Рассказы

Зоопарк Людочки

Последнее время Людочке казалось, что она живет в зоопарке. Ее окружали сплошь свиньи, курицы и псины, которые не только вели себя соответственно — чему она давно не удивлялась — но и выглядели... как эти самые свиньи, курицы и псины.

— Людочка, Вам нехорошо? — над ней склонилась Елена Владимировна с бумажным платочком. Людочка вздрогнула и отдернулась — изо рта бухгалтера разило рыбой. Елена Владимировна оскорбленно отодвинулась и, стараясь удержать лицо, добавила: — Что же Вы, как призрака увидели...

Не призрака. Не могла же Людочка прилюдно признаться, что она видела их дражайшего бухгалтера... уж прости Господи, лисой. Вернее, нижняя часть тела Елены Владимировны оставалась человеческой — вишневое с искоркой платье последней коллекции какого-то ультра-модного бренда, перламутровые нарощенные ноготки, а вот на плечах красовалась самая настоящая лисья голова со всем прилагающимся: короткой шерстью коричневатого цвета, треугольными ушами и щеточкой белых усов. Из-под черной губы выглядывали покрытые желтым налетом зубки. И мало того, что это само по себе выглядело жутко, так еще и дико контрастировало с модным нарядом.

— Кажется, давление упало, — проблеяла Людочка, двумя пальчиками принимая из руки женщины салфетку. Прижала к лицу, пытаясь заглушить лисий запах. Не спасали даже сладкие духи.

— Ну что же Вы, такая молодая, а уже давление... Спортом поди совсем не занимаетесь, с друзьями не гуляете? — вздохнула Елена Владимировна. — Одна работа на уме. Что за молодежь пошла...

— А вот и правильно! — вклинился со своего места Толик. — Правильно она все делает! А то шляются по клубам, курят, бухают, прочие аморальности творят — вот и результат на лицо!

Он хлопнул руками по упитанной пачке распечаток чьего-то опуса. У Толика, он же Анатолий Бубочкин, имелись личные счеты со всеми молодыми (и не очень) авторами, чьи работы стекались в издательство и, упаси боже, потом издавались.

Толик был непризнанным гением эпохи — как он сам себя называл — уязвленной личностью и нереализованным поэтом, но в издательстве работал, увы и ах, рядовым редактором, и это уязвляло его еще сильнее. Обычно Людочка относилась к парню с понимаем и даже сочувствием, но сейчас и онзаставлял ее вздрагивать — Толик оказался мартышкой, весьма блохастой, к слову.

Да и не только в них с Еленой Владимировной крылась проблема. Проблема была вообще во всех. Или же в ней, Людочке, — она не понимала. Может, так ее организм реагировал на новые витамины, порождая галлюцинации? Или она заболела?

Людочка на всякий случай в десятый уже раз за день пощупала лоб — но нет, температуры не было. Ее поразила страшная догадка: а может, ее атаковал тот самый вирус, о котором в этом году было так много шума?..

Как бы там ни было, с сегодняшнего утра Людочка видела окружающих животными. Сначала, когда она только вышла на улицу, ее парализовало от шока — а как еще реагировать, когда в тебя чуть не врезается качок в спортивном костюме с головой слюнявого бульдога?! А потом она, бедняжка, увидела на лавочке старушку-соседку из двадцать пятой. Сизый голубь в цветочном халатике с грустными оранжевыми глазками кормил крошками таких же грустных голубей.

В общем, крыша окончательно и бесповоротно сделала Людочке ручкой.

Дорога до работы пролетела, точно в тумане. Всюду на улице, в автобусе, в переходах ей встречались одни только животные — всех мастей и разновидностей. Людочка смотрела на них огромными глазами, отшатывалась и старалась вжаться в ближайший угол. Ей казалось, что на нее все глазеют, пожирают взглядами — вся эта свора жутких диких зверей — а она, Людочка, была их добычей, маленькой и беззащитной.

Проходя мимо витрин и окон, она каждый раз испуганно искала свое отражение и выдыхала: на нее смотрело знакомое личико в обрамлении светлых кудряшек. Но это было лишь мимолетное утешение, поскольку животные по-прежнему не собирались никуда исчезать.

— А Вам... не кажется, что все сегодня выглядят немного... необычно? — робко прошептала она на ушко Елене Владимировне. Она-то надеялась, что уж в родном-то издательстве сумеет спрятаться от этого дурдома, однако и здесь ее встретили звериные морды.

— Необычно? — лиса приподняла бровь. — В каком плане? Ах да, Анюшка вроде бы изменила прическу. Верно, Анюшка?

Миниатюрная овечка-меринос сжалась в комочек, словно хотела cтать как можно меньше, и испуганно закивала, еще быстрее елозя стилусом по планшету. Людочка долго в нее вглядывалась, но так и не поняла, изменила та прическу или нет — шерсть как шерсть.

— Просто главред сегодня настоящий козлина! — эмоционально всплеснул руками Толик и злобно оскалился. — Завалили его текстами, понимаешь... А я что? Резиновый?!

Елена Владимировна одобрительно покивала. В этот момент в их кабинет заглянула бородатая рогатая голова с узкими очочками на носу. Подозрительно окинула всех взглядом и остановилась на Толике.

— Анатолий, ко мне, живо! — блеющим голоском взвыл главред Козлов.

