Рассказы
Глава 2. Жизнь – не кино. Закрой за мной дверь, я ухожу
ДИСКЛЕЙМЕР: этот рассказ – чернуха. здесь есть только боль и некая бессмысленность. ещё Цой есть – как-то появился (и да, я знаю, что выпадает). читать на свой страх и риск. в тексте использовались строчки из песен группы «Кино» (ещё какая-то фигня с оформлением... ну и пусть)
Грустит ли ломоть, отрезанный от хлеба? Кирпичного, мягкого, ароматного. Ещё и маслом намазан. Кто знает, что будет сверху: соль, мёд, а может колбаса? Докторская. Думать о докторской колбасе сверху Маньке было ещё рано, не по возрасту. Манька – егоза, – беззаботные косички, носик пуговкой, сбитые коленки. Бабушкины пирожки, уютный дворик, щебет птиц, яркое солнце. Даже «солнышко» – именно так и называл Маньку дед Архип. Бабушка же Глаша гладила по голове, целовала в лоб, величала «булочкой», всё пыталась всучить вкусненькое, а вот ночами, бывало, крестилась, жалобно вздыхала в потолок: «Бедовая, сиротинушка, что же с ней будет дальше, прости хоспади, помоги дитю, прости, хоспади, хоспади…»
Немного помнит Манька про детство, да и то в основном хорошее. Когда же получала, то за дело. Дедка с бабкой отходили быстро, бросали серчать – обнимали, жалели. А родители? Да где они эти родители?..
Из того немногого, что всё же осталось у Маньки в голове – это варенье. Брызнуло алым по асфальту. Шла Манька домой с бабушкой, светило солнышко – тепло, хорошо. Только клятая банка с малиновым вареньем вертелась, крутилась в детских руках. Тяжёлая, скользкая, непослушная. Манька сосредоточилась на варенье, вцеплялась, удерживала, аж язык вытащила от усердия, поэтому получилось шепеляво:
– Бабуфка…
Но бабка Глаша тараторила без умолку, солнце растопило воспоминания, полились рассказы-небылицы. Но какие уж тут истории, когда банка выкручивается, норовит убежать?
– Бабуфка…
Бабка Глаша близко, но далеко. Да не бабка вовсе, скорее женщина в годах. Раскрасневшаяся, глаза блестят.
– Бабуфка-а-а…
Звякнуло. Брызнуло алым. Стёклышки на асфальте блестят, крадут свет бабушкиных глаз. Те тухнут. Вокруг всё красное. Ласковая глашина рука делает взмах – только рука. Хлоп! Темнеет в глазах, жужжит кто-то в ухе. Манька в слёзы. Не от боли – от несправедливости. От того, что это не бабуля вовсе.
– Окаянная!
Всхлип в ответ, и в рёв. Обида недетская, серьёзная. Красное на асфальте. Такое не забывается. Предательство. Со вкусом крови, с запахом малины.
Трещинки в стекле – калейдоскоп, трещинки в ребёнке – жизнь, и в асфальте трещинки…
Шли годы. Вроде медленные букашки-улиточки, а оглянешься… Манька не оглядывалась – а зачем? Если вся жизнь впереди. Пусть и в трещинках.
Жизнь была наполнена историями. Разной степени ароматности, важности. Со временем они серели, выцветали, оставаясь в памяти мутными призраками. Целое кладбище призраков: нереальных, но уже случившихся; невесомых, но значимых; светлых и тёмных, но обесцвеченных. Имели ли эти истории значение? Конечно. Как волны, что набегают на берег. Приходят и уходят. Приходят и уходят. Однажды ушли и бабушка с дедушкой. Висячие усы Архипа, седая булечка Глаши, глаза в паутине морщинок, старческое ворчание и заново детские глупости. Они уже не придут. Стало пусто на берегу жизни: то ли штиль, то ли…
Первым ушёл Архип. Чинно и спокойно, как и жил. Глаша помыкалась ещё, повздыхала, бессонными ночами уже привычно шепча: «Хоспади, прости хоспади…», да и пошла догонять мужа.
