Рассказы

Первый день года

Он живет на грани двух миров: мира смертных и мира фейри. Живет одиноко и размеренно, пока в его жизнь не врывается глупая фейри-полукровка, которой так нужна помощь

Городок у нас маленький и, не побоюсь этого слова, захиревший. В нём всего две достопримечательности: церковь святого Арэлана Змееборца и старинный особняк на вершине холма, в тени которого и притулился наш городок.

На Круглой площади у церкви статуя покровителя города, пронзающего копьем огромного змея, чье длинное тело обвивает мощными кольцами и коня, и восседающего на нём Змееборца. Конь, конечно, не простой, а настоящий Единорог, последний, павший в битве со Змеем.

Ровно в полдень тень от единственной уцелевшей башенки особняка на холме, стилизованного под замок, достигает Круглой площади.

Острый шпиль ее, словно копьё, пронзает тень памятника, попадая точно в грудь святого.

Одно время наши многомудрые старейшины пытались извлечь из этих развалин пользу, сделав их привлекательными для туристов. Но у них ничего не вышло.

В детстве я могла поклясться, что особняк цел и обитаем. Я видела, как горят огни в его окнах по вечерам, улавливала обрывки музыки, доносившейся со стороны холма. Чаще всего — голос флейты. И этим страшно пугала маму. Я перестала доверять ей свои мысли и чувства, и видения со временем пропали.

Ах да, пожалуй, пора и представиться — меня зовут Аланна, и я самая большая неудачница в мире. И дура. И неудачница. И… ах да, я это уже, кажется, говорила.

Я всегда была странным ребёнком, и странности мои с возрастом только усугублялись. Я была очень болезненным, очень замкнутым, очень стеснительным, вечно витающим в облаках бесполезным существом.

Так, по крайней мере, говорила моя матушка, а ей можно верить. Она утверждала, что кроме глупостей от меня ждать ничего не приходится.

Вероятно, робость мою и впечатлительность отчасти можно объяснить страстью матушки к пересказу местных легенд. По большей части мрачных. О фейри, живущих под холмом и ворующих человеческих детей, о Змее, который когда-нибудь вырвется из заточения и пожрёт солнце.

Две глупости оказали на мою жизнь фатальное влияние и пустили её под откос. Впрочем, в одной из них я не раскаюсь никогда — она подарила самого дорогого для меня человека — моего сына. Вторая же не дала мне обеспечить ему счастливое и беззаботное детство, которого он, без сомнения, достоин.

Началось всё с того, что я ограбила музей. Звучит смешно, но это так. Я как раз поступила в колледж, никуда больше с моими сомнительными знаниями школьной программы не взяли бы.

Директриса колледжа, человек неглупый, всё грозилась сделать из нас настоящих людей, возила по экскурсиям и выставкам в выходные, не давая нам, будущим мелким служащим, парикмахерам, швеям, сантехникам и ремонтникам, окончательно погрязнуть в бытовом болоте. Однажды она вывезла нас в соседний крупный город на выставку драгоценных камней.

В центре блистающей экспозиции на бархатной подушке лежал он. Сапфир необыкновенной чистоты и размера. Я не могла отвести от него взгляда — его сверкающие грани захватили и загипнотизировали меня.

А потом случилось необъяснимое. Повинуясь странному порыву, я протянула руку к стеклянному кубу, защищавшему камень, и она легко прошла сквозь стекло… Клянусь! Я не знаю, как это произошло.

Мои пальцы схватили камень, наслаждаясь твердостью граней. Это длилось всего несколько секунд, а будто прошла целая вечность. Я вытащила руку назад, через стекло, сжимая в кулаке драгоценность, и засунула сапфир в карман. Никто ничего не заметил: ни камеры, ни охранники, ни мои однокурсники.

Всю дорогу назад я не вынимала руку из кармана, поглаживая камень. Он ластился к моим пальцам, как живой. Всю ночь я не спала, глядела на него и не могла наглядеться. А утро меня встретило репортажем о чудовищном ограблении.

Я сглупила. Нужно было выкинуть камень и забыть обо всём, но я всегда была слишком странным человеком, честной даже в ущерб себе. Я пошла к директрисе и призналась ей во всём. Я рыдала у неё на плече, а она утешала меня.

— Мы что-нибудь придумаем, — говорила она. — Что-нибудь придумаем…

Потом был ужас. Год непроходящего кошмара. Суд, психологическая экспертиза, журналисты, штурмующие дом. Мама со мной не разговаривала и стала прикладываться к бутылке.

Единственным человеком, от кого в то страшное время я видела поддержку, была директриса колледжа, но и она покинула меня в самый разгар боя. Женщина была немолода, вся эта история тяжело сказалась на ее здоровье. Она умерла от инфаркта.

Я осталась один на один со злобствующей и любопытствующей толпой… и сделала то, что умела лучше всего: заплакала и спряталась с головой под одеяло. Мне было восемнадцать, и я была слабой и никчемной. В этом состоянии я был готова и дальше совершать глупости, и я совершала их. Я тонула в океане глупостей, изредка выныривая на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха и заорать: «Помогите!»

У меня была сосед, не особенно красивый, старше меня на несколько лет, которому я вроде бы я нравилась… Что мне требовалось в тот момент, кроме пары ободряющих слов? Ничего. Он ободрял меня как мог. О приговоре и своей беременности я узнала в один день, с разницей в несколько часов.

Мне повезло: наказание было условным, плюс к нему обязательное посещение психолога три раза в неделю. И, как клеймо, диагноз — клептомания. Кто бы взял такое никчемное, да ещё и обременённое ребёнком существо на работу?

После скандала с драгоценным камнем путь к учёбе и нормальной работе был для меня закрыт. Всё, что мне оставалось, это мыть полы в офисах и постоянно толкаться у церкви в ожидании гуманитарной помощи.

Наш священник был неизменно расположен ко мне, откладывал для сына детскую одежду получше, какие-никакие игрушки, конфеты. Иногда приглашал на чай, старался наставить на путь истинный, рассказывал интересные истории про наш город и его святого покровителя.

От него я однажды узнала, что украденный мной камень называют сердцем святого Арэлана. По легенде, святой вырвал из груди сердце, которое тут же превратилось в драгоценный камень, и продал его, чтобы на вырученные деньги накормить голодных.

Красивая легенда. Но как он потом без сердца жил? К тому же, для сердца сапфир был несколько маловат.

Священник сказал, что сердце раскололи.

Как бы то ни было, плохо ли, хорошо, а годы шли, мой сын, мой Бриан, рос, и я готова была сделать всё, что бы он не повторил моих ошибок.

В двенадцать сын выиграл математическую олимпиаду и получил предложение учиться в одном из лучших лицеев-пансионов страны. Перед ним открывались умопомрачительные перспективы, а кто я такая, чтобы стоять у него на пути.

Я продала дом, доставшийся мне в наследство от мамы, умершей к тому времени, и отправила Бриана учиться.

Бриан не приезжал даже на каникулы, он учился, как проклятый, зубами вцепившись в возможность стать кем-то большим, чем его мать. Я лгала, что создала небольшой бизнес, что дела идут в гору, а сама устроилась в числе прочего ночным консьержем в один из домов бизнесс-класса, и урывками спала в сторожке, чтобы заработать на еду и интернет, благодаря которому могла общаться с Брианом. Ноутбук у меня был старый, подаренный мамой.

Я поняла, что окончательно завралась, когда сын сказал, что приедет на новогодние каникулы повидать меня, ведь летом он не сможет — будет поступать в столичный Политехнический. Я, конечно, была жутко рада, но не знала, что делать со всем враньём, которое нагородила за эти пять лет.

Ложь уже превратилась в огромный снежный ком, грозивший налететь на меня и сломать мне шею. Я наврала про бизнес, а сама жила то в клетушке под лестницей, то в ночлежке, и располагала лишь ноутбуком, небольшим набором одежды, чайником, двумя чашками и недельным запасом пакетов с быстрорастворимой кашей.

Я призналась сыну, что продала дом, который был его наследством.

— Ничего, — сказал он спокойно. — Ты ведь вложила деньги от бизнеса в недвижимость?

— Да, — поспешно ответила я. — Да, конечно, вложила!

Я выглянула из окна кофейни с бесплатным вайфаем, где мыла полы и туалет за еду и возможность сидеть сколько угодно в интернете. Окно выходило на Круглую площадь, и с моего места было хорошо видно, как ажурная тень башни особняка на холме ранит в грудь другую, от памятника.

— Помнишь, Бриан, особняк на холме? Я выкупила его у города… — произнесла я и взвыла мысленно. Но сказанного не вернуть. — Буду реставрировать его потихоньку. Жить, конечно, в нем пока невозможно, но надеюсь, к Зимнепразднику что-нибудь да успею!

Бриан был в восторге. Еще бы! Настоящее семейное гнездо! А я, наклонившись к монитору, заговорщицки прошептала:

— Ты только, когда приедешь, не распространяйся на эту тему: не все здесь довольны такой сделкой…

Бриан кивнул, он был согласен на всё. Мы распрощались. Он убежал к своим друзьям, учиться и строить будущее, а я, фиктивная владелица особняка, отправилась мыть туалет.

***

…Змей приходит на закате, обвивает меня кольцами, дарит мне свою смертельную ласку, кладёт голову мне на грудь, туда, где зияет пустота на месте сердца.

…Чешуя у змея сухая, теплая, приятная на ощупь. Я глажу его по голове, будто преданную собаку. Потому что Змей — это я, а я — Змей.

…Змей приходит на рассвете, смотрит в мои глаза своими. Немигающими, мудрыми, холодными. Я не отвожу взгляд, потому что он — это я.

…Он всегда здесь, со мной. Не исчезает ни с рассветом, ни с закатом. Он — моя суть, моё нутро. А сверху — слабая человеческая оболочка.

…Когда-нибудь Змей вырвется на свободу из моего тела, как бабочка вырывается на свободу из кокона, и уничтожит мир. Но это будет нескоро, очень нескоро.

***

И вот, я плетусь к особняку. Отпросилась со всех своих работ, частично купила, частично одолжила кое-какие инструменты и теперь тащу их вверх по склону холма, пробираясь сквозь заросли пожелтевших кустов под тоскливые крики потревоженных птиц.

Я давно бы отказалась от своего глупого плана, но… как я посмотрю в глаза сыну?

Особняк встретил меня молчанием. Унылое зрелище и совершенно не вдохновляющее: слепые проёмы окон, отсутствие пола на двух этажах из четырёх.

Что я смогу сделать за два с половиной месяца?

Решив все-таки рискнуть, вхожу в двери дома. Очень вовремя. Одна из потолочных балок окончательно прогнила и обрушилась. Конечно, на мою многострадальную голову.

Я вскрикнула, и машинально заслонилась рукой и зажмурилась. Удара не последовало. Потом открыла глаза и уставилась на самого странного человека из всех, кого когда-либо видела.

Мужчина нависал надо мной, удерживая одной рукой тяжеленную балку. Мышцы его даже не напряглись. Он что-то говорил на неизвестном мне языке. А я смотрела, как хмурятся темные тонкие брови над синими, слишком большими глазами.

Из расстегнутого ворота рубашки, сшитой по моде трехсотлетней давности, выглядывал кулон. Я застыла, уставившись на тот самый, украденный мною сапфир (или его двойник), подвешенный на серебряной цепочке.

{Первым чужака, бродившего по той части моей обители, что видна смертным, заметил Змей. Поднял голову с моего плеча, заглянул мне в глаза:

— Охота?

— Нет, — сказал я. — Нельзя.

Змей послушался, затих. Он был сыт и доволен, напитавшись моей плотью и моей кровью, коих не становилось меньше…

Чужак ощущался странно. Фейри в человеческой оболочке, не отзывающийся на мой зов, бесцеремонно шатающийся по моей территории. Слишком нагл или слишком туп?

Меня редко кто навещает, я необщителен. Лишь слуги Змея время от времени околачиваются вокруг моего жилища. Они мечтают вернуть своего господина, но пока мы связаны, это невозможно: Змей сейчас лишен разума, он всего лишь большая рептилия. А все его силы — мои.

Иногда от прислужников Змея приходят издевательские послания с предложением найти вторую половинку моего сердца. Но они лгут.

Слуги Змея лгут всегда.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что перед нами Подменыш. Фейри-жертва во имя процветания народа Холмов.

Когда-то люди приносили нам жертвы и не подозревали, что мы делаем то же самое. Подменыши обеспечивают фейри спокойную жизнь. Все семьдесят лет отмеренного им срока они страдают в противовес беспечной жизни своих сородичей…

Разумеется, появление Подменыша не имеет ничего общего с легендами. Мы не воруем из колыбелей человеческих детей. Та сущность, что заменяет нам, бессмертным, душу, подселяется в человеческий эмбрион до того, как там появляется душа — алмаз среди гальки.

Я хорошо знаю, как живется Подменышам, ведь моя бедная матушка была одной из них. Добрые и хрупкие существа… Совершенно бесполезные.

Подменыш была хороша собой, как это водится обычно. Ее не портили ни обноски, в которые она была облачена, ни затравленное выражение лица.

Подменыш сбивчиво рассказывала мне о своей жизни. Забавно, она чуть не украла вторую половину моего сердца, что была у матушки. Я и забыл совсем про нее. Да и зачем она мне? Пусть лежит в безопасности, за стеклом. Вся жизнь Подменыша — сплошная нелепость, кто бы сомневался. Вспомнить хотя бы мою матушку и ее мытарства.

Хотя последние десять лет своей жизни она прожила в почете и достатке. Как же! Мать святого, вечно кающаяся грешница…

Да, да, святой Арэлан — полукровка. Сын фейри, заточенной в смрадном человеческом теле, и рыцаря, заплатившего юной посудомойке две медных монеты.

Вообще полукровки большая редкость, далеко не каждый Подменыш доживает до возраста, когда способен завести детей. Этой удалось. Большая удача, на самом деле.

Мне пригодится полукровка — мало ли что может случиться со мной. А Змею может понадобиться новая тюрьма и новый тюремщик. С этим справится только полукровка, тот, в ком течет и алая человеческая кровь, и серебряная кровь фейри.

Я желаю их приручить. Подменыша из жалости, полукровку — из выгоды.

Я выслушал сбивчивые речи Подменыша и сказал:

— Я позволю тебе притвориться, будто мой дом принадлежит тебе. Если станешь моей.

Он сглотнула и посмотрелв на меня непонимающе.

— Если ты… если ты не причинишь вреда моему сыну… То я на всё согласна.

— Я не потребую от тебя ничего, чего ты сама не захочешь мне дать. И я обещаю тебе защиту.

Она помотала головой.

Я достал из ножен на поясе кинжал, сделал надрезы на наших ладонях и соединил их.

— Пусть смешается наша кровь, пусть смешается наша плоть, пусть смешается наша суть. Никто не расторгнет этой клятвы! Повторяй.

Она послушно повторила.

— Что это значит? — дрожащим голосом спросила Подменыш.

— На человеческом языке самое близкое определение, которое можно применить к этому ритуалу, — брак. На самом же деле, это гораздо более глубокая и многофункциональная связь.

Так мне легче будет передать Змея ее сыну. Без катастроф, без новых войн, без проблем. Он станет мне родственником, приёмным сыном, наша связь упрочится, и мальчишке даже не придется умирать, принимая из моих рук сонного Змея.

Подменыш устало прикрыла глаза, и я подхватил её на руки.

— Кто ты? — спросил она, склоняя голову мне на плечо.

— Мое имя Арэлан, — ответил я честно. — А кличут меня Змееборцем.

— Святой Арэлан.

— Да, — ответил я. — А еще я Змей. }

***

Бриан шел по улице, которую едва узнавал. Раньше все не казалось ему таким маленьким, или он просто вырос за прошедшие пять лет? Рядом шла мама, счастливая, словно ребёнок, в дурацкой шапочке с помпоном, неожиданно дорогой куртке и меховых сапогах.

Похоже, дела у нее шли не так уж и плохо. Хотя раньше Бриан в этом очень и очень сомневался. Но мама все-таки смогла выбраться из вечных своих неудач.

— Мы уже полностью восстановили левое крыло, провели свет, канализацию…

— Мы? — переспросил Бриан.

— Ну, рабочих я отпустила на праздники, так что Первую ночь года и весь Зимнепраздник мы проведем втроем…

Втроем? У мамы кто-то появился? Бриан был бы только рад, узнай он, что маму заинтересовал хороший мужчина, на которую можно положиться.

Бриан окинул взглядом мать. Сохранить такую ладную фигуру и такое свежее лицо в тридцать шесть лет удается далеко не каждой женщине. А волосы! Густые, приятного цвета спелой пшеницы… Мама красива — с этим не поспоришь.

Не удивительно, если рядом с ней кто-нибудь вьется.

— Ты, я и Арэлан — мой партнер… — мама странно запнулась, смешалась, покраснела и добавила. — Партнер по бизнесу.

Бриан окончательно уверился, что дело тут не чисто. И чего стесняться? Он не имел ничего против гипотетического отчима.

— Арэлан? — нарочито небрежно спросил он. — Его назвали в честь всемирно почитаемого святого? Бедняга!

Святой Арэлан Змееборец, заточивший Зло, раздающий детям подарки в Зимнепраздники, был одним из популярнейших персонажей и фольклора, и литературы, и живописи, и кинематографа. Тяжело должно житься его тёзке…

— Что? — переспросила мама каким-то испуганным голосом и добавила уже спокойно. — Да, тёзка. Конечно, тёзка. Не сам же святой Арэлан к нам с Вечных садов спустился!

Дорога к особняку была очищена от снега и даже заасфальтирована. Если честно, Бриану было жаль тех непроходимых зарослей, в которых он когда-то играл с друзьями в рыцарей и разбойников.

Отреставрированная часть поместья действительно впечатляла. В ней чувствовался дух времени, несмотря на современные удобства. Мама провела Бриана в просторную столовую, со вкусом отделанную под старину: серые каменные стены, тяжелая мебель из темного дерева, стол на толстенных ногах, под стать столу стулья с низкими спинками.

Ничего инородного не было в этой большой комнате, будто по волшебству перенесенной сюда сквозь триста лет…

У квадратного очага на одном из низких стульев сидел молодой мужчина с длинными волосами, собранными в хвост. Он выглядел совершенно естественно среди этого антиквариата, несмотря на вполне современные джинсы и вязаный свитер с дурацким Зимнепраздничным Единорогом, помощником святого Арэлана, развозящего послушным детям подарки, купленные на остатки сапфирового сердца.

Мужчина, ловко орудуя ножиком, вырезал свирель из длинного камышового стебля, что-то напевая под нос.

Услышав, как скрипнула дверь, он поднял голову, взглянул на вошедших и спокойно сказал:

— Здравствуй, Бриан, очень приятно познакомиться. Аланна, ну чего ты стоишь? Снимай куртку и не забудь отряхнуть сапоги. Сейчас снег растает, и будет лужа.

Мужчина встал, подошел к Бриану и пожал его руку. Двигался он несколько странно: легко и быстро, но при этом так, будто на его плечах лежала огромная тяжесть, которую не следовало тревожить.

— Ты, должно быть, устал с дороги, Бриан? Пойдешь в свою комнату или предпочтешь сначала пообедать? У нас похлебка из зайца и сбитень.

— Арэлан чудесно готовит, — вмешалась мама. — Прямо на очаге, представляешь? А вот газовая печь ему совершенно не дается!

Арэлан только усмехнулся в ответ.

Бриан, присевший за стол, с удивлением смотрел, как слаженно эти двое выставляют приборы и тарелки. Нет, что за глупое стеснение? Он что маленький? Не поймёт?

…Зимой Змей, как и положено, затихает. Поэтому, наверное, я и люблю зиму. Раньше даже отваживался спускаться в мир смертных, но в последнее время так много изменилось.

…Есть в этом и моя заслуга, частично. Змей скован, и некому толкать мир к пропасти. Смертные стали спокойнее, гуманнее, гораздо проще относятся к чужим недостаткам.

…Я и представить себе не мог, что когда-нибудь бОльшая часть человечества научится читать писать и самостоятельно мыслить. Подумать только! Человек, не верящий в Создателя, может не бояться, что его казнят!

…Конечно, не везде всё так радужно, но всё же лучше, чем было. И верю, что станет еще лучше.

…Интернет — чудесная вещь, гораздо лучше тех способов связи, что используют фейри, хотя они тоже быстры, но не мгновенны. Фейри, используя порталы и тропы на Изнанке мира, способен обойти землю за двое суток. Люди, благодаря своим самолетам делают то же самое. Я знаю как минимум двоих высших фейри, что предпочитают комфортный перелет старым тропам.

…Люди вплотную приблизились к нам, народу Холмов. Уверен, они и с продолжительностью жизни что-нибудь придумают.

…Мне нравится, как изменяется мир, хотя я многого не понимаю.

…И вот теперь в моей обители, в моём логове сидят двое, которые выросли в другое время, которые думают не так, как я…

…Они мне приятны.

За столом в канун Зимнепраздника, разговор просто обязан был зайти о его покровителе.

Бриана удивило то, как рассуждал о нем мамин друг. Не было ни почитания верующего человека, ни цинизма неверующего. Арэлан говорил о своем тезке, как о живом человеке, которого он когда-то знал. Наверное, он много размышлял о том, чьим именем его назвали.

Он знал множество интересных фактов о старом времени и о Великой войне, длившейся больше сотни лет. Войне, практически не прекращавшейся долгие десятилетия, не дававшей людям ни жить в покое, ни восстановить свою численность. Войне, давшей людям Змееборца, чей путь героя начался в партизанском отряде.

Арэлан, один из командиров подполья, внебрачный сын мелкопоместного дворянчика, внезапно убивает выстрелом из арбалета одного из основных фигурантов непрекращающейся войны.

Попадает в плен, его пытают, он не то умирает, не то сбегает. Война после этого затихает, и вскоре воюющие стороны заключают мирный договор. Словно их запал потушили.

Разумеется, этот партизан становится народным героем, а потом святым, его подвиг обрастает тысячами подробностей. Так появляется Арэлан Змееборец, который при других обстоятельствах так и остался бы простым пастухом. Играл бы на своей дудочке, которой усыпил Змея, коровам.

— Круто, — говорит Бриан, жуя вкуснейший сухарь, высушенный архаичным способом над очагом. — А вы историк, да?

Арэлан улыбается. Бриан замечает, что мама кидает на него испуганный взгляд.

— Можно сказать так. Историк, реставратор… реконструктор, если угодно.

После ужина мать и Арэлан в четыре руки быстро убрали со стола и помыли посуду, причем двигались партнеры по бизнесу (по бизнесу? Чем дальше, тем меньше Бриан был в этом уверен) совершенно синхронно, иногда соприкасаясь пальцами. Каждый раз при этом мама краснела, а Арэлан улыбался.

Закончив с посудой, мама и Арэлан уселись у очага, не забыв и о Бриане.

Арэлан продолжил вырезать свирель. Бриан заметил, что одна из стен кухни увешана флейтами, свирелями, дудочками самых разнообразных форм.

Мама расспрашивала Бриана о его учебе, о планах на будущее. Бриан смотрел, как трещит огонь в очаге, и думал, что у него никогда раньше не было таких тихих семейных вечеров.

Мама, должно быть забывшись, положила голову на плечо Арэлана, и тот, подняв голову, улыбнулся спокойно и нежно.

Мать, заметив взгляд Бриана, покраснела и потупилась.

— Ребята, — сказал наконец Бриан. — Вы того? Вместе?

Мама опять покраснела, ее партнер спокойно кивнул и отложил недоделанную свирель на низкий столик, стоявший рядом.

— Ты против? — тихо спросила мама.

— Нет, — ответил Бриан. — С чего бы. Если только вы не собираетесь лобызаться при мне. Фууу… А так — совет да любовь. Вы люди взрослые.

Арэлан засмеялся, встал, выглянул в окно.

— Снегу намело… Как тогда.

Мама подошла к нему, обнял за плечи:

— Я бы с горки ледяной покаталась. Бриан любит кататься на санках.

— Вот еще, — проворчал Бриан. — Я вам что, ребёнок маленький? У вас хоть санки или ледянки есть?

— У нас есть медные щиты, — задумчиво проговорил Арэлан, невесомо целуя маму в пшеничного цвета волосы.

— Щиты кстати тоже антикварные, трёхсотлетней давности.

— Вы психи, — фыркнул Бриан, а потом, как по волшебству, обнаружил себя несущимся на одном из щитов вниз по пологому склону холма.

Они веселились, играли в снежки, строили снежную крепость до самой полуночи.

А потом веселье мигом исчезло. Непонятно откуда подул ветер, промозглый, ледяной. Фонари, горевшие во дворе особняка, погасли один за другим.

Арэлан произнес чужим холодным голосом.

— Слуги пришли за своим господином. Увидели, что я беспечен. Быстро в дом!

— Нет, нет! — мама вцепилась в рукав его куртки.

— В дом! — Арэлан махнул на нее рукой.

Бриан хотел было что-то спросить, но с ужасом почувствовал, что его тело развернулось и ноги сами пошли к дому. Арэлан коротко поцеловал мать в губы и снял с шеи медальон.

— Пусть будет у тебя. Если не вернусь утром, забирай документы и деньги, что я приготовил, и уезжайте. Вас не тронут, я позаботился об этом.

Ветер не выл, ветер шипел, как тысяча змей. Арэлан достал из-за пазухи одну из своих свирелей и заиграл. Из его груди, из того места, где у людей сердце, поднялась голова огромной змеи, зашипела, принялась увеличиваться в размерах.

Бриан утащил засиывшую маму в дом, закрыл дверь и впервые в жизни принялся молиться по собственному желанию.

Мать осталась сидеть у двери, чутко прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

— Ты ведь всё понял, да? — спросил она наконец Бриана.

— Понял, — ответил Бриан. — Но не верю. Предпочитаю думать, что у меня дебют шизофрении. Мой мать — возлюбленная святого Арэлана! Ты хоть любишь его?

— Не знаю. Как можно любить существо, которому триста лет и внутри которого заперто другое существо, которое когда-нибудь вырвется и уничтожит мир? Да, я его люблю.

Затем мать добавила задумчиво:

— Он рассказал мне о том, как всё было. Змей всегда вселялся в человеческое тело… Но только в теле полукровки его можно заточить. По стечению обстоятельств Арэлан — фейри-полукровка, застреливший временное вместилище Змея. Его нашли фейри, не желавшие видеть, как очередной мир рушится.

Я — Подменыш, кстати. Чистокровный фейри. А ты — полукровка.

