнадцать, он рухнул на землю. Снова. И снова. Он повторял подходы, с каждым разом уменьшая количество, пока в четвёртом не смог еле-еле сделать пять раз. Это было лишь начало его долгого и трудного пути – пути превращения хрупкого тела в нечто сильное, способное защитить тех, кто стал ему дорог.

Закончив с отжиманиями, он тут же перешёл к прессу. Первые двадцать раз дались на удивление легко. «Почему так просто?» — мелькнула мысль, но тут же он вспомнил, как его старший брат с каждым поднятием корпуса делал повороты в стороны. Повторяя эту картину, Алин почувствовал, как мышцы живота начали гореть огнём. Он выполнил около десяти таких подходов и рухнул на землю, тяжело дыша. Тело было обессилено, но в душе теплилось удовлетворение.

Он лежал, закрыв глаза, отдыхая под умиротворяющие звуки леса. В какой-то момент среди этих звуков появилась знакомая мелодия. Открыв глаза, он увидел прямо перед собой склонившееся милое личико Рили и её любопытные рожки. Он удивился, а она лишь что-то напевала. Малышка улеглась рядом и тихонько запела. Затем, вскочив, она потянула Алина за руку, потом за его грязную кофту. Тот, улыбнувшись, снял её. Рили тут же принялась умывать его лицо и шею прохладной озёрной водой, используя свою мочалку из жуков. Алин слегка засмущался такой заботе, но не сопротивлялся. Его кофта, пропитавшаяся потом, была совершенно мокрой. Рили, деловито прополоскав её в озере, повесила сушиться на ветку. Сидя с голым торсом, Алину было немного не по себе, но Рили тут же потянула его куда-то вглубь леса.

Схватив его за руку, она привела его к растению, напоминавшему толстые лианы, что обвивали ствол старого дерева. Малышка начала медленно, но уверенно рыть землю у его основания. Вскоре показались те самые «грязные бананы». Они присели прямо там, у дерева, и, раскрыв твердую корку, принялись за еду. Алин уже почти привык к пище этого мира, но в мыслях всё чаще возникали вопросы: «Это их единственная пища? Давно я не ел мяса… А едят ли они мясо?»

Время близилось к полудню. Кофта Алина почти высохла. Надев её, они с Рили двинулись в сторону хижины. По дороге домой он заметил, как на одной из скал что-то ярко сверкнуло и тут же пропало. «Возможно, какой-то самородок или кристалл?» — подумал он, решив запомнить это место.

Они пришли домой. Мать Рили уже встречала их солёной кашей. Алин с надеждой заглянул в миску, но тех сладких белых кругляшей-яиц там не было. «Возможно, закончились», — с лёгким разочарованием подумал он. Рили, заметив его мимолётную реакцию, тихонько пискнула.

После еды Рили снова потянула его куда-то. Дойдя до небольшого, отдельно стоящего дерева с раскидистой кроной, она указала наверх. Алин понял, что руками им до веток не достать. Присев, он подставил своё плечо. Рили осторожно взобралась, встав обеими ножками ему на плечи. Она что-то радостно говорила и вдруг, издав звонкий крик, вспугнула стайку небольших птиц. Когда птицы улетели, Рили ловко просунула руку в покинутое гнездо и достала несколько небольших, почти шарообразных предметов белого цвета. Спустившись, она протянула их Алину. Это были те самые сладкие яйца! «Это… яйца?» — мелькнула тогдашняя догадка, но мысли о восхитительном сладком вкусе быстро затмили все сомнения, и они вместе, с наслаждением, принялись поедать эти необычные «сладости».

Время шло незаметно. Они играли, Рили снова пела. Вернулись они домой уже после заката. Мать Рили встретила их немного напряжённым взглядом, но её напряжение быстро пропало, когда она увидела их довольные лица. Зайдя в дом, Рили, еле держась на ногах от усталости, отправилась в свою комнату.

Когда женщина-зверолюд зашла в комнату Алина, тот, набравшись смелости, рискнул. Он указал на лампу, потом на себя, потом на светящийся шарик, пытаясь изобразить жест, которым она включала свет. Мать Рили внимательно посмотрела на него, затем указала на себя, медленно обвела рукой шар, и тот засветился. Алин кивнул. «Она показала на себя… Значит ли это, что магия связана с ней лично? С её внутренней силой, как мана в играх?» — он вспоминал разные истории, но не приходил к единому ответу.

После такого насыщенного дня он быстро уснул, лишь думая о том, как завтра снова будет тренироваться и проводить время с Рили.

Глава 18. Шрам ,карта и внезапный дождь

Утро встретило Алина не той решимостью, что вчера. Каждая мышца его тела ныла тупой болью, протестуя против недавней перегрузки. Даже простая попытка сесть отдавалась прострелами в спине и ногах. В этот момент, словно почувствовав его страдания, в комнату вошла мать Рили. Она молча присела рядом и достала из-под своей накидки небольшую, обтянутую тканью коробочку. Сняв ткань, Алин увидел металлическую шкатулку, а внутри – густую розово-красную мазь, источавшую слабый, терпкий аромат. Это была та самая субстанция из пещеры, только теперь она выглядела плотнее, как застывший бальзам.

Женщина-зверолюд глазами попросила его поднять кофту. Алин тут же повиновался, открывая часть живота. Она нежно, но уверенно промазала этой мазью ноющие мышцы, затем прошлась по другим частям его туловища, безошибочно находя те места, где боль была особенно сильной, будто видела её насквозь. Закончив, она тихо что-то произнесла на своём певучем языке. Через секунду по телу Алина разлился приятный жар в тех местах, где была нанесена мазь, и вместе с этим жаром боль начала отступать. Он удивился. «Неужели это магия исцеления? Или просто очень сильный эффект самой мази?» Он не знал ответа, но чувствовал одно: это помогло.

Он встал, ощущая себя значительно лучше, и, несмотря на утреннее состояние, вышел из хижины, направляясь на свою импровизированную тренировочную площадку. Мать Рили молча провожала его глазами. Алин уже выстроил в голове план: с каждым новым днём увеличивать нагрузку. Но, вспомнив утреннюю боль, он решил сегодня сократить её вдвое. Нельзя всё время рассчитывать на чудодейственную мазь.