Немного помнит Маша про похороны бабушки. День как день – тепло: солнце светит, и растет трава, но тебе она не нужна. Если посмотреть чуть внимательнее, то гроб. Откуда-то взявшийся. В нём сухонькая старушка, рядом – люди. Батюшка в чёрной рясе что-то гундосит, рабочий вылезает из могилы – во рту сигарета, институтские стоят неловкие, переминаются. Всё плоское, картонное. Как и чувства, мысли Маши: что же с ней теперь будет? Что дальше? А дальше – это куда? И сколько? Маша даже немного завидовала деду и бабке – всё у них просто. А у неё?
Горько стало внутри. Ещё жалко. Себя. Слёзы потекли сами, а вот землю пришлось кидать. Сухую, серую, комками. Три горсти сверху гроба.
Были какие-то речи, слова, объятия, слёзы. Толку не было.
Из того немногого, что всё же осталось у Маши в голове от похорон – это Лисий Кабан. Однокурсник. Рыжий, рукастый, некрасивый. Лицо вплотную, дышит перегаром: «Ты будешь моя». А Маша и не против, всё лучше, чем ничья.
Так и познакомилась Маша с Лисьим Кабаном ближе. Ночью ещё ближе. Больше всего понравился Маше его живот – огромный, фундаментальный, тёплый. Целая вселенная, космос, а не живот. И мужчина её, машин, вовсе не Лисий Кабан, а Ярослав. Ярый. Яричка.
Улиточки-дни-месяцы ползи и ползли, оставляя за собой склизкий жирный след, что быстро превращался в прозрачную плёнку, в мусор, в ничто. По бабушкино-дедушкиной квартире теперь рыскал Кабан, деловито порыгивая, исчезая ночами, возвращаясь вонючий, пьяный. Родной. Никого больше не было в жизни Маши. Институт пришлось бросить, устроилась на работу. На склад, где Кабан сотоварищи подрабатывали грузчиками. И выпивали. Надо же как-то разбавить красками серые дни. Тёмное пиво, прозрачная водка, красный портвейн. Ярко, мощно – до блевоты, что растворяла цвета, оставляя бурую жижу. Рутина. Похмелье. Потом наступали выходные, зарплата, праздники – дни куража. Не жалея никого и ничего, до дна. Конечно же, чокаясь.
Большой и любимый живот Кабана разрастался, намереваясь захватить квартиру, а потом и всю планету. Животно требовал он жизни: еды, секса, пива, сна. Верные его служители – Кабан и Маша, радостно помогали животу: ласкали, холили, лелеяли.
Почему-то, когда у Маши начал расти живот, Кабан засмурнел, ожесточился. Злобно зыркал он на растущего конкурента – машин живот. Но и тот был не прост, словно почувствовав жизнь, всё раздувался и раздувался. И не только от гордости.
Вскоре стало ясно, что двум животам космических масштабов не ужиться в одной квартире. Вовсе не из-за размеров. Кабан становился всё злее, отстранённее.