Они помолчали и уснули там же, на кухне. Утром их разбудил запах сбежавшего кофе.

Святой Арэлан безуспешно пытался освоить газовую плиту. Мать торопливо сняла с шеи кулон с сапфиром и протянула его хозяину. Тот отрицательно покачал головой. Мама снова надела кулон и спрятала его под свитер.

— Ну, — буркнул святой, — не смотрите на меня так. Да, я безнадежно отстал от технического прогресса, и что?

— Да ничего, — ответила мама. — С первым днем нового года!

«С днём, который наступил благодаря вам», — подумал Бриан, но вслух ничего не сказал.

Первый снег

Его величество желает в последний раз, перед тем как ослепнет, посмотреть на снег. Но зима выдалась теплая, и снега все нет, и нет…

Зрение Его Величества падало с каждым днём, и это сложно было не заметить. Все чаще он полагался на глаза Йирин. Она понимала это по лёгкой щекотке, пробегающей по «телепатическому каналу» — органу чувств, доступному только для магов. И все чаще на лице Его Величества проступало странное выражение тревоги и ожидания.

Их телепатические каналы совпадали идеально, поэтому именно Йирин простой студентке третьего курса Магической Академии Гелиата, была отведена почетная и немного печальная роль — служить глазами императора.

Помощница императора, разумеется, знала, что со временем у неё появятся сменщики, не может же она дежурить подле Его Величества круглые сутки. Только вот поиск подходящих кандидатур затянулся. Особенно после того рокового покушения, в результате которого погибли все маги, о чьей телепатической совместимости с императором было достоверно известно.

Ну, а пока Йирин такая одна. И хотя Его Величество старается как можно меньше зависеть от окружающих, Йирин-то видит, что удаётся это императору все тяжелее и тяжелее.

Когда девушка утром вошла в кабинет, Его Величество сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и вертел металлическое перо на кончике пальца. Изящная шутка и сложный фокус для почти слепого. Император обернулся на звук шагов, черные длинные пряди скользнули вдоль совершенного лица — эльфийская кровь. Глаза — бездонные, черные, смотрели прямо и рассеянно.

— Йирин? — спросил Его Величество и тут же подключился к зрению своей помощницы. Та присела в реверансе.

— Не наклоняйтесь так резко. У меня начинает кружиться голова.

Им предстояла ежедневная рутина — чтение не очень интересных, по мнению Йирин, отчетов. Все что от неё требовалось: сидеть и бездумно пялиться на текст, время от времени переворачивая листы по приказу. Этим она и занялась, даже не пытаясь вникнуть в написанное.

ПисАть же Его Величество пока пытался сам, используя остатки зрения и специальный трафарет, разделяющий строчки. И каждый день он склонял голову чуть ниже, пытаясь разглядеть буквы.

Часам к двенадцати император обычно говорил: «Хватит, Йирин, спасибо». И они шли в фехтовальный зал. Раньше повелитель добирался туда сам, но в последнюю неделю ему стало тяжело ходить по коридорам дворца, не используя донорское зрение.

Дня через два, после того как донор и его высокопоставленный реципиент впервые объединили телепатические каналы и притерпелись друг к другу, Йирин с удивлением узнала, что император несмотря ни на что продолжает свои тренировки. До покушения он считался непревзойденным мечником да и стрелял отменно.

Соперник Его Величества — капитан королевской охраны, был, на взгляд Йирин, весьма посредственным мастером, но девушка видела, какого труда императору стоило свести бой вничью. Кроме того, капитан нарочно шумел, давая возможность предугадать свои действия, а на лице повелителя вновь появлялись тревожное ожидание и неуверенность. Но с каждым разом он сражался все лучше. По мишеням, на которых теперь были закреплены колокольчики, стрелял почти без промаха да и магией бил точно в цель. Императору повезло. Кроме типично эльфийской внешности от матери ему достался нечеловечески острый слух, а также незаурядные магические способности. Его отец, к примеру, был довольно посредственным магом воды, а нынешний повелитель Лиатта, страны, где редкий человек рождался без магического дара, входил в десятку сильнейших огневиков.

— Почему Вы не пользуетесь моим зрением во время тренировок, Ваше Величество? — набравшись смелости, спросила однажды Йирин.

— А если вас не будет рядом? Если вас ранят или убьют, что я буду делать тогда? — резким голосом проговорил император, и его безупречные черты исказились на мгновение смесью ярости, боли и бессилия. — Я не могу себе позволить быть слабым. Нет. Только не теперь!

Йирин не оставалось ничего другого, как молча поклониться.

— К тому же у вас таким образом появляется свободное время, — уже мягче добавил император. — Не можете же вы, юная девушка, перспективный маг, всю жизнь простоять за моим плечом.

Это было правдой. Два часа свободы — невероятная роскошь, которую начинаешь ценить, когда весь день загружен под завязку так, что остается время только поспать и поесть. Йирин тратила это время на чтение книг и конспектов. Их ей приносили друзья по Академии, с которыми она встречалась раз в неделю, в свой единственный свободный вечер.

С другой стороны, Йирин была не против всю жизнь простоять за плечом императора. В Его Величество было трудно не влюбиться, тем более находясь так близко… Каждый раз, как девушка бросала взгляд на лицо повелителя, на его высокие, резкие скулы, темные глаза, длинные, пушистые ресницы, тонкие, но густые брови вразлет, ей становилось обидно, что судьба так несправедлива к этому человеку.

Если за разглядыванием она забывала о телепатическом контакте, император недовольно хмурился и говорил: «Прекратите рассматривать меня, Йирин! Поверьте, в мире есть вещи, которые мне интересны более, чем мое лицо». Иногда, впрочем, он сам просил посмотреть на него со стороны, чаще всего перед приемами. А иногда просил посмотреть в окно. Вот и сегодня, во время одной из передышек в работе с бумагами, император сказал:

— Йирин, гляньте в окно.

Помощница послушно встала и отодвинула тяжелую портьеру. Зима в этом году выдалась аномально теплая, снега еще не было, а листья давно опали и сгнили под бесконечными дождями. Дворцовый парк был сер и уныл.

— Что говорят маги погоды? — спросил император как-то особенно нервно, так что у Йирин болезненно сжалось сердце. — Будет в этом году снег или нет?

Этот вопрос волновал многих, ведь до наступления нового года оставалось полторы недели, а без снега не было в городе праздничной атмосферы. Но погодники только пожимали плечами: да, аномально теплая зима, но опасности для сельского хозяйства нет, а по законам империи они не могут изменять погоду только потому, что кому-то там и праздник без снега не праздник…

— Лекарь сказал, что после нового года совсем ослепну, — объяснил император, прокручивая на пальце массивный перстень с опалом, по которому пробегали иногда магические искры. В таких камнях хранят сложные в воспроизведении, а также энергоемкие заклинания. — Хотел последний раз посмотреть на снег своими глазами. Да, видно, не судьба.

Больше они об этом не заговаривали. А через неделю Йирин в свой свободный вечер отправилась в Академию к господину ректору. Тот принял его без промедления.

— Что случилось? — несколько встревоженно спросил он. — С Его Величеством все в порядке? Ваша связь стабильна?

— Да, да, господин ректор, — ответила Йирин. — Я по другому вопросу.

— Что случилось, моя милая? — по-отечески ласково спросил его ректор. — Ты хочешь взять академический отпуск, как я тебе с самого начала и предлагал?

— Нет, господин ректор. Я вполне справляюсь с программой. Я хотела попросить у вас снега… Для Его Величества.

— Для Велирия? — переспросил ректор, называя своего бывшего ученика по имени. — Что за фантазии? Зачем ему понадобился снег?

— Его Величество любит снег, — объяснила Йирин. — А снега нет, а после нового года он совсем ослепнет и снега больше не увидит… Своими глазами. Понимаете? Это очень важно. Увидеть снег своими глазами!

Ректор только махнул рукой.

— Это ребячество, Йирин. Какой в этом смысл? У тебя стопроцентное зрение, а Велирий уже не видит ничего дальше своего носа… что он там разглядит своими глазами. И ради этого нарушать закон, который он сам издал?

Йирин вскочила со стула, сжала кулаки.

— Одна снежная туча над дворцом и магический купол вокруг него… Вам жалко такой мелочи для человека, который вот-вот ослепнет? Неужели он мало страдает? Неужели он не может получить то, что хочет, даже если это какой-то дурацкий снег?

Ректор отвернулся и отошел к окну, казалось, он даже не слышит, как на него кричит какая-то третьекурсница. Когда студентка выдохлась, пожилой маг обернулся и сказал:

— Я услышал тебя, Йирин. Успокойся. Я что-нибудь придумаю. Может быть, ты и права. Я знаю, что Велирий боится, хоть и не показывает этого. Может, такая малость чуть-чуть подбодрит его.

***

В канун нового года первое, что сделала Йирин, проснувшись, — выглянула в окно. Свинцовые тучи собрались над дворцом, и молодая колдунья понадеялась, что снег сегодня все же пойдет. Волею природы или магов, неважно. Она быстро переделала все утренние дела, успевая при этом пролистать конспект, проглотила принесенный в её покои завтрак, нервно повертелась перед зеркалом, разглядывая свой праздничный наряд.

Зеркало отражало ее темно-каштановые, перекинутые на грудь косы, накинутую на них расшитую серебром вуаль… У Йирин никогда не было раньше таких дорогих нарядов, как это бархатное платье, и туфелек, расшитых бисером, носки которых кокетливо выглядывали из-под тяжелого подола.

В целом Йирин была довольна собой. Ну, может быть талия могла бы быть уже, а глаза по-выразительней. Она еще немного повертелась пред зеркалом и поспешила к Его Величеству.

Император просыпался довольно рано, и Йирин приходилось приспосабливаться к его распорядку дня. Утром, перед завтраком, повелителя посещал личный лекарь, приставленный к нему с самого рождения. Вот и теперь он суетился вокруг своего коронованного пациента, светил зачем-то фонариком в глаза, по-стариковски кряхтел:

— Охо-хо, Ваше Величество, нечем мне Вас порадовать. Не сегодня завтра вы уже ослепнете окончательно. Вы только не переживайте, Вы же маг, у Вас ведь есть способ видеть… Может, Вам травок успокоительных попить? У меня прекрасный сбор.

— Благодарю, Дэрир, — ответил император, едва пожимая морщинистую руку старика, — травок не нужно, можете идти. Это вы, Йирин? Вы сегодня празднично одеты.

Заметив фигуру своего поводыря в дверях, повелитель прищурился, пытаясь её разглядеть. Йирин знала, что тот примерно видит: яркое пятно вишневого цвета на темном фоне двери.

— Да, Ваше Величество.

— Отлично. Сейчас придут цирюльник и портной, поможете мне. А пока… — император махнул рукой в сторону туалетного столика. — Там стоит шкатулка. Выберите из нее две безделушки на свой вкус. Сегодня будем украшать зимнее дерево.

Это была давняя традиция: на зимнее дерево в домах побогаче подвешивали на лентах украшения, в домах попроще — угощение. И то и другое после праздников расходилось по больницам и приютам, а то и просто беднякам. Разумеется, самое роскошное дерево с самыми дорогими дарами стояло в императорском дворце. Похитить драгоценности было невозможно: на каждом украшении был закреплен магический маячок.

Йирин стояла у окна, сжимая в руках золотое кольцо и витую цепочку с мелкими камушками. Вещицы были изящные, тонкой работы и стоили дорого, хоть и были самыми дешевыми в шкатулке. Девушка не отрываясь, следила, как руки цирюльника убирают волосы императора в прическу, а портной с помощниками готовят тяжелые праздничные одежды черных и золотых цветов.

Йирин снова и снова смотрела на этот гордый прямой профиль, на тень от опущенных ресниц, прикрывающих глаза. Надвигающаяся слепота почти не была заметна, манера не смотреть на собеседника во время разговора выглядела со стороны, скорее, властностью или даже высокомерием.

Она не заметила привычную уже щекотку внутри головы. А император только усмехнулся, поворачивая к нему лицо. В такие моменты, когда он пользовался зрением Йирин, зрачки его темных глаз расширялись и делали глаза еще темнее.

— Не насмотрелись еще? — насмешливо спросил он и кивнул, указывая на дверь. — Нам пора.

Они шли по коридору не быстро и не медленно, и Йирин раздумывала о том, как, должно быть, сложно идти, видя дорогу не перед собой, а откуда-то из-за собственной спины и немного сбоку. Но император, кажется, уже притерпелся.

В одном из залов дворца возвышалась огромная ель. Роскошное, удивительно пышное дерево заполнило собой едва ли не четверть просторного помещения. Приглядевшись, Йирин заметила, как среди насыщенной зелени что-то поблескивает. Некоторые придворные уже развесили свои дары на разноцветных лентах. Вечером среди ветвей зажгутся свечи, и станет еще красивее.

Толпа перед Его Величеством расступилась, подобострастно кланяясь, а Йирин подумала, что, может быть, среди этих людей находятся те, из-за кого их господин и лишился зрения… Организаторов покушения ведь так и не нашли.

Кто-то подал императору ленту в цветах его дома — черное и золотое. Он требовательно протянул руку, и Йирин вложила в неё кольцо, которое держала до сих пор.

— Возьмите ленту себе со стола рядом с деревом и пристройте цепочку куда-нибудь, — тихо сказал ему император, на ощупь продевая ленту в кольцо.

— Так это мне? — удивилась Йирин.

Его Величество тонко улыбнулся.

— Вряд ли у студентки есть что повесить на зимнее дерево в императорском дворце. А жалованье ваше за три месяца до сих пор лежит нетронутым.

— Меня здесь неплохо кормят, Ваше Величество, — смущенно ответила Йирин и чуть было не бросилась к столику выполнять поручение. Император едва успел поймать её за локоть.

— Куда? — спросил он насмешливо. — Как я без вас повешу ленту на ель? Впредь думайте, Йирин.

Он сложил ладони лодочкой и подул на них. Изо рта его вырвались огненные икорки, которые окружили ленту с нанизанным на нее кольцом и понесли по воздуху на самую верхушку ели. Огненная левитация — красивое зрелище. Но огненные маги — воины, кузнецы и изобретатели, редко используют ее в быту, обходясь стандартной межстихийной, которой владеют даже те, кого не отметила магия. Таких людей немного — четверть от всего населения империи.

Йирин не отрываясь смотрела, как плавно опускается лента с блестящим кольцом почти на самую верхушку ели, а затем перевела взгляд на высокое стрельчатое окно.

— Снег пошел… — одновременно с Его Величеством выдохнула она.

Разумеется, они не кинулись немедленно во дворцовый парк, держась за руки, как в глубине души представляла себе Йирин. Нет, повелитель ещё долго принимал послов, отдавал распоряжения, кого-то за что-то награждал. А молодая колдунья переминалась рядом с ноги на ногу, изредка бросая тоскливые взгляды за окно, где два поваренка дурачились и играли в снежки, пока их не погнал на задний двор один из караульных.

После обеда Его Величество наконец освободился. Обычно он в это время гулял, если позволяла погода. За этим лекарь следил неукоснительно. Если же погода не располагала к прогулкам, они с Йирин читали, но теперь уже книги. Это было не в пример интересней скучных государственных бумаг, и девушка не спала с открытыми глазами, перелистывая страницы.

Они спустились в парк, когда изнывающий от ожидания Йирин уже почти отчаялась. Душой и мыслями она был давно там, среди заснеженных статуй и деревьев, так что императору пришлось несколько раз довольно резко её одернуть и призвать к внимательности.

Снег падал крупными хлопьями. Повелитель заблокировал телепатический канал, поймал на ладонь снежинку и поднес ее к самым глазам. Затем встряхнул головой, скидывая с головы капюшон, запрокинул к небу лицо и закружился, раскинув руки.

— Я дождался, видишь, Йирин! — крикнул он дрожащим от радости голосом. — Я дождался снега!

Йирин почувствовала, что у неё защипало в носу, она шмыгнула и промолчала. А потом безмятежность оборвалась со звуком лопнувшей струны. Каждому магу был знаком этот звук — с ним прекращают действие чары маскировки. Император и его помощница были окружены — три десятка магов, и столько же воинов с закрытыми лицами прятались среди сугробов и деревьев. Йирин оглянулась и растерянно, и удивленно. Маги и воины, окружившие их, были сильны, студенту третьего курса не справится было с ними даже поодиночке.

Император грубо схватил девушку за руку и задвинул себе за спину. Йирин потянулась, подключая телепатический канал, но Его Величество заблокировал связь намертво.

— Мне сейчас зрение только помешает, — хрипло крикнул он и активировал спрятанное в перстне заклинание. Это была Могильная тьма. Беспросветная и густая, давящая на мгновенно потерявшие свет глаза. Сделать ничего было нельзя: заклинание блокировало все виды магического зрения. Использовались такие чары редко, так как действовали на всех, в том числе и на мага, их выпустившего.

А император захохотал, раскручивая два огненных диска — единственное, что было видно в непроглядной тьме. В их сторону посыпались заклинания, диски погасли, император снова весело и яростно засмеялся. Кто-то из магов вскрикнул, умирая, а огненный меч, пришедший на смену дискам, возник в другом месте.

Йирин замерла, боясь помешать. Она тоже пыталась научиться сражаться вслепую, но не обладала ни острым слухом императора, ни воинскими талантами, ни, что уж скрывать, такой же сильной мотивацией.

Ей оставалось лишь прислушиваться к крикам и шорохам да ловить взглядом отблески огненных заклинаний. Это было страшно: стоять одной в непроглядной тьме, не знать, что происходит вокруг… С пальцев Йирин срывались молнии. Она стреляла наугад, на слух, на звон доспехов, на вскрики и проклятия и несколько раз даже попала. И то помощь.

Тьма рассеялась так же мгновенно, как и сгустилась, только снег уже был не белым, а алым. Император стоял почти в центре круга из тел, прижимая кого-то к земле ногой и острием меча.

— Йирин, подойдите сюда, дайте мне взглянуть кто это, — позвал он.

Йирин подбежала, путаясь в подоле, чувствуя, как вновь связываются их каналы. Она посмотрел на распростертого у ног повелителя человека и опустилась на колени.

— Господин ректор… Он предатель?

— Да, — ответил ей император, — предатель. Эти… — он обвел рукой вокруг себя, показывая на мертвых, — эти пожелали забрать мои земли, а этот, — он надавил носком сапога на грудь ректора сильнее, — собирался присвоить мою магию. Но жертву нужно было сперва ослепить, оглушить и лишить всех остальных чувств. Верно, господин ректор? Начало положено.

Подоспела охрана, и Его Величество, уставший, перемазанный чужой кровью, побрел прочь из страшного круга, волоча по снегу свой тяжелый двуручный меч. Йирин помчалась за ним следом, села на снег рядом. Их обоих трясло не то от холода, не то от пережитого.

— Там лежат дети тех, кому я доверяю, — хрипло сказал император. — Сыновья моих министров и наместников. Они решили, что я и их родители зажились на свете… Старики им мешали. И молодые, но сильные маги возомнили, что закон о подчинении магов государству унижает их. Я считал их своими друзьями, боевыми братьями…

Он грустно усмехнулся, проводя ладонями по лицу.

— Одно меня радует, — продолжал император. — Мне не придется смотреть в глаза их родителям. Ни лорду канцлеру, чьего любимого младшего сына я только что обезглавил, ни госпоже наместнице Лакрии, которую я лишил двоих сыновей.

Йирин хотела было сказать в поддержку, что они сами виноваты, что они первые начали и вообще… Но император безошибочно прижал к её губам перепачканный в крови указательный палец.

— Тшш, Йирин, тихо. Посмотри на меня, Йирин, и закрой наконец свой телепатический канал, я еще успею наглядеться на мир через него. Я хочу еще раз увидеть твое лицо своими глазами… В последний раз…

Йирин подняла голову, с тревогой глядя в глаза повелителя. Зрачки все расширялись и расширялись, поглощая радужку, и брови хмурились все сильнее. Потом Его Величество несколько раз мигнул, глубоко вздохнул и сказал:

— Ну вот и все. И зря я боялся.

Йирин крепко зажмурилась, чувствуя, как соленые теплые слезы бегут по замерзшим щекам, согревая их. Сильные, сухие, горячие пальцы скользнули по её лицу, лаская каждую черточку.

— Я запомню, — тихо сказал император. — Запомню длинные косы, и серые глаза, и румянец на щеках. Я их запомню, Йирин. Все не так плохо, правда? Я все еще могу смотреть на снег. Пусть твоими глазами, но все же…

Йирин распахнула ресницы, но слезы все падали и падали на пальцы, невесомо ласкающие её лицо.

— Все равно несправедливо, — всхлипнула она. — Почему не может быть все хорошо?

— Я жив. Что может быть лучше? — спросил его император и, наклонившись, дотронулся губами до губ Йирин.

— Ваше Величество?

— Зови меня Велирий, — ответил он, на секунду отстраняясь и вновь начиная целовать.

А снег все падал и падал, но им больше не было холодно.

Новая Эпоха

[Ретеллинг сказки о короле-Дроздобороде в антураже стимпанка.]

История эта началась с письма. Король Драммад Четвертый, коему и было адресовано послание, несколько раз перечитал его, то недоверчиво хмыкая, то озадаченно хмурясь, а на следующее утро как бы невзначай обратился к своей дочери принцессе Эрин:

— А в одной листреннской деревушке есть прелюбопытная традиция. Пару, которая просит о разводе, запирают на две недели в небольшой комнате. С одной узкой кроватью, одним стулом, одним столом, одной тарелкой и одной ложкой. Четырнадцать дней супруги живут взаперти на воде и хлебе. И знаешь, за триста лет был зафиксирован только один случай расторжения брака.

— Ну конечно, — мрачно ответила принцесса. — Эффективный метод, без сомнения! Не в том смысле, что он способствует разрешению проблем, которые привели к разводу. А в том, что наводит на мысль: чем торчать две недели с опостылевшим супругом, не легче ли по-тихому разъехаться, не ставя государство в известность. И все, дело в шляпе, за триста лет один зарегистрированный развод! Чего не сделаешь ради статистики!

Король посмотрел на дочь поверх утренней газеты и поверх очков без диоптрий, которые придавали немолодому, но хорошо сохранившемуся мужчине больше солидности.

Следует отметить, что несколько лет назад в приступе демократичности король переехал из огромного дворца в особняк попроще, оснащенный по последнему слову техники, чтобы быть, так сказать, поближе к народу. Однако ничего особенно не изменилось. Придворные массово переселились в тот же квартал, и теперь он охранялся не менее тщательно, чем покинутый и превращенный в музей дворец. Но король Драммад в любом случае обзавёлся репутацией прогрессивного правителя, соответствующего новой эпохе — эпохе пара.

Его единственной дочери, если честно, было совершенно всё равно, где жить: в глубине души она лелеяла мечту о том, что когда-нибудь сбежит из дома. Маячившая впереди корона виделась ей терновым венцом — ни больше ни меньше. Времена сейчас такие — все меняется. Вот и монархия вскоре тоже станет пережитком прошлого!

Пока принцесса раздумывала о радужных перспективах, которые проходили мимо неё, отцу-королю пришла в голову некая мысль. Эрин поняла это по тому, как отец отложил газету и снял очки.

— А знаешь, ты права, Эрин, — сказал он, задумчиво покручивая в руке вилку. — Запирать супругов, у которых разладились отношения, действительно несколько поздно. А вот если до брака…

Принцесса Эрин поперхнулась апельсиновым соком, которым запивала такую полезную и такую безвкусную кашу.

— Не дождетесь, папенька! — прохрипела она, вытирая выступившие слёзы. — Это не поможет вам выдать меня замуж!

Принцесса Эрин с тоской подумала о том, что сбегать уже, наверное, поздно. Эх, надо было не планы строить, а действовать. Давно бы, перебинтовав грудь, как поступали девушки в приключенческих романах, которые она запоем читала, устроилась бы юнгой на какой-нибудь корабль, идущий в Южное полушарие — там королей сроду не водилось!

Ах, мечты, мечты!

— Нет, ну чем тебе не нравится наш сосед, этот милый мальчик, король Рафаэль? Обаятелен, красив, неглуп, а стихи какие пишет?

— Стихи, — Эрин потянулась к маслёнке. — Стихи на хлеб не намажешь. Он же о стране своей ничего не знает! Чем его подданные живут, даже не ведает. Им министры крутят, как хотят. Борода у него дурацкая, опять же. Король -Дроздобород. И прост, как дрозд.

— Ну, вот возьми его и выдрессируй, за чем же дело стало?

— Действительно, за чем? — вздохнула принцесса Эрин и вышла из-за стола.

С королем Рафаэлем Листреннским, или, как его называли друзья, Рафом, Эрин познакомилась полгода назад на международном приёме. Он умел расположить к себе, был красив, умён, образован и вообще герой — успел удачно повоевать на море еще в свою бытность наследным принцем. Однако, по мнению Эрин, все эти несомненно положительные качества не могли перевесить два ужасных недостатка: дурацкую бороду клинышком, как клюв дрозда, и ужасное, просто отвратительное ретроградство. В прогресс король, казалось, не верил, несмотря на свою относительную молодость — он был на восемь лет старше Эрин, которой вот-вот должно было стукнуть девятнадцать.

«Как бы чего не вышло», — сказал король Раф, когда речь зашла о новых лекарствах, изготовляемых из нефти. — «С такими вещами, как здоровье, осторожность не помешает». Затем сделал шутливый прогноз, что лет через сто человечество обязательно совершит открытие, которое его погубит.

Принцесса Эрин же, вздёрнув свой хорошенький носик, сказала тогда:

— Ваше величество, простите мне мою прямоту, но рождения в королевской семье совершенно недостаточно для того, чтобы стать хорошим правителем. Я не удивлюсь, если ваши подданные устроят вам революцию. Вы рассуждаете, как ворчливый старик, уверенный, что раньше было лучше.

Король Раф смотрел на нее с улыбкой, с какой, бывает, смотрят взрослые на расшалившихся детей, и, не перебивая, слушал, как Эрин рассуждает о том, что будущее за новинками и бояться их, значит стоять на пути у будущего.

— А разве я сказал, что против прогресса? — спросил Раф, разглядывая каштановые волосы Эрин, и то, как играет в них резкий электрический свет. — Вы очень молоды, моя принцесса, и видите мир ярким и красочным, не замечая, что все совсем не так радужно, как вам представляется. Знаете, есть на Востоке легенда о принце, который жил, окруженный роскошью и весельем, он знал только радости жизни. Принц вырос, затем женился, у него родился сын. Ничто не омрачало его счастья. Но вот как-то раз, выехав за пределы дворца, молодой принц увидел покрытого язвами изможденного больного, затем согбенного годами убогого старика, затем похоронную процессию и, наконец, погруженного в глубокие и нелегкие раздумья аскета. Эти четыре встречи, повествует легенда, коренным образом изменили мировоззрение беспечного принца. Он узнал, что в мире существуют несчастья, болезни, смерть, что миром правит страдание…

— К чему эта притча? — насмешливо спросила Эрин. — Как связан с нею прогресс? Разве он усугубляет страдания?