Закончив с урезанными, но всё равно тяжёлыми упражнениями, он упал от усталости и остаточной, слабой боли. Смывать с себя мазь он не стал, лишь ополоснул лицо холодной озёрной водой и направился обратно к хижине. Утро только-только вступало в свои права. Неожиданно он увидел мать Рили, стоявшую на небольшой поляне. Она жестом подозвала его к себе.

Подойдя, Алин увидел, что она держит в руке тот самый нож со сломанным острием. Звероженщина молча протянула его Алину. Тот, всё ещё не до конца понимая, что происходит, послушно взял оружие. Затем она взяла длинную, ровную палку и начала показывать, как правильно владеть ножом. Её хват, её стойка, её удары – всё было отточено и невероятно быстро. Перед ним мелькали движения, которые он едва успевал замечать. Но, несмотря на скорость, Алин изо всех сил старался сконцентрироваться, впитывая каждую деталь, каждый изгиб её тела, чувствуя, как в нём самом просыпается что-то древнее, инстинктивное.

Закончив демонстрацию, она посмотрела на Алина. Он попытался правильно схватить рукоять ножа – большой палец на ней, лезвие вперёд, на уровне груди. Другая рука, согнутая в локте, прикрывала корпус. Ноги – одна чуть впереди другой. Мать Рили несколько раз поправляла его стойку, её прикосновения были твёрдыми, но осторожными. На мгновение её взгляд задержался на старом, грубом шраме на её собственной руке, и Алин почувствовал, как по его спине пробежал холодок – в этом взгляде была боль и суровая необходимость. Алин медленно и упорно запоминал эту позу, каждую мышцу, каждое напряжение. «Что заставило её обучать меня? Она готовит меня к чему-то? Или просто хочет, чтобы я мог за себя постоять в этом мире, где каждый сам за себя?» — времени на долгие размышления не было.

Найдя, наконец, идеальное положение, женщина-зверолюд кивнула. Алин замер, стараясь запомнить эту позу до мельчайших деталей. Вдруг со стороны прибежала Рили. С одной стороны, она была взволнована, увидев в его руках нож, с другой – её детское любопытство взяло верх. Схватив какую-то ветку, она встала рядом и неумело попыталась повторить его стойку. Алин невольно улыбнулся.

После этого мать Рили начертила на стволе ближайшего дерева несколько крестов: один на уровне головы, два ниже – на плечах, ещё три на руке и по два на каждой ноге. Она провела по каждой точке, нанося быстрые, точные удары. Алин старался запомнить эти движения, понимая, что цель этого обучения, скорее всего, – самозащита, а не нападение. Он усердно тренировался, и маленькая Рили, пыхтя, старалась повторять за ним. Так они провели большую часть утра.

По лицу Рили было видно, что она устала. Втроём, после длительной тренировки, они пошли домой. Возвращаясь, Алин заметил, как тучи на небе начали сгущаться. «Кажется, завтра будет дождь», — подумал он.

Они зашли в дом и сели на кухне. Мать Рили достала солёную кашу. Они начали трапезу. После еды Рили, измотанная, тут же рухнула в сон. Алин остался сидеть на кухне. Напротив него сидела женщина-зверолюд. И тогда, перед его глазами, снова оказался тот кулон с изображением мирового древа. Набравшись смелости, Алин указал на него рукой.

Мать Рили посмотрела на кулон, потом на него, и чуть приподняла амулет. Алин молча кивнул. Женщина-зверолюд, казалось, поняла. В её взгляде промелькнуло что-то глубокое. Она вышла в свою комнату и через минуту вернулась с небольшим кожаным свёртком. Раскрыв его, Алин увидел карту континента. Посередине её было изображено то самое Мировое Древо. Она указала на точку недалеко от края карты. «Здесь мы», — догадался Алин. Затем она просто прокусила свой палец и поставила маленькую кровавую точку на карте. Её рука на мгновение дрогнула, когда она отдавала ему свёрток, а взгляд быстро метнулся в сторону и снова вернулся к нему, словно прощаясь. Он чувствовал, что этот жест был чем-то большим, чем просто передача информации. Да и ему самому мысль о прощании с ними, особенно с Рили, была невыносимо трудна.

Он начал рассматривать карту. Внезапно за окном послышался шум. Дождь, который он ожидал только завтра, начался уже сейчас, барабаня по крыше. Алин был так поглощён изучением непонятных символов, что не заметил, как Рили проснулась. Она молча смотрела на него, а потом, увидев, что он не обращает на неё внимания, надула губы и выбежала из дома под проливной дождь.

Мать Рили тихо кашлянула, привлекая его внимание, и указала на дверь. «Вот же она! Ещё и в такую погоду!» — мысль о том, что с ней что-то случится под этим внезапным ливнем, кольнула его куда-то в живот. Он уже не мог сидеть на месте. Отложив карту, он бросился за ней.

Дождь шёл стеной. Дойдя до озера, он услышал её пение. Звуки капель, падающих на водную гладь, и её мелодичная, немного печальная песня создавали невероятную атмосферу. Рога Рили снова окрасились в яркий жёлтый свет. Она кружила у самого берега, как вдруг поскользнулась и шлёпнулась в грязь.

Видя это, Алин не сдержал смешка, но тут же бросился к ней. Рили, испачкавшись, расплакалась, и свечение её рогов прекратилось. Он поднял её на спину. Её маленькое тело доверчиво прижалось к нему, и он почувствовал, как ровно и спокойно она дышит, почти сразу заснув. Возвращаясь к хижине, он заметил вдалеке, сквозь пелену дождя, некий чёрный дым, поднимающийся над лесом. Но, моргнув, он снова посмотрел туда – дыма уже не было. Наверное, показалось.

Он вернулся домой. Мать Рили, увидев их, выглядела явно недовольной. Она молча взяла малышку и отнесла в свою комнату. Алин, промокший, взял карту и отправился к себе. Заметив, как он дрожит от холода, женщина-зверолюд снова включила лампу. Он снял мокрую кофту и натянул свою первую, уже высохшую одежду.