Маша часто плакала, не понимая своей вины. Внутри неё зрел их с Яриком мир, их вселенная. Кабан разговоров избегал, огрызался: «Ещё гулять и гулять, а не спиногрыза тащить!». Маше сложно, непонятно. В квартире, где живут три человека, она – одна. Птицы утром запели, солнце на небе, как блин, а ты лежишь дома в постели, совершенно один. Кабан всё рычит: «Ни потусить, ни корешей пригласить – это разве житуха?»Маша плывёт по течению, тут бы не утонуть – уже хорошо. Не хватает денег, света, внимания. Сил не хватает. «Я на такое не подписывался», – орёт Кабан, что и не кабан вовсе, а свинья. Пропадает из дома неделями, где-то шляется, редкими ночами вваливается – в дым. Грохается на кровать, воняет и бредит:– Гулять, пить… Трахаться… Маткапитал же…Свобода… В жопу всё.Маше противно, тянет блевать. Дни-улитки ползут всё медленнее, прожигая едкой горечью. Кругом слизь и грязь.Темнеет. В жизни, за окном. Маша с пузом на кухне, готовит. Ей тяжелее и обиднее – за двоих. Хочется одиночества. Полного. Шум, грохот. Дверь нараспашку – в стену. Кабана качает. Одетый в комнату, перегаром дышит:– Слышь, Мань...Маша заворачивается в твёрдое. Броня.– Я подумал… – Кабан вперивает в Машу взгляд маленьких колючих воспалённо-красных глаз.Маша молчит. Асфальт.– Или я, или он! – тыкает Кабан в машин живот, в её вселенную – грязной лапой. – Пошёл вон!Кабан бьёт хлёстко, наотмашь, цедит: «Сука».И всё.Нет больше Маши. Есть Мара-Морена: сгусток боли, злости, ярости. Не женщина, не человек. Орудие. Солнце моё, взгляни на меня, моя ладонь превратилась в кулак. Вернуть сторицей, отомстить.Брызнуло алым. Кабан осел, зажимая живот руками. Блестит лезвие ножа, забирая жизнь из его глаз. Мара уничтожала кабанью вселенную, пыряя в брюхо. Ещё и ещё. Молча. Асфальт. Заалели кровавые раны, в космосе чёрные дыры. В одну из этих дыр и проваливались чувства и мысли Маши: что же с ней теперь будет? Что дальше? А дальше – это куда? И сколько? Маша даже немного завидовала Кабану – всё у него теперь было просто. А у неё?Мара выдернула себя-Машу из оцепенения, достала мобильник:– Алло, полиция? Из того немногого, что осталось у Маши в голове от суда – это глаза. Встать, суд идёт. Холённая женщина с казёнными глазами. Блёклыми, серыми. Внимательными, но неживыми. Глаза в глаза – в пустоту.Внутри у Маши пустыня. Беспощадное солнце выжгло всё. Но и этого было мало. В пустыне таится жизнь, в Маше тоже.На столе перед Машей стакан воды. И муха. Трёт лапки. Не улетает. Сидит.Чуть поодаль – адвокат. Выступает. Маша не знает, как он выглядит – у мужчин теперь нет лиц. Только силуэты. Жаль, что пропали только лица, а не сами мужики. Все. Адвокат выступает. Бу-бу-бу…Сталь глаз напротив на секунду даёт трещинку. Трещинка на асфальте. Внизу, внутри, под бесчувственным и безжизненным слоем, что-то есть. Шевелится. На поверхности же тишина: то ли штиль, то ли…В виду… принимая во внимание… основываясь на… Меру наказания считать условной.Маша пьёт воду, журчат по пескам ручьи. Муха улетает, оставляя после себя осознание, понимание.Маше очень хочется кого-нибудь обнять. Обнять человека получилось через пару месяцев. Своего сына. Большие глазёнки, крошечные пальчики. Такой хрупкий, доверчивый, родной. Её радость, кровинушка. Красная, красная кровь – через час уже просто земля, через два на ней цветы и трава, через три она снова жива и согрета лучами звезды по имени… Маша улыбается, она знает, как назовёт своего малыша: Ярослав. Ярило. Яричка. Годы ползли и ползли. Сложные, тревожные, бессонные.Марья чувствовала себя лишь оболочкой человека, кожуркой. Внутри пустота. А жить надо. Ради сына. Рыжего, шального, любимого. Единственного из мужчин, чьё лицо видела Марья. И оно ей нравилось. А жизнь – нет. Но нужно. Через слёзы, боль, пот, кровь. Снова за окнами белый день, день вызывает её на бой, она чувствует, закрывая глаза, весь мир идёт на неё войной.