— Нет, — ответил Рафаэль, проводя рукой по своей смешной бороде. — Он переводит их в новую плоскость. Плоскость, о которой мы ничего пока не знаем. Мы не ведаем, куда новая дорога нас заведет… Поэтому я не могу рисковать, внедряя все новшества подряд без разбора.

Он говорил еще об энергии ветра, солнца и воды, на которые нужно опираться, которые требуется развивать, но Эрин его почти не слушала. Она знала про эти сказки от ученых. Всё это слишком дорого и долго, а пар вот он — только руку протяни.

Они долго спорили, и каждый остался при своем. Эрин до сих пор с раздражением вспоминала об этой встрече. Возможно, раздражение также было связано с тем, что отец мечтал выдать единственную наследницу за сильного соседа.

***

Рафаэль Листреннский подошел к окну своего кабинета, откинул тяжелую портьеру и прищурился. Солнце било в глаза. Раф был влюблен в молодую, еще не знавшую жизни девушку, идеалистку и романтика, беспечно верящую в то, что человечество идет вперед, к счастью. Жаль её разочаровывать.

Что сулит нам будущее? Технологии одна изощреннее другой? А ведь чем совершеннее технологии, тем опаснее они для такого убогого и дисгармоничного существа как человек. Это понимали и сто лет назад во времена Лиги Костров, которая во имя борьбы с прогрессом озарила пламенем аутодафе половину страны. Знания не горят.

Знания — это палка о двух концах, с которой нужно быть очень осторожным.

Король вернулся за свой стол, еще раз перечитал письмо, пришедшее от царственного соседа, Драммада Четвертого.

Принцесса Эрин умна, в этом Раф не сомневался, но юная девушка рассуждает теоретически, а потому её рассуждения весьма далеки от реальности. Она ничего не знает о жизни простого народа, хотя воображает обратное.

Как бы Эрин не хорохорилась, её знания о мире вокруг ничтожно малы. И Рафу предлагали доказать ей это.

Конечно, вся эта авантюра выглядела глупым фарсом, достойным балагана ярмарочных комедиантов, или средневековой сказкой, но что-то в ней Рафа привлекло.

Письмо, полученное благодаря новому изобретению, международной пневмопочте, в рекордные сроки, было, как и полагается при официальной переписке, длинным. Первые две страницы — перечисление титулов, приветствие и вежливые расшаркивания — никакого практического смысла не имели. А вот предложение, высказанное королём Драммадом, показалось Рафу очень заманчивым. Он заправив перьевую ручку новой порцией чернил и принялся за ответ…

Написав и запечатав письмо личной печатью, Рафаэль вышел в приемную и, коротко кивнув секретарю, приказал:

— Вызовите ко мне принца Габриэля, Келдон. Благодарю.

Габриэль был младшим братом Рафа и самым близким другом. Его и только его король мог посвятить в свою авантюру. Вот уж кто сошелся бы с принцессой Эрин на почве безраздельной любви к прогрессу.

***

Отец снова завел свою шарманку о замужестве. Эрин привычно вяло огрызалась, но на этот раз всё пошло не так.

— Знаешь что? — спросил король и сам себе ответил: — Не хочешь, не надо! В самом деле, чего я тебя уговариваю? Ты уже взрослая, самостоятельная… хочешь жить современной жизнью, свободной от сословных предрассудков, пожалуйста! Выйдешь замуж за первого, кто завтра постучится в наш дом!

Эрин вскочила с кресла, и уставилась на отца. Такого она не ожидала. А король сказал:

— Мое слово твердо. Делай со своей жизнью что хочешь.

— Это называется, делай что хочешь? — возмутилась Эрин. — Это не делай что хочешь, это… это самодурство! Ты мог бы просто дать мне немного денег и выслать на Южный континент! И я бы там развернулась, а не плесневела тут!

— Ты девушка, милая моя! — ответил Драммад. — И жить без опеки отца или супруга не можешь. Уж извини, но ради тебя я не собираюсь переписывать законы. Светлое будущее, которого ты ждешь, еще не наступило.

Эрин разрыдалась от злости. Ее препроводили в комнату и заперли до утра. Принцессe не оставалось ничего, кроме как покориться судьбе.

Она выгребла все свои немногочисленные наличные деньги и драгоценности, часть зашила под подкладку самого теплого полушубка, часть спрятала под стельки самых скромных сапог, раскидала по карманам и, порыдав еще немножко, просто из жалости к себе, улеглась спать.

Разбудили её с первыми лучами солнца. Должно быть, пришел тот самый первый постучавшийся.

— Я еще покажу им, почем стоун орехов в канун Нового года! — гордо сказала Эрин своему отражению, и ей стало чуть легче.

Девушка спустилась вниз, прижимая к груди саквояж, предусмотрительно закутанная в полушубок, и посмотрел на мнущегося на пороге альфу. На нем была промасленная кожаная куртка, грязные сапоги, а на лице — ужасный ожог, уродовавший шею, подбородок и левую щеку.

— Знакомься, — сказал отец, нервно улыбаясь. Кажется, он сам был не рад своей инициативе. — Это Раф, углежог из Листренна. Большой поклонник прогресса, так что вы с ним найдете общий язык.

— Раф из Листренна, — зло прошипела Эрин, тут же позабыв обо всех своих тревогах. Разумеется, как он мог только подумать, что отец действительно отдаст его первому попавшемуся проходимцу?

Это всего лишь злой и глупый розыгрыш!

Раф из Листренна заговорил чужим, незнакомым Эрину голосом

— Да, я тёзка нашего доброго короля, Ваше Высочество, и даже, говорят, немного похож на него, — и неприятно хохотнул.

Эрин почувствовала, как глаза снова наполняются слезами. Углежог, переминаясь с ноги на ногу, снова обратился к стоявшему поодаль королю.

— Я это… на паровоз опаздываю. Мне бы поспешить, Ваше Величество.

Король кивнул и скороговоркой произнес:

— Объявляю вас супругами. Будьте счастливы, дети мои!

Этого издевательства Эрин вынести не смогла. Она схватил своего новоиспеченного мужа за руку и выскочила за дверь дома, где родной отец только что продал её, как рождественского гуся.

— Ненавижу! — сказала Эрин сам себе под нос и, оглянувшись на мужа, зло спросила. — Что смотришь? Рад небось, что молодую красивую жену за просто так получил? За тебя, урода, небось никто не пошел бы.

Углежог только усмехнулся, от чего его изуродованная щека сморщилась, и, забрав из рук супруги саквояж, зашагал по улице.

Королевский квартал закончился как-то совершенно неожиданно, а вместе с ним и белый снег, и чистый воздух. Эрин с удивлением разглядывала этот странный, непривычный мир. Он не читала о таком и никогда не думала о тысячах труб, из которых постоянно валит дым. О каменных домах, черных от копоти, о грязных заколоченных окнах.

Не то чтобы она не видел всего этого во время поездок. Но из окна паромобиля или паровоза все это выглядело не таким удручающим.

— Какой ужас, — пробормотала Эрин, оглядываясь.

Её супруг лишь пожал плечами.

— Ничего не поделаешь. Чем-то приходится жертвовать.

— Но в королевском квартале… — начала было Эрин, и осеклась.

— Королевский квартал обслуживается именно отсюда. Здесь находятся паровые котлы, греющие воду для вашей ванны. Вода и пар идут по трубам, спрятанным под землей, чтобы ничем не нарушать идеальность квартала. Маленький идеальный мир. Увы, слишком маленький. Не удивлюсь, если подданные вашего отца рано или поздно устроят революцию, глядя на этот чистенький рай для избранных.

Эрин шмыгнула носом, но ничего не сказал.

Потом они сели на поезд, места им достались в плацкартном переполненном вагоне.

Мужчина, сидевший напротив, кашлял и вообще выглядел так, будто вот-вот умрёт.

— Чахотка, — тихо пояснил новоявленный супруг. — Болезнь эпохи пара.

— Глупости, — зло ответила Эрин. — Если бы не дым, он вполне мог бы заболеть от холода…

— Я предпочел бы, чтобы он вообще не болел, — ответил углежог и, надвинув на глаза картуз, сделал вид, будто спит.

Когда они пересекли границу, Раф достал из внутреннего кармана документы, завернутые в непромокаемый кусок ткани, и отдал их молодой жене.

— Твои документы. Деньги у тебя есть. Свободна.

— Что? — удивленно спросила она. — Ты меня бросаешь?

— А для чего ты мне сдалася. Работать ты не сможешь. Силой требовать супружеский долг я не буду. Ты хотела свободы? Вот она.

— Мне некуда идти, — тихо сказала Эрин.

— Меня это не касается. Денег у тебя достаточно, сними комнату, иди учиться.

Эрин хотела что-то сказать, но тут поезд резко затормозил.

— Что там происходит? — спросил сам себя углежог и сказал, обращаясь принцессе: — Сиди тут, я пойду посмотрю.

Она испуганно кивнула.

Раф вышел из вагона, а Эрин прислонила лицо к грязному стеклу. Ей хотелось, чтобы все это наконец закончилось. Весь этот гротеск, этот кошмар…

Кажется, она задремалаа и не сразу почувствовал, как её кто-то грубо трясёт за плечо. Это был углежог.

— Паровой котел взорвался. Не нравится мне это… мы пойдем в ближайший город пешком.

— Но… но нас же будут искать! Прибудет помощь!

Он только покачал головой и повторил:

— Не нравится мне это.

Снег падал крупными хлопьями. Было тихо, темно и холодно. Эрин шла вдоль рельс, время от времени оглядываясь в поисках своего супруга.

Тот стоял рядом с мужчиной в железнодорожной форме и о чем-то отчаянно спорил с ним. В руках железнодорожника покачивался фонарь, и тени создавали ощущение, будто ожог на щеке углежога шевелится.

Наконец Раф, резко размахнувшись, ткнул рукой в которой что-то было зажато, железнодорожнику под нос и громко спросил:

— А это ты видел? Шевелись быстрее! Каждая минута на счету!

Железнодорожники засуетились, вывели из поезда пассажиров и едва отошли на некоторое расстояние, как паровой котел взорвался с ужасающе громким стуком. Эрин от неожиданности присела и заорала.

Муж поднял её за шкирку, как котенка, и встряхнул, приводя в чувство.

— Пошли, — сказал он еще раз. И добавил: — Не нравится мне это.

Эрин тащилась вдоль железной дороги, уставшая, продрогшая, испуганная, и наблюдала за тем, как медленно движется в предрассветных сумерках их странная толпа.

Казалось, один только Раф был полон энергии и носился вокруг бредущих по железнодорожной насыпи людей, словно пастушья собака вокруг бараньего стада.

«Это происходит не со мной, » — устало подумала Эрин, на ходу прикрывая глаза. — « Сейчас я открою глаза и окажусь в своей постели. Этот кошмар закончится»

Но ничего заканчиваться не собиралось.

К городу они подошли, когда уже стало совсем светло, часов в девять утра. Раф сказал Эрин:

— Я устрою тебя в ночлежке. Сиди там, пока я не приду.

Эрин только устало кивнула. До самого обеда она спала, не обращая внимания ни на несвежие простыни, ни на тараканов, снующих по комнате совершенно нагло.

В обед её разбудил газетчик, выкрикивавший под окном: «Крушение листреннского скорого! Ужасная трагедия! Правда ли, что среди пассажиров инкогнито находился король Рафаэль? Или это просто слухи? Читайте в новом номере «Королевских ведомостей».

Эрин вскочила с постели, оделась и бросилась на улицу. У неё нашлось несколько медяков в кармане, купила газету и проглотила статью, занимавшую передовицу полностью, за несколько минут. Затем растерянно оглянулась, не зная что делать и куда идти…

На её счастье Раф как раз показался из-за угла ночлежки и устало улыбнулся, глядя на принцессу. Она подскочил к нему, и со всей силы ударила свёрнутой газетой по фальшивому ожогу на щеке.

— Обманщики! Что ты, что отец! Все вы одним миром мазаны.

Грим смазался, перестал быть таким пугающе неприятным. Эрин отбросила газету на снег и вознамерился дать мужу ещё и пощечину. Король перехватил её руку и, глядя прямо в глаза, поднёс тонкое запястье к губам. Принцесса вздрогнула.

— Я виноват, — честно сказал он. — Желание обладать вами во что бы то ни стало сыграло со мной злую шутку. Но предложение, сделанное мною в поезде, все еще имеет силу. Вы свободны, Эрин. Я могу помочь вам получить образование в реальном училище, где вы обретёте нужные вам знания и навыки.

Эрин испуганно принялась ощупывать себя и наконец растерянно прошептала:

— Я документы потеряла, пока мы шли…

Король Раф только рассмеялся и принялся стирать с щеки остатки грима.

— Вы подбородок не очистили, — заметил девушка, не зная плакать ему или смеяться.

— А на подбородке и шее у меня настоящие шрамы от ожогов, — спокойно объяснил альфа, вытирая грязные от грима руки о снег. — Напоминание о войне. Я обычно ношу накладную бороду, чтоб не привлекать к ним внимания.

Эрин стушевалась, вспомнив обидную кличку, которая благодаря её острому языку намертво прицепилась к королю Рафаэлю.

— Извините, — едва слышно прошептала она. — Я не знала.

— Ничего, — усмехнулся Раф. — Подумаешь, король Дроздобород. Некоторым правителям везло на прозвища гораздо меньше. Вспомни только беднягу Харальда Голубой Зуб, или Пипина Короткого.

Эрин прыснула в кулачок, поняв, что слезами делу не поможешь…

***

Через два часа отмытая и сытая принцесса Эрин сидела в одной из гостиных губернаторского дома и слушала грустный рассказ короля Рафаэля.

Его предал родной брат, самый, как ему всегда казалось, близкий человек. Габриэль сговорился с купцами и промышленниками, которым не нравились строгие листреннские законы, касающиеся вырубки лесов, добычи и использования угля и нефти.

Все просто, но от этого не менее больно.

Это он послал отцу Эрин письмо от имени брата, предложив этот нелепый план. А затем поймал и Рафаэля на прочный крючок безответной любви, подкинув такое же письмо, якобы от короля Драммада.

— Что теперь будет? — спросила Эрин. — В стране могут начаться беспорядки?

— Нет, — ответил Раф, проводя рукой по своей накладной бороде. — Слава телеграфу, я могу контролировать ситуацию отсюда.

Эрин встала с кресла, неожиданно для себя пересела на колени мужа и поцеловала его в кончик носа.

— От получения образования вы все равно не отвертитесь, дражайшая супруга, — несколько хрипловато проговорил король, отвечая таким же поцелуем.

— Даже и в мыслях не было! — Эрин снова поцеловала мужа, но уже в губы.

Они еще долго возвращали друг другу поцелуи.

Двадцать третий

«Малоизвестный факт №839: На сегодняшний день живых людей осталось лишь 23 человека. И Вы — один из них. Все Ваши знакомые и окружающие Вас всего лишь прикидываются людьми, чтобы отвлечь Вас от поиска оставшихся 22 человек. Вам одиноко? Вам и должно быть одиноко».

Нику было четыре года и четыре месяца, когда он впервые осознал свое полное и всепоглощающее одиночество. Он и раньше, казалось, с самого рождения, ощущал его, но лишь к четырем годам мозг ребенка созрел настолько, что сумел облечь неясные чувства в слова.

Ник стоял в коридоре, тёмном и пустом, и смотрел через полузакрытую дверь на

свою семью. Мама вязала, отец смотрел футбол по телевизору, старшая сестра Карин сидела, уткнувшись в новенький айфон. Лицо её было сосредоточенным и серьёзным.

«Они другие», — с недетской тоской думал Ник. — «А я не такой».

Мама подняла голову, повернулась к двери и мягко сказала:

— Ники, милый, что ты делаешь в темноте?

Ник вздрогнул, попятился назад, чуть не опрокинул вазон, стоявший у входной двери, опрометью кинулся на второй этаж, прикрыл дверь своей спальни. Маленькое сердце стучало, как у загнанного кролика. Он сам не знал, чего боится.

Вскоре Ник убедил себя, что в целом мире он один-одинешенек, а рядом лишь куклы, большие и маленькие. Они умеют улыбаться и плакать, ходят в садик, в школу, на работу. Они заботятся о нём. Но они не такие, как он.

Как и все маленькие дети, Ник был уверен, что мир существует только ради него. Так что поначалу опекающие его куклы даже забавляли. Но потом он начал тосковать по людям, по своей настоящей семье. «Быть может, — думал он, — Мама Папа и Карин улетели на другую планету, а меня оставили с роботами, потому что лететь было опасно. Но ведь они скоро вернутся?»

Потом на смену глупым мечтам пришла глухая тоска, а с ней и безнадежность.

Жизнь Ники ничем не отличалась от жизни его сверстников. Родители, как и положено, целовали мальчика на ночь, но он не чувствовал тепла их губ. Карин то возилась с ним, то отсылала прочь, как надоедливого питомца. Ведь именно так поступают старшие братья и сестры. Ники пошел в детский сад, потом в школу. Его считали странным, но он научился притворяться. Вот только всепоглощающее одиночество — его персональная маленькая черная дыра — всё так же угнетало.

Подростком он много и часто думал о своем месте в этом мире, как и любой в его возрасте, задавался экзистенциальными вопросами. И поначалу пришел к выводу, что это с ним что-то не так, что он психопат или вообще шизофреник. Но наблюдая, как густая, теплая кровь толчками бьёт из правильно перерезанной вены (о способах самоубийства он прочел в интернете и сделал всё верно), чувствуя, как немеет рука, Ник понял, что с ним всё в порядке. Испугался и вызвал скорую.

Мама и Карин плакали, отец разрывался между слезами и желанием дать сыну ремня. Ник смотрел на это равнодушно. Он не был уверен, что его семья не притворяется.

Ник ходил к психологу, пил какие-то лекарства… лекарства, кстати, помогали. Ему становилось всё равно, кто ненастоящий: он или мир вокруг. И даже то, что, возможно, ни его, ни мира вовсе не существует, не могло взволновать парня. Потом Ник перестал пить таблетки, и гнетущее ощущение одиночества вернулось. Его снова окружали пластиковые манекены. Они старались (правда старались!) изображать чувства, но их застывшие кукольные лица не были способны улыбнуться или нахмуриться. И самое главное — у них не было сердца, которое могло бы чувствовать.

Ник поступил в колледж. Он всё ещё метался между двумя полюсами: мыслями о собственном сумасшествии и о том, что он, быть может, единственный живой человек. Падали самолёты, террористы взрывали людей, планету сотрясали природные и техногенные катастрофы, а Ник боролся со своим всепоглощающим одиночеством и всё искажающим чувством нереальности происходящего.

Он был мухой в медовой капле. Слиплись крылья, увязли лапки, сладкая гадость заливает хоботок, а несчастное насекомое думает о том, реальна капля или нет. Глупый и бессмысленный вопрос. Ответ на него ничего не даст.

Сильнее всего Ник прочувствовал фальшь, когда впервые занялся сексом. Унылым подростковым сексом, о котором и говорить не стоит. Два отчаянно стесняющихся друг друга подростка, во время поцелуя несложно зацепиться скобами на зубах. Прыщавая кожа под пальцами.

Все слишком обычно. Нику эта девушка, долговязая и в очках, почти не нравилась. Они просто были, казалось, последними девственниками колледжа. А Ник не хотел выделяться. Он старался вести себя как можно стандартнее.

Ник тогда притронулся к живому человеку впервые за долгие годы — его раздражали чужие прикосновения. Сердце его затрепетало в такт с сердцем этой нелепой девицы. Он чувствовал пульс под своими пальцами и не мог не надеяться, что все ужасы позади: вот она, живая, рядом, дышит в такт…

Это был обман. Маскировка и ничего более. Уже через секунду Ник привычно чувствовал под рукой холодный пластик человека-манекена, смотрел в пустые кукольные глаза. Она хорошо замаскировалась, но Ника обмануть не смогла. Он, конечно, и виду не подал, что раскусил ее.

Девушка еще пару раз предлагала встретиться, но Ник постоянно отшучивался, и эта тема сошла на нет.

Ник искал себе подобных. Очень-очень осторожно искал, не привлекая лишнего внимания.

Зацепка пришла из ниоткуда, из недр социальных сетей. Всего лишь глупая «пугалка» для впечатлительных особ. Хмыкни и забудь.

…«Малоизвестный факт № 839: На сегодняшний день в живых остались лишь 23 человека. И Вы — один из них. Все Ваши знакомые и окружающие всего лишь прикидываются людьми, чтобы отвлечь Вас от поиска оставшихся 22 человек. Вам одиноко? Вам и должно быть одиноко».

«23 человека», — подумал Ники. Что-то было в этом числе. Что-то точное, что-то близкое ему. В этом сообщении, написанном давным-давно кем-то ради шутки, было не больше смысла чем во фразе: «Я эльф. Нас три миллиона, а власти скрывают».

И всё же. И всё же Ник вновь и вновь прокручивал эту фразу в голове. Двадцать три… Двадцать три… Эти цифры резонировали с его нутром, с острыми краями маленькой чёрной дыры, жившей в его груди. Был всего один способ проверить, кто свихнулся, Ник или мир, но он бы никогда на это не решился.

Он вдруг вспомнил, как мама однажды порезала палец, а крови не было. Он точно помнил, что крови не было, только сочащаяся слизь. Мама, как всегда, мягко улыбаясь, сказала:

— Ники, уйди малыш, я сейчас приду.

И однажды Ник решился. Ему нечего было терять, кроме своей бессмысленной жизни, в реальности которой он очень и очень сомневался. Муха желала вырваться из капли меда, в которой увязла, даже если придётся пожертвовать крыльями и половиной ног. А может быть, и своей так тщательно спасаемой жизнью. И всё равно это лучше, чем мучительное и бесцельное существование.

Это оказалось удивительно легко. Слишком легко — наточить все ножи в родительском доме, куда Ник приехал на каникулы. Слишком легко — подсыпать снотворное в еду. Куклы, притворявшиеся его семьёй, были слишком беспечны. Неужто верили, что он один из них? Или думали, что он слабак?

Ник очень аккуратно связал их прямо в постелях, положил подушки на лица, подождал, пока тела перестанут дергаться. Ничего не происходило, реальность не спешила обретать ни смысл, ни полноту.

Ник пошёл на кухню за ножами. Он решил начать с Карин, превратившейся к тому времени в привлекательную молодую женщину. Она была так безмятежна и так естественна теперь, когда ей не было смысла больше притворяться.

Ник ласкающим движением провёл ножом по ее шее, с легкостью погружаясь в плоть, как в масло. Ник был уверен, что так быть не должно. Не мог он заточить дешевое лезвие до остроты скальпеля.

Он легко отсоединил голову от тела, повертел в руках, отбросил. Прошёл в ванную, вымыл руки, взглянул в зеркало, усмехнулся:

— Ну что? — спросил он сам себя. — Теперь-то ты знаешь правду?

Отражение лукаво ему подмигнуло. Медленно подняло окровавленные руки и потянулось к лицу Ника. Пальцы натолкнулись на прозрачную преграду и со скрипом провели по ней, оставляя смазанные багровые полосы на зеркальной поверхности. Ник вздрогнул, обернулся, увидел алые следы своих ног, увидел обезглавленный труп сестры в спальне и закричал.

Ещё до того как иссяк вопль, пронзительный и болезненный, словно крик новорожденного, Ник осознал: они люди, а он нет. Всё встало на свои места. Чёрная дыра в груди разрослась и наконец поглотила его.

Он смотрел на своё лицо, на то, как стираются знакомые с детства черты, как сливаются радужка и зрачок. Улыбнулся, демонстрируя мелкие, острые зубы. Слизнул кровь человеческого существа с ножа. Откуда-то он знал, что свежая еще вкуснее. Он пообещал себе попробовать.

Светало, когда существо, еще вчера называвшее себя Ником, вышло на крыльцо. Его сложно было спутать с человеком. Лицо было пусто, движения смазанны. Он поднял голову, посмотрел чёрными, лишенными зрачков глазами на занимающуюся зарю. Прогремел выстрел, снося новорожденному монстру голову.

Из-за кустов вышел мужчина с ружьём в руках, от всей души пнул безголовое тело и с чувством выругался. А затем добавил, обращаясь к молодому спутнику, бледно-зелёному от подступающей тошноты.

— Вот паскуда такая, кукушонок. И ведь пока не вырвется из человеческой оболочки, хрен его узнаешь. Будет под самым носом у тебя ходить, а ты и не заметишь.

— Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая, почуяв на плечах

Ещё не появившиеся крылья, * — продекламировал бледный спутник стрелка.

Тот в ответ только хмыкнул и принялся затаскивать безголовый труп в дом. Его спутник пошел следом и еще сильнее позеленел в холле, наступив на чей-то палец.

— Неплохо он тут порезвился, гад. Даже не знаю, поможет ли здесь имитация взрыва бытового газа… — задумчиво пробормотал мужчина с ружьём.

— Здесь поможет только имитация падения метеорита, — печально сказал его спутник. — Откуда эти твари вообще берутся?

— А шут их знает, — задумчиво почесал бороду мужчина с ружьём. — Моё дело вычислить их и заставить выйти на чистую воду. Остальное не моя забота.

— Но… но он мог бы прожить жизнь человека… И никто не умер бы.

— Сорвался бы, рано или поздно сорвался бы. И тогда тремя жертвами дело бы не ограничилось, уж можешь мне поверить. Они такими страховидлами вырастают, если дело на самотёк пустить. Это так, младенчик был.

— И всё же, откуда они берутся?

— А мне пофиг, откуда они берутся. Я умею их различать, умею уничтожать, и хватит с меня этих знаний. С этим не успел, конечно. Чуток опоздал. А то и без жертв, бывает, обходится.

Пока они говорили, мужчина с ружьём открыл газовые конфорки, нашёл в гараже канистру с бензином, разлил его по полу, оглянулся, стараясь оценить ущерб.

— Скольких ты уже убил?

— Если считать этого, двадцать два, — сказал в ответ мужик и вскинул ружьё. — Ты, значит, двадцать третьим будешь.