Надев сухое, он снова развернул карту. На ней были надписи, но он не мог их понять. Он увидел шесть крупных поселений. Ближе к ним находился маленький городок, а дальше, в центре одного из регионов, был изображён огромный замок. «Эти знаки... Похожи на поселения. Большие... Опасные? А этот, в центре, как замок из тех самых историй... Столица? Место силы? Или ловушка?» В мыслях он понимал, что ему стоит как можно дальше избегать этих городов. «Но всё-таки, – крутилась мысль, – единственное отличие – это только язык? Может, если я просто буду молчать, то никто и ничего не заметит?» Он сомневался, но решил, что лучше не рисковать и обойти города стороной.

Наступила кромешная тьма. Сквозь глиняные стены доносился убаюкивающий стук капель дождя. Алин засыпал, тревожно думая, сможет ли он оставить их, сможет ли выжить один. Эти мысли пугали его. Но он решил, что должен, несмотря ни на что, принять это испытание.

Глава 19. Красная накидка и вкус стали

Алин снова открыл глаза. Капли дождя, монотонно барабанящие по крыше, не утихали со вчерашнего вечера. Он встал. Тело немного побаливало, но не так сильно, как накануне. Решимость, с которой он уснул, никуда не делась. Попив воды, он вышел из своей комнаты. На кухне сидела мать Рили. Её взгляд был тревожным, но, увидев его, она, казалось, немного успокоилась. Рили всё ещё спала.

Несмотря на погоду, Алин начал свою импровизированную тренировку прямо в комнате. Закончив упражнения с телом, он сел на кухне напротив женщины-зверолюда.

Через некоторое время дождь немного утих, но не прекратился. Алин вышел на улицу. Было достаточно холодно, мелкие капли всё ещё висели в воздухе. Мать Рили подошла к нему и накинула на его плечи плотную накидку. Она была из тёмной, почти чёрной шерсти, а на внутренней стороне Алин с удивлением заметил вышитые узоры тех самых бесконечных кругов. Капюшон был из более грубой, но прочной ткани. Сама накидка оказалась тяжеловатой и немного длинной. Заметив это, женщина-зверолюд достала свой нож со сломанным острием, аккуратно срезала лишний край и из этих остатков быстро смастерила некое подобие ремня. Алин был рад новой одежде, она давала ощущение тепла и какой-то защищённости.

Он снова отправился на свою тренировочную поляну. Дождь шёл медленно, морося, а Алин бежал, полный решимости доделать то, что начал, сохранить дисциплину. Закончив бег, он медленно возвращался домой. Запах мокрого леса и дождя был на удивление приятным. Дойдя до дома, его уже встречала мать Рили, тоже в похожей накидке. Молча кивнув, она повела его на то поле, где вчера учила его обращаться с ножом.

Поддерживать стойку в тяжёлой, мокрой накидке и повторять движения на скользкой траве было достаточно трудно. Но Алин радовался каждому своему движению, каждому усилию, стараясь запомнить всё, чему она его учила. В его мыслях всплывали образы из прошлой жизни: как он, будучи ребёнком, каждый день поливал грядки, наблюдая, как из маленького, хилого стебля вырастает крепкий куст. А из куста потом появляются яркие, сочные помидоры. Он помнил это чувство ожидания и радости от плодов своего труда. Он знал, что не всё происходит сразу, но нужно лишь делать, упорно, каждый день, и тогда твой труд вознаградится.

Дождь снова немного усилился, и они отправились домой. «Уж долго идёт этот дождь», — подумал Алин, заходя в хижину. И тут перед ним, словно из-под земли, выпрыгнула Рили. Она выглядела сегодня более энергичной, чем вчера, но словно чем-то недовольной. «Кажись, ждала нас», — подумал Алин.

Они сели на кухне. Мать Рили наложила им поесть, но в этот раз это была не каша, а лишь вчерашние «грязные бананы». «Ну, еда как еда», — подумал Алин, принимая свою порцию. Он полностью всё съел и отправился в свою комнату.

Там, на столе, лежала развёрнутая карта. Он снова сел, разглядывая её, искоса обращая внимание на Рили, которая, войдя следом, уселась на его лежанку и тихо напевала какую-то мелодию.

И неожиданно тишину прорезал резкий, грубый окрик снаружи. Пение Рили мгновенно оборвалось. Мать Рили, находившаяся на кухне, метнулась к выходу, в её руке уже была та самая огромная секира, лезвие которой, казалось, могло срезать кончик волоса. Алин подскочил и, выглянув из-за её спины, увидел, как под проливным дождём к их хижине кто-то идёт.

Каждый шаг приближающегося был тяжёлым, продавливая мокрую землю. Красная, промокшая насквозь накидка обвивала его мощное тело. Когда до дома оставалось около двухсот шагов, фигура остановилась.

Мать Рили вышла из проёма, проведя секирой по земле, словно чертя невидимую границу. Она что-то коротко сказала Рили, оставшейся в дверях, и та, издав короткий, прерывистый звук, похожий на всхлип, глухо замерла, вцепившись в дверной косяк. Затем женщина-зверолюд шагнула навстречу незнакомцу.

Фигура в красном откинула капюшон. Под ним оказалось человеческое лицо – грубое, обветренное, с длинными чёрными волосами, спускавшимися на плечи, и густой бородой. Это был первый человек, которого Алин увидел в этом новом мире. И он внушал первобытный ужас.

Мать Рили что-то выкрикнула на своём языке. Они стояли под дождём, их голоса тонули в шуме ливня. Алин и Рили, оцепенев от страха, наблюдали из проёма. Черноволосый мужчина в ответ отбросил полу накидки, под которой сверкнула железная кольчуга, и выхватил с пояса длинный стальной меч. Он медленно указал острием меча сперва на мать Рили, затем перевёл его на хижину, где замерли Алин и Рили, и что-то требовательно, гортанно прорычал.

Мать Рили тут же ринулась вперёд. Битва началась без дальнейших слов, яростно и стремительно.

Первый удар секиры пришёлся в шею, но противник, несмотря на свою массивность, оказался проворен и с лязгом заблокировал его мечом. Звонкий удар металла прорезал шум дождя. «Из-за меня? Они пришли за мной?» – бились в голове Алина слова Триады об опасности людей. Он хотел скрыться, убежать, но ноги словно приросли к земле.