Было очень трудно, приходилось балансировать на грани. А иногда и за. Зубами выгрызать кусочки жизни, жилами и венами стягивать, сшивать растрескавшуюся долю-недолю. Втроём справлялись: Марья, Ярик и Бог.Марья всячески ограждала сынишку от окружающего мира и безумия. Давалось нелегко. Нервы, нервы, прости хоспади, прости меня грешную, прости… Брызнуло алым, осколки солнца носило ветром по улицам. Серое небо – хмарь, а вокруг – яро, осенне. Красными пятнами клён, жёлтыми – каштан. Непокорная трава радовала буйной зеленью, стараясь дожить красочно. Марья засунула сыну в рюкзак пару бутербродов, а до школы – сам. Большой уже. Рыжий, высокий, рукастый.За осенью – зима, за годом – год. С божьей помощью, ещё и ещё. И снова: осень, зима.Зима выдалась снежная, лютая. Морозная. А в душе – весна. Расцвела вся Маруся, разукрасилась. Именно так – «Маруся» и называл Марью Александр. Много времени прошло – больше жизни, – прежде чем он стал Сашей. Марусе было страшно, но Саша не торопил, не наседал. Заботился, помогал, оберегал. Страх не прошёл, лишь скрылся внутри, оставив интерес. Было любопытно наблюдать за медленным проявлением сашиного лица. Вначале появились глаза – тихие, глубоко-синие. Глаза наблюдали, впитывали, искрились. Замечательные глаза. Маруся улыбалась.Тревожно и пугающе было глядеть в глаза, но они манили. Прыгнуть в прохладную синь. Страшно. Шаг назад.Потом – волосы. Словно пепел. Кругляши, завитушки. Хотелось погрузиться в них пальцами. Взъерошить.Следом – рот. Точнее улыбка. Настоящая, открытая. При виде неё Марусю саму тянуло улыбнуться. Маруся улыбалась. Свет и тепло. Тревога. Шаг вперёд, навстречу.А потом – вдруг, – появилось лицо. Целиком. И сразу стало понятно, что это – её Саша. А она – его. Маруся.Характер, мысли, движения, привычки – Марусе нравилось в Саше всё. Даже трещинки. В её жизни настала весна: тихая, ласковая, спокойная. Пахла весна прелой травой – Саша много, молча курил, но даже сигареты были какие-то особенные, с ягодным ароматом, что напоминал Марусе о детстве.Саша заботился, помогал, оберегал, поддерживал – вскоре у Маруси стало аж целых два счастья. Два лица – Ярик и Саша. Вот только у них не складывалось. Ярик, почувствовавший как мамина любовь нашла себе другой выход, закапризничал. Мальчик дулся, шкодничал. Саша не торопился и тут. Дни порхали яркими бабочками. Встречи, прогулки, сериалы, посиделки на кухне. Вернулся вкус к жизни. Хорошего стало много. Но и трещина между марусиными мужчинами увеличивалась. Маруся разрывалась на половинки, ночами вздыхала в потолок: «Прости хоспади, прости. За что мне всё это? Разве было мало? Прости хоспади…»Кухня. Бутылка красного. Маша готовит салат. Саша курит. Беседа. Хорошо.Дверь нараспашку – в проёме Ярик. Взвинчен, дышит нервно, зубами скрипит. Ярик глядит на маму, в глазах слёзы:– Или я, или он! – Ярик тыкает пальцем в Сашу. Саша тушит окурок.И всё.Нет больше Маруси. Откуда-то из глубин, из дремучего чёрного прошлого поднимается Мара-Морена: сгусток боли, злости, ярости. Не женщина, не человек. Орудие.Брызнуло алым. Сверкнуло лезвие, чвякнуло сочно. Мама, я узнал свое утро – растопите снег, растопите снег. Двадцать четыре круга прочь, двадцать четыре круга прочь. Двадцать четыре круга прочь, я асфальт, я асфальт. Я асфальт, я асфальт. Я асфальт, я асфальт. Я асфальт, я асфальт. Прочь, я асфальт. Прочь, я асфальт…Мара обернулась к Саше, но посмотреть в лицо, в глаза не смогла. Уставилась в пепельницу, там, ещё пуская вверх жертвенный дым, дотлевала полупотушенная сигарета, дотлевала жизнь. Трещинки в стекле пепельницы – калейдоскоп, трещинки в ребёнке и в асфальте трещинки.
Маша опустила глаза в пол – красная лужа. Такое не забывается. Предательство. Со вкусом крови, с запахом малины.
– Господи… – выдыхает Саша.
– Он поймёт, ведь Он и сам…Из того немногого, что всё же осталось у Маши в голове за жизнь – это страх. Страх посмотреть жизни, любви, Саше в глаза и увидеть там… то ли штиль, то ли…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