Его спутник перестал притворяться человеком, оскалил зубы, медленно повернулся, с неприятным звуком выпуская полуметровые когти. Пуля оказалась быстрее.

— Тварь скользкая, почуяв на плечах ещё не появившиеся крылья… — с удовольствием повторил стрелок. — Тварь скользкая… Это ты про себя хорошо сказал. Тварь скользкая, а туда же… поэт. Поиграть со мной захотел.

Мужчина снова оглянулся, вздохнул:

— Как вы меня достали, выродки! Когда же вы закончитесь?

Где-то вдалеке провыла полицейская сирена. Стоило поспешить.

Короткие рассказы

Короткие рассказы. (55 слов и меньше)

Верни мне мое сердце

Они встретились.

Обменялись сердцами, стали жить.

Все как у всех: работа, дом, дети. Усталость. Стук чужого сердца в груди стал раздражать.

Расстались.

Что-то тянет, болит, не дает дышать. Но что? Им уже не вспомнить.

Друг другу сердца они так и не вернули.

[Единственный враг]

Вот он, стоит, ухмыляется, мой единственный враг.

Все портит, до чего может дотянутся. Надоел хуже горькой редьки, и не избавишься от него никак! Даже морду не набьешь.

Отражается в зеркалах, смотрит моими глазами.

Мой единственный враг — я.

[Горе]

У ворот кладбища сидело горе.

Оно хватало за черные одежды понурившихся людей, и те вырывались из его цепких рук.

— Некогда горевать, — говорили они. — Некогда. Семьи, дети, работа.

Горе вздыхало.

Лишь один человек взял горе за руку.

— Пойдем. Тебя тоже следует пережить. И однажды ты превратишься в светлую печаль и память.

[Обида]

Муж пришел домой, усталый, хмурый. Прошел мимо Наты, не взглянув.

— Ты все еще обижен? — спросила Ната.

Он прошел на кухню, достал водку.

— Не обижайся! Прости, сглупила!

Он не слышал. Налил водку в две рюмки, прошел в комнату, поставил перед портретом в черной рамке.

Ната его не любила — на нем у нее была такая глупая улыбка.

[Правда]

— Говорят, правд много, а истина одна. А еще говорят, что истина в вине. Что ж, посмотрим, — сказала Правда, салютуя своему отражению полным бокалом.

Отражение подмигнуло ей в ответ.

[Гармония]

Быть было нечему.

Не зажигались звезды, не являли себя ни материя, ни дух. Не звучал звук, не рассекал тьму свет, ибо не было ни тьмы, ни звука, ни света. Не было написано, или сказано ни одного слова.

Но гармония была нарушена. Так себя явила жизнь.

Она слишком прекрасна что бы быть безупречной.

[Как сосед дуба дал]

Решил соседей разыграть — новогднююю елку выкинуть в апреле, завернув в черный пакет, чтоб на тело было похоже. Тащу к лифту. У лифта — трое таким же пакетом. Тяжелым.

— Я елку выкидываю, — говорю.

— Сосед твой дуба дал… — ухмыляются.

Вспотел. Страшно.

— Поспорили.Он вырастил дерево из желудя, а мы должны дуб из дома вынести, в таком виде. Розыгрыш.

[Почему нас все еще на завоевали пришельцы]

Подал сигнал межгалактический терминал связи. Левая голова, используя шестой и седьмой хватательные отростки, открыла инструкцию. Правая голова застонала.

— Гадская связь! Двести лет сигнал идет туда-обратно! Они уже на луну слетали, а мне предлагают варианты борьбы против пушек.

Правая голова огорченно закурила.

— Вот потому мы их и не завоевали, что связь слишком медленная!

[Оракул]

Путь к оракулу долог и труден. Он не умеет предсказывать будущее, при этом никогда не лжет. Каждому кто приходит к нему он говорит правду. На всех языках, на всех наречиях можно получить от него ответ на любой вопрос. Потому, что каждому он говорит одно и тоже:

— Это может случиться в любое мгновение.

Добрый друг

Лётчик, в небе он чувствовал себя, как дома. Десятки тысяч раз вёл он самолёт сквозь облака и бури, чувствуя себя крылатым. И однажды его руки превратились в крылья. Ему приснился сон, в котором он взлетел в небо чёрным драконом. А когда лётчик стал стар, когда он потерял высокое ясное небо, ему остались только эти фантастически реальные сны. И высоко в небе он понял, что пора вернуться на землю, к тем, кто его всё ещё любит и ждёт.Написано в соавторстве с Ольгой Шестровой.

Обложка - подарок моему драгоценному соавтору от Елены Свительской https://prodaman.ru/strihi_vdohnoveniya

Он стал лёгким, каким был в тот день, когда впервые оседлал меня. И волосы его раньше чёрные и блестящие, как моя чешуя, теперь казались серебристыми, словно рассветные облака над тёмным морем и чёрными скалами.

Мой маленький хрупкий наездник, ведущий меня твёрдой рукой в ясное небо.

Мой добрый друг!

А я, распахнув крылья, чувствуя биенье сердца своего друга, стремясь к той единственной полоске синего неба, что осталась между чёрных туч, понимал, зачем живу на свете!

Ради этого восторга, свиста ветра в ушах, пламени, которое раздувают потоки воздуха в моей груди. Ради высокого неба.

Я парил, вспарывая синеву, оборачивался, чтобы взглянуть на своего друга и видел, что он счастливо улыбается, а по его щекам стекает вода.

Откуда появились капли?

Ведь тучи ещё только собирались, чтобы сломаться блестящими изгибами молний и пролиться потоками на чёрный замок на самой верхушке чёрной острой скалы.

Кажется, это были слёзы?

Мне не дано плакать, и я не был уверен в этом.

Мой друг был бледен, его глаза не золотые, как мои, но синие, словно небо, сияли. И воду на щеках высушил ветер.

Ветер накинулся на нас, хотел закружить, бросить на скалы, но друг повернул меня в сторону, и мы вырвались из воздушной воронки. Полетели дальше. Я мерно взмахивал крыльями, и когда поднялся выше синей полоски, к сверкающим небесным каплям, поднял голову и закричал.

Счастье!

Какое невыносимое счастье летать!

Как прекрасно жить!

Но мой друг вздрогнул, и его сердце забилось тише, руки ослабели, он уже не направлял меня. Я сам повернул к замку. Ударился когтями о чёрную башню. И закричал, звал на помощь этих маленьких никчёмных созданий.

Они сняли друга из седла на моей спине, он не мог идти сам. Они подпирали его. Рука моего друга скользнула по крылу.

Последняя ласка.

Последний полёт.

Когда они увели его, я снёс правой лапой половину площадки. Меня некому было остановить. Некому было мне приказывать.

Я кричал, но кричал от боли в груди. И небо стало низким и серым.

***

Евгений Николаевич проснулся от боли в сердце. На правой руке выступила кровь. И когда он успел пораниться? Медленно встал, зажёг лампу над кроватью, паркет был холодным, а тапки пришлось вытаскивать из-под табурета, на котором блеснули стёклами очки. Наконец, он обулся и побрёл на кухню, покашливая, шаркая ногами. Бросил под язык валидол из аптечки с подоконника, дождался, пока смог выдохнуть и уставился на пальцы, израненные с тыльной стороны. Нашёл в аптечке несколько полосок пластыря, чтобы заклеить свежие ссадины.

Во сне он надышался горьковато-солёным ароматом моря, а на кухне пахло пылью и кофе. Во сне гудел ветер в ушах, на кухне тишину разбивали на мелкие капли-секунды старинные ходики с кошачьими зелёными глазами.

Там было высокое синее небо. Чёрные скалы. Этот упоительный полёт к утреннему блеску звёзд.

И крылья.

А огонь внутри!

Во сне он был живым.

Евгений Николаевич кивнул фотографии жены, умершей в прошлом году. Незатейливая рамка стояла на полочке. Старик нажал кнопку электрического чайника. Пока чайник ровно урчал большим котом, посмотрел на всякий случай на экран телефона: пять утра, одно смс от оператора.

На мгновение кухня, с расставленными на маленьком столике шахматами, с серебристым холодильником, стандартными серыми шкафчиками, узкой плитой и округлым синим диванчиком, с цветущим кактусом на окне и крошечным экраном на стене, показалась нереальной.

Настоящим было синее небо над чёрным замком, сходящиеся на рассвете тучи, крепчающий ветер, буря будет долгой, а морские брызги долетят до круглых мутных стёклышек в окнах.

Его потянуло туда.

Где у него были крылья. Где у него было небо. Снова.

Но он заставил себя заварить чай с ароматом лайма, намазать маслом чёрный ноздреватый хлеб, включить телевизор. Постоянно повторяемые действия успокаивали и давали призрачную иллюзию настоящей жизни. Завести бы кота, но Евгений Николаевич был стар, и если что, коту некуда будет деться.

Переставив туда, сюда чёрную ладью, так похожую на северную башню замка, он убрал звук в телевизоре и включил планшет.

На заставке была его фотография?

Нет, конечно, не его!

А дракона!

Этот чёрный, как самая беззвёздная ночь в году, парящий на огромных крыльях, рогатый, с золотыми глазами ящер был точно таким, каким видел себя в горном озере в сотне километров от замка Евгений Николаевич. В своих странных, счастливых снах он был драконом. Он усмехнулся и включил игру, точнее сказать, тренажёр для лётчиков.

Серый асфальт взлётной полосы остался где-то внизу. Ему распахнуло объятия родное синее небо. Он вернулся домой. И не стыдился слёз, капающих на планшет.

Успокаивающе мигнули огни приборов. Он вёл свой самолёт, как тысячи, десятки тысяч раз, уверенно и спокойно.

Облака прошивал дождь, сверкали в тучах молнии, но ему было так уютно над бушующим океаном, над сияющими огнями городов, над множеством игрушечных домиков, будто в объятиях любимой женщины. Когда он погнался наперегонки с белым шаром луны, зазвякал телефонный звонок.

Неприятное треньканье вернуло его из небесной синевы. Он выслушал долгий звонок раз, два. Может, отстанут? На третий раз Евгений Николаевич побрёл за трубкой.

- Ну что ещё?! – рявкнул он очень невежливо.

Сын, удивлённо помолчав, напомнил, что они ждут его на день рождения, свадьбу или ещё какое-то событие у внучки и правнука сегодня. Какое, он не разобрал.

- Не смогу, - прикинув, что в чужом доме он вообще не уснёт, значит, потеряет много времени зря, ответил Евгений Николаевич.

- Ба-а-ать, - проныл сын, - тебе только немного за шестьдесят, ну, понянчи правнука, наконец!

- Не смогу! – отрезал Евгений Николаевич и отключил телефон.

- Осуждаешь? – заглянул он в лицо жены на фотографии. – Брось, Маша, нам не о чем с ним разговаривать. Он поседел, стал дедом, повзрослел наш малыш, Машенька. А помнишь? Как мы с ним запускали самолётики из тетрадных листочков в клеточку? Он был таким смешным! Беленькая пушистая макушка, тёплые ладошки-солнышки, обе на моей руке помещались. А теперь? Нет неба, нет тебя. И нужен я только там. В замке.

Маша смотрела грустно и ласково, такая же фотография была на кладбище. Надо будет свезти на могилу розы, Машенька так любила алые розы. Только она его понимала. Всегда. И принимала всяким.

Теперь он старался не смотреть на цветы в витринах магазинов. Их алые совершенные бутоны вызывали приступы отчаяния, ему не хватало воздуха и болело глухо сердце.

Евгений Николаевич отпил глоток давно остывшего чая, отломил корочку от безвкусного бутерброда. В холодильнике были котлеты, разогреть бы, игру всё равно придётся начинать сначала. Не хотелось. За окном рассвело, бился в стекло кленовый лист, такой же яркий и праздничный, как флаг на средней башне замка. Алый сияющий флажок с чёрным летящим драконом посредине.

Евгений Николаевич устроился поудобнее на диване в кухне, под голову сунул плюшевую потёртую подушечку, вышитую женой и пахнущую её духами-розовым маслом, и понял, что засыпает.

***

Ночью Адриана разбудила сестра. Она стояла в дверях спальни, держась одной рукой за косяк, а другой судорожно сдавливая толстую свечу. Тонкая девушка с чёрными косами и тёмными большими глазами казалась потусторонним существом. Её тень, чёрная и огромная, расплывающаяся по краям, накрыла комнату. Слабое желтоватое пламя свечи не могло победить страшную тьму, лезущую из углов, надвигающуюся от дверей.

— Просыпайся, — сказала сестра уже открывшему глаза мальчику. — Просыпайся! – повторила она громче, словно не понимая, что он уже сел на узкой кровати, - Отец…

Она не смогла договорить, замолчала, закусив губу.

Мигнула и чуть не потухла свеча, брошенная в медный подсвечник на каменном столе.

Сестра отвернулась, уткнулась лбом в створку двери, её плечи затряслись от рыданий. Адриан уже понял все и так, встал с постели, поднял покосившуюся в подсвечнике толстую восковую палочку и ткнулся в тёплое плечо Марион носом. Раньше ему удавалось спрятаться от бед, прижавшись к тёплым рукам Марион, сестрёнки, заменившей ему мать.

Стены замка ощутимо качнуло. Это отцовский дракон почувствовал, что потерял своего наездника. Огромный ящер бился о камни, царапал крышу острыми когтями, горестно ревел, и его утробный крик сливался с воющей со вчерашнего утра бурей.

Адриан заплакал, горько и навзрыд.

Он знал, что отец умрёт, все это знали.

Но пока это было только плохим предчувствием, пока отец дышал, ещё можно было говорить себе, что все это неправда, что все будет хорошо, что все будет, как раньше!

Сестра зарычала, отбросила Адриана, потом вцепилась в его плечи, затрясла так, что он чуть не прикусил язык.

— Что ты ноешь, лорд сопливый? Это мне можно плакать, я девчонка. Тебе нельзя! Мы остались без наездника, ты… Ты, ты понимаешь?! Нас любой вышибет из замка, любой, у кого, в отличие от нас есть дракон!

— Папа умер, — прошептал Адриан, снова доверчиво прижимаясь к Марион, сглатывая горькие всхлипы.

Сестра махнула в тёмное окно дрожащей рукой:

— И мы умрем, если ты не усмиришь и не подчинишь эту тварь. Сейчас же.

Жёлтый глаз дракона с вертикальным зрачком закрыл окно. Тени заметались по каменным стенам, как бесноватые на празднике звездопада.

— Я хочу попрощаться с папой, - дрожа, прошептал Адриан.

— Взнуздай Шипастого! — крикнула сестра, и дракон метнулся прочь и закричал, вторя ей, будто и сам был смертельно ранен.

От его воя затряслись меленько стёкла.

— У меня будет свой дракон, — ответил Адриан, отодвинувшись от незнакомого, искажённого гневом лица сестры, от её согнутой в отчаянии фигурки, садясь на ледяной пол, пряча лицо в коленях, сдерживая дрожь из последних сил. — Яйцо уже большое, на днях мой добрый друг вылупится.

Сестра затопала ногами, закричала, словно сумасшедшая.

— Времени нет! Нет времени растить нового дракона, ты понимаешь это, лорд-тупица?!

Адриан кивнул. Тупицей он не был — его хвалили все учителя. Ну, кроме учителя по иноземным языкам — Адриану не давалась чужие наречия.

Сестра вдруг села рядом, обняла Адриана, её руки были холодными, как снег. Она поцеловала его в макушку, но и губы показались ему ледяными камнями. Провела рукой по коротко остриженным волосам без ласки, больно.

— Пожалуйста, Адриан, братец. Сделай это, а я позабочусь об остальном, - выговорила она с трудом, задыхаясь от слёз и вздрагивая от всхлипов.

Адриан обнял её, шепнул:

— Ждите меня, до погребального костра я должен попрощаться с папой, с отцом.

Девушка кивнула, снова судорожно сглотнув комок.

Отцовы ближники уже стояли в дверях. Они увели Адриана в купальню, построенную под замком на семи горячих ключах, — здесь не слышно было ни воя бури, ни горестных криков дракона, бьющегося о чёрные башни замка, будто в предсмертной агонии.

Ближники густо намазали все тело Адриана пряно пахнущей мазью, от ожогов.

Наездники, конечно, огнеупорные, как хорошо обожженные в печи глиняные горшки, но лишняя защита не повредит. Тем более Адриану — ещё ни разу за свои двенадцать лет не обожженному драконовым пламенем.

Когда сырые горшки бросают в огонь, они обычно лопаются или становятся уродливыми. Но, слава Предвечному пламени, Адриан не горшок, а лорд Красной земли из великого рода наездников дэр Эстариэль.

У него есть шанс.

Только один.

Но есть.

Если дракон отца его признает.

Впрочем, надеяться было не на что, возможно, завтра на погребальном костре будут покоиться два лорда Красной земли, большой и маленький, старший и младший.

Император-Дракон выдаст Марион дэр Эстариэль за кого пожелает, или за того, кто больше заплатит. Ее доля в приданом — города и деревни, станут частью чужих земель, как и прочее, небольшое имущество лордов дэр Эстариэль.

Доспех был Адриану великоват, но времени подгонять его не было, на мальчика просто натянули стеганку потолще. Двигаться было очень сложно, бежать — невозможно. Но все знали: от драконьего пламени спасения нет.

Юный лорд вышел из замка под светом ярких падающих на землю звёзд. Буря затихла, словно огромный зверь, наблюдая за крошечной фигуркой. Одной рукой мальчик волок за собой отцовский меч, оказавшийся неподъемным, в другой руке сжимал серебристые кусочки драконьего корма. Мальчик заметил летящий сгусток пламени и неспешно пригнулся от огненного плевка. Дракон сидел на крепостной стене и дергал хвостом, как рассерженная кошка. Только кошка эта была величиной с самую большую северную башню замка

Адриан аккуратно положил меч на осколки чёрных камней, задрал голову вверх, закричал, чувствуя, как ломается голос ещё в горле и вылетает тонкими, писклявыми звуками.

— По праву разума человеческого, по праву силы, которую даёт разум, по праву крови, впитавшей в себя умение властвовать над такими как ты, я говорю тебе, дракон моего отца, нареченный Шипастым: покорись мне, человеку, величайшему из существ этого мира, потомку тех, кого создали боги, замесив глину на своей крови, и бросив человека из глины в Предвечное пламя-огонь богов, что в тысячи раз сильнее твоего.

Дракон обернулся, с любопытством разглядывая фигурку Адриана. В его огромных, золотисто-жёлтых глазах был виден человеческий разум.

«Чушь, — подумал Адриан. — Драконы совершенно безмозглые. Они не умнее самых обыкновенных ящериц».

***

Мальчишка читал древние слова наездника драконов. Истинные слова, которых слушались все драконы до меня, которым будут подчиняться все драконы после меня. Его голосок звучал тонко и неуверенно. Блестящие кусочки драконьего корма подпрыгивали на дрожащей ладошке. Он волновался, светловолосый мальчишка. Кончиком языка я слизнул угощение. Мальчик напоминал мне кого-то. Где-то я уже видел малыша со светлыми пушистыми волосами, синими глазами и родинкой на розовой щеке. Но вспомнить где, не смог.

В этом создании не было спокойной уверенности моего доброго друга, его яростного азарта и умения вывести меня из смертельного штопора.

Но это был мой наездник.

И я склонил перед ним голову, а потом, подчиняясь какому-то странному порыву, облизал с ног до головы моего друга, от моего пламени заалели на миг его доспехи. Запахло огнём, тлела прядь его светлых волос, вокруг зароились сверкающие искры.

Но он смело протянул ко мне ладонь и неловко погладил мою правую ноздрю. Я чихнул, на камнях заплясали язычки синего пламени. Но мальчишка не отступил.

Посмотрим, каким он будет в небе?

Мой новый добрый друг.

Его забросили в седло, оно было велико ему. Наездник казался пушинкой, упавшей мне на спину, он пытался править мной, и я делал вид, что подчиняюсь, но… нить между нашими сердцами была невыносимо тонкой. И всё-таки она залечивала рану, сердце не болело уже так сильно. Боль была глухой и нестрашной.

Мы облетели вокруг башен замка во тьме под сильным ветром, и я спикировал на ставшую очень узкой площадку, наполовину разбитую мной.

Наезднику помогли вылезти из седла, а мне принесли корзину драконьего корма.

Мальчишка опять погладил меня по ноздре, а потом доверчиво ткнулся лицом в меня, прошептал:

- Ты тоже скучаешь по моему папе?

И я осторожно слизал воду на его щеках.

Так вот какие на вкус слёзы. Солёные, как морские брызги, и горькие, словно засохший драконий корм.

***

Во рту была горечь. Сердце ныло. Глаза щипало от высохших слёз. Бедняга Наездник! «А ведь он был гораздо моложе меня», - подумал Евгений Николаевич. На экране телевизора без звука распахивали рты люди, они выскакивали из пылающих домов, бежали от взрывов, и от того, что всё это кутала звенящая тишина, было еще страшнее. Он включил звук. Да. Снова война. Опять мирные жители на линии огня. Разбитые дома, плачущие дети, рыдающие женщины и горящие ненавистью взгляды мужчин, сжимающих оружие. Взорванные мечты о простом человеческом счастье.

- У каждого своя война, Маша, - сказал он, не поворачиваясь к фотографии жены, - у меня друг умер.

В сердце опять ударила лопнувшая нить, оно, казалось, превратилось в тряпичную игольницу, в которую вошла навылет ржавая игла.

Но тоненькая нитка – связь с новым наездником, стягивала смертельную прореху. Надолго ли?

Евгений Николаевич переключил канал, посмотрел минуту, другую на симпатичных до приторности мультяшных героев и потянулся к бумажнику в кармане.

Там в прозрачном кармашке была фотография. Малыш был младше юного лорда, но на Евгения Николаевича смотрели те же доверчивые синие глаза, на розовой щеке чернела точка такой же родинки, а пушистые светлые волосы хотелось пригладить. Наездник был очень похож на правнука Андрюшку. Только правнуку Евгений Николаевич подарил игрушечного дракона из мягкого плюша.

- Хватит, - сказал сам себе Евгений Николаевич и потянулся включить чайник.

Воды было немного, и чайник вскипел через секунду. Евгений Николаевич взял чашку, но в коробке не было ни одного пакетика чая, в маслёнке остались только жирные пятна, корка хлеба безнадёжно зачерствела. Усилием воли старик заставил себя одеться. Часто останавливаясь, покряхтывая от напряжения, несколько раз присаживаясь в кресло в прихожей, он всё-таки вылез из мягкой пижамы и экипировался должным образом. Он натянул серый костюм, надел плащ, кепку и завязал накрепко шнурки на тёмно-серых ботинках. Взяв в руки чёрную трость, он вышел в город, как разведчик во вражеский тыл.

В городе была осень. Деревья почти облетели. Проскользнув узкими дворами, заставленными самыми разными автомобилями, старик выбрался на просторную набережную. Он отметил, что мокрые жёлтые листья залепили надменные лица сфинксов, река черна, как его пустая жизнь, а зонтик надо было взять, потому что тучи закрыли уже весь горизонт. Занятый этими пустяковыми мыслями Евгений Николаевич не заметил, как остановился перед зеркальными дверями продуктового магазина. Старик не стал ниже ростом, был такой же высокий, как в молодости. Но жизнь словно бросила на плечи тяжёлую ношу боли и одиночества, поэтому осанка не была такой же, как прежде. И глаза. Из зелёных они стали желтоватыми. Впрочем, это, наверное, блик света лёг, странно изменив их цвет. Он был седым интеллигентным стариком, одним из множества питерских стариков, которых охотно спрашивают, как пройти к метро, но сбегают, если они пытаются рассказать о своём прошлом. Предчувствуют, что рассказ будет нескончаемо длинным. Зеркальные двери услужливо разошлись, поломав картинку, и старик оказался в царстве товаров.

Торопливо выбрав маленькую проволочную корзинку, он побрёл за чаем, хлебом, маслом. Постоял напротив витрины, забитой полуфабрикатами, и положил в корзину пачку котлет.

Он с облегчением выдохнул, когда за ним съехались зеркальные створки дверей.

Чёрные тучи накрыли город. Но старик решил назло дождю прогуляться по прямой, а не проскальзывать дворами. Он чувствовал себя победителем, весь всё купил, поборол свою лень и отвращение к выходам за продуктами, и решил думать только о хорошем. Порывшись среди пыльных и потерявших цвет и аромат воспоминаний, он вдруг задался вопросом, а когда впервые ему приснилось, что он – дракон?

Когда он ушёл на пенсию из гражданской авиации? Нет, тогда просто сны стали ярче и реальнее.

Когда Машенька оставила его? Нет. Тогда ему ничего не снилось. Если удавалось уснуть ненадолго, просыпался он от тишины в доме и сосущей пустоты в душе.

Самый первый сон удивил его и напугал. Это было в училище перед первым вылетом. Он никак не мог уснуть. Посапывал Ванька, всхрапывал Игорь, соседи по крошечной комнатке в общаге, и только ему было не до сна. Он задремал, когда прямоугольник окна стал жемчужно-серебристым.

Было жарко, тесно и очень больно, словно его заперли в бочке. Чёрные стенки лопнули. И глаза резануло светом. К нему наклонилось невысокое создание с синими глазами и чёрными вихрами.

- Осторожно, мой лорд! Новорожденный дракон – это чудовище! Возьмите кнут, если не хотите брать меч, дракон должен почувствовать вашу силу и подчиниться! – визгливо прокричало создание гораздо выше без лица и с блестящей безглазой головой.

Это потом дракон догадался, что слуга лорда был в шлеме, а тогда испугался и плюнул огнём.

- Отойдите, дэр Редженс, он вас боится, - холодно ответил синеглазый и оттолкнул протянутый ему кнут.

Такую палку с длинной верёвкой.

- Он – мой добрый друг, мой дракон, - создание раскрыло ладони с серебристыми кусочками какой-то интересной штуки.

Дракон помедлил и кончиком языка, чёрным, раздвоённым, как у змеи, слизнул ароматные кусочки. И зажмурился от блаженства. Это было так необычайно. Вкусно!

Погрузившись в воспоминания с головой, Евгений Николаевич споткнулся на ровном месте и столкнулся с юношей. Глаза у парня были странноваты: серые пустые и холодные. За его плечом возникло ещё двое молодых людей крепче и выше первого. Один был бородат, другой натянул капюшон куртки на лицо.

- Дед, взаймы дай, - предложил тот с пустыми глазами.

Евгений Николаевич повертел головой, он свернул в пустой переулок и никого, кроме неприятных парней и двух ворон, сидящих на пластиковом сказочном льве, здесь больше не было, да ещё сороки, вцепившейся в ветку на кусте с лимонно-жёлтыми листьями.