Звуки боя нарастали – глухие удары, скрежет стали, яростные выкрики. Мать Рили оттесняли назад, к самой хижине. В какой-то момент, когда воин развернулся, отражая удар, Алин заметил на спине его алой накидки тёмный, вышитый символ – Мировое Древо. Маленькая Рили, увидев, как её мать отступает, всхлипнула и дёрнулась было вперёд, но Алин крепко схватил её за руку, удерживая на месте. Он подбежал и обнял её, пытаясь закрыть ей глаза, хотя сам не мог оторвать взгляда от смертельной пляски под дождём.

Взмахи секиры были быстры, каждый удар нёс сокрушительную силу, в которую звероженщина вкладывала всю свою ярость. Но воин в красном умело отбивал их, его меч двигался с пугающей точностью. И тут, отразив очередной сокрушительный удар сверху, он мощным толчком отбросил мать Рили назад. На мгновение показалось, что она потеряла равновесие, и в эту же секунду лезвие его меча, словно серебряная молния, было направлено ей в голову.

Рили закричала, а Алин, в ужасе потеряв дар речи, мог лишь широко раскрыть глаза. Но мать Рили, в последнее неуловимое мгновение, резко подставила под удар свои крепкие рога. Раздался глухой, тошнотворный треск. И тут же, не теряя ни секунды, она нанесла молниеносный, точный удар секирой снизу вверх.

Алин, на миг зажмурившийся от ужаса, открыл глаза и увидел, как голова воина в красной накидке, отделившись от тела, взлетела в воздух, описав в воздухе жуткую дугу. Обезглавленное тело в тяжёлой кольчуге рухнуло в грязь. В голове Алина стоял оглушающий звон. Он не знал, о чём думать, лишь смотрел, как отрубленная голова мужчины с открытыми от удивления глазами катится по мокрой траве.

Мать Рили, тяжело дыша, опустила секиру. Её плечи сотрясались. Она повернулась и медленно, пошатываясь, пошла к дому. Шум дождя не мог заглушить её прерывистое, хриплое дыхание. Рили вырвалась из ослабевших рук Алина и бросилась к матери, вцепившись в её накидку. А Алин всё смотрел на мёртвое тело воина, на его красную накидку с изображением Мирового Древа, и чувствовал, как его мир, только начавший обретать хрупкую стабильность, снова безжалостно переворачивается.

Глава 20. Пепел надежды и безмолвный крик

Смерть человека разворачивалась перед его глазами. Казалось, Алин уже был знаком со смертью, со своей собственной, тихой и неотвратимой. Но видеть, как жизнь обрывается так жестоко, как кого-то убивают, — это было впервые. Странное, ледяное чувство скрутило его нутро; к горлу подкатывала тошнота, а тело пробивала мелкая, неудержимая дрожь. Мысли пульсировали обрывками: «Он умер?.. Мне это кажется?..»

Из этого оцепенения его вырвала мать Рили. Она грубо трясла его за плечи. В какой-то момент его словно отпустило, но волна пережитых эмоций оставила свой след: его чуть не вырвало. Он успел сдержаться. Перед его лицом стояла звероженщина, и по её щеке, смешиваясь с дождём, текла тёмная кровь. Глаза её были лишены прежнего мягкого света, в них застыла лишь стальная уверенность и яростная жажда защитить своих детей. Алину с трудом удалось собраться с мыслями, но труп на мокрой траве и лужа крови под дождём снова и снова возвращали его к ужасу произошедшего. Он пытался не обращать внимания, твердил себе: «Если бы не он, то он нас… Что я творю? Надо успокоиться…» Но кадры жестокой реальности были сильнее.

И тут перед его глазами появилась Рили. Она плакала и со всей своей детской силы ударила его кулачком в грудь. Эта боль и отчаянный взгляд Рили заставили его по-настоящему прийти в себя. Он застыл. Её слёзы будто ожгли его больше, чем кровь на траве. В этом простом жесте — вся её боль, весь ужас. Она была маленькой, но уже знала, что такое страх и потеря. «Она плачет», — пронзила его мысль. И он наконец взял себя в руки.

Мать Рили быстро накинула на малышку её накидку и сунула Алину в руки небольшую кожаную сумку, намекая, чтобы он взял необходимое. Сумка была маленькой, но вместительной. Он схватил со стола карту и свёрток с одеждой. Взяв всё, они уже собрались выдвигаться. Перед самым выходом женщина-зверолюд вложила в руку Алина тот самый нож со сломанным острием. Он, не задумываясь, взял его и нацепил на свой чёрный ремень. Рили выглядела оцепеневшей, но тоже несла какую-то свою маленькую сумку. Накинув накидки, мать Рили и Алин ступили под дождь, словно покидая это место навсегда.

Едва они вышли из хижины, как из леса, словно тени, появились четыре силуэта в таких же красных накидках. Увидев у порога тело своего сородича, они мгновенно ускорились. Мать Рили что-то яростно крикнула Рили и, схватив Алина за руку, потянула его за собой вглубь леса. Алин тут же ринулся вместе с ней. Они бежали, не останавливаясь, не оглядываясь, а Рили, захлёбываясь слезами, издавала какие-то жалобные звуки.

Углубляясь в лес, Алин успел заметить, как там началась битва. Трое из этой группы обрушились на мать Рили. Но четвёртый, отделившись, начал обходить их со стороны, явно нацелившись на убегающих детей. Заметив это, женщина-зверолюд отчаянно пыталась его остановить, но клинок одного из нападавших всё же достал её. Алин увидел, как она, пошатнувшись, продолжает яростно отбиваться, её лицо искажено болью. Это было последнее, что он увидел. Звуки ударов мечей, яростные выкрики и треск ломаемых веток ещё долго доносились до него даже сквозь шум ливня.

Алин понял, что четвёртый член той группы пропал из его поля зрения. Холодный ужас охватил его – они явно не оторвались. Рили бежала изо всех сил, но с каждым шагом она замедлялась. Они углублялись всё дальше в лес, который теперь казался бесконечной, кромешной тьмой. Дождь немного утих. С каждым их шагом, с каждым шорохом становилось всё страшнее.