Скорчив страдающую мину, гений эпохи нехотя последовал за козлом. Людочка вздохнула. В кабинет влетела суетливая и шумная мартышка Анжела.

— Ах, вот ты где! — девушка подскочила к Людочке и грубовато схватила ее за локоть. — Тебя Геннадий Карлович ищет! Почему опаздываешь?!

— У меня галлюцинации, — мрачно ответила Людочка, прикрывая лицо от летящей в нее слюны.

— Не оправдание! — ехидно возразила Анжела. — У тебя галлюцинации, а директор без кофия с утра! Непорядок! Не выпивший кофия директор — это злой директор, а злой директор — это несчастный коллектив! Бегом, бегом!

Людочка недовольно встала и направилась к кофемашине. И почему никто не мог войти в ее положение? Директор сам себе кофе сделать не может, ручек нет? Даже воду кипятить не нужно — нажал кнопочку и готово! И зачем она вообще устроилась секретарем в это захудалое издательство...

— Геннадий Карлович, доброе... — Людочка споткнулась на ровном месте, едва не опрокинув чашечку эспрессо. Она была готова к тому, что директор тоже окажется не совсем человеком, но никак не ожидала увидеть длинную, усеянную похожими на шипы зубами пасть. На нее уставились маленькие желтые глазки.

— Ах, Людочка, что Вы, как всегда, без стука... — рассеянно произнес директор, откладывая планшет. — Спасибо, что вспомнили о моем существовании. Вы выглядите бледной.

— Я... в порядке, — выдавила Людочка, через силу заставляя себя приблизиться к столу. Геннадий Карлович откинулся на спинку кресла, скрестив на животе руки. На нем красовался отглаженный серый костюм с темно-красным галстуком в веселых желтых смайликах. — Извините за опоздание! Просто... день сегодня странный...

— Да неужели? — отозвался директор, приоткрыв длиннющую пасть. — А как по мне — сегодня самый обычный рабочий день. В который нужно трудиться на благо родного издательства. Вы так не считаете?

Рука тряслась, но чашечку на стол она все же поставила. По шее скатывались капельки пота. Геннадий Карлович потянул воздух носом, и Людочка сама ощутила, как предательски пахнет потом и страхом.

Директор, как ни в чем не бывало, взял чашечку и снова откинулся на спинку. Девушке было любопытно, как он собирается пить, и мысль эта, пробравшаяся через бурные потоки паники и непонимания, немного приободрила.

Однако Геннадий Карлович пить не стал. Вместо этого, покручивая чашечку в руках, произнес:

— Жарко сегодня, правда? Почти по-летнему.

— В-верно, — поддакнула Людочка, делая шаг назад, — я вся мокрая, хи-хи.

Она едва выдавила кривую улыбку. Директор, кажется, удивился — поди разбери по этой морде!

— Людочка, почему Вы выглядите так, словно меня боитесь?

Девушка съежилась под взглядом его хищных глаз. А потом поняла, что терять ей уже нечего. Если это сон, то когда ее съедят, ничего страшного не произойдет. А если не сон... да разве это может быть НЕ сном?!

Людочка выдохнула и с непроницаемым лицом отчеканила:

— Потому что Вы крокодил, Геннадий Карлович!

И замерла, ожидая мучительной смерти от острых зубов... но директор не шелохнулся. Он невозмутимо отставил чашечку и тяжко вздохнул.

— Ох, Людочка, Вы даже не знаете разницы между крокодилом и аллигатором! — с какой-то затаенной обидой резюмировал директор. — У крокодила морда длиннее и острее! И почему люди всегда их путают... Вы меня сегодня огорчаете, Людочка. Идите уже работать!

«Ну, зубы на месте, зеленая морда тоже, вылитый Гена, только такой... из триллера «Чебуратор. Ночь красных клыков». И какая тогда разница? Не хомячок же...» — думала Людочка, шатающейся походкой выходя из кабинета Геннадия Карловича.

— Я сошла с ума? — спросила она в пространство. — Или мир сошел с ума?

— Сошел не сошел — работайте, Людочка! — с укоризной велела Елена Владимировна.

Казалось, всем совершенно плевать на то, что они животные. Всех волновала только работа и личные разборки. Голова раскалывалась; глотая аспирин, Людочка сортировала документы, почти на автомате, не вчитываясь в то, что приходит на почту. Вздыхала, безмолвно страдала, совсем как Толик, и старалась просто не смотреть по сторонам.

Домой она пришла вся разбитая. Сбросила нога ногой туфельки и упала на диван. Квартира выглядела такой нормальной! Словно и не было ничего. А может, и правда не было? Людочка вытащила из кармана брючек смартфон и щелкнула иконку запретограма — ничто в ее душе не дрогнуло, когда лента запестрела все теми же персонажами передачи Дроздова. Все ее подруженьки были сплошь сучками да кисоньками, и до чего же нелепо она смотрелась на совместных фотографиях!

По телевизору тоже не показывали ничего стоящего — стандартный набор новости (все плохие)-концерты-тупые комик-шоу. На Первом на сцене трясла телесами потасканная старая львица в коротком блестящем платье, какое и Людочка бы постеснялась напялить, безголосо хрипя песни. От ее потуг голова еще больше затрещала, и девушка быстро перещелкнула.