К счастью, деньги в кошельке остались, хоть и немного. Он протянул вымогателям пару пятисоток, рассудив, что жизнь важнее, и понял, что им нужно не это. Они упивались властью над стариком, попавшимся на их дороге.

- Ну, это не деньги, оставь себе на таблетки, - усмехнулся, скривив губы, пустоглазый.

Усмешка морщила рот, а глаза оставались холодными и пустыми.

Дрался Евгений Николаевич давно. Казалось, в прошлой жизни. Но в руках была трость, вспомнилось, как играл Наездник, сбивая палкой зажженные свечки, расставленные на камнях узкой площадке, вырубленной в чёрной скале. И когда, парни надвинулись на старика, он сумел ударить одного под колени, второго – по шее, третьего задел по рукам. И рванул из переулка на людный широкий проспект, но бегал старик медленно. Они догнали его в несколько прыжков, свалили на землю, сломали трость, отбросили пакет с покупками. Он ещё успел посмотреть, какой жалкой жёлтой кляксой выдавилось из пачки масло, рассыпались, смешиваясь с листвой, котлеты в оранжевой панировке, распался на куски золотистый батон, и потерял сознание от удара по голове.

***

Адриан оглядел своих солдат. Они ждали, что скажет им лорд Красной Земли перед боем. Лучники, которые взойдут на стены башен, пушкари, взгромоздившие уже на положенные места пушки, высунувшие свои хищные пасти в широкие бойницы.

Все солдаты притихли.

Даже трое наёмников – наездников на маленьких красных драконах, перестали улыбаться, смотрели на мальчика внимательно и строго. И, пожалуй, он уже не был мальчиком, выросший за считаные дни, повзрослевший юный лорд, отрок, с твёрдо сжатыми губами, обветренным лицом и сияющими небесной синевой глазами на похудевшем лице. Светлые вихры он спрятал под повязку из чёрной кожи.

Серьёзно на него смотрела даже Марион, в белом доспехе со шлемом в руках.

Они верили в него, они шли за ним, они будут драться за него, не жалея жизни. Он хотел и мог оправдать их доверие.

- Мы не умрём сегодня, - начал тихо юный лорд, но голос его слышали все в звенящей тишине, - наши души станут душами древних прекрасных драконов, так говорит истинная вера. Наша вера. Так ясного неба!

- Ясного неба! – ответили ему его солдаты и зашевелились, забренчали оружием, зазвякали доспехами, загрохотали ядрами.

Посланники императора свидетельствовали перед своим повелителем, что лорд Красной земли взнуздал дракона. Но Император-Дракон не доверял цветному материку. Особенно властителям Красной земли.

Его войско появилось под стенами чёрного замка сегодня ночью. И приказ: сдать замок, не был неожиданностью. Адриан уже нанял троих наездников, сестра день и ночь весь месяц звездопада собирала солдат в деревнях и городах Красной земли. Осиротевшие брат и сестра понимали, что Император-Дракон не оставит их в покое.

И он пришёл в первый день месяца бурь.

Лорды Красной земли последними присягнули прадеду императора, и только потому, что были зажаты со всех сторон землями, доставшимися ему без боя. Белой землёй рода лордов дер Гойнов, Зелёной землёй рода дер Здайнов. Жёлтой землёй рода дер Твайнов. Все бескрылые лорды, верующие в богов, бродящих по земле. Это над чёрным замком лордов Красной земли раскинулось высокой небо. И сегодня оно было ясным! Как никогда.

Для отряда серых драконов чёрный замок не был трудной добычей.

Но отступать Адриана не учили.

- Ясного неба! – закричал он, оседлав Шипастого, и дракон ликующе взревел, словно сотня волшебных флейт заиграла гимн высокому небу и восходящему солнцу.

Когда солнечные лучи прорезали сияющую густую синеву, императорские драконы пошли в наступление.

Войска императора тоже попытались штурмовать чёрную цитадель, но смертоносные веера стрел обрушились на словно игрушечных человечков в серых мундирах. А пушки отбили охоту атаковать.

Теперь и защитники, и завоеватели смотрели в небо. Там метались, будто тени, вокруг огромной чёрной фигуры серые драконы.

Их было семь. Счастливое число Императора. Серые, словно высеченные из скальной породы, с чёрными глазами и уродливыми мордами древних чудовищ, в наростах, с потрескавшейся чешуёй, в причудливых странных шрамах. Это были ящеры из чуждых земель. Одно радовало: они уступали в размерах Шипастому во много раз.

Он казался громадным медведем, на которого объявили охоту псы. Они и вели себя, как свора собак, подлетали, плевали огнём и уворачивались от струи пламени чёрного дракона.

Шипастый был быстрым и умелым в бою, когда им управлял старый лорд.

Мысль об отце ударила Адриана в сердце, вышибив на миг воздух из горла, он задыхался, а перед глазами запылало воспоминание - погребальный костёр. Пламя, в котором сгорело тело отца, превратилось в пепел, и горе по самому родному человеку на свете, жгучее, как ожог, тоже отпылало, покрылось седым пеплом, осталось теплом в памяти и светлой печалью в душе. Но, каждый раз, когда Адриан седлал Шипастого, он вспоминал отца. И тогда боль опять не давала дышать. Адриан старательно летал на драконе, но единения, которое было даровано отцу и ящеру, не ощутил ни разу. И теперь он неумело тянул дракона влево, а тот поворачивал вправо. Он направлял его вверх, а Шипастый, насмешливо фыркнув, летел вниз.

- Бестолковая ящерица, - прошипел расстроенный юный лорд.

Шипастый качнул огромной головой, словно не соглашаясь с такими словами о себе.

А серые драконы в этот момент соединялись в кольцо. Всадники поднимали руки в блестящих стальных перчатках, подавая друг другу знаки. Они погнали чёрного дракона, огнём, укусами и ударами на север, к подножию чёрной скалы. Адриан понял, что там стоят пушки императора, или ждут маги. Поэтому зашептал в воронку широкого уха дракона:

- Шипастый, пожалуйста, мой добрый друг, послушай меня. Нам надо вырваться из кольца. Их надо убить.

Но дракон не понимал его жаркого шёпота. Он огрызался и плевал огнём, бил тяжёлым хвостом, когтил тех драконов, которые подлетали близко, но послушно двигался, словно в магической сети, в огромных тенётах, туда, куда летели серый уродцы.

Не выдержала Марион в засаде.

Её маленький, белоснежный дракон, который вылупился всего сорок дней назад, сразу после смерти отца, метнулся к серым чудовищам из-за чёрных башен. Он казался белой бабочкой, да и крылья Драгоценной, это была самка, чем-то напоминали сверкающие бриллиантовой пыльцой крылья этих чудесных созданий. Если драконы были символами вечности, то бабочки значили бессмертие. Драгоценная плевалась серебристыми огненными сгустками, кусала серых монстров за крылья, тыкала своими забавными рожками в их раздутые бока. И, хотя она была гораздо меньше Шипастого, серые растерялись от неожиданности, увидев ещё одного дракона.

Адриан вдруг различил каким-то странным внутренним зрением седого высокого человека, худого, грустного, но очень знакомого.

- Чего ты хочешь, маленький лорд? – спросил старик, казалось, его жёлтые глаза смотрели в душу Адриана.

- Нам надо повернуть, загнать серых в ловушку между западной и южной башнями, их ждёт вторая засада из красных драконов. Впятером мы уничтожим императорских ящеров, - мысленно ответил юный лорд.

Старик медленно кивнул ему.

Шипастый резко вильнул вправо и назад.

Серые пытались повернуть чёрного ящера, но он, плюнув в них огнём, полетел на юго-запад, не забывая о Драгоценной. Струёй пламени он отрезал её от ринувшихся к ней серых чудовищ, а двоих серых, вцепившихся острейшими чёрными зубами в её хвост, ударил своим хвостом с треугольными шипами. Несколько чёрных игл так и остались между белыми, словно вылепленными из тончайшего фарфора, чешуйками Драгоценной.

Серые заметались. Всадники замахали руками, подавая друг другу знаки. Шипастый уходил от них к юго-западным башням.

Рядом взмахивала белоснежными крыльями Драгоценная.

Адриан видел, что солдаты имперской армии снова пошли на штурм. И не сразу заметил летящий в шипастого магический заряд. Значит, подоспели маги императора.

- Поберегись! – закричал он старику, который будто сидел рядом в складках кожи дракона.

И Шипастый резко поднырнул под зелёное магическое пламя.

Следующий заряд был оранжевого цвета, он опалил крыло Драгоценной. Марион не успела повернуть. Серые набросились на раненую Драгоценную, как разъярённые псы на лань со стрелой в шее.

Но юго-западные башни были совсем близко.

Шипастый ударил рогами и хвостом троих серых, толкнул Драгоценную впереди себя и рванул к башням.

Серые драконы летели за ним изо всех сил, они напоролись на засаду из троих красных ящеров, когда в окнах башен можно было пересчитать все мелкие стёкла.

Трое красных драконов теснили уставших и раненых серых. Адриан обернулся к переплетению серых и красных тел, в лучах высоко поднявшегося солнца это было даже красиво. Но рядом блеснула стрела. Стреляли с башни. Стрела попала между щитками доспеха Марион. Девушка откинулась на спину от удара. Драгоценная, потеряв управление, ушла в резкий штопор. У чёрных камней подхватил её на свою спину Шипастый. Его качнуло из стороны в сторону из-за тяжести тела дракона, но раненая Марион очнулась, и Драгоценная скользнула со спины чёрного ящера. А серые неожиданно потеснили красных. Мелкие и юркие, они бились с отчаянием смертников.

- Надо помочь наёмникам, - подумал Адриан.

Старик с жёлтыми глазами согласно кивнул. И Шипастый бросился в бой. Драгоценная вяло взмахивала крыльями, не подлетая к сражающимся драконам. Шипастый таранил серых, два дракона упали на чёрные острые камни под скалами. Два попали в мощную струю его пламени.

Адриан отвлёкся на миг, сзади кричали, северная атакуемая башня обвалилась от залпа магического орудия. Но вдруг его ударило в спину, вышибло из седла, и он полетел вниз, вниз, вниз, словно сломанная марионетка из его любимой игры, кукольного театра.

Юный лорд уже не видел, как заревел, заметался чёрным листком в воронке ветра Шипастый, как кружила над крошечным человеческим телом Драгоценная. Как красные драконы рвали и когтили последнего серого ящера.

Бой был выигран. Но не для него. Сердце юного лорда Красной земли больше не билось.

Это понял чёрный дракон, когда нить, связывающая их сердца, оборвалась лопнувшей гитарной струной. Обожжённое, порезанное, искусанное тело саднило, но кричал Шипастый от резкой душевной боли. В первый день месяца бурь он потерял второго наездника.

***

- Ну, тише вы, не дёргайтесь, как молодой, - сказали над ним, когда он со всхлипом очнулся и вздрогнул всем онемевшим, словно чужим телом.

Евгений Николаевич увидел человека в очках, в белой шапочке и халате. Казённый дом, как сказали бы гадалки, оказался больницей: узкая койка, крошечная палата, окно закрытое плотными шторами.

- Я ничего не понимаю, вас принесли без единой ссадины, только шишка была на голове. Я обрадовался, что вам ничего не грозит, хотя сделать кардиограмму и томографию головного мозга будет необходимо. И вдруг к вечеру ваше тело покрылось порезами, волдырями ожогов и кровоподтёками. Что это? Стигматы? – врач строго посмотрел на Евгения Николаевича сквозь узкие очки.

- Видимо, всё это было, вы не заметили, - Евгений Николаевич сказал первую глупость, которая пришла в голову.

Ему было нужно уйти, срочно, в его душе всё повторялась и повторялась страшная картинка, он видел каким-то внутренним зрением, как падает пробитое кинжалом тело его наездника на чёрные острия камней. Переворачивается, бьётся, и замирает, словно сломанная игрушка. Лорд Адриан – его светлый наездник так похожий на подросшего правнука. Увидеть малыша, удостовериться, что с ним всё хорошо – это было самым главным сейчас. А саднящие порезы на руках, груди и ногах, только отвлекали от второй оборванной нити. Сердце казалось разодранной вдрызг тряпкой.

- Я отлично себя чувствую. Мне идти нужно! - уверенно выдохнул Евгений Николаевич.

- Куда? Уже темно совсем, – врач покачал головой. – Скажите телефон родных, я позвоню.

Евгений Николаевич порадовался, что запоминать цифры всегда было несложно, попросил, воровато оглядываясь на лежащего на соседней кровати человека:

- Дайте трубку, я сам позвоню. Мне очень надо.

- Берите, - доктор сунул ему старенький телефон.

Евгений Николаевич набирал долго, пальцы дрожали и не попадали по цифрам. Наконец, пошли гудки.

- Пап? – неуверенно спросил сын.

- Витенька, - дрогнувшим голосом пробормотал Евгений Николаевич, - дома всё в порядке? Как Света, Катя, Андрюшка?

- Всё хорошо, – недоумение ясно слышалось в голосе сына, которого Евгений Николаевич даже в детстве звал Витькой, - а ты что звонишь вдруг сам? Что-то случилось, пап?

- Нет. Со мной порядок. Вы в городе или на даче? – как можно спокойнее произнёс старик, стараясь не напугать сына, своего дорогого любимого, пусть и седого мальчика.

- В городе, - ответил всё ещё удивлённо сын.

- Я к вам приеду сейчас, - быстро сказал Евгений Николаевич и отключился.

- Вызовите мне такси, - попросил он, посмотрев на доктора умоляюще, - пожалуйста, у правнука Андрюшки день рождения, а времени всего восемь часов вечера, я его поздравить должен. Обязательно.

- Я поеду с вами, - решительно заявил доктор, - заодно родным всё скажу.

- Помягче только, - попросил Евгений Николаевич. – Ничего ведь страшного не произошло?

- Конечно, - рассеянно покивал доктор, набирая номер такси.

Как они ехали по ночным улицам, Евгений Николаевич не запомнил. Он накинул на пижаму порванный плащ и с трудом забрался в машину. Доктор, он был чуть моложе Евгения Николаевича, устроился рядом за креслом шофёра. Они ехали бесконечно долго. К счастью, лифт работал. Старик нажал кнопку звонка, поздоровался с открывшим дверь сыном и побежал в детскую, ещё внучки Кати.

Мальчик сидел на ковре, теперь старик точно вспомнил, что у правнука день рождения именно сегодня.

- Андрюшка! – он прижал малыша к груди. - Мальчик ты наш светлый.

В руках малыша был чёрный дракон.

- Кто это у тебя? – спросил старик, не замечая стоящих в дверях сына, невестку, внучку.

- Мой добр-р-рый др-р-руг, - малыш только научился выговаривать «р» и раскатисто произносил этот звук.

- И как его зовут? – старик дотронулся до тугого крыла.

- Шипастый, - малыш поднял дракона повыше.

- Ну, его! - вздрогнул всем телом старик. - Давай я тебе самолётик лучше сделаю?

- Давай, - улыбнулся ему малыш, выпуская из рук дракона.

Чёрный плюшевый дракон лежал на ковре и смотрел золотым блестящим глазом на старика и мальчика, запускающих белые самолётики к синему потолку с белыми облаками, который казался высоким настоящим небом..

***

Леди Красной земли Марион дэр Эстариэль готовилась оседлать дракона. Девушка, помедлив, взглянула на своё отражение в фиолетовом огромном глазу Драгоценной. Белый доспех, причудливо заплетённые чёрные косы, россыпь бриллиантов на серебряной короне. Бледное лицо, изящные изгибы бровей, хищные прорези ноздрей, чёрные провалы глаз и алые губы. Она не успела посмотреть в серебряное зеркало в замке, торопилась, да и служанки спешили так, что сломали несколько гребней.

Сегодня, в первый день месяца бурь, Марион летела встречать своего жениха, лорда Синей земли -Кэрриона дэр Краста. Его среди пятерых претендентов на её руку и земли указал Император-Дракон два месяца назад.

После той памятной битвы, в которой драконы лорда Красной земли разбили крылатых воинов Императора, а потом повернули вспять его всадников и пехоту, прошёл ровно год. Но боль от гибели младшего братишки не затихала. Его убили подло, кинжалом в спину. Убийцу не нашли. Шипастый разбился вместе со своим добрым другом. Не из-за ран погиб Шипастый. Сердце дракона разорвалось от горя. Он бы понял Марион. Девушка всхлипнула, сглатывая слёзы.

Только, когда Драгоценная отложила белоснежное огромное яйцо, и нанятый маг предсказал, что из него вылупится золотой дракон с душой Адриана, боль стала глуше.

Дело было за небольшим, дракону необходим юный наездник или наездница. Марион познакомилась со всеми претендентами, но приглянулся ей бескрылый лорд синей Земли. Когда он увидел статную белокожую Марион на белоснежной Драгоценной, его тёмные глаза загорелись, словно чёрные тучи в отсвете восходящего солнца.

Драгоценная выросла больше и мощнее старика Шипастого. Может быть, поэтому Император-Дракон не посмел ещё раз напасть на Красную землю? Но ему по-прежнему хотелось прибрать к рукам этих непокорных крылатых наездников.

Марион решилась на свадьбу с нелюбимым. Она всегда знала, что в её жизни не будет любви. Зато у неё будет высокое ясное небо.

И к ней вернётся её любимый братишка с синими глазами и волосами цвета солнечных лучей.

Пусть это будет только его светлая душа в сверкающем теле золотого дракона.

Хозяин Темной Башни

Последний в княжестве темный маг и одиннадцать его учеников с ужасом ждут проверяющего от общества по защите детей. К ним едет светлая волшебница, а такие, как она, как правило уверены в том, что на завтрак и ужин темные маги пьют кровь младенцев, а не обедают лишь потому, что слишком заняты созданием коварных планов. Учитель просит быть паиньками, а это очень, очень трудно. Тем более, что и у самого учителя выглядывает из шкафа скелет.

На большой кухне Темной башни было шумно, весело, и пахло кашей. Одиннадцать учеников последнего в княжестве темного мага Эжена син’Эриада сидели на длинной лавке и сосредоточенно уминали кашу. День им предстоял нелегкий: работы по хозяйству до обеда, а после обеда занятия магическими искусствами.

Младшему из учеников было восемь лет, старшему только-только исполнилось семнадцать. У каждого на ладони красовалась стилизованная цифра от одного до одиннадцати. Великому, и в данный момент единственному на все княжество, темному магу было лень запоминать их имена, и потому каждый получил свой порядковый номер.

Когда ученики наконец насытились, дежурившая сегодня по кухне Седьмая, принялась собирать со стола посуду. Коротко стриженая, четырнадцатилетняя девушка, путаясь в желто-синем платье, щелкнула пальцами, отправляя посуду мыться. Темный маг наблюдал, как повинуясь взмахам её руки, чашки и тарелки взлетают над столом и устремляются в раковину. Седьмая едва слышно напевала песенку, в которой просила сковородки и кастрюли ее ленится, и хорошо отмыться

Учитель усмехнулся, едва заметно кривя тонкие губы на узком лице, впрочем суровыми гримасами учеников ему было не пронять. В его глубоко посаженных, серо-голубых глазах они видели и ум, и участие к доставшимся наставнику сиротам. Эжен син’Эриад подождал, пока Седьмая не освободилась от наблюдения за тем, как моет и вытирает себя посуда, и присела за стол. Затем он сказал, нарочито равнодушно:

— Кто будет перед проверяющими паясничать, получит посохом по лбу. Два раза.

Одиннадцать учеников господина темного мага печально переглянулись. Учитель сегодня был крайне зол, впрочем, ничего нового. Он вообще не отличался кротостью нрава, и вспыхивал от каждой искры, но сегодня, получив перед завтраком письмо, и прочитав его в своем кабинете, он пришел в наисквернейшее расположение духа из всех возможных.

Нерасторопной Седьмой уже попало. Она сегодня была ответственной за завтрак, но, по обыкновению, замечталась, воображая себя не то Золушкой, не то Белоснежкой, напустила полную кухню живности, которую незаметно приманила, распевая песни.

Пусть учительский гнев и поутих, новой вспышки никто не хотел, потому завтракали в полном молчании. Никому не хотелось получить от вспыльчивого мага самонаводящуюся шаровую молнию. Только Седьмая, как всегда, витала в облаках, записывая в потрепанную тетрадку отрывки из своего будущего великого романа, носящего прекрасное, удивительное и в меру торжественное, как она сама считала, название: «Последний хозяин темной башни». Учителя перекашивало каждый раз, когда он бросал взгляд на многотетрадный опус своей ученицы. У них были перебои с бумагой, лекции иногда не на чем записывать, а она романы строчит. Безобразие!

Вообще, с ним сложно было уживаться. Как учитель он был ужасен. Впрочем, его подопечные и не считали его наставником. Братом, защитником — да. Да и старше большинства учеников он был хорошо если лет на пятнадцать, если не приврал насчет возраста…

Им, и наставнику и ученикам, некуда было друг от друга деваться. Первый, Второй и Третья сироты, осколки войны между светлыми и темными. Их родители тоже были темными магами. Кого-то сожгли на костре, кого-то убили на поле боя. Четвертый - крестьянский сын. Пятый и Шестой просто побродяжки, не подозревавшие о своем даре до того, как повстречались с учителем. Седьмая — настоящая великосветская леди, которая сбежала из дома, поняв, кем является. На деньги, тайком присылаемые ей матерью и сестрой, и перебивалась худо-бедно колония. Восьмой прежде промышлял воровством, Девятая и Десятая — две сестры, просидели пол жизни провели в доме, никуда не выходя, пока война не закончилась. Одиннадцатый успел повоевать на стороне света в рядах пехоты. Иногда, очень редко, дар открывается уже у взрослого человека. Все они были нужны друг другу, и никому более за пределами Темной башни и прилегающих к ней земель.

Наставник заботился о них, как мог, обучал в меру своего разумения периодически обзывал и грозился ударить посохом по тупым головам, но никогда этого не делал. Они были семьей. Несколько своеобразной, но семьей.

И их семью собирались разрушить. Их маленькое общество было на данный момент единственной колонией темных на территории княжества. Пусть война окончилась, пусть светлые принесли официальные извинения почти полностью перебитым темным, а все же, их боялись.

И решили направить сюда, в глушь, светлую волшебницу, чтобы та проверила, не склоняет ли темный маг своих подопечных ко злу и мести. Он не склонял, но, понятное дело, если светлые захотят придраться, они найдут к чему.

— Я так и знал, что надо было захватывать мир, когда была возможность, — вздохнул маг. — Тогда бы никто мне не указывал, а уж тем более чинуши из комиссии по образованию и защите детей. От кого вас защищать? От меня? Это меня от вас защищать надо!

— А у вас была такая возможность? — с интересом спросил Восьмой. Седьмая приготовилась записывать.

Учитель встал из-за стола, одернул свободное одеяния, осадил взглядом Восьмого. Седьмая заскрипела магическим пером, связанным с оставленной в её комнате чернильницей — непроливайкой.

«Темный маг ничего не ответил своему ученику. Ветер трепал его бархатную, темную, как самая беззвездная ночь, мантию. Стальной взгляд его пронзительных, голубых глаз затуманили воспоминания. Речь его, подобная грому… »

Десятая скосила глаза, ткнула подругу в плечо. Удар у нее был что надо, Седьмая чуть не облилась чернилами и обиженно зашипела.

— Мы в закрытом помещении, без сквозняков. Откуда здесь ветер, треплющий мантию?

Седьмая отмахнулась.

— Это небольшое художественное преувеличение.

Сидевший с другой стороны от подруг Шестой хмыкнул.

— Боюсь представить себе большое преувеличение. Учитель чихнет, а ты напишешь, что он случайно уничтожил мир?

От болтовни их отвлек звук потрескивающей в руках мага шаровой молнии.

— Первый-Четвертый, до обеда огород на вас. Пятый — Восьмой. Уборка помещений, Девятая-Десятая — обед на вас. Одиннадцатый — поезжай в деревню за молоком и яйцами. Я в лаборатории, до обеда не беспокоить. После обеда — занятия.

Какое-то время учитель простоял, задумчиво глядя на свой маленький отряд, на то, как одни, стена, бредут за граблями и лопатами, другие к ларям с мукой и крупой. Затем он отправился из кухни вон, в сторону пристройки к башне, в которой располагалась алхимическая лаборатория.

Седьмая подошла к окну, проследила за высокой фигурой, опирающейся на крепкий посох, заправила за уши короткие черные волосы, улыбнулась, непонятно чему.

— И все же, ты в него влюблена, — шепнула Девятая, обнимая подругу.

Седьмая покачала головой.

— Вот еще. Такой хорош, когда про него в книжке читаешь, а в обычной жизни он очень уж проблемный. Влюбляться в такого может только сумасшедшая…

Седьмая осеклась на полуслове, посмотрела на подругу, накручивавшую на палец золотистый локон.

— Что? — спросила Девятая.

— Не кажется ли тебе, что светлая магичка, собирающаяся в одиночку посетить логово темного мага, достаточно безумна, чтобы в темного мага влюбиться?

— Созываем тайный совет?

— Следует вначале прочитать письмо, присланное учителю, узнать её имя. Вдруг я, в бытность свою дочерью светлого мага что-либо слышала о ней?

Учитель хранил свои письма в кабинете на втором этаже башни, квадратного, вытянутого шестиэтажного строения, на каждом этаже которого находилось две узких прямоугольных комнаты расположенных вдоль лестничного прохода. На первом этаже находились кухня и кладовая, на втором — кабинет и спальня учителя, выше — спальни учеников и бестиарий.

Письмо обнаружилось в ящике письменного стола, проткнутое кинжалом. Седьмая надела перчатки из слинявшей драконьей кожи. Это прекрасная защита от охранных заклинаний, да и отпечатки пальцев и ауры считать не получиться. Развернула злосчастное письмо. Дважды перечитала, нахмурилась, с тихим стоном опустилась в скрипучее кресло с высокой спинкой.

— Только не она!

Девятая присела на край стола, откинула за спину копну длинных, ухоженных волос.

— Что, она недостаточно безумна?

Седьмая махнула рукой.

— Какое там! Наоборот. Светлая леди Лорена — моя старшая сестра. Беда в том, что она слишком хорошо нас, темных знает. Её не проведешь.

Девятая отошла к большому зеркалу в резной раме, принялась оглядывать точеную фигурку.

— Дурацкая все-таки у магов мода. Ну неужели нельзя было придумать приталенные мантии? Хотя бы для нас, прекрасных дам?