Сил у Рили не осталось. У них не было другого выбора, кроме как передохнуть. Малышка уселась у подножия огромного дерева, её маленькое тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Алин, видя это и вспоминая искажённое болью лицо матери Рили, еле сдерживал слёзы. Они молчали. Только капли дождя и собственное тяжёлое дыхание нарушали этот хрупкий покой. Казалось, лес замер вместе с ними, прислушиваясь к их страху. Но он старался верить, что мать Рили выживет.

Как вдруг в тёмном лесу раздались какие-то звуки, словно кто-то что-то сказал совсем рядом. Рили тут же вскочила, и они вместе снова бросились бежать. «Он ещё не отстал! — с отчаянием подумал Алин. — Как он узнал, что мы здесь?» Единственное, что они могли делать, — это бежать. Но с каждым разом этот звук, этот невидимый преследователь, становился всё ближе…

Рили уже не могла бежать. Она споткнулась, упала в лужу и, казалось, сдалась. Алин, не раздумывая, схватил её и, накинув на спину, побежал дальше. Он использовал всю ту ничтожную силу, что была в его хрупком теле. Но звуки шагов преследователя не утихали. Это был адский кошмар. И снова начался дождь.

Стало тихо. Но Алин, держа на спине Рили, лишь упрямо шёл вперёд. Он не верил этой тишине.

Алин рухнул на землю вместе с Рили. Ноги окончательно отказали. Рили пыталась поднять его, но безуспешно. Алин понимал: им не выбраться. Он жестами показал вперёд, умоляя Рили бежать без него. Она отрицательно замотала головой, её глаза были полны слёз. Тогда он, собрав последние силы, оттолкнул её вперёд. Снова и снова показывал вперёд. Упавшая Рили поднялась, в последний раз посмотрела на него и, издав тихий всхлип, пропала в кромешной тьме леса.

Он присел у подножия дерева. Дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он думал лишь о том, чтобы Рили выжила. «Хоть раз… хоть раз сделать что-то правильно…» — с этими мыслями он дожидался смерти.

И тут появился тот самый звук. Шаги приближались медленно, уверенно. Перед ним, из темноты, выступил силуэт в красной накидке.

Алин встал, шатаясь. Он не желал помирать так жалко. Он достал нож, что дала ему мать Рили, и направил его на противника. Встал в ту стойку, что показывала ему спасительница.

Человек в красной накидке достал свой меч. Первый удар прошёл мимо, оставив на щеке Алина глубокую царапину. Он даже не заметил боли. «Да не может быть…» Враг игрался с ним, нанося лёгкие порезы. Алин мог лишь неуклюже защищаться, прижавшись спиной к дереву. В душе он уже сдался. Но первобытные инстинкты кричали, что он не хочет умирать.

Внезапно удары прекратились. Противник приготовился нанести последний, решающий удар. Прямой выпад в его сердце. «Конец…»

И как перед его лицом, закрывая его, появилась Рили. Она подставила свою маленькую спину. Меч с глухим, тошнотворным звуком проткнул её.

Алин застыл, лишь смотря, как загорелись рога Рили ярким жёлтым светом. Она схватила лезвие меча обеими лапками, её пальчики тут же окрасились алой кровью, но она не отступила, пытаясь удержать его. Противник старался выдернуть меч, но Рили не выпускала его из слабеющих рук, истекая кровью. Она незаметно коснулась его лбом, их взгляды встретились. В её глазах, полных слёз и невыносимой боли, он прочёл отчаянное желание, чтобы он бежал. Как вдруг она отпустила лезвие и с силой толкнула его вперёд.

Ноги Алина начали бежать сами. Он уже потерял себя, словно не был живым, но тело лишь неслось вперёд. На его лице не было никаких эмоций – шок. Снова хлынул дождь. Холодные капли остудили его горящую голову, и он, споткнувшись, свалился, ударившись о ствол дерева. Очнулся он почти сразу. Но всё мгновенно прояснилось: лезвие меча, пронзившее Рили, её последний взгляд… Слёзы хлынули ручьём. Он бил по мокрой земле кулаками, выплёскивая свою боль и бессилие.

Как вдруг рядом появился тот самый враг. На его лезвии всё ещё оставалась кровь Рили, смываемая дождём. Воин был готов нанести удар. Но Алин, вспоминая её последний взгляд, её тепло, её песни, и уже не в силах сдерживать рвущиеся наружу слова, прошептал на своём родном языке:

— Простите меня… Мама, – это слово, такое простое и такое важное, которое он так долго носил в себе, не решаясь до конца принять её в своём сердце как мать, теперь, перед лицом новой потери, вырвалось с особой, запоздалой горечью, – я не смог защитить Рили…

В тот самый миг, когда эти слова, полные боли и отчаяния, сорвались с его губ, воин в красной накидке вздрогнул всем телом. Его глаза, до этого полные холодной ярости, на мгновение остекленели, отразив непонимание и внезапную, глубинную пустоту. Он издал странный, сдавленный хрип, его меч выпал из ослабевшей руки, и он беззвучно рухнул на землю, как подкошенное дерево.

Но Алина это уже не волновало. Он будто потерял себя. Он сидел, прислонившись к дереву, вцепившись в траву дрожащими пальцами. Капли дождя скатывались по лицу, стирая границу между слезами и небом. И вскоре его разум, опустошённый и выжженный, погрузился в чёрную бездну сна.

P.S: Спасибо всем, кто дочитал до этого момента и переживает эту непростую историю вместе с Алином. То, что вы видите, — это лишь часть его долгого и трудного пути.

Ваша поддержка, ваши комментарии и то, что вы делитесь этой историей с другими, — это лучшая мотивация для меня продолжать.

Следующая глава выйдет с небольшой задержкой, так как требует особого внимания, но я постараюсь не заставлять вас долго ждать.

Ещё раз спасибо, что вы здесь!

Глава 21. Зов нового автора

Яркий луч солнца обжигал лицо Алина. Открывая глаза, он жмурился, видя, как солнце слепит сквозь ветви дерева. Очнувшись, он тут же вспомнил вчерашний день. Напротив лежало тело мёртвого воина. Шрамы на его лице, нанесённые мечом, ныли тупой, ноющей болью, но она была ничто по сравнению с холодной пустотой, что сжала грудь. Труп не пугал. Алин словно потерял себя.