Сразу на нескольких каналах показывали одно и то же популярное бла-бла-шоу; за трибуной что-то невозмутимо вещал пожилой медведь, уверенным взглядом встречая стаю атакующих его вопросами гиен, собак и попугаев. Говорили на сложные для понимания Людочки темы, которые были ей в принципе не интересны — зачем девочке политика? Все эти срачи, выборы, войны ее совершенно не касались!

Где же хоть что-нибудь доброе, позитивное, про искренние чувства и помощь ближним? Почему всем было на всех плевать?

Как же она устала! Девушка приняла душ, проглотила двойную дозу успокоительного, надела на глаза охлаждающую масочку и легла в кровать. Наконец-то этот долгий безумный день закончился. Завтра она проснется — Людочка не сомневалась — и все снова будет нормальным: нормальный мир, нормальные люди и она тоже будет нормальной. И никаких животных. Ни-ни. Только люди.

Уже погружаясь в пучины забвения, сквозь сон она услышала завывания с улицы и раздраженно зажала уши руками. Это не помогло. Завывания лишь усилились; кто-то старательно выводил во всю мощь легких «Клен кудря-а-авый» и звенел бутылками.

— Сколько можно! — прошипела Людочка, вскакивая с кровати, и подбежала к окну.

Во дворе, размахивая руками в такт воображаемому оркестру, заливался пьяный в стельку сосед. После каждого длительного «о-о-о» он зычно хрюкал, набирал в легкие побольше воздуха и с новыми силами заводил:

— Кле-о-о-о-он зеле-о-о-о-оный...

— Да заткнись уже! — взмолилась девушка, задергивая шторы. Она вернулась в постель и, накрыв голову подушкой, яростно заскрежетала зубами. Сосед — свинья, повезло же!

— Что за отвратительный, порочный мир! — в сердцах воскликнула Людочка и принялась старательно засыпать.

***

Утром Людочка метнулась первым делом к зеркалу — и с облегчением выдохнула: на нее смотрела все та же миловидная блондинка без каких-либо признаков озверения. Ни усов, ни, слава тебе Господи, ушек на макушке, ни противного мокрого носа, разве что темные круги под глазами — сказывалось нервное напряжение вчерашнего дня.

«Фух, — выдохнула Людочка, втирая в щеки тонер, — это все-таки был сон!».

Сейчас, на свежую голову, вчерашние страсти уже не шокировали, скорее, как часто бывает утром, казались незначительными и до смешного нереальными. Ну звери, и что с того? Не монстры же! Однажды ей приснилось, как за ней гонялся огромный огурец в костюме сумоиста и расстреливал ее клубничным киселем — так вот это было куда страшнее...

И чего она только переполошилась, как маленькая? Еще и сотрудников, поди, насмешила, уж всяко пальцем у виска покрутили.

На лестничной площадке Людочка столкнулась нос к носу с соседом. Вернее, нос к рылу. Сосед удивленно хрюкнул и комично растопырил руки, точно пытаясь поймать ее в объятия, а девушка от неожиданности отпрянула да так и не сумела ничего вымолвить, только разевала рот и хлопала ресницами.

— А-а, Людка! — с не шибко трезвым энтузиазмом воскликнул сосед, перегораживая ей путь. — Опять бежишь, все куда-то бежишь... куда ты бежишь, а, Людка?

Людочка поморщилась. Поводов морщиться было много. Во-первых, от того, как панибратски сосед обзывал ее «Людкой», при том, что она всегда обращалась к нему с уважением и не посмела бы назвать его по имени — она и имени-то его не знала! Во-вторых, от разящего наповал ядреного перегара. Похоже, сосед уже успел с утра пораньше опохмелиться. И в-третьих, от собственного глупого поведения.

— Я на работу спешу! — быстро ответила Людочка и попыталась проскользнуть мимо упитанной тушки, однако тушка ее маневр заметила и залыбилась. У соседа после опохмела было хорошее настроение и тянуло общаться с молоденькой соседкой.

— Все работа, работа... а жить когда? Вот глупая ты еще, Людка, — сосед махнул рукой, чуть не задев ее по лицу. Почесал пузико, посмотрел на жестяную банку в копытце, сделал глоток и разочарованно потряс пустой жестянкой над полом. Скривился и швырнул ее Людочке под ноги. Та чуть не взвизгнула и оскорбленно поморщилась. — С друзьями надо отдыхать, кушать, спать...

Он гоготнул и маслянисто уставился на девушку. Та покраснела от гнева.

— Ну что Вы за свинья!

Сосед оторопел. Он явно ожидал какой угодно реакции, кроме подобной.

— Чего это?.. — пробормотал он, дернув мокрым рылом.

«В зеркало посмотри!» — мысленно взвыла Людочка, но вслух вместо этого с достоинством сообщила:

— Только свиньи мусорят там, где живут!

И указала носком туфельки на банку. Сосед проследил за ее движением взглядом, и лицо его приняло кислое выражение.

— Это я-то свинья... — пухлые щеки пошли багровыми пятнами. — Ничего-то ты, Людка, не понимаешь! Глупая! — он попытался ткнуть ее в лоб, но девушка увернулась. Недоуменно посмотрел на копытце, не понимая, почему не попал. — Просто мы в стране такой вонючей живем, ясно тебе? Тут всюду грязь и гниль! Это же не я виноват! А страна! То ли дело Европа, там все чистенько, но наши политики равняться на них не хотят! А я ведь истину глаголю!..