Девятой уже исполнилось шестнадцать, и являясь совершеннолетней пусть еще и не закончившей обучение, она обязана была постоянно носить форменную одежду, подтверждающую её статус мага. Девушка повернулась, неловко задела широким подолом резной столик, у которого две ножки держались на честном и магическом слове. Стол зашатался, с него посыпались наваленные на него свитки, под которым оказалась спрятана книга в обложке из тисненой кожи.

Девятая наклонилась, присмотрелась к книге.

— Что это?

— Подожди, не трогай! Давай лучше я, — пришла ей на помощь Седьмая.

Она снова натянула перчатки из драконьей кожи, осторожно притронулась к книге. Ничего не произошло. Седьмая почти оскорбилась:

— Что? Ни одного охранного заклинания? На вас это не похоже, наставник!

Заклинаний действительно не было. Кроме стандартных, работающих на защиту от огня, воды, и прочих разрушений.

На первой странице ничего не было написано, кроме имени учителя. Большими, стоящими друг от друга отдельно буквами, несколько раз подчеркнуто и обведено картушем.

«Темный маг Эжен син’Эриад»

Страницей дальше — имена его учеников, и быстрые портреты чернилами.

— Делия, — прочла Девятая надпись напротив своего портрета, схематичного, но схватившего суть. — Забавно, я уже стала забывать собственное имя. Так привыкла быть Девятой.

Седьмая понимающе хмыкнула.

— Жуть как интересно, что там дальше.

Они перелистнули страницу.

«Седьмое травня. Проснулся с рассветом. Все бесит»

Девушки синхронно хмыкнули. Коротко и в точку.

***

Четвертый сидел в тени раскидистого дерева, наигрывал на гитаре матерные частушки, но не пел. Наставник пытался вырастить из них людей воспитанных, потому любые неприличные выходки порицались. Парень посматривал в сторону картофельного поля, цедя сквозь зубы, обращаясь к жукам, пожирающим будущий урожай:

— Чтоб вы сдохли, гады!

Гады, послушные слову темного мага, дисциплинированно дохли. Нерасторопным соученикам Четвертого, попавшим в радиус заклиная, падала за шиворот мрущая на лету мошкара. Охотившиеся за ней птицы в недоумении орали что-то оскорбительное, рыская в выцветших от летней жары небесах. Полосатые жуки, питавшиеся картофелем, против которых и была направленна магия, продолжали свое черное дело, как ни в чем не бывало. Гадами жуки, судя по всему, себя не считали. Вот почему полезно иметь высокую самооценку.

— Бездельничаешь? — спросила его подкравшаяся Девятая. Седьмая брела за ней, путаясь в подоле платья и уткнувшись носом в свою неизменную тетрадь. Она довольно ловко обошла лежащие на земле грабли, но споткнулась о ведро.

— Прокрастинирую! — похвастал подцепленным от наставника словом Четвертый. Уши у него были лопоухие, большие, и когда он врал, предательски краснели. А еще через них просвечивало солнце.

— Как вам? — спросила победившая наконец ведро, Седьмая. На этот раз она обошлась малой кровью — всего лишь намочила подол платья. Жара стояла страшная, была надежда, что платье быстро высохнет. — Слушайте: «Великие и ужасные тайны хранил темный маг в своей книге, в переплете из человеческой кожи»…

— Телячьей, — поправила её Девятая, роясь в корзинке с полдником, которую взял с собой любящий перекусить Четвертый.

Седьмая отмахнулась и продолжила.

— «О всех своих тайнах и мыслях писал он книгу, защищённую именами девяноста девяти злобных духов Бездны»…

У Девятой из рук выпал бутерброд. У нее всегда все валилось из рук, когда Седьмая начинала нести в народ свое глубокомысленное творчество.

— Маслом вниз, — печально сообщила она. — Даже магия не справится с законами мироздания

— Масло просто тяжелее, — пожал плечами Четвертый. — Вот и тянет вниз.

— Вы не дослушали! — возмутилась Седьмая. — А я написала между прочим…

Девятая и Четвертый синхронно закрыли уши.

— Расскажи лучше о своей сестре… — предложила Девятая, протягивая подруге второй и последний из лежавших в корзине бутербродов. Четвертый проводил его страдальческим взглядом.

Седьмая убрала тетрадь в холщовую сумку, и уселась на камень, укусила бутерброд.

— Я голодный, — пожаловался Четвертый.

— Ты всегда голодный, — наставительно сообщила ему Седьмая, подняв палец вверх. — Есть вещи и поважнее. Ну, я её плохо помню. Во время войны Лорена служила в полевом госпитале, её чуть не казнили за то, что пыталась лечить темных тайком. Знаю, что некоторым она помогла переправиться через границу…

— Куда? — заинтересованно спросила Девятая.

— Не знаю, и она молчала. Никто вернуться не пожелал, кроме нашего наставника.

— Его тоже она куда-то переправляла?

Седьмая пожала плечами.

— Ну, а как без темных туго стало, духов всяких развелось, всякая нечисть полезла, так мою сестру чуть героиней не сделали. Она на силу отбрыкалась. Говорит: «Есть и более героичные люди».

Седьмая мечтательно вздохнула.

— Как думаете, может у них был роман, а?

Четвертый пожал плечами.

— Нам-то с этого что?

Глаза у Седьмой загорелись.

— Как что? Что может быть важнее истинной любви?

Четвертый вылез из тени, пробежал по солнцепеку к грядкам с огурцами, вернулся с добычей, крепко прижимая три огурца к себе.

— Я разумею, что они сами разберутся.

— Мальчишка, — фыркнула Девятая. — Что ты понимаешь.

Было что-то в её взгляде мечтательное.

Четвертый спорить не стал. С девчонками спорить себе дороже.

На обед было рагу овощное и пастуший пирог. А после принятия пищи телесной настало время принятия пищи для разума.

Подход к ученикам у господина темного мага был строго индивидуальный, сказывалась большая разница в их возрасте. Первый, Второй и Третья только начинали постигать премудрости обычных наук, истории и литературы, иностранных языков… Четвертый, Пятый, Шестой кроме диктантов и решения математических задач изучали уже и простую, бытовую магию.

Старшая группа занималась более интересными вещами. Тем, что во многих странах каралось законом, но без чего достигнуть равновесия было невозможно. Хотели люди того, или нет, а темные волны магии омывали мир, побуждая мертвецов ворочаться в могилах, а живых людей и животных превращали в нечисть и нежить… И справиться со всем этим мог только темный маг.

У учителя бывали дни, когда он ничему не учил. Просто сидел, уставившись в одну точку, даже не моргая. Тогда ученики занимались сами, старшие терпеливо помогали младшим. А иногда рассказывал одно и тоже по несколько раз.

Однако, когда он был в настроении, рассказ о чем угодно, хоть о восточноэуропейских здыхликах, хоть о болотных загребнях становился настоящим приключением.

Учебный класс находился в отдельном от башни строении, над алхимической лабораторией. В темном углу под лестницей, ведущей на чердак, на котором располагалось несколько телескопов, стояла клетка с посеребренными прутьями — нечисти в округе хватало с лихвой, так что она редко пустовала.

Сегодня в ней томилась большеглазая ночная нечисть, получившаяся из забредшей куда не надо собаки. От обычной дворняжки мало что осталось в этом шестилапом гуттаперчевом животном.

Учитель сидел за грубо сколоченным столом, местами погрызенном, местами обожженном. Младшие отсели подальше, открыли учебники по истории, средние с интересом посмотрели в сторону клетки, старшие достали конспекты. Днем у них последний год теория, а веселье по ночам — вместе с учителем они ездят по ближайшим деревням, чистят их от нечисти.

Откровенно говоря, их благородная и немного романтическая бедность была следствием дурного характера мага. Они могли бы жить в столице, и ни в чем не нуждаться. Но Эжен син’Эриад сидел в глуши, бесился, и метал вечерами кинжалы в три портрета, висевшие в его кабинете над диваном. В портреты князя, и двух магистров, темного и светлого, формальных глав половины магов Эуропы.

Его ученики были вынуждены разделять добровольное заточение. Впрочем, их нужды полностью обеспечивались.

Эту лекцию Эжен син’Эриад начал со слов:

— Темная магия всегда привлекала меня стройностью и оригинальностью ее теоретической части. Разумеется, если не вспоминать что именно стоит за всеми этими изящными формулами. Пока у нас гостит светлая волшебница, мы будем заниматься только теорией.

Седьмая подняла руку.

— Наставник, мы её не проведем, честное слово. Более того, если обрядимся в белое, начнем водить хороводы и переводить улиток через дорогу, она только уверится в том, что вы либо нас пытаете, либо мы еженощно проводим запрещенные ритуалы.

Учитель усмехнулся.

— Да все она прекрасно знает! Я хочу дать ей возможность быстро написать отчет, и убраться отсюда!

Седьмая и Девятая переглянулись.

— А как же наши рейды? У старосты в Веселках какая-то гадость в бане завелась… — напомнил Одиннадцатый, вернувшися из деревни с тремя десятками яиц и половиной барашка, молоком и мукой.

— Буду ездить один, — отрезал наставник. И стукнул по столу. А потом еще раз. И еще. - Таракан! – взвизгнула Десятая, первой сообразившая, что учитель не просто так молотит кулаком по столу. – Какой миленький! Подождите, я сейчас баночку принесу.

Пойманный таракан обреченно шевелил усами, во все глаза подозрительно разглядывая пленителей. Глаз было много. Дети обступили учительский стол, принялись шумно спорить по какому из двадцати трех возможных путей пошло магическое деформирование таракана, раз у букашки получились такие умнененькие глазки. Светлая магичка была забыта. С учителем спорить было бесполезно.

—И все же, здесь какая-то тайна, — шепотом сказала Девятая.

Поселить оспожу светлую волшебницу было решено в спальне наставника. Не то чтобы господин Эжен син’Эриад желал спать в своем кабинете, на узком диване, но деваться было некуда. Не в детские же спальни её отправлять спать? А в пустующих помещениях — небольшой бестиарий. Даже мавка была, но её пришлось устранить — стала при появлении Одиннадцатого и Восьмого принимать соблазнительные образы… Растут парни, ничего не поделаешь.

Туда госпожу светлую волшебницу лучше было не пускать. По нынешним законам ученикам магов, не достигшим совершеннолетия нельзя было подвергать жизнь опасности.

Вспоминая об этом законе наставник каждый раз воздевал руки и восклицал:

— Магия это очень опасная профессия! И призвание. Как они себе это представляют? До шестнадцати лет с опасностями не встречался, даже картинки в учебниках были заштрихованы, дабы не ранить нежную душу видом последствий неправильного использования дарованных сил, а потом, в шестнадцать они все взяли, и всему научились? А?

Поэтому наставник учил их по своим, не переписанным учебникам. Между прочим, в далекой юности он много рисовал на полях. И не всегда приличные картинки.

В преддверии страшной проверки дети приводили в порядок свой дом, постигая науку убирать так, чтоб было и чисто, и вместе с этим не возникало впечатления, что чисто стало исключительно в честь проверяющего.

Из спальни учителя выволокли огромное количество ненужного хлама: три полупустых сундука, стул с продавленным сиденьем — он был завален одеждой, и потому потертость в глаза не бросалась, два левых сапога и фаянсовую миску.

При виде одного сапога Восьмой удрученно покачал головой:

— Его правую пару мы весной выкинули. Думали он один такой.

— Оставим их может? — спросила хозяйственная Десятая. — Вдруг все же найдется пара? Вдруг не выкинули, а просто переложили.

Сапоги запихали в один из сундуков.

Комнаты в башне были небольшими и узкими, и даже расставленная по углам мебель превращала их в тоннели. Обычно зашторенные окна наконец помыли и распахнули. Логово холостяка со скверным характером и ужасными бытовыми привычками превратилось в просто, но удобно обставленную спальню.

— Платяной шкаф тоже следует принести ко мне в кабинет, - распорядился учитель, попивая чай из найденной под кроватью фарфоровой чашки - единственной выжившей из сервиза на двенадцать персон.

Восьмой и Одиннадцатый, как самые рослые, с тоской посмотрели на обсуждаемый шкаф.

— Зачем? — спросил Восьмой и по давней своей воровской привычке стянул с пузатого комода фигурку пастушки. И тут же вернул её на место, под осуждающим взглядом учителя.

— Это мой шкаф, дорогой ученик. У каждого порядочного темного мага должен быть свой шкаф, в котором сидит скелет.

Одиннадцатый задумчиво постучал по дверце — два длинных, три коротких стука. Ему ответили.

Дверь распахнулась, скелет, сидевший на полочке для обуви встал и поклонился. Седьмая, вытиравшая пыль с люстры на двадцать свечей, взвизгнула, вспомнив свое детство в безусловно светлой семье:

— Свет негасимый! Наставник, у вас в шкафу скелет!

— Я ведь только что именно это и сказал, — ответил темный маг, невозмутимо отпивая чай.

Скелет снял с черепа потертую шляпу, одернул висящий на ребрах сюртук и поклонился.

— Прошу прощения, судари, сударыни!

— Но ведь поднятие мертвецов запрещено… Второй пункт договора о мире… — беспомощно развела руками Десятая. С метелки, которую она держала в руках, сыпалась пыль.

Скелет постучал себя по макушке. Звук был такой, будто стучат по дереву.

— Прошу простить меня, сударыня однако, позвольте сказать, я лишь искусная имитация скелета человека разумного… разумность же моя не более чем продукт случайного эксперимента…

На лестнице послышались чьи-то шаги.

— Кого духи бездны несут на ночь глядя? — спросил сам себя Четвертый.

Дверь в спальню распахнулась, и на пороге возникла она.

«И встретились темный маг и светлая волшебница. Он был как ночь, а она как день. Золотом и серебром сверкали её одежды, а голос был подобен звону хрусталя» — торопливо записывала Седьмая в свою неизменную тетрадь. — «Сказала светлая волшебница приятственно улыбаясь…»

— Вот так темные встречают светлых?! — воскликнула волшебница. Была она молода, красива, рыжа и одета во все белое. По подолу платья шла золотая вышивка. На летних сапожках, тоже белых, с золотыми застёжками, не единой пылинки. — Я шла пешком из самой деревни, по вотчине темного мага, и не встретила ни одной ловушки, полной ядовитых змей, ни зловонных болот, ни даже, самой махонькой армии мертвецов! О чем мне писать в отчете?

Одиннадцатый бочком-бочком пробирался к двери.

— Я еще не убрался в своей комнате, — пробормотал он, скромно улыбаясь. — Носки там… повсюду… стоят…

— Вы, кажется, должны были прибыть двадцать пятого, госпожа Лорена сен’Крайнор — сказал учитель, скрещивая руки на груди, — Сегодня только двадцать третье.

Светлая волшебница радостно улыбнулась, несколько хищным жестом потерла руки.

— Нет, нет, господин син’Эриад! В письме сказано: «не позже двадцать пятого». Я предпочитаю прибывать когда меня не ждут. Уже, или еще не ждут, понимаете? Так мое впечатление будет более объективным.

Она обвела взглядом комнату, с интересом и в упор осмотрела каждого ученика, застывшего словно диковинная восковая фигура.

— Совсем недавно я проверяла фонд помощи детям-сиротам. Пришла, как обычно чуть раньше, и обнаружила, что они уничтожают следы махинаций. Едят бумагу, можете себе представить? Кто-то сказал им, что именно таким образом уничтоженную бумагу невозможно восстановить магическим способом…

— Ерунда! — не сдержался Одиннадцатый. — Не сложнее чем из пепла, вектор только поменять… ну и работать не с огнем, а с водой. Выпарить ее, потом стандартное возвращение формы!

— Молодчина! — похвалила его волшебница, присаживаясь на кровать, и проверяя мягкость матраса. — Но одно но, дети… Они бумагу не выплевывали… они её глотали!

Дети потрясенно выдохнули.

— Сколько из них попало в больницу с резью в желудке? — деловито спросила Девятая. В медицине она разбиралась лучше всех.

Волшебница пожала плечами.

— Ой, неважно. Вот что, даю вам два дня, на то, что бы понять как я дозналась правды о том в чей карман текут деньги фонда.

Ученики переглянулись.

— А теперь покиньте меня, — распорядилась волшебница, вставая, и расстегивая многочисленные пуговицы на мантии без рукавов, надетой поверх платья. — Иначе я решу, что у вашего учителя дырявое сито вместо памяти, и он не научил вас манерам.

Учитель странно дернулся.

— Вы кажется тоже не преуспели в этой науке.

Волшебница склонила голову к плечу.

— Вы считаете, что я вам хамлю, мой дорогой господин син’Эриад? Поройтесь в своей дырявой памяти, и быть может найдете ответ, почему я себе это позволяю.

Учитель может что хотел сказать, но осекся, и только махнул рукой. Деревянный скелет, подошедший к нему со спины, положил руку на плечо.

— Пойдемте, хозяин.

Волшебница бросила взгляд на скелет, спросила ровным тоном:

— А ты, значит, его будильник?

Скелет поклонился.

— Госпожа светлая волшебница! Я обязан хозяину по меньшей мере достойной жизнью и…

— Как часто вы его будите? — Спросила она, деланно равнодушно.

— Как того требуют обстоятельства, миледи…

Она улыбнулась.

— Да, помню. Каждые двадцать пять минут.

— Прочь отсюда, дети, — прошипел учитель.

Ученики повиновались. Волшебница подмигнула и улыбнулась Седьмой.

— А ты заходи через полчаса, сестренка.

Уже в дверях замешкавшаяся Седьмая услышала, как учитель дрожащим от гнева голосом спросил:

— Кто ты, бездна тебя побери, такая?

Он оглянулся, увидел Седьмую, сделал едва уловимое движение, и девушку, подгоняемую в спину мощным потоком воздуха, вынесло за дверь.

Девчонки предпочитали жить все вместе, в одной спальне, поставив по кровати в углу. В проходе как раз хватало места, чтобы развернуться у кроватей, и на два довольно вместительных шкафа по две стороны от двери. Здесь всегда было чисто и уютно: цветы на подоконниках, вязанные салфеточки, вязанные половички... Сами юные темные колдуньи не очень-то умели шить и вязать, предпочитая покупать коврики и салфеточки у крестьянок из близлежащих деревень.

В спальне напротив жили Первый и Второй и Пятый. У них обстановка была проще. Зато имелся полный рыцарский доспех, стоящий у окна, и которого мальчишки сами периодически пугались спросонья.

Этажом выше, над девичьей спальней в одиночестве жил Одиннадцатый. Над его спальней находилась учебная имитация болота с запертым в ней мощным магическим периметром тренировочным злобным духом. Болото периодически протекало, и поэтому в стратегических местах в комнате стояли ведра и лохани. Но Одиннадцатого все в своей спальне устраивало. Даже неистребимый запах тины, который только благодаря паре заклинаний не распространялся на весь дом. А звук капель, постоянно падающих на дно многочисленных ведер и лоханок, как Одиннадцатый утверждал, помогали ему уснуть лучше сонного зелья и материнской колыбельной.

Четвертую спальню занимали Восьмой, Четвертый и Шестой. Над их комнатой располагалась пустыня, и потому у них зимой было тепло, а летом невыносимо жарко. Окна они никогда не закрывали, и дверь тоже запирали редко. У Четвертого была гитара, старая как конфликт между темными и светлыми, у Восьмого — коллекция дудочек. Время от времени они наполняли Темную башню страшной какофонией. Шестой во сне страшно храпел, из-за этого ему самому часто снилось, что на него охотится дракон.

Учитель, морщась, и затыкая уши, уверял, что это хуже любых пыток, и что если бы его пытали так, он бы сдался светлым на два месяца раньше.

— Сколько вы провели в плену, учитель, — как-то задала вопрос любопытная Седьмая.

— Два месяца, — мрачно ответил наставник, допивая зелье от головной боли...

Однако сейчас стояла темная ночь, никто не пел и не шумел. Седьмая сидела в комнате Одиннадцатого, на кровати поверх покрывала, и рыдала уткнувшись в плечо Девятой.

— Она его любила, — всхлипывала Седьмая. — Так любила, а он сбежа-ал!

В ближайшее к кровати ведро капала, просачивающаяся сквозь потолок болотная, жижа. Звук капель чудесно аккомпанировал слезам. Не рыдай Седьмая столь безнадежно, она бы не удержалась и цветисто описала бы этот момент в своей бесконечной рукописи.

— Он был тяжело ранен, Лорена спасла его, переправила за границу... После войны они стали вместе жить. Поженились. А потом учитель чуть не убил её, и сбежа-а-ал!

— Если она всегда себя так ведет, не удивительно, что учитель пытался прибить благоверную, — зевнул Одиннадцатый. — Ты извини, конечно, Седьмая...

Та снова душераздирающе всхлипнула.

— Не в характере Лорены беда. Дело в том, что у учителя кое-какие проблемы с... — она себя постучала по лбу, и добавила шепотом, утирая красный нос. — С головой у него проблемы, вот.

Восьмой хохотнул, и ударился об спинку кровати, слишком резко откинув голову.

— А что, так просто это было не заметить? Мой дядюшка говорил, что все маги психи. Темные и светлые в особенности. Погодники и маги разума еще туда-сюда, а у нас мозги магия выжигает напрочь...

Десятая согласно кивнула, протянула Седьмой сухой платок.

— Мы все привыкли закрывать глаза на странности учителя. Ну подумаешь, скверный характер, ну подумаешь, по полдня сидит в запертой алхимической лаборатории, занимаясь тем чем угодно, кроме опытов. А что? — приподняла она брови. — Я не следила, просто после посиделок не остается грязи, это после учителя-то, который забывает о чашке, как только в ней кончается чай... И не расходуются ингредиенты. Он просто там сидит часами...

— Ничего не помнит, — еще горше зарыдала Седьмая. — Ничего, что было с ним после плена! Каждый раз он просыпается, считая, что война в разгаре, что сейчас его придут пытать!

Четвертый присвистнул.

— Ну, что-то подобное вполне можно было предположить. Посудите сами: нежелание запоминать наши имена, хотя за восемь-то лет можно было уж как-нибудь утрудить себя...

— Лорена нашла способ с этим бороться... — продолжая комкать платочек, сказала Седьмая. — Требуется не давать наставнику спать дольше получаса...

Четвертый еще раз понимающе кивнул.

— Неудивительно, что у него постоянно такое скверное настроение...

— А однажды Лорена его во время не разбудила, он проснулся сам, все забыл и чуть её не убил! — снова зарыдала Седьмая. — А потом сбежал! Из своего дневника вырвал все записи о ней, и сбежал.

— А может магичка нам врет? Без обид, Седьмая? Узнала о недуге учителя, придумала всю эту историю с браком... Может такое быть? — задумчиво спросила Десятая. — Только как это выяснить?

— Я сам не знаю, — сказал стоящий в дверях Эжен син’Эриад. — Я ничего о ней не помню, дети... Ничего, о годах после плена. И теперь, примерно в раз месяц случаются... проколы, и я снова все забываю.

Все вздрогнули, повернулись к двери, разглядывая закутанную в темную мантию фигуру учителя. Он стоял, прислонившись к дверному косяку. Лицо мага при свете магического светильника казалось мертвенно белым. За его спиной маячил деревянный скелет в своей потертой шляпе.

— Учитель, — растерянно пробормотал Одиннадцатый, вскакивая с постели. Остальные последовали его примеру. — Почему вы не сказали нам?

— А кто бы доверил детей скорбному разумом темному магу?

— Я доверяла тебе свою жизнь, — сказала появившаяся за его спиной Лорена. — А ты себе мою жизнь доверить не захотел. Испугался, сбежал, забился в нору! Проспал несколько часов кряду, стирая все воспоминания обо мне! Дурак!

Она топнула ногой. Волна чистой светлой силы вырвалась из-под контроля. Стены, непривычные к такому удару изнутри, заходили ходуном. Седьмая снова безудержно зарыдала. Болото стало активнее. Потолок спальни Одиннадцатого прикрылся трещинами.

— Утекаем! — заорал Восьмой, одним прыжком преодолевая расстояние от кровати до двери.

— Это я утекаю! — радостно захохотал пробивший охранный периметр болотный дух.

Разумеется, против двенадцати темных магов и одной светлой, болотный дух долго бы не выстоял. Но Темная башня, уже долгое время требовавшая капитального ремонта, и чинимая с помощью магии, рушилась на глазах.

Остаток ночи вся безднова дюжина провела, спасая имущество господина темного мага. В первую очередь, конечно, неплохую библиотеку, рабочие записи. Затем личные вещи учеников, продовольственные запасы.

Эжен син’Эриад какое-то время стоял и бессильно ругался. Только подойдя ближе ученики поняли по быстро двигающимся пальцам, что учитель удерживает башню от окончательного падения.

— Что мы теперь будем делать? — спросил Четвертый, почесывая в затылке.

— В будущее нужно смотреть с оптимизмом, хуже уже не будет, — сказал Шестой и захрустел морковью.

— Разве что дождик пойдет, — ядовито отозвался темный маг. — Чего вы пялитесь? Вперед, спасайте наше имущество. Я тут всю жизнь стоять не собираюсь.

Местами башня протекала, местами горела — кроме болотного духа вырвался на свободу еще и дух огня, живший в замкнутой пустынной экосистеме с четырьмя представителями экзотической для местных широт нечисти. На этих несчастных ученики Эжена син’Эриада оттачивали заклинания.

— Это все потому, что вы, Эжен, как обычно, ленились чинить то, что требует починки — отдуваясь сообщила Лорена, неся за пределы рушившейся башни спасенные от пожара и наводнения вещи. — Вот всегда так было. Вместо того, чтобы забить уже этот несчастный гвоздь, вы ставили очередную магическую заплатку. Магия это хорошо, это просто чудесно, но мы живем в мире, в котором кроме магических законов существуют еще и физические. И один вовремя забитый гвоздь...

— Он был таким плохим мужем? — шепотом спросила сестру Седьмая, проводя грязной рукой по лбу.

Лорена, прерывая свою речь, поставила ящик, который несла к лаборатории, на пол. Потянулась, высоко поднимая руки. Платье, бывшее вчера белым теперь было серо-зеленым и пахло тиной.

— Нет конечно, — смущенно буркнула она. — Нормальным он был мужем. Когда он ушел... я думала, что смогу жить без него. Две недели отсыпалась, можешь поверить? Все так, этот постоянно прерываемый сон то еще мучение... А потом поняла, что не могу без него. Следила тайком, да. Думала приеду, хоть посмотрю на него. Ничего не скажу, даже не намекну на его проблемы с памятью.