Ему не хотелось вставать. Не хотелось покидать тот мир снов, где вместе с Рили они беззаботно играли, а мать лишь ждала на пороге дома. Воспоминания о его бывшей жизни, где он лишь мечтал стать главным героем в новом мире, просачивались сквозь забытьё. Но гибель, которую он пережил, и утрата Рили, а затем и матери, — словно ядовитый кинжал, заставляли его корчиться.

Он не хотел этого признавать. В его мыслях бились вопросы: «Зачем всё это мне? Я же хотел стать лишь героем в другом мире! Почему мне приходится проходить через эти испытания?!»

Вопросы, воспоминания, боль утраты — и гнев. Гнев от того, что он винил себя. Что те люди, возможно, пришли за его душой. Что из-за него погибли невинные зверолюды.

Время шло. Алин так же неподвижно сидел под стволом дерева. Из его закрытых глаз шли мимолётные слёзы, которые тут же испарялись под лучами солнца, оставляя лишь солёный осадок на щеках. Сломленный, он чувствовал, как остатки сил покидают его, унося с собой последнюю надежду.

Жизнь была явно не на его стороне. Судьба играла с ним, давая шанс и снова отбирая. Алин потерял смысл дальнейшего существования. Именно в этот момент безысходности, словно спасительный якорь, в сознании вспыхнули яркие кадры из тех историй, что он так любил. Моменты, когда близкие люди рискуют собой ради того, чтобы главный герой выжил, не делают ли его сильнее?

«Я хотел стать героем… А стал причиной смерти. И кто теперь я? Герой боли?»

«Если я потеряю этот шанс, данный мне близкими людьми, будет ли это правильно?»

Алин сам стал автором себя. Рили пожертвовала собой, чтобы он выжил, а он просиживал этот шанс, сидя и плача о том, что больше не исправить. Эти мысли, словно новая история, которую он рассказывал от своего имени, стали неким шансом. Сломленное его «я» стало его новым автором, и теперь ему придётся двигаться по пути тому, как он сам вообразит этот путь.

Время шло. Мышцы ныли от долгого сидения. Голод не мучил – желудок был пуст, внутри всё казалось мёртвым, безразличным. Но тело, истратившее всю волю, не поддавалось этому миражу авторства. Оно словно само не хотело вставать. Солнце медленно клонилось к закату, раскрашивая небо багровыми красками, а Алин всё сидел, прислонившись к дереву, пока не наступила полная темнота. Так и наступила ночь, издающая лишь звуки леса и слабого ветра, что обдувал его лицо.

Иллюзия и мираж, что он старался построить в голове, — возможно, они станут его новой надеждой. Или его кончиной.

Если Рили умерла, чтобы он жил… значит ли это, что он обязан умереть, чтобы это имело смысл?

И тьма.

Глава 22. Ложный голос и свет надежды

Та самая тьма, которая поглотила его разум, теперь расступалась, но её отголоски звенели в ушах. Звуки, похожие то на пение, то на плач, то на крики, ясно доносились из самой глубины его сознания. Чем дольше он их слышал, тем сильнее становился страх, но словно если он последует за этими звуками, то найдет ответ. Но Алин не был в силах дойти до конца этой ментальной бездны, и открыл глаза.

Единственное, что он чувствовал, — это бесконечная боль по всему телу, мучительное обезвоживание. Он поднялся, не оглядываясь по сторонам; перед ним была только цель — идти вперёд. Но какая цель? Цель… Это слово почему-то вызывало некую тревожность внутри, но сейчас это было неважно. Перед глазами был бесконечный лес, шум листвы, из-за которого его мысли обрывались, но словно помогали поймать некую внутреннюю гармонию.

Вскоре перед его глазами открылось озеро посреди леса. Словно он видел его до этого, и с ним у него была некая связь. Но мысли о воде были, конечно, приоритетнее, нежели мутные воспоминания. Приглядевшись в своё отражение, он увидел слишком много шрамов и засохшей крови на лице. «Непорядок. Где же я умудрился так израниться?» — пронеслось в голове. Смыв весь ужас с лица, мысли стали чище, а разум яснее. Оглянувшись, он ясно увидел, что, кроме леса, в окрестностях ничего нету, а желание что-то поесть было уж больно сильным.

«Нужно как-то решить эту загадку с едой. Единственное, что приходит в голову, — это искать ягоды или какой-то фрукт. Стоя на месте, вряд ли проблема решится», — подумал Алин. Встав во весь рост, он снял с себя тяжелый шерстяной плащ и, взяв его в руки, двинулся ещё глубже в лес.

Всё-таки странное ощущение, словно ему нужно идти именно в этом направлении, но выбора у него явно нет. Вскоре перед ним открылись некие оранжевые ягоды. Тело словно говорило не спешить и проверить, но это была не команда, а интуитивное напоминание, предчувствие. Приглядевшись и увидев, насколько они похожи на

смородину из его прежнего мира, страх словно исчез, а чувство голода стало более ясным, чем до этого. Разум словно дал ему "зелёный свет", и он противиться телу не стал, начав со всей страстью поедать эту новую органику.

«Почему без никаких подозрений я начал поедать эти ягоды, словно уже знаком со всем этим?» — снова пронеслось в голове, добавляя ещё больше вопросов при таком малом количестве ответов. Дневной свет уже пролетал перед глазами.

Как бы провести эту ночь? Спать внутри леса казалось опасно; кто знает, какая дичь тут водится. Лучше собрать листья и куски деревьев и каким-то образом сложить шалаш. Этими мыслями руководствовался Алин. Найдя две длинные палки, он соорудил некое подобие шалаша, а прикрыл его шерстяным плащом. Отказ от мягкого одеяла был трудным для него, но безопасность была превыше всего. Не выходя из леса, он старался найти просвет между деревьями, чтобы увидеть ночное небо, но удача была не на его стороне: бесконечные облака закрывали всё ночное небо и даже не пропускали никакого света. Ночь была до смерти тёмной, а Алин лишь мог стараться заснуть в этой бесконечной темноте, терзаемый мыслями о том, что это за мир и почему его что-то тревожит внутри.

Глава 23. Зов отчаяния и свет амулета

Тьма обволакивала Алина, непроницаемая, как ночной туман, поглотивший не только свет, но и его душу. Он шёл сквозь неё, цепляясь за слабую надежду, что утренний рассвет вырвет его из этой бездны. Каждый шаг отдавался болью в груди, где тоска по Рили и её матери жгла, как раскалённый уголь.