Сосед не на шутку раздухарился, покраснел; в нем взыграло полупьяное красноречие. Брызжа слюной, он продолжал обличительные речи:

— Я к ней по-хорошему, а она... меня — свиньей?! Кто вас, молодь, так воспитывает, старших оскорбляете...

Воспользовавшись моментом, Людочка юрко прошмыгнула мимо его рук и шустро поскакала по лестнице.

— И вообще, Людка, свиньи — чистоплотные животные! Хрок. Это все миф! — проорал он ей вслед, затем последовало несколько секунд молчания, видимо, сосед доваривал мысль, и наконец закончил: — По крайней мере, европейские там, американские свинки! Хрок. А русские — это да, в грязи родились, на шашлыке и помрем...

— Ишь ты, тоже мне, оголенный нерв общества! — фыркнула Людочка, брезгливо протирая лицо влажной салфеточкой. — Страна ему виновата! А сам — свинья! И откуда такие только берутся?! Вот станет все снова нормальным, и такие свиньи, надеюсь, исчезнут...

Однако исчезать никто никуда не собирался. Более того, за ночь люди приобрели в придачу к головам еще и лапы. Когда Людочка вышла из подъезда, ей потребовалось время, чтобы прийти в чувство. Сон почему-то все никак не желал заканчиваться.

Осторожно, чтобы не стереть косметику, девушка протерла глаза, но ничего ровным счетом не изменилось.

Она по-прежнему находилась посреди колоссального зоопарка.

— Я все-таки сошла с ума! — печально констатировала Людочка.

Потом вздохнула и покорно отправилась на работу, шарахаясь от встречающихся по пути лосей, собак, обезьян и куриц.

***

В обед в издательство заявилась сама неподражаемая Евангелина Волшебная. Естественно, именно в обеденный перерыв, когда же еще ей заявляться? Она вплыла в офис, как пышное облако из меха и блесток, сверкая крупными рубинами в ушах и золотыми кольцами на пальцах и расточая вокруг себя удушливый аромат духов.

Ив рабочем кабинете сразу же изменилась атмосфера, причем у каждого имелась своя, привычная уже реакция на эту особу: Толик принялся шипеть под нос (весьма громко, к слову) праведные возмущения по поводу непризнанных талантов и зазнавшихся графоманов, Анюшка спряталась за огромным монитором, Анжела задумчиво закусила пальчик, а Елена Владимировна бросилась к дражайшей гостье, предлагая ей то кофеечек со сливочками, то присесть, потому что директор сейчас немного занят.

Потом, улучив момент, зыркнула на Людочку, всем своим видом вопрошая, какого черта та сидит и что-то там печатает, а она вынуждена заниматься ее прямыми обязанностями. Людочка сделала вид, что намек не поняла, и продолжила сосредоточенно клацать по клавиатуре.

Евангелина Волшебная, она же Мария Тяпкина (эту тайную информацию Людочка почерпнула из договора) была форменной сучкой. Причем в прямом смысле слова. То ли болонка, то ли пекинеска — поди разбери в этой горе меха и драгоценностей. Евангелина была «гениальнейшим писателем современности», как ее называл Геннадий Карлович, и сама придерживалась того же мнения, по крайней мере, прочих авторов не уважала и гордилась тем, что выдавала с периодичностью раз в месяц новый дамский романчик в фэнтези антураже, что по сути являлось одним и тем же романчиком, в котором менялись декорации и образ главных героев: из ректора в дракона, из попаданки в ведьму.

Геннадий Карлович же в свою очередь гордился тем, что отыскал сей алмаз продуктивности среди пыльных угольков графомании и прибрал к своим лапкам. Что поделать, Евангелина приносила им основной процент дохода, и ей, равно как и директору, плевать было на мнение Людочки или непризнанного гения Толика. Люди читают? Читают. Денежки капают? Капают. Что вас не устраивает, господа?

— А как же культура, как же качество?! — вопрошал страдающий Толик, заламывая руки.

— Вы ничего не понимаете, Анатолий! — фыркнула Елена Владимировна. — Евангелина — гений! Знаете, сколько у нее читателей?

— Читательниц, попрошу заметить!

— Фи, что за гендерное разделение? — бухгалтер скривила мордочку. — Вы, батенька, сексист! Да и какая разница, какого пола ее читатели? У Вас и таких нет!

— О, времена! — Толик закрыл ладонями растопыренные уши, не желая больше слушать эти несправедливые заявления. — Над дерьмом, знаете ли, тоже вьются миллионы мух — и разве это что-то говорит о его вкусовых качествах?!

И парень продолжил стенать и изливать душу монитору, а остальные вернулись к своим делам. Только Людочка сочувственно кивала. Конечно же, гениев не понимали во все времена, и Толик не являлся исключением. Но ничего, заверял он, вот после смерти уж ему-то памятники ставить будут!..

— Я буду ходить к Вашему памятнику и класть цветочки, — искренне заверила его Людочка.

Гений эпохи ее душевный порыв отчего-то не оценил и подозрительно сощурился. Все работники издательства давно привыкли к регулярным взбрыкам товарища Бубочкина. И про памятник он заговаривал уже не в первый раз. Что ж, после смерти так после смерти — это всех вполне устраивало, ибо издавать его все равно никто не собирался. Им-то, презренным, не культурного обогащения хотелось, а икорки красненькой да бентли заморской, причем прямо сейчас, при жизни. Вот и приходилось печатать всяческих Евангелин Волшебных да Алисий Лавли.