Она усмехнулась, подняла ящик.

— Не смогла... Как взглянула на него, так и поняла, что ну его в бездну восьмичасовой сон! Я просто хочу быть с ним.

Седьмая крепко обняла сестру, ничего не говоря. К ним подошел Восьмой, деликатно кашлянул:

— Что нам делать то теперь? До холодов поживем на чердаке лаборатории. А потом?

— А что говорит Эжен? — спросила волшебница, передавая увесистую коробку Восьмому, и почесывая левую, сгоревшую бровь.

Восьмой развел руками.

— Хочет взять кредит в банке. Я предлагал просто банк ограбить, но учитель, как всегда, против любых инициатив!

— Ограбить банк? — засмеялась волшебница. — Почему сразу не княжескую казну?

Восьмой развел руками.

— Не потянем сейчас.

— Сейчас?

— Вот через пару лет мелкие подрастут, можно и подумать...

Лорена покачала головой.

— У меня есть некоторые сбережения...

Седьмая шепотом спросила:

— Примет ли он помощь?

Лорена пожала плечами.

— В браке все деньги общие. Мы ведь так и не развелись.

Она подмигнула юным темным магам.

— Формально я его опекун, дети. И ваш тоже. В гордыне своей Эжен считает, что никто, никто не знает о его недуге. Он всегда был так наивен...

Башня за их спинами заскрипела особенно пронзительно, и обвалилась. Темный маг осел на руки своего верного скелета, все это время находившегося неподалеку. Скелет привычно устроил голову своего хозяина на своих костлявых коленях, и достал из внутреннего кармана сюртука песочные часы. Поставил рядом на землю, и уставился на едва заметно сияющий песок пустыми глазницами.

Лорена опустилась рядом со спящим темным магом, ласково провела рукой по лбу, убирая с его лица спутанные пряди пепельных волос. Ученики сели вблизи. Девятая опустила голову на колени Одиннадцатому, прикрыла глаза. Четвертый и Шестой захрустели морковками.

Седьмая беспомощно разглядывала главные сокровища, уцелевшие в стихийно-магическом бедствии, свои тетради с черновиком романа. При свете занимающегося рассвета она перечитывала отрывки, хмурилась, и что-то бормотала под нос.

— Я думаю, — нарушила тишину светлая волшебница. — Что он сбежал от меня не только потому, что чуть не убил... нет. Еще потому, что я очень хотела его вылечить. Таскала по целителям и магам разума. Хотела как лучше... Мы ведь многого добились — кое-что, не точную информацию, но ощущения, эфемерные и бессмысленные он может вспомнить и сам, в течении дня.

— Это правда, госпожа Лорена, — неожиданно всхлипнул скелет и взмахнул костлявой рукой. — Он ведь помнит вас, в глубине души, чтоб я свою шляпу съел, если вру!

Лорена вздохнула, взяла спящего мага за руку.

— Я верю вам, уважаемый... Как вы, кстати познакомились с моим супругом позвольте мне узнать?

Скелет важно кивнул.

— Один маг разума, очень эксцентричный даже для магов разума, работал над созданием искусственной личности. У него получился я, — он с полупоклоном приподнял шляпу с блестящего черепа. — А во время войны соседи подумали, что раз у мага имеется в услужении скелет, то он наверно темный. Моему хозяину пришлось срочно уехать. Вы не подумайте, он меня не бросил! Парик справил, маску на лицо. Так я и жил какое-то время в городе. Еда мне не нужна. А потом нового хозяина встретил. Вот, бужу теперь его...

Юные маги бросили взгляд на песочные часы. Время понемногу иссякало.

— Не скучно тебе было в шкафу сидеть, бедненький? — спросила Третья, прижимая пухленькие ладошки к щекам.

—Нет, сударыня, что вы... Мне хозяин книжки читать давал. Я страсть как читать люблю! Искусственный разум, как-никак!

Дети засмеялись.

— Он хочет просто жить, — сказала светлая волшебница ни на кого не глядя. — Просто жить, а не лечится. И у него это прекрасно получается. А я этого не понимала...

Последняя песчинка упала в нижнюю колбу песочных часов. Лорена наклонилась к самому лицу, шепнула:

— Эжен, милый... Просыпайся.

— Ты по-прежнему целуешься, как рыбка, Лорена? — спросил маг, не открывая глаз. — Это так забавно, едва прикасаясь губами...

— Он помнит меня, — шепнула Лорена. Седьмая снова разрыдалась, но записывать душераздирающий момент не бросилась.

Маг открыл глаза, привстал, хмурясь:

— Госпожа Лорена сен’Крайнор, что вы себе позволяете?

Волшебница отодвинулась, быстрым, нервным движением поправила прическу.

— Я может и целую, как рыбка, а у вас память как у рыбки, дорогой мой господин Эжен син’Эриад! Ну ничего. Все дневники, что вы столь варварски уничтожили, я восстановила. Никуда вы от вашей памяти не денетесь.

Темный маг потер лоб.

— Может вы и правы, госпожа. Но неужто ради этой правды вам непременно нужно было разрушать мой дом?

Лорена улыбнулась.

— Так давайте отстроим его вместе! Только в этот раз, умоляю, без каких-либо магических заплат. И никакого бестиария над головами! Что за странная фантазия при наличии огромных пустых пространств вокруг?

Темный маг пожал плечами.

— А зачем строить что-то еще, при наличии свободных помещений?

— Хваленая рациональность темных? — воскликнула светлая волшебница. — Или их хваленая безалаберность?

— Хваленая язвительность светлых? — ответил ей в тон темный маг. — Или их хваленая привычка всеми командовать?

На заднем фоне Восьмой принимал ставки на то, кто победит, и как быстро учитель подчинится. Десятая и Одиннадцатый рисовали палочками на песке план будущей башни и прилегающих к ней строений.

— У каждого по комнате, — бормотали они. — Личное пространство. Личное. И никаких болот над головой!

Седьмая рвала свои записи.

— Зачем, — удивилась Девятая. — Ты ведь так дорожила своей работой!

Седьмая печально вздохнула:

— А о чем тут писать, Делия? Тут не о чем писать, все и так хорошо.

Забытый подарок

Темный маг Эжен син'Эриад может забыть о чем угодно, кроме своей любви к Лорене, даже о подарках предназначенных ей. Им обоим перед праздниками хочется мира и покоя, но светлому магу Лорене покой только снится. Пусть война, разделившая их жизнь на две половины, давно закончилась, борьба продолжается. Трудно держать оборону за двоих, особенно, когда никто уже не нападает. Но Лорена не сдается.

1.

Лорена расстегнула крупные золотые пуговицы на когда-то белой, а теперь серо-черной, местами прожженной мантии с вышитым на груди знаком ордена Света — свечой в круге. Со стоном удовольствия избавилась от корсета, переступила через упавшие под ноги юбки, стянула через голову рубашку. Щелчком пальцев зажгла светильники, так, чтобы не приходилось щуриться, присела на бортик мраморной ванны. Она любила свою работу. И любила возвращаться с работы домой, в скрытый под сенью трех раскидистых дубов особняк почти в центре столицы Виннетского княжества. Любила приходить, нырять в ванну, смывать с себя грязь, усталость, неуверенность, чтобы потом прийти к мужу и спрятаться в его объятиях от всего мира.

Она погрузилась в теплую пенную воду с головой, провела рукой по груди, чувствуя, как отзывается тело. Вздохнула полной грудью, и вода всколыхнулась, лаская узкие плечи. Лорена представила, будто не вода это прикасается к ней, а Эжен. Эта игра всегда волновала ее, сокровенная и странная фантазия, о которой не знал никто, даже муж. Где-то там, за пределами теплого мирка ванной комнаты он ждал ее, занимаясь повседневными делами, перешучиваясь с прислугой, читая газеты, по рассеянности намазывая на хлеб сметанную маску для лица, и в то же время он был с ней, был в ней, заполняя Лорену всю, без остатка, не оставляя ни малейшего зазора для страхов, горя, мыслей о чем-то плохом. Эжен был ее океаном, а она — лишь частью его, волной, быстрой рыбкой, неторопливой медузой, лунным отблеском на глади воды. Она была его частью, а он ее… И существовать друг без друга они не могли.

Лорена вышла из ванны, укутавшись в пушистый, как облако, халат, взглянула на часы — одиннадцать вечера, экономка давно ушла. На кухне, за закрытой дверью, пробиваясь сквозь витраж, горел свет. Лорена остановилась на пороге, тронула поясок халата, думая о том, как она сейчас выйдет на свет обнаженная и прекрасная.

Мужской голос за дверью сказал:

— И все же неправильно ты, Эжен, вектора накладываешь. Как левое ухо правой рукой чешешь.

Эжен ответил:

— Мне так удобнее. Тут в Виннетте не много встретишь мастеров старой школы. После того как был разрушен дом Снов.

Оба вздохнули, отдавая дань памяти разрушенной в войну семинарии при ордене Тьмы. Лорена отошла от двери, прыснув в кулачок. Подстегнутое воображение рисовало ей картины одну нелепее другой: собственный вопль, там, в круге света на кухне, попытку прикрыться букетом из вазы. Эжена, сдергивающего со стола скатерть.

Она прошла в спальню, присела на подоконник, прижимаясь теплой спиной к холодному стеклу, улыбнулась своим мыслям, представляя лицо Эжена с сурово насупленными бровями. Скинула халат, тряхнула рыжими кудрями, оттенявшими нежную смуглую кожу. Взглянула на себя в огромное зеркало, прикоснулась к ямочке на щеке, не удержалась, шепнула:

— Хороша…

Взгляд ее упал на секретер в углу, и тень непонимания и страха пробежала по лицу. Лорена накинула легкое шелковое платье с зап<b>а</b>хом, быстрым шагом преодолела полкомнаты, остановилась, коснувшись пальцами столешницы секретера. Дневника на месте не было.

Эжен всегда оставлял его здесь, под защитой чар, это было незыблемо, как рассвет и закат, как то, что вода мокрая, а воздухом можно дышать. Он хранил его здесь, этот был первый предмет, на который падал его взгляд при пробуждении. Потому что здесь, в этом дневнике он записывал все свои мысли, этот дневник был его памятью… Ибо, засыпая, муж память терял и просыпался вновь в липком кошмаре пятилетней давности, в плену, из которого вышел обремененный ревматизмом и тем, что маги Разума назвали антероградной амнезией. Лорена так и не узнала, что именно произошло с ним тогда, когда память Эжена дала сбой. Что так отчаянно он пожелал забыть, что и вовсе перестал запоминать события? Она встретила его после долгой разлуки уже таким, в лагере для освобожденных из плена. Лорену он, конечно, узнал — они были знакомы еще до войны. Но каждое утро он просыпался, помня только холодное сырое утро в клетушке старого замка, куда светлые свозили пленных.

Она выбежала в коридор, не стала тратить время на спуск по лестнице со второго этажа, где располагались спальня и гардеробная, просто перемахнула через перила, мягко приземлилась на ковер в холле, ткань платья обвилась вокруг ног. На кухне снова послышался смех. Лорена распахнула дверь и застыла: на столе, мерцая, стояла шкатулка для проигрывания кристаллов записи. Над ней висели в воздухе две полупрозрачные фигуры — Эжен и его друг, приехавший ненадолго из залечивавшей послевоенные раны Астурии. Мужчины сидели за этим самым столом и беззаботно болтали о магии. Издалека слышался смех самой Лорены. Она помнила эту запись. В тот день, год назад, она сидела вместе ними, держа в руках «глазок» — мехомагический аппарат для запечатления картинки и звука на кристалл.

Полупрозрачный Эжен обернулся к настоящей Лорене, стоящей в дверях, сказал, просто и серьезно:

— Я люблю тебя. Это я всегда буду помнить.

Лорена раздраженно хлопнула себя по бедру.

— Сбежал. Вот гад.

Она опустилась на стул, оперлась локтями о столешницу, зло посмотрела на свою полупрозрачную копию, усевшуюся на колени к своему тогда еще жениху. Оставленный на подоконнике «глазок» чуть наклонился, делая изображение непропорциональным. Полупрозрачная Лорена ласково убрала светлые, начавшие отрастать волосы Эжена за уши, он поймал ее руку, прикоснулся губами к запястью, украшенному венчальным браслетом. Настоящая Лорена перевела взгляд на свою руку, провела пальцем по обнаженной коже — она сняла браслет перед ванной. Потом усмехнулась.

Не в первый раз Эжен сбегал. От самого себя, от своих страхов, от выдуманной опасности, которая якобы от него исходит.

2.

{Два года назад.}

Эжен син’Эриад, темный маг, мастер некромантии, мастер боевой магии, и прочее, и прочее, и прочее, уже месяц не мог найти работу. Точнее мог, но идти разбираться со снежницами, нежитью мелкой, и неразумной, но очень прыткой, при ноющих от холода костях в местах многочисленных переломов, было глупо. Между тем приближался праздник середины Зимы, а морковь с капустой уже изрядно надоели. И — что особенно отвратительно, — утепленная роба перестала греть, и даже профессионально наложенные заклинания ничем не помогали. Если еще и сапоги протекать начнут… Перед магом было два пути — обратиться за помощью в Орден Тьмы, и получив вспомоществование, быть своим собратьям должным, или возвращаться назад, в Орнеттское княжество. Там после войны темных магов днем с огнем не найдешь, а нежить жиреет. При мысли об огне, с которым ищут темных магов, Эжен передернул плечами. Он на костер попадал, ему не понравилось. Но и тут, в Винетте не жизнь. Куда ему податься со своей дырявой памятью, и ноющими костями? Разве что в «Оринду», магические кристаллы заряжать…

Он передернул плечами, засунул руки в карманы и оглянулся. Люди шли мимо по освещенной праздничными огнями улице, у каждого второго — испуганное и растерянное выражение лица. Эжен, казалось, видел как в головах вертятся шестеренки, каждая из которых подписана: «подарки», «несделанная работа», «купить», «купить» «отыскать», «доделать». Это при полном отсутствии способностей к магии разума… У самого Эжена таких мыслей не возникало. Его шестеренки давно проржавели и двигались с неохотой. В данный момент они, сделав явственное усилие, заскрипели, провернулись, и маг обнаружил что стоит и пялится на празнично украшенную лентами и еловыми шишками дверь, ведущую, судя по всему в паб, созданный в северно-астурийском стиле. Ничего удивительно — эмигарнатами из Астурии в Винетте хоть мостовую мости.

Дверь отворилась, немолодой мужчина вывалился на снег, обдавая Эжена ароматом глювайна и жаренных над очагом сосисок. Живот, набитый с утра проклятой капустой, предательски заурчал. Срочно захотелось горячего красного вина с пряностями.

— Ненавижу! — сказал Эжен, ни к кому не обращаясь, и не конкретизируя, что или кого именно он ненавидит. И поймал закрывающуюся дверь.

Внутри было тепло, даже жарко. Эжен занял место у широкого окна, с тайным злорадством, от которого ему самому становилось смешно, наблюдал, как спешат куда-то люди. Виннетская зима, не столько холодная, сколько сырая, не могла порадовать снегом, скрипящим под ногами. Любой снег превращался в слякоть.

Наконец принесли глювайн, к нему — жаркое. Эжен сделал глоток — вино полусухое, некрепкое, многовато перца. Если прикрыть глаза, подумалось ему, можно вспомнить беззаботные времена учебы. Напротив семинарии темных, так назывпемого называемого дома Снов был почти такой же паб. С севера Астурии происходило больше всего однокашников — там ветра из Бездны дуют сильнее, побуждают к открытию в людях темный дар.

Если прикрыть глаза можно представить, что они тут: и Ганс, толстый, как колбаса, которую ему присылал иногда отец-мясник, и Адалвалф, обедневший аристократ с изысканными манерами, умеющий разбираться в винах, и вечно сидящий на мели, и Аллистер, по прозвищу Мышонок, крестьянский мальчишка, скромный, молчаливый, с кожей нежной и белой, с пушистыми ресницами. Его иногда принимали за девушку…

Их тени, вызванные не даром некроманта, а лишь памятью, сидели рядом с Эженом, может быть что-то говорили, только он их не слышал. Если не открывать глаз, можно подумать, что он все еще подающий надежды студент, а не нищий маг, слишком гордый чтобы принимать подачки, и слишком больной, чтобы полноценно работать…

Можно подумать что все еще впереди, что он запомнит этот день, как запоминают обычно люди, чуть смазанным, и нечетким, но запомнит, а не проснётся завтра снова, трясясь от страха, в ожидании что вот -вот скрипнет решетчатая дверь, ведущая в его камеру… Она скрипнула, конечно скрипнула и открылась, но что там было дальше? Почему он этого не помнит? Как не помнит и следующих двух лет… Как не запомнит и этот день.

— Простите, у вас не занято? — услышал он над головой мелодичный женский голос.

Тени прошлого расступились, уступая место красавице в беличьей шубке. Эжен поднял голову, всматриваясь в смутно знакомое лицо. Потом его осенило:

— Лорена?

Она тряхнула яркими локонами, сверкнула белыми зубами, села напротив, качнулся висевший на груди знак ордена Света — горящая свеча в круге.

— Узнал? — слегка удивилась она.

— Узнал. С тобой я был знаком еще до того, как шестеренки в моей голове заржавели и дали собой, — усмехнулся Эжен.

3.

Снег холодил босые ноги. Лорена не знала что делать. Выбежала на дорогу, готовая лететь, мчаться, искать следы... Следов не было. Куда бежать, у кого просить помощи? У отца, у посольств Астурии и Орнетты? Или... если он ушел, то так и надо? Зачем держать его, если он не хочет, не хочет и не может здесь оставаться? Снег падал, поддерживать с помощью магии температурау тела становилось все сложнее, и Лорена вернулась в дом. Снег плавился под ее ногами, тонкий шелк промок, стал тяжелым, холодным. Давно она не чувствовала себя такой беспомощной дурой.

У Лорены ведь было все. Всегда было все, у дочери светлого лорда, наместника магистра ордена Света в Орнетте, бывшей провинции Астурийской империи, ныне - самостоятельного государства, получившего независимость без кровопролития, под шумок, пока империя была охвачена гражданской войной. Во время одного из перемирий, того, что позже историки назвали "второй волной", отец отправил ее в Астурию, колыбель магии, как ни крути... Она проходила обучение в семинарии дома Света. Потом, когда война стала снова набирать обороты, но осталась при отце, в штабе, делала какую то ненужную, бессмысленную работу. Отец верил в победу, и Лорена вслед за ним прошла от триумфального боя за столицу до отчаянного бегства к Двум Сестрам, крепости на севере страны. И очнулась от полусна растерянности и непонимания того что делать и как быть в день окончания войны. Стояла у окна небольшого домика, занятого людьми отца, смотрела как падает на город серый пепел. То, что осталось от великой Армии Мертвых, которую вел полководец некромантов по прозвищу Проклятый. И которую он уничтожил. Для того, чтобы дать хрупкому миру меж светом и тьмой еще один шанс...

Мир мог бы стать продолжением бездны, голодной и безумной, полной боли, но они сумели вовремя остановиться. В сердце бывшей империи война прекратилась, в бывших провинциях, в том числе и в родной Орнетте, все только началось.

Месяца через два Лорена стала добровольцем объединенной миротворческой армии, целительницей в отряде, состоявшем из магов всех четырех орденов - Света, Тьмы, Разума и Природы. Отец бушевал, грозился лишить ее наследства и покровительства, но Лорена чувствовала, что должна исправить ту несправедливость, что была причинена миру, в том числе и ее отцом.

Орнетское княжество - небольшой пятак земли на юге Астурии, географический центр Эуропы. Здесь нежить достаточно смирна и не опасна, а потому мысль о том, что некроманты, борющиеся против нее так же нужны, как природники, разумники и светлые, тяжело доходила до князя и его присных. Темные здесь были истреблены под корень. Те, кто сумел уехать, возвращаться отказывались. Это было неудивительно. При всем вспыльчивом, резком нраве и страсти к разжиганию конфликтов темные - не самоубийцы.

Эжена она увидела уже после освобождения из плена. Он бродил по госпиталю потерянный и уставший, каждый день заново удивлявшийся чистой постели, еде, огромному окну в палате, у которого стоял часами. И всегда вздрагивал, когда слышал за спиной скрип двери. Жизнь его приходила в норму примерно к полудню, когда он снова был готов примириться с переменами. Он постоянно делал записи в маленькой записной книжке, и переносил самое важное вечером в зачарованный дневник. Чтобы с утра, проснувшись на восходе солнца снова испытать удушающий страх плена, потом облегчение и удивление тому, что для человека должно быть естественным доступным минимумом, как всегда, казалось Лорене, возможно слишком наивной последовательнице гуманизма.

И каждый день он удивлялся тому, что и она здесь. В последний раз они виделись в Астурии, во время перемирия, на светском приеме. Перед тем, как Эжен вернулся назад, в Орнетту, отрабатывать деньги вложенные княжеской казной в его обучение. Сам он был сиротой, формально усыновленным родом торговцев пряностями. Это избавляло их от какой-то части налогов.

Они часто и подолгу беседовали, вспоминали юность, те времена, когда они встречались иногда почти тайком, чтобы просто поболтать на родном языке. Иногда Эжен, оказавшийся знатоком точных наук, помогал ей с решением задач по мехомагии, а Лорена в ответ объясняла ему тонкости этикета. Теперь они часто вспоминали то беззаботное время, погибших и пропавших без вести друзей. Потом, поняв, что ему всю жизнь придется вот так вот читать каждый день с одной и той же точки, Эжен начал озлабливаться. Искренняя радость от того, что война закончилась, что над ним больше не висит опасность быть убитым, сменилась угрюмостью и раздражительностью. Записей в дневнике становилось больше и больше, и Эжен стал понимать, что всю оставшуюся жизнь ему придется зависеть от куска бумаги, и того, что именно он запишет в него. Из одного из самых приятных пациентов госпиталя он превратился в самого противного, вечно пребывающего в скверном настроении.

Лорена могла быть хорошим другом, но была отвратительной сиделкой. Ей не хватало терпимости и принятия. Она готова была давать поддержку, но ждала того же и ответ. По крайней мере от Эжена. Но он сейчас не был готов как-либо отвечать на чужие чувства. Пока Лорена укрывала его одеялом своей дружбы, а сама оставалась мерзнуть и вечно так продолжаться не могло. Она стала отдаляться от Эжена. Это отдаление он, зная, сколько они времени проводили прежде вместе, воспринял как предательство.

Однажды он собрал свои немногочисленные вещи, и просто ушел из госпиталя, помочь ему там все равно не могли. Ему полагались выплаты и компенсации делавшие его если не богачом, то достаточно обеспеченным человеком. Но к своему счету в банке он не притронулся, хотя нужные сведения у него точно были, об этом работники госпиталя позаботились.

Лорена чихнула, и почувствовала, что у нее свербит в носу и слезятся глаза. Видимо, зря она стояла в снегу столько времени. Даже подстегнутая магией способность сопротивляться болезням может дать сбой.

Она вернулась на кухню, растерянно прошлась вдоль кухонного стола в поисках кристаллов для розжига печи, потом хлопнула себя по лбу. Тоже, хозяйка нашлась! Дипломированный маг! Небольшое усилие воли, и печь весело загудела, обдавая лицо ровным жаром. Лорена водрузила чайник на каменную плиту поверх печи, вернулась в ванную комнату за своим брачным браслетом.

В нем был скрыт небольшой секрет. Лорена провела пальцем по поверхности, надавила на один из полудрагоценных камней. Он с щелканьем отошел в сторону. В появившееся углубление Лорена вставила магический кристалл, и провела над браслетом рукой, активируя вложенные заклятия.

Итак... судя по показателям Эжен спокоен, не спит, давление в норме, самочувствие тоже. Двигается с одинаковой скоростью. Идет? Нет, достаточно быстро, и не бежит, судя по ровному пульсу. Едет в самоходе? Похоже на то. Куда же он едет?

Засвистел чайник, Лорена заварила противопростудный сбор, без всякого желания выпила его, поднялась в спальню. Вещи, выглаженные и разложенные стараниями экономки ровными стопочками, лежали на своих местах. Эжен ушел в теплой одежде, перчатках и хороших ботинках. Отлично.

Она достала его домашнюю рубашку, накинула поверх домашнего платья, и легла в постель. "Как кошка, которая ждет хозяина", - подумала она, засыпая.

4.

Лорена молча улыбалась, Эжен меланхолично жевал жаркое, исподлобья поглядывая на него. Он ждал и боялся каких-нибудь вопросов о том, как ему живется. Судя по записям дневников жилось ему нормально. Немногочисленные знакомые, с которыми он поддерживал отношения, ссужали его то деньгами, то работой, а бакалейщик из лавки напротив дома открыл ему кредит. Откровенно говоря, можно было жить и лучше, если бы не проблемы с памятью и собственный скверный нрав.

Лорена с интересом посмотрела на жаркое.

— Будешь? — кивнул он на тарелку.

Светлая заколебалась.

— Разве что один кусочек… Просто попробовать. Обычно вечером я не ем.

Эжен подозвал подавальщика, спросил еще одну вилку, придвинул тарелку к Лорене.

— Приятного аппетита.

— А ты?

Он откинулся на спинку скамьи, вертя свою вилку в руках.

— А я хочу угостить красивую девушку обедом.

Лорена фыркнула.

— Сядь нормально! Неужто я плохо тебя учила?

— Отчего же… На приеме у князя я не выглядел плебеем… На том, с которого меня забрали.

Лорена дернулась как от пощечины. Эжену стало неприятно.

— Прости, — сказал он, потирая пальцем бровь. Заболела голова. — Я говорю глупости.

Она натянуто улыбнулась. У очага собрались музыканты, негромко переговариваясь стали расставлять инструменты, две девушки, брюнетка и блондинка в традиционных астурийских платьях, с рунами на подоле и рукавах, расправляли веера-вейлы.

— В общем я устроился неплохо, — медленно проговорил Эжен, отвечая на невысказанный вопрос. — В городе не теряюсь, обеспечиваю себя сам. Единственно что поражает — цены. Не помню, чтобы какая-нибудь брюква так дорого стоила…

— Земледельческие области очень сильно пострадали, и… — Лорена осеклась. — - Почему ты не пользуешься своим счетом в банке? Там хватит на безбедную жизнь. И на брюкву в том числе, как ты только ее ешь?

— А ты все еще давишься вареным луком?

Она всплеснула руками.

— Какой ты… злопамятный. Когда это было. Я с тех пор немного выросла.

— Я не злопамятный. Я просто все записываю.