Вдруг тьма дрогнула. Золотой знак Мирового Древа вспыхнул перед глазами, пульсируя, как живое сердце. Мрак расступился, и Алин оказался в пустом белом пространстве, зыбком и неверном, словно ткань сна, сотканная из света и тишины. Звук его шагов отдавался, будто капли падали на стекло, а воздух гудел от напряжения, как перед грозой. В центре стояли Ворон, Барсук и Кот, их силуэты — такие же, как в тот первый раз, когда они явились ему в лесу, призрачные и неподвижные, словно тени самой природы Резблада. Их присутствие было тяжёлым, давящим, как будто они не смотрели на него, а просвечивали насквозь.

— За что? — вырвался его крик, полный ярости и боли. — За что мне это всё? Почему мои первые дни в этом мире — сплошная мука? Я умирал в одиночестве, потерял Рили, её мать… Почему?! Я хотел лишь испытать себя, начать новую жизнь, а не идти на смерть!

Голос Алина звенел, но белое пространство поглощало его слова, растворяя их в тишине. Троица молчала, их глаза были неподвижны, как у статуй, вырезанных из вечности. Он рухнул на колени, слёзы текли по щекам, оставляя горячие дорожки. Впервые он смог выплеснуть боль, что терзала его изнутри, но ответа не было — лишь холодное молчание.

Ворон заговорил, его голос был низким, как рокот далёкого грома, но с эхом, будто доносившимся из глубин мира:

— Ты кричишь в пустоту, как дитя, надеясь, что пустота обернётся лицом. Но она — не мать. Она не слушает. Мы здесь, чтобы узреть, есть ли в тебе искра, способная разгореться в этом мире.

Кот, чьи глаза сверкали холодным светом, добавил, и его слова были остры, как когти:

— Мы — не ответ. Мы — отражение. Смотри в нас, и увидишь то, что не хочешь признать. Твой путь — это тень, что ты отбрасываешь, но выдержит ли она свет?

Барсук, чей тонкий голос звенел, как треснувший колокол, продолжил:

— Человеку боль кажется карающей. Здесь — она лишь знак, что ты ещё жив. Но жизнь — не дар, а бремя. Мы смотрим, выдержит ли твоя душа его тяжесть.

Ворон расправил крыло, и пространство дрогнуло, словно готовясь исчезнуть. Его взгляд, тяжёлый, как сама вечность, впился в Алина:

— Нам не нужно твоё “почему”. Мы здесь, потому что ты уже начал. Мы увидели тень шанса, слабую, как первый луч. 73 дня, чтобы достичь Мирового Древа. Больше не будет подарков.

Белое пространство вспыхнуло ослепительным светом, растворяя всё в своей пустоте. Алин моргнул — и очнулся. Над ним нависали грубые палки шалаша, укрытого шерстяным плащом. Утро пришло, холодное и безжалостное. Тело ныло, шрамы на лице пульсировали тупой болью. Он выбрался наружу и побрёл к озеру, чтобы умыться. Солнечный луч ударил в глаза, отражённый чем-то блестящим. Алин замер, нащупав в сумке, прицепленной к плащу, холодный металл.

Амулет. Тот самый, с выгравированным Мировым Древом, что носила мать Рили. Его пальцы дрожали, сердце сжалось, в горле застрял ком. Он стиснул амулет так, что края впились в ладонь.

— Ах ты, мелкая Рили, — прошептал он, и голос его дрогнул от нежности и боли. — Ты и твоя мама… Я дойду до Мирового Древа. Ваша доброта не умрёт со мной.

Он накинул тяжёлый плащ, пропитанный росой, и шагнул вглубь леса. Каждый шаг отдавался решимостью, смешанной с тоской. Путь был неясен, но амулет, тёплый в его руке, был светом во тьме.

Глава. Раздумья.

(эта глава не является частью основной истории)

Спустя долгое время я вернулся к этой книге.

Когда я только начинал, у меня была идея — описывать каждый день Алина как отдельную главу. Тогда казалось, что это поможет передать его путь максимально детально. Но позже я понял: такой подход делает историю однообразной. День сменяет день, Алин ложится спать, просыпается — и всё повторяется.

Этот формат убивает динамику и может утомить читателя.

Я решил отказаться от прежнего способа повествования.

Дальнейшие главы будут выходить в новом формате: более цельном, содержательном и событийном. Теперь каждый эпизод будет двигать сюжет вперёд и раскрывать мир Резблада, а не просто фиксировать очередное утро героя.

Если кто-то привык к старому стилю — прошу прощения.

Но тем, кто продолжает читать эту маленькую, пока ещё шаблонную историю — спасибо.

Ваш интерес помогает мне возвращаться к ней и делать её лучше.

Все таки не люблю я короткие историй, потому хотел сделать эту историю долгой но я понял истинную суть, у всех историй есть конец , и не важна кол-во ,а важнее те эмоции которые появляется когда читаешь. Еще раз спасибо тем кто читает.

Глава 24. Возрождения пути.

73 дня.

Путь к Мировому Древу снова стал его целью — единственной и обязательной.

Алин шагал по знакомой тропе, туда, где когда-то впервые почувствовал себя в безопасности.

Эти деревья, эти изгибы пути — каждый шаг отзывался воспоминанием о Рили. Слишком ярким, слишком живым для тех коротких дней, что они провели вместе.

Когда он вышел из леса, сердце дернулось.

Хижина исчезла.

Не сгнила, не разрушилась временем — её разобрали намеренно.

Глиняные кирпичи лежали ровными, почти аккуратными кучами, будто кто-то целенаправленно сбивал стены и разбрасывал обломки, чтобы от дома не осталось ничего узнаваемого.

Следы были свежими.

Земля под ногами ещё хранила отпечатки, а на некоторых кусках глины виднелись следы недавнего дождя.

— …

Даже здесь у него забрали то немногое, что оставалось от тепла.

Он медленно обходил остатки стен, когда взгляд остановился на круглом предмете, наполовину скрытом под комом земли.

Алин наклонился и осторожно достал его.

Светящийся круг.

Он помнил его — ту самую лампу, что освещала ночи в хижине.

Теперь она была тусклой и молчащей, но, когда он сжал её в ладонях, внутренняя поверхность отозвалась слабым, едва ощутимым теплом.

Физическим. Простым.

Но настоящим.

Он провёл рукой над поверхностью, имитируя движения матери Рили.

Ничего.

Попробовал ещё раз — так же безрезультатно.

Без стойки она, похоже, не могла активироваться.

Или он просто не понимал, как она работает.

В этом мире ему постоянно не хватало знаний — и это бесило сильнее, чем страх.

Он глубже вдохнул.

Тело воина, которого убила мать Рили, тоже исчезло.

И разрушенная хижина выглядела так, будто кто-то пришёл сюда после их ухода.

Оставаться — было глупо.

Сжав круг одной рукой, другой коснувшись амулета Мирового Древа, спрятанного под одеждой, Алин глубоко вздохнул.

Сумерки сгущались.

Он развернулся и шагнул вглубь неизведанного леса — туда, где путь продолжался.

Глава 25. Неизведанная темнота

Холодный ветер пробирался между высокими деревьями и резал кожу, будто невидимые ножи.

Алин шёл всё дальше от разрушенной хижины — и каждый шаг отдавался тревогой.

Этот мир уже не раз пытался его сломать, и теперь он входил в ту часть леса, где у него не было ни знаний, ни ориентиров.

Когда наступила ночь, тьма стала плотной.

Лунный свет не мог пробиться сквозь густые кроны — вокруг стоял чернильный мрак.

У Алина не осталось выбора: нужно остановиться.

Он нашёл плотные кусты, раздвинул ветви и пробрался внутрь, стараясь скрыться от ветра.

Плащ набросил сверху, пряча голову и руки.

Светящий круг он положил под грудь — не ради тепла, а просто чтобы не потерять свою единственную вещь, кроме амулета.

Но уснуть было трудно.

Лес жил своей жизнью:

то треснула ветка,

то что-то прошелестело слишком близко,

то наступала такая тишина, что собственное дыхание казалось чужим.

Эта ночь была другой — тяжёлой, давящей.

Будто сама темнота наблюдала.

Лишь когда страх превратился в усталую пустоту, Алин наконец провалился в сон.

⸻

Проснулся он от яркого света, пробивающегося через края плаща.

Утро уже вступило в силу, небесный свет резко контрастировал с ночной тьмой.

Алин поднялся, отряхнулся и двинулся дальше.

Днём лес казался спокойнее, но внутри всё равно жила настороженность.

Слишком тихо.

Ни птиц, ни зверей — будто здесь давно никто не жил.

Мысли о еде начали давить всё сильнее.

Фруктов, что он знал, не было видно.

Большой лес, а ощущение пустоты.

Спускаясь по склону, он заметил тонкий родник, пробивающийся из-под корней.

Он присел, попил холодной воды, умылся.

Поднимая глаза, заметил за деревьями далёкий, но отчётливый силуэт Мирового Древа.

72 дня.

— Нужно вести счёт… иначе снова потеряюсь, — тихо сказал он себе.

Он подошёл к толстому стволу, отколол кусок коры и вырезал на нём цифру «72».

Неровно и тяжело, но получилось.

Первый день отсчёта.

Кору он спрятал в сумку и пошёл дальше вдоль ручья.

И не зря — чуть ниже по склону он увидел знакомые маленькие мандариновые плоды.

Он собрал все, что смог, набив сумку почти до предела.

Здесь каждый запас мог однажды спасти жизнь.

Алин продолжил путь, чувствуя, как лес постепенно меняется.

Ветер, который всё это время дул в спину, вдруг исчез.

Полностью.

Лес замолчал.

Не было ни шороха, ни шелеста, ни звука воды — будто всё вокруг задержало дыхание.

Алин на мгновение остановился, глядя в темнеющие глубины впереди.

Что-то там… ждало.

Невидимое, тяжёлое, настороженное.

Как хищник, изучающий добычу.

Он коснулся амулета под одеждой и понял:

Тёмная часть леса позади.

Впереди начиналась другая — куда опаснее.

Но путь назад уже был закрыт.

И он сделал шаг вперёд.

Глава 26. Опасность в тишине

Шаг за шагом Алин вступал в новую, более опасную часть леса.

Чем дальше он пытался вглядеться в заросли, тем мрачнее они становились.

Теперь его пугал не мрак.

А тишина.

Слишком глубокая, слишком давящая — такая, что пробирала по коже мурашками.

Словно кто-то наблюдал издалека, но оставался невидимым.

Он держался воспоминаний о тех, кто спас его, и медленно, но уверенно углублялся в лес.

Деревья здесь были толще, темнее, чем в предыдущей части леса, и казались более древними.

Но чем дальше он шёл, тем тишина смягчалась — появились лёгкие шуршания.

Звук крыльев.

Первые признаки существ.

Радоваться было рано.

Любое существо могло быть как источником знаний, так и причиной смерти.

Алин раздумывал:

обойти лес стороной или попытаться наблюдать за его обитателями?

В итоге решил идти прямо, но при малейшем ясном звуке прятаться и следить издалека.

Он продвигался вперёд.

Мир всё ещё был чужим, но стал чуть ярче.

Звуки крыльев слышались всё чаще, но, оглядываясь, он так и не видел ни одной птицы.

На пути открылось болотистое место. Время быстро приближалось к ночи, и идти дальше в лесу, где света почти не было, было глупо.

Алин собрал несколько широких кустов и устроил импровизированную лежанку.

Он оглянулся ещё раз и лёг, накрывшись плащом.

Его разбудил странный звук.

Алин медленно приподнял край плаща и осторожно выглянул наружу.

Возле болота стояла птица.

Большая.

Чёрная.

С длинным, изогнутым вперёд клювом.

Размером почти с лебедя.

Она что-то тянула из болота, подёргивая головой.

Потом резко насторожилась — подняла голову, замерла, осматриваясь.

А через мгновение… исчезла.

Не улетела.

Не убежала.

Просто исчезла — будто на неё рухнула тень.

Алин резко сел, пытаясь увидеть, куда пропала птица.

Он оглянулся вправо…

…и тогда увидел это.