Людочка прекрасно знала, что за глаза все находящиеся в этом офисе, включая Елену Владимировну, поливали грязью не только гения эпохи, но и Евангелину, и весь честной мир. А возможно, и ее, ангела их, Людочку. Такие они были люди. Честно признаться, относительно Евангелин и Толиков Людочка была с ними всецело согласна, но говорить гадости за спиной считала ниже своего достоинства, поэтому просто с мазохистским наслаждением прокручивала эти мысли у себя в хорошенькой головушке.

— ...ну разве я не прав? — жалобно вопросил гений эпохи.

— Конечно, правы, Толечка, — ответила девушка, нажимая кнопочку на кофемашине. Она понятия не имела, о чем он спрашивал, потому что последнюю часть тирады прослушала.

Гений эпохи горестно вздохнул, не удовлетворенный ее ответом, но поток красноречия в нем на сегодня уже иссяк, и он вынужден был вернуться к своей работе, упиваясь страданиями самостоятельно, как и положено истинному гению.

«А что я? Мы люди простые, — размышляла про себя Людочка, неся кофе в кабинет директора. — Наше дело мелкое — кофе вот принести, нетленку чью-то распечатать для Козлова, письма самотечные в корзину закинуть, поддакнуть где нужно... Эх, вот поэтому-то они все звери, самые настоящие, а я — человек!».

Нет, все-таки с этим определенно нужно было что-то делать! Людочка решительно, без стука распахнула дверь, отчего бедная Евангелина аж подпрыгнула в кресле и прижала ушки, а Геннадий Карлович выронил папочку с договором.

— Геннадий Карлович! — с порога заявила Людочка. — Мне срочно нужен больничный!

— Людочка, Вам нехорошо? — опешив от такой наглости, выдавил директор.

— Мне очень, очень плохо! — подтвердила девушка.

— Что ж, если Вам так нужно, идите... — растерянно махнул рукой Геннадий Карлович и принялся собирать разлетевшиеся листки.

В кабинете приторно пахло рептилиями и псиной.

— Спасибо, Геннадий Карлович! — опомнившись, Людочка растянула губы в улыбке и повернулась к не менее ошарашенной Евангелине. — Ваш кофе со сливками!

Ну вот и все. Людочке совершенно не хотелось общаться с писательницей, ей хотелось как можно скорее вернуться в прежний, нормальный мир. Она птичкой выпорхнула в офис и, пробегая мимо ковыряющей в зубах Елены Владимировны, на ходу проронила:

— Геннадий Карлович отпустил меня в больницу!

— Вы все-таки заболели, Людочка? — бухгалтер изобразила ленивое сочувствие. — Неужели тем самым?

— Она ж с ума сошла, — подсказала Анжела и показала Людочке язык.

Ну что за бескультурщина, что за животные! Людочка так больше не могла. Она не понимала, сошла ли она с ума, или мир сошел с ума, или мир всегда был таким, а она просто об этом забыла?!

***

К психиатрам, психотерапевтам и прочим личностями, название чьей профессии начиналось с приставки «психо», Людочка относилась с настороженностью. Свое здоровье, в том числе душевное, она берегла, ведь нервные клеточки не восстанавливаются, и всегда боялась того момента, когда ей придется к этим врачам обратиться.

И вот этот прискорбный день наступил. Людочка ощущала стыд, страх и ужасное разочарование в собственной жизни, но выбора у нее не было: животные никак не исчезали. А значит, вывод напрашивался всего один — с ней что-то не так. В любом из вариантов что-то не так.

Психотерапевт, пожилой павиан с аккуратными золотыми очками на длинном носу, сидел за столом и внимательно смотрел на Людочку. Сама же девушка неуютно сжалась в мягком кресле (а она-то всегда полагала, что пациент должен лежать на диване, как в фильмах!) и никак не могла расслабиться.

Нет, с доктором все было прекрасно — белый халат, очки, светлый кабинет, умные книжки на полках, но... глядя на его обезьянью голову, ее каждый раз охватывала дрожь.

— Итак, Людмила, что Вас беспокоит? — мягким приятным баритоном спросил психотерапевт.

Людочка сглотнула. Сказать все как есть было неимоверно страшно, но пути назад не было. Пересилив себя, девушка встретилась взглядом с врачом и деревянными губами прошептала:

— Доктор, мне кажется... Нет, последнее время я вижу у всех людей звериные морды!

И замерла, ожидая неутешительного вердикта, однако психотерапевт оставался невозмутимым и не сводил с нее спокойных маленьких глазок. Постучал черной с золотом ручкой по столу и тем же завораживающим голосом поинтересовался:

— Интересно. И кем же Вы видите меня?

Людочка выдохнула. Первая, самая сложная ступень была преодолена.

— Вы... — она поджала губы, долго не решаясь это озвучить — вдруг обидится; наконец вздохнула, смирившись, и призналась: — Вы павиан.

— Павиан? — изумился врач. Наверное, он представлял себя кем-то иным.

— Ну, или гамадрил... — Людочка потупилась. — Извините, я не сильна в зоологии.

— Что ж, кхм, дорогая Людмила, и давно это Вас беспокоит?

— Не то чтобы прямо беспокоит... — девушка пожала плечиками. — Вот уже третий день как.

— Это не страшно, — доктор беззаботно махнул рукой. — У меня бывали случаи, поверьте, в разы серьезнее. Должно быть, стрессы на работе, много нервничаете, все достало?

— Пожалуй, — осторожно согласилась Людочка и покосилась по сторонам, будто в шкафах могли подслушивать ее коллеги.

— Я Вам, конечно, пропишу успокоительное, но Вы зря себя накручиваете, — павиан начал писать на бумажке нечитаемым почерком название. — Все наши проблемы из головы!

— А то, что я вижу всех, так скажем, животными... это серьезно, доктор?

— Хм, а Вы не любите животных, милочка? — психотерапевт посмотрел на нее поверх очков.

— Что Вы, люблю! — поспешно замахала руками девушка. — Я вообще всех очень люблю! У меня и врагов-то нет! А в детстве, знаете, я всегда тайком от мамы доставала из мусорки рыбные кости и относила бездомным котикам!

— Да-да, понимаю, — доктор что-то невнятно промычал. — И что же тогда Вас так сильно смущает?

— Но разве это нормально? — не выдержав, выкрикнула Людочка, и смущенно прикрыла рот пальчиками.

— Норма — такое неоднозначное понятие, дорогая Людмила... — павиан протянул ей рецепт. Девушка взяла бумажку, постаравшись не коснуться его кисти. — Стало быть, Вы говорите, что ранее видели окружающих иначе?

— Раньше люди были норм... людьми, — быстро поправилась девушка. Она уже и сама сомневалась, что такое норма.

— Ясно, — доктор улыбнулся, и Людочка вжалась в спинку кресла при виде его внушительных клыков, — у Вас очевидное переутомление. Отдохните денек или два от работы, сходите в парк, встретьтесь с друзьями... Лето все-таки. Вам просто нужен отдых.

— И тогда для меня все снова станут... эм... нормальными?

— Безусловно, — заверил ее павиан и принялся вычесывать из шерсти на макушке блох.

Людочку беседа с психотерапевтом не успокоила, но вечером — так, на всякий случай — она вынесла бездомной кошке рыбные головы.

***

В выходные Людочка решила последовать совету доктора и позволить себе полностью расслабиться, забив на весь остальной мир. И без того она этому миру слишком много отдавала, пахала как лошадь, терпела всяких Евангелин и Толиков и прочий разношерстный, но одинаково бесячий зоопарк, все двадцать четыре на семь терпела, еще до того, как те приняли свои истинные обличья!

О да, она крайне нуждалась в отдыхе. Почему-то девушка была уверена, что на свежую голову все эти галлюцинации рассеются. Поэтому к тем животным, которых она встречала по пути в парк, Людочка относилась с флегматичностью Будды. Ее больше не пугали ни огромные рогатые буйволы, ни клыкастые волки и львы. Только немного, самую малость раздражало то, какие они все шумные и, честно говоря, вонючие. Видимо, они решили, что раз теперь животные, то и мыться нет нужды.

Нет — никаких стрессов! Людочка сама себе улыбнулась. Сегодня она само спокойствие и миролюбие. Ничто не сумеет вывести ее из равновесия. Она отдохнет с таким старанием, что в понедельник явится в издательство с пылающей любовью к каждому сволочному работнику и лично Геннадию Карловичу.

Верно, она будет отдыхать телесно и морально. Денек для этого занятия выдался на редкость славным, словно тоже ради нее, бедненькой, старался. На чистом, без единого облачка лазурном небе сияло солнышко, и было не просто тепло, а даже жарко; народ переоделся в топики и шортики, а на кленах и ивах мерцала рыбной чешуей зеленая листва.

Как-то незаметно подкралось лето, а она все пропустила. Заработалась, правду доктор сказал. Людочка вальяжно полусидела, полулежала на небольшом пляжике местного парка и сквозь стекла темных очков наблюдала за окружающими. Ее бледным ножкам определенно не хватало загара, платью стукнул аж второй год, но даже это не могло расстроить ее в столь чудесный субботний денек.

На берегу, у самой кромки воды, уже теплой, но не особо прозрачной и плавательно привлекательной, загорали на песочке две тучные дамочки-гиппопотамочки — естественно, без верха и в одних только бикини. Зрелище было не самым аппетитным, однако ни самих гиппоподам, ни окружающих это, похоже, не смущало.

Под деревьями, на расстеленных поверх ежика зеленой травки пледах занимались йогой тощие облезлые страусы... да, страусы, а не страусихи; то поднимая ногу перпендикулярно земле, то запрокинув шею так, что голова упиралась клювом в попу.

— Очередные извращенцы, — беззлобно фыркнула Людочка.

Почему-то сегодня всех тянуло прогуляться нагишом, и тому причиной вряд ли был первый летний день. По дорожкам трусили бегуны в одних лишь модных принтах полосатых и пятнистых шкур, а в тени беседок предавались без малейшего стеснения страстям парочки. Вместо того, чтобы стать людьми, все, казалось, только еще более озверились — теперь их тела покрывали шерсть и перья, а руки и ноги стали самыми настоящими лапами.

И к вящему ужасу Людочки, изменения касались в первую очередь их поведения. Люди выпячивали наружу все то, что годами копилось в их душах, всю дрянь, истинную суть! Ах, как прогнил этот мир! Люди просто устали скрывать, что они суки и свиньи!

«Так вот оно что!» — внезапно осознала Людочка и наконец после всей этой выматывающей недели выдохнула. Да ведь это не она сошла с ума! Это мир сошел с ума! Кто здесь звери? Они, не она, Людочка! Тогда кому нужно лечиться — им, а не ей! Что ж... с этим можно было жить.

***

На работу в понедельник Людочка явилась отдохнувшая и посвежевшая, полная сил и какого-то невиданного душевного подъема. Она успокоилась и приняла происходящее, нет, ей просто не оставили иного выхода, поэтому девушка ощущала даже некое самодовольство — ведь только она одна-единственная в целом мире видела людей такими, какие они есть на самом деле.

В общем, теперь Людочка смотрела на ситуацию иначе и считала себя едва ли не избранной, которую боженька наделил особенной силой.

Все выглядело настолько разумно и разложено наконец по полочкам, что когда она вошла в офис и увидела творящийся там бедлам, ничуть не удивилась. Даже хмыкнула высокомерно — мол, чего-то такого я и ожидала.

Непризнанный гений эпохи Толик голышом, вот прямо-таки в чем мать родила, лишь целомудренно заросший коричневой шерстью до самых пяточек, болтался под потолком. Одной рукой он зацепился за кондиционер, а второй весьма метко швырялся какашками. Кондиционер раскачивался, грозя в любой момент грохнуться на пол; дамы визжали, грозя сделать то же самое, а бедная Анюшка забилась под стол и жалобно оттуда блеяла. Елена Владимировна носилась между столами в одних только золотых серьгах и, наткнувшись на кого-либо, злобно шипела.

— Тупые малолетки! — сквозь мартышачий визг изредка прорывались вполне членораздельные слова. — Нашли себе папиков — и давай издаваться, бабки лопатами гребут! А сами пшик, пшик же! У нормальных, талантливых писателей отняли эту возможность! Миром правят деньги и лицемерие!..

Заметив вошедшую Людочку, Толик на несколько секунд замер, вперившись в нее взглядом, видимо, размышляя, враг она народный али друг несправедливо забытых гениев, а потом выпятил верхнюю челюсть и замахнулся на девушку какашкой.

— Все продажные сволочи, все!..

Людочка увернулась от нацеленного в нее пахучего снаряда, и тот впечатался в стену аккурат под рядами дипломов. Юркнув в кабинет Геннадия Карловича, девушка привалилась спиной к двери и облегченно выдохнула, но тут же напряглась.

Геннадий Карлович, также щеголявший в изумрудно-зеленом костюме Адама, пребывал явно не в духе. Это можно было судить по его раскрытой клыкастой пасти и зажатому в лапе главному редактору Козлову.

— Да в глаза я не видел эту треклятую рукопись! — запинаясь, возмущенно доказывал главред. — М-мамой клянусь!

— А куда же она тогда, по-твоему, делась?! — басом рявкнул директор, еще выше поднимая над полом бедного козла Козлова. — Испарилась?!

— Д-да откуд-да я зна-аю? — в голосе Козлова появились жалобные нотки. Впрочем, Людочка сильно сомневалась в правдивости слов главреда — ее смущали выглядывающие между зубов козла обрывки бумаги. — Наверное, эта треклятая Евангелина ее сам-ма не прислала!

— Прислала — не прислала, меня это не волнует! Рукопись должна быть уже в работе! А знаешь, сколько мы из-за тебя потеряем?!

— Н-но я же...

Договорить редактору Козлову так и не дали — басисто рыкнув, аллигатор подбросил лопочущего главреда и АМ — за секунду его проглотил. Бедняга даже мекнуть не успел — ни рожек, ни ножек не осталось.

Облизнувшись, Геннадий Карлович повернул голову к Людочке и сосредоточил на ней взгляд. Смотрел он долго, внимательно, и по спине девушки побежали муравьи. Наконец, узнав ее, выудил из пасти узкие очки, протер и положил на стол. Сегодня директор выглядел... более хищно, что ли: зрачки его стали совсем вертикальными, дикими, и Людочка впервые по-настоящему осознала, что он — аллигатор.

— Что такое, Людочка? — устало поинтересовался Геннадий Карлович.

Людочка с трудом оторвала взгляд от красных капелек на его груди и сглотнула.

— А у нас там... в офисе такой кавардак творится, — пролепетала она. — Все будто озв... с ума посходили.

Слово «озверели» так и застряло комом в горле.

— А... хм, ну, бывает, — директор воспринял ее заявление буднично. Улыбнулся перемазанными кровью зубами, похожими на треугольные зубчики пилы. — День сегодня нервный, Людочка, сами видите, товарищ Козлов напортачил. Все на нервах...

— Но Вы же его... разве можно так? — Людочка картинно схватилась за сердце и даже пустила слезинку. — Геннадий Карлович, да Вы совсем зверь! Все вокруг какие-то дикие звери!

— Ах, Людочка, дорогая, неужели Вы считаете себя человеком? — директор неприятно усмехнулся. — Давно Вы на себя в зеркало-то смотрели?

Людочка изумленно захлопала ресницами. Сказанное настолько ее поразило, что она безропотно приняла из уродливых лап директора миниатюрное зеркальце в ажурной серебряной оправе и машинально в него заглянула — даже испугаться не успела.

Из зеркальца на нее смотрела чуть заостренная мордочка с розовым носиком, глаза-бусинки и черные круглые ушки. Недоверчиво коснулась пальчиками своей пушистой мягкой щечки с белыми усиками, открыла ротик и обнаружила под верхней губой два острых зуба.

И незаметно для себя Людочка вдруг выдохнула, будто схлынуло с нее разом накопившееся напряжение, державшееся все эти дни.

«Ну хоть не свинья, и то славненько», — подумала девушка с улыбкой, любуясь собой в зеркальце.

— Людочка, Вы как всегда прелестны, но все же возвращайтесь на свое место, — клацнул зубами Геннадий Карлович, забирая у нее зеркальце и убирая обратно в стол. — Нам еще с потерянной рукописью разбираться... Работайте, Людочка!

Жужжелка

Девчонка перегородила дорогу, ведущую во двор. Уперла кулаки в бока — вся такая суровая, воинственная; и не обойдешь — хотя весу в ней было от силы килограмм сорок. Я остановился напротив и тоже положил ладони на бедра. Забавная сцена — ну прямо два ковбоя в старом вестерне, только декорации подкачали: вместо окруженного прериями ранчо — обычный двор спального района Автограда; песочница с грибком и копошащимися в ней карапузами, курлыкающие на солнцепеке голуби, импровизированные клумбы в старых шинах и прочие прелести бытия среднестатистического российского города.

— Куда направился?! — сходу поинтересовалась девчонка.

Я слегка опешил. Куда я шел, ее совершенно не касалось. Да и чего она так взъелась? Как будто за ее спиной был не проход между домами, а как минимум ворота в резиденцию президента, а сама она — ни дать ни взять сторожевая собака.

— Ну так... туда, — я указал подбородком вперед. — А что такое? Проход закрыт?

Улыбнулся и подмигнул. Девчонка заигрывание не оценила и нахмурилась еще больше.

На вид ей было лет тринадцать, но выражение лица такое серьезное, будто на самом деле это замаскированная старушенция из числа тех, что сидят на лавочках перед подъездами и вешают всем прохожим ярлыки «проститутка» и «наркоман».

Глаза у нее были зеленые, яркие, как у кошки, и такие же хищно-проницательные. На макушке модные крученые рожки из волос, а в ушах болтались крупные серьги в виде бронзовых с переливом цикад.

— А нельзя туда! — заявила она, дерзко вскинув подбородок.

Лето выдалось жарким, невыносимо солнечным и пыльным. Тратить время на игры с тринадцатилеткой не было никакого желания. Пока я еще доберусь до здания заводоуправления АвтоВАЗа, пока найду там Антона Игоревича... Я и так уже опаздывал. Часики тикали почти полдень.

— Почему это нельзя? — я посмотрел на время, убрал смартфон и сделал шаг вперед. — Забора здесь, как погляжу, нет. Вон, люди ходят.

Во дворе и правда ходили люди и кипела вполне себе обычная жизнь.

Девчонка выпучила глаза и возмущенно выпалила:

— Там же жужжелка!

— Кто? — я тоже выпучил глаза, едва сдерживая смех. — Какая такая жужалка?

— Жужжелка! — девчонка сердито мотнула головой. Сверк — блеснули сиреневым, качнувшись, серьги. Развела руками, словно показывая размеры. — Вот такая огромная! Ты что, не слышал никогда? Не местный, что ли?

— Ну не местный, предположим, — я все же не смог удержаться и широко улыбнулся. — Это что, местная страшилка такая? А жужалка — это типа жук, да?

И пугающе зашевелил пальцами, изображая жвала. Девчонка презрительно сузила глаза, отчего те превратились в два сверкающих полумесяца. Похоже, она не играла и целиком верила во все, что говорит.

— Дурак, да? — с сочувствием спросила она. — Не жужалка — жУжжелка! Причем тут вообще жуки и страшилки? Ну точно дурак...

Я перестал дразниться и пожал плечами. Приехал, называется, в Тольятти на встречу с партнерами! Мало того, что почти сутки валандался в душном купе поезда, слушая непрестанный трескот двух едущих с морей подружек, потом черти сколько не мог поймать такси до гостиницы — и это город автостроения! — а теперь еще и опаздывал. Не командировка, а просто жо... красота!

Я глубоко вдохнул и выдохнул. Жара выводила из себя, по шее и вискам тек пот, а мир казался слишком сияющим и белым. Я уже сто раз пожалел о том, что решил прогуляться и посмотреть достопримечательности. Возможно, я выбрал для этого не тот район, но пока что из интересного мне встретились лишь многочисленные вазики да эта странная девчонка.

— Ладно, рад был поболтать, — я натянул улыбку и настойчиво отвел нахалку с пути, — но мне правда пора.

— Да постой же ты! — она вцепилась мне в локоть и потянула назад. — Ну нельзя сейчас туда, понимаешь? Там же сошлись четыре дома!

— Четыре дома?

Воспользовавшись моим замешательством, она снова стала впереди и речитативом отчеканила:

— Иди по улице вперед —

Во двор дорога приведет,

Четыре дома там стеной

Сомкнутся вмиг над головой.

Ты больше выход не ищи —

Здесь царство брошенных машин.

Что хочешь, забирай с собой,

Но только помни об одном:

Услышишь жужжелки шаги —

Скорее прячься иль умри!

— Милая считалочка, — выдавил я. — Так это что — прятки-салочки у вас такие? Кто не спрятался — я не виноват?

— Ага, типа того. И тебя в них не звали.

Девчонка мотнула головой, и ее серьги снова качнулись, преломили солнечные лучи, заиграли красками