Эжен извлек из кармана небольшой блокнот в черном кожаном переплете. Провел рукой по обложке, сказал:

— Элис, просыпайся, лентяйка!

Обложка неуловимо изменилась, становясь похожим на человеческое, предположительно женское лицо. Белые глаза уставились на Эжена.

— Хозяин, — проскрипела она. — Энергии мало, наполни кристалл.

— Обжора, — возмутился маг. — Ты же с полудня в спящем режиме!

Обложка прикрыла глаза.

— Я обновлялась, — с чувством собственного достоинства произнесла она. — Теперь у меня есть карты пригородов и ханьско-винетский краткий словарь.

— Чем ты забиваешь свою… нашу память? Верну мастеру, дурацкая книжка!

Книга прищурилась.

— Ай, ай, как некрасиво хозяин! Что о вас подумают…

— Иди спать, — проворчал Эжен, бросая книгу на стол

— Кристалл зарядите, хозяин, — взмолилась та.

Он вздохнул, сложил пальцы щепотью, дотронулся до корешка, на котором тускло мерцал кристалл размером с ноготь мизинца. Минуту спустя он засиял ярче.

— Этим я подрабатываю иногда — пояснил он Лорене. — Заряжаю кристаллы. Чуть дешевле, чем это сделали бы в «Оринде».

— Почему же сам не работаешь на них? — спросила Лорена. Как и все орденские маги против «Оринды» и ее кустарной магии она была предубеждена.

— Благодарность моя не имеет границ, хозяин… — довольно прищурившись, сказала книга.

— Одно дело зарядить иной раз десяток кристаллов, другое — целый день только этим и заниматься. От такой работы тупеют быстро. А я и так, по известным тебе причинам туп в первой половине дня.

Книга всхрапнула. Эжен глянул на нее, и убрал во внутренний карман мантии. Музыканты и танцовщицы у камина наконец разобрались со своим инвентарем. Девушки закружились в танце под неспешную музыку, скорее словенскую, чем астурийскую. Лорена обернулась посмотреть, похвалилась :

— Не то хоровод, не то вариация на тему.

— Главное, чтоб не пели, — поморщился Эжен.

— Замечательная у тебя книжка, — сказала Лорена. — Откуда?

— Она не так хороша, — отмахнулся он. — Мозгов не на грош, одна имитация. Но она довольно полезна. По крайней мере, с ней я не потеряюсь. И собеседник, какой никакой. Я с ней даже пью иногда. Некоторые записи она делает самостоятельно — например о местах, где я был в течение дня.

Лорена заинтересованно кивнула.

— Ах да, — хлопнул себя по лбу Эжен. — Если к мастеру, изготовившему книгу от меня придет человек с заказом, мне заплатят десятую часть… Вещь не дешевая, скажу я тебе.

— И как?

Маг пожал плечами.

— Иногда перепадает. Но я не уверен, что это просто по доброте душевной. Я спас его однажды от довольно неприятной нежити психосоматического генеза. К магам разума они так и липнут.

Лорена покачала головой.

— Ты слишком мнителен. Люди вокруг не сосредоточены только на том, чтобы обеспечить тебя деньгами.

— Может быть. Он тоже так говорит.

Музыканты все-таки запели. Лорена и Эжен синхронно поморщились.

— Красотка, эй налей вина, налей вина налей вина… — надрывался бард.

Захмелевшие посетители пристукивали по столам и притопывали.

— К тебе или ко мне? — спросила Лорена.

В полутьме сверкнули ее глаза.

— Ко мне, — выдохнул Эжен.

5.

Эжен долго звенел ключами у входной двери, мучительно пытаясь вспомнить, в каком виде он оставил утром комнаты. Судя по дневнику, он привык убирать каждый вечер все вещи по местам, чтобы избегать поутру лишних раздражителей. Сегодня он вышел из дома рано — невнятная тоска не давала ему сидеть дома. Кошки скребли на душе особенно сильно. Наконец он совладал с замками, и распахнул перед Лореной дверь. Она вошла в полутемную прихожую, щелкнула пальцами, зажигая осветительные шары, гроздью висящие на стене. Эжен окинул взглядом квадратное помещение, утром он не успел запомнить, как оно выглядит.

Зеркало в патине, стены — голый кирпич, два кресла, между ними вешалка. На одно из кресел Лорена сбросила беличью шубку, на другое — шляпку с брошкой в виде осеннего кленового листа. Брошь явно вышла из рук мага из ордена разума — магически наполненные кристаллы особенным блеском играют в искусственном свете шаров. Красный в центре — защищает владелицу от случайного сглаза. Насчет остальных Эжен не уверен — в чарах разумников он не силен.

Лорена подошла к зеркалу, оправила ладно сидящее на фигуре белое платье, едва тронула упругие локоны, обрамлявшие лицо.

— Куда идти? — Спросила она, кивая на две закрытые двери.

Эжен задумался.

— За одной дверью спальня, за другой гостиная. Вероятно за этой, — он указал на правую. Потом подумал, и указал на левую, — или за этой.

— И все? — поразилась Лорена. — Тебе хватает двух комнат?

Он скрестил руки на груди и привалился к стене.

— Я и за эти две комнаты плачу по полтора золотых в неделю.

— Ну это вполне дешево, — ответила Лорена, и подошла к одной из дверей. — А где…

— Удобства во дворе, — ответил Эжен. — В спальне есть умывальник. Что же до цены… я и так почти каждое утро поражаюсь ценам. Одна капуста радует — всегда стабильные три медяка.

Лорена наобум открыла дверь — за ней оказалась спальня. С кроватью под балдахином, ковром на полу, и портретами двух магистров на стене. У темного из глазницы торчал кинжал. Светлому Эжен старательно и неумело пририсовал пушистые усы. И перерезаное горло.

— Не любишь ты наше высокое начальство, — усмехнулась Лорена.

Эжен, заглянув ей через плечо тоже хмыкнул.

— За что их любить? За развязанную войну?

— Справедливости ради, оба стали магистрами уже после окончания военных действий, — Лорена, взялась закостяную рукоятку, и уперевшись левой рукой в стену раскачав и приложив силу, вытащила из глазницы темного кинжал.

— Но все это время оба были в совете лордов, — не согласился Эжен и отобрал у Лорены оружие. — Отойди!

Она послушалась. Кинжал со свистом впился в доселе неповрежденную глазницу темного магистра. Лорена хлопнула в ладоши.

— Дай я тоже попробую. Чтобы было честно, ты будешь целиться в своего магистра, а я в своего.

Эжен протянул ей второй кинжал.

Потом они пили вино, подогретое, даже с какими-то травами, теми, что нашлись в Эженовых запасах. Потом танцевали и пели, не лучше певцов из паба, от которых они сбежали, зато с чувством и удовольствием. Потом играли в «Битвы магов» — у Эжена нашлась потрепанная колода. А потом неожиданно и закономерно оказались в постели.

Лорена избавилась от своего белого платья, оставшись в рубашке и в чем-то кружевном, открывавшим мягкие округлые колени, с желтоватым синяком и ссадиной на левом. Эжен провел по нему пальцем, потом губами. Кожа была нежной и шелковистой.

— Откуда ссадина? — спросил он, двигая ладонь от колена выше и выше, растворяясь в нежной теплоте ее тела. Лорена потянула его за руку, Эжен лег на спину и увлек ее за собой.

— С работы. Я… сейчас в смешанном отряде, защищаю мир от нечисти.

Эжен хотел что-то спросить, но Лорена отвлекла его самым приятным образом, оказавшись сверху. Эжен прижал ее к себе и поцеловал со страстью, с настойчивостью, удивившей его самого. Пальцы запутались в ее локонах, а разум в ее глазах.

— У тебя давно не было женщины? — шепчут вишневые губы.

— Я не помню, — ответил он, освобождая небольшие, аккуратные груди из батистового плена.

— Ты ничего не помнишь, Эжен.

— Отчего же, — ответил он, чувствуя, как разгорается в теле костер. — Я помню тебя, Лорена. Мне этого достаточно.

Лорена выгибается, гладит его плечи, грудь, лицо, вглядывается в него, будто что-то ищет. И находит. Эжен смотрит на потолок, на надпись, которую видит каждый день, открывая глаза.

«Ты в безопасности. Война закончена».

Он снова об этом забудет завтра. Но его руки будут помнить. И то, что выше разума, глубже него, будет помнить шелковистую кожу Лорены, аромат ее волос, пьянящую глубину ее глаз, расширенные в момент высшего наслаждения зрачки.

6.

Рассвет они встречали стоя в обнимку у окна в гостиной. Наблюдали за тем, как толстый, дымчато-серый соседский кот проваливается по пузо в подтаявший снег, барахтается, выныривает, и продолжает упрямо двигаться вперед к мусорной куче под навесом, где никого не боясь шныряют две крысы.

Где-то за стенкой заплакал ребенок. Зазвенел, проезжая мимо невидимый, скрытый от глаз домами и заборами рельсовый самоход, работающий на пару, потом вышел из черного хода немолодой лысоватый мужчина, с бородкоой клинышком, в черном пальто. Он сделал несколько энергичных движений, разминаясь, шуганул крыс, и пролез через дыру в заборе. Направился, надо думать на службу кратчайшим путем - неподалеку от дома находилась небольшая фабрика. Над ней возвышалась дымящая вечно труба, портившая Эжену вид из окна.

- Нам стоит выпить кофе, чтобы взбодриться, - сказала Лорена, кладя голову на плечо Эжену.

— У меня нет кофе. Но есть кое-что, бодрящее не хуже.

Лорена подняла голову, подозрительно на него посмотрела:

— Не какая-нибудь гадость, вроде звездной пыли или черной травы?

Он рассмеялся:

— Ну что ты! Конечно нет. Всего лишь бодрящий сбор. Я стараюсь спать меньше. Раз в двое-трое суток. Это позволяет мне не теряться уж совсем в мире, брать работу,которую не выполнить за день.

— Это вредно, - заметила Лорена.

- Да,- кивнул Эжен. - Недосып плохо на меня влияет. Снадобья влияющие на работв мозга - тоже. Становлюсь отвратительным брюзгой. Впрочем и спросонья не лучший собеседник.

— Ты ведь понимаешь, что мне все равно? Сколько бы ты не поворачивал товар.... не лицом, конечно, а совсем наоборот, я все равно тебя люблю.

Он стукнул себя по нагрудному карману, в котором лежала записная книжка.

— Ты слышала, Элис? Записала? Лорена сен'Крайнор любит меня, - книжка отчетливо всхрапнула и зашуршала страницами. - Ну же! Притворись что у тебя есть искусственный разум, или его зачатки.

— Пишу, я,пишу! - проворчала она. — Говори внятно хозяин, не то опять на ошибки ругаться будешь. И кристалл заряди.

Эжен в сердцах топнул ногой.

— Да как ты магию жрать успеваешь в таких количествах?

— Да я просто в "мечи и щиты" сама с собой играла! Хозяин... Ты меня бросил.... между прочим на пол. Попал листы. Променял меня на создание из плоти и крови... А как же наши клятвы.

- Не мели чушь, - процедил Эжен, доставая записную книжку из кармана, и дотрагиваясь до потускневшего кристалла на корешке. Лорена закрыла лицо руками, давясь собственным смехом.

— Пожалуй, уберу этой дурочке чувство юмора и разговорчивость тоже понижу.

Элис испуганно зашелестела страницами.

— Не трогайте настройки личности хозяин! Я же уникальна и вообще...

- Оставь ее, - попросила Лорена, справившись со смехом. — Чудесная девочка.

— Женская солидарность, я так полагаю? - усмехнулся Эжен.

— В какой то мере.

Лорена прошлась по комнате провела рукой по толстому слою пыли на комоде, лемостративнопокрутила испачканным пальцем у носа Эжена. Он, прислонившись к подоконнику, скрестив руки на груди, насмешливо следил за ней, изучая собственную гостиную, которую не помнил.

Мебель явно досталась ему подержанной и за копейки. А к комоду явно применялась темная магия для упокоения нежити. Вероятно в нпмзавелся либ "бедный родственник" - нечисть, медленно убивающая одного члена семьи за другим, одновременно притворяясь каким-нибудь дряхлым и больным двухсотлетним дедом, либо игруля - нечисть, примеряющая ра себя маски детских кошмаров. Очевидно клиенты не рискнули оставлять у себя проклятую вещь и отдали ее избавившему дом от порождения бездны некроманту. Ни один предмет мебели не подходил к другому ни по материалу, ни по цвету или стилю, но все они были исключительно удобны.

Лорена решила перевести тему с пыли - которой и сама не умела справляться, - наболе животрепещущую:

— Я хочу поспорить с тобой о твоей памяти.

— Не вижу смысла говорить о том, чего нет, - буркнул Эжен, пересекая комнату и направляясь к небольшому алькову,в котором за ширмой находилось что то вроде кухни - холодильный ящик, горячий камень, и две полки с приправами и посудой. Из крана в спальне вода текла с привкусом ржавчины, потому питьевую воду приходилось покупать. Растапливать грязный виннетский снег Эжен не рисковал.

Лорена сделала вид, будто не заметила, что Эжен не хочет об этом говорить.

— Я консультировалась с ведущими целителями из всех четырех домов.

— Вряд ли за два года на небосводе магической медицины взошли новые звезды. Я читал в своих записях, что на меня посмотрели все, кто хоть что-то смыслит в работе мозга.

— Есть еще Дом Слез… это…

— Я знаю, что это. Лучше без памяти, но на свободе, чем в клетке, но с ней.

— Все-то ты знаешь, — проворчала Лорена.

Эден радостно закивал, разливая приготовившееся кофе по чашкам.

— Разумеется. Кое-какие истины я вытатуировал у себя на руке, а какие-то — вписал на титульную страницу Элис. Элис, что там у тебя по дому Слез?

— Это крупнейший магический госпиталь и некий аналог дома призрения для магов и жертв магических войн, неспособных полноценно жить за пределами аномальном магической зоны, возникшей на месте посоедней битвы - прошуршала Элис из кармана.

Лорена обняла его за плечи, прижалась щекой к напряженной спине.

— Я была бы там с тобой… кем угодно… Сиделкой, уборщицей, но с тобой. Мой дом там, где ты.

Эжен обернулся, вручил ей кофе.

— Всю жизнь просидеть вот так, за стенами? Бесполезным куском…

— Там очень красиво… — тихо сказала Лорена. — Все поле Пепла вокруг дома Слез покрыто цветами.

— Еще бы, — проворчал Эжен, отпивая уже немного остывшее кофе из фаянсовой кружки. — На том удобрении, что осталось от самой масштабной битвы в истории…

— У тех кто там лежит, не осталось могил. Маги-природники изготовили слепки ладоней из гипса, а внутри них — семена цветов. И все они прижились и расцвели.

— Это очень по-светлому…

Эжен приложил ладонь ко лбу, сказал тихо, не в силах скрывать отчаяние.

— Одного не пойму… За что так с нами? Да, есть роли темных и преступники, и уроды, и властолюбцы. А среди светлых их нет? Среди разумников? Природников? На руках большинства из наших не было крови людей. На моих… нет вру. Я выбил зуб в драке одному будущему адвокатишке. Мы тогда стенка на стенку со студентами пошли, без магии. Мышонок еще тогда…

Он прервал сам себя.

— Прошлое видится мне все более и более отчетливо. Иногда слишком отчетливо. Будто бы в противовес тем годам, которых я не помню. Впрочем, говорят, меньше знаешь — позже поседеешь.

Он взъерошил короткие и светлые от природы волосы. В них седина не была заметна. Лорена вздохнула, оглянулась в поисках чего-нибудь, на что можно перевести разговор. Моставила маленькую кружечку из фаянса на стол, взяла в руки лежащие на бюро листы. Эжен наблюдал за ней прищурившись.

— О, что это? — с преувеличенным энтузиазмом спросила Лорена, листая небрежно подшитые листы разного размера.

— Элис, что это?

Извлеченная на свет записная книжка моргала и щурилась. Затем, наконец изрекла:

— А это вы, хозяин книгу пишите.

Эжен опешил.

— Прости Элис, что-что делаю?

— Более полная информация на страницах двадцать пять, двадцать восемь, тридцать четыре, с сорок второй по сорок шестую…

— Хозяин и Хозяйка, как же это неудобно, — провобормотал Эжен, листая записную книжку. Брови его от удивления вздымались все выше и выше. Он несколько раз недоверчиво хмыкнул. — Каждый день узнаю о себе что-то новое и неожиданное.

— Вы очень часто повторяете эту фразу, хозяин.

— Не сомневаюсь.

Лорена присела на край бюро, с восторгом углубилась в эженовы записи.

— Какая прелесть, - воскликнула она и в порыве чувств вскочила со своего неудобного и хлипковатого сидения. — Только послушай!

Она принялась декламировать, время от времени поглядывая в листы.

— У маленькой шаманки экзамен на носу, нашла она мышонка, подохшего в лесу… Что это?

Эжен потянулся к ней.

— Покажи!

Она увернулась, отбежала подальше, продолжила, дразнясь.

— Варила этот череп в осиновой трухе, потом его сушила в чесночной шелухе, читала наговоры…

Эжен хлопнул себя по лбу.

— Все, понял! Это же севернославеннский способ изготовления рун!

Задыхаясь от смеха Лорена спросила:

— Но отчего в стихах?

Эжен хлопнул записной книжкой об ладонь.

— Потому что стихи детям легче запоминать чем длинные и нудные описания из старых как мир книжек. Слава Хозяину и Хозяйке, пишу я их не сам. Есть у меня соавтор, господин О.Й.Луко, молодой поэт и служащий в какой-то конторе по совместительству. Мы познакомились с ним…

Эжен запнулся, и снова раскрыл записную книжку.

— Я просто в восторге! — заявила Лорена. — Представь: ты, весь суровый и прекрасный, можно даже с боевым посохом, в черной как ночь мантии… становишься на табуреточку и читаешь стихи Зимнему Старцу о том, как правильно потрошить мышей.

— Ага, — ответил он, отрываясь от поисков записи о том, как же он познакомился с господином Луко. На Лорену падал свет из окана, скрывая лицо, очерчивая тонкую фигурку мягким светом. — Смешно.

Она протянула к нему руки.

— Иди ко мне.

Он положил записную книжку на бюро, бросил:

— До моего прямого приказа отключись. Ничего не записывай.

Лорена резко подскочила на кровати, чувствуя как колотится сердце. Бросила взгляд на часы — он проспала может быть минут десять, не больше. А будто бы сутки прошли. Она уткнулась носом в отложной воротник рубашки Эжена, подтянула колени к подбородку.

Судя по показателям браслета Эжен куда-то шел. Теперь, судя по скорости, ногами. ну, пусть погуляет, пусть. Ему это надо. Иногда Лорена корила себя за то, что нянчится с ним как заботливая мамочка. Даже нашла с кем ему вместе работать, и приплачивала этим двум молодым магам, чтобы они присматривали за Эженом. Он относился ее инстинктам наседки со снисходительностью — когда замечал. Они не строили никаких планов на будущее, да и было ли оно у них? Только настоящее, перечеркнуто черной полосой теряющегося прошлого.

Она помнила все их ночи, все слова, сказанные и нет, и любила, любила, потому, что нельзя было не любить Эжена. Не любить его значило не любить саму себя. Он был ее частью.

Она помнила тот день, который они провели в холодных комнатах снимаемых Эженом. Первый из многих дней. Они устроили тогда догонялки, и носились, перепрыгивая через мебель, и Лорена продолжала читать вслух стихи про маленькую шаманку, пока не выучила их наизусть.

— Видишь? Как легко запоминается, — шепнул ей на ушко Эжен, поймав в ловушку между массивным шкафом с прислоненной к стене, отвалившейся дверцей и умывальником.

— Да, великий мой учитель, — согласилась она, и продолжила. — Разглядывали руну, стучали ей об пол, кидали ее в угли, и терли ею стол…

— Не останавливайся, продолжай, — ответил Эжен, опускаясь на колени, нащупывая плотную резинку чулка на бедре. — Я слышал, заучивать стихи наизусть полезно для памяти.

— Все выдержала стойко гадательная кость… — продолжала Лорена, и удивленно вскрикнула, перехватив руку Эжена. — Что ты делаешь?

— Мешаю тебе сосредотачиваться, — ответил он с самым с самым серьезным видом. — Ну, что там было дальше-то?

— Тебе не кажется, что на нас слишком много одежды?

— Определенно. Тебе не холодно?

— Ты ведь не дашь нам замерзнуть, правда?

— Разумеется, — ответил Эжен, подхватывая ее на руки, и задевая плечом шкаф. Прислоненная к не у дверца с противным скрипом сползла на пол. — Зачем мне эта рухлядь? Может быть я на досуге еще и мебель реставрирую?

— Или тебе мебелью платят? — подкинула мысль Лорена, вставая на ноги, и возвращая его руку туда, гле она только что была. — Не останавливайся. Будешь хорошим мальчиком, я подарю тебе мамино трюмо.

— Слушаюсь и повинуюсь, — ответил он, снова опускаясь на колени. Лорена прислонилась головой к целой пока что дверце шкафа, и наслаждалась тем, как холодная тонкая шкурка чулок сменяется поцелуями, поднимающимся все выше и выше.

Как в полусне она спустилась чуть позже на твердый, холодный стол, чувствуя под спиной шуршащую кипу бумаг и холодную окантовку книги в медном переплете. Похоже, на спине останется на какое-то время узор из переплетенных рун. Таким образом Лорена еще не впитывала в себя книжную премудрость… Она изогнулась, пытаясь вытащить книгу из-под спины, но Эжен отвлек ее. Сквозь тонкую сорочку он сжал ее грудь ладонью, коснулся соска пальцем, потом языком.

— Книга, — из последних сил шепнула она.

Эжен спас ее от надписей на спине. Краем глаза она заметила название «Десять способов…» Что там было дальше, не разобрать.

— Как же с тобой хорошо! — шепнула она. — Мой дом там где ты…

Ее дом всегда будет там где Эжен. Пока она об этом помнит. Но хватит ли этой памяти на двоих?

Лорена снова спустилась вниз, на кухню, беспрестанно чихая, и кутаясь в теплый халат. Заварила отвар, наливая в чалку оглушительно чихнула, и расплескала воду по всему столу.

Потом пересматривала изображения с кристаллов. Пикник, прогулка по городу, каток… Они много снимали, стараясь запечатлеть каждое событие, каждое изменение в их отношениях, и часто пересматривали, раз за разом, надеясь, что хоть так что-то да останется в эженовой памяти. Знания все же закреплялись. Лорена переписывалась с ведущими целителями, работающими с разумом и памятью. Ей присылали тесты и упражнения, она в ответ писала отчеты. Эжен и сам замечал, что что-то да меняется — его виннетский стал гораздо увереннее, нужные слова сами просились на язык. И профессиональный рост присутствовал — разучиваемые приемы получались каждый день все лучше и лучше… Для Эжена сами по себе, ведь он не помнил изнуряющих тренировок, гораздо более долгих и нудных, чем они должны быть у обычного взрослого мага с таким уровнем силы.

Все это давало Эжену некую почву под ногами, вырвало из болота, в которое он незаметно для себя погружался, живя один.

Почему-то вспомнилось, как н в первые уснули вместе, на одной постели, держась за руку. Эжен лежал на спине, так, чтобы проснувшись увидеть надпись на потолке, сделанную светящимися красками. Это был первый из якорей, которым корабль его разума держался в бушующем мире беспамятства и страха. Но Лорена должно быть во сне вертелась, и проснулся он утром уткнувшись ей в висок.

И тогда он не испугался, не закричал, как кричал обычно, просыпаясь один — Лорена помнила это по госпиталю… И все свои пять стадий принятия он переносил, держа Лорену за руку гораздо быстрее. Отрицание, гнев, торг, безразличие, принятие… он был готов жить дальше уже к одиннадцати часам утра — против полудня, когда боролся со своим бесконечно птвторяющимся днем в одиночку.

Третий час ночи. Где его нечисть носит, в самом деле?

На подъездной дорожке слышен самоход. Она услышала скрип снега под его ногами, и не выдержала, выбежала на крыльцо. Эжен смотрел на нее снизу вверх. Улыбался будто бы сам себе.

— Лорена, - наконец сказал он — я дурак.

— Есть новости посвежее?

— Нет. Это всегда становится для меня открытием.

— Пошли в дом.

— Подожди, — покачал головой. — Хотел бы я сказать, что вспомнил, но нет — это бы логические умозаключения. Я не приготовил тебе подарка к нашей годовщине. Почему? Не знаю, никаких записей об этом не нашел. Это странно. Я опросил в всех наших друзей, коллег, объездил весь город… И наткнулся на лавку мага-природника, который создает измененные растения. Хорошо что он меня узнал. В прошлом году я тебе что-нибудь дарил?

— Нет, — покачала головой Лорена.

— Этот маг, он… Его работа не совсем законна, а потому его лавка окружена заклятьями, рассеивающими память. Сделать какие-либо записи о его лавке и работе невозможно. В общем заказ пролежал у него год, он требовал доплату. Подрались мы с ним немножко, пришлось рассказать о своей проблеме, — Эжен вытер пот со лба. Рассказывать о своей амнезии он не любил.

Лорена облокотилась о перила крыльца.

— Что дальше-то было?

— После того, как я взял в заложники горшок с каким-то редким цветком, мне отдали мой заказ. Я мог бы даже деньги свои вернуть, но не стал совсем уж обижать старика… Я не знаю, почему именно эти семена, — он достал из рукава бархатный мешочек, протянул его Лорене. — Эти цветы прорастут в том месте, которое ты считаешь домом. И переместятся, если это место изменится.

— Мой дом, — ответила Лорена, помедлив. — Там, где ты.

Не думая не о чем она высыпала семена почти под ноги Эжену. Он отступил, когда из-под его ботинок начали пробиваться зеленые ростки.

Не сговариваясь, они накинули на нежную зелень защитные купола. Темная и светлая магия столкнулись, переплелись, обволокли друг друга, накрывая нежные побеги невидимой обычному взгляду защитой. Эжен поднялся на крыльцо, обнял Лорену, она доверчиво прижалась лицом к меховым отворотам его зимней мантии. Он увидел под теплым халатом свою рубашку, но ничего не сказал.

Так они и стояли в трепещущей хрустальной тишине одной из последних ночей в году. Цветочный куст перестал расти, а затем на его верхушке распустилась ярко-алая раза.

— Я люблю тебя, — шепнул Эжен. — И с каждым днем все сильнее. Думаю, это сказываются тренировки памяти. А может быть просто моесердце с каждым дне вмещает все больше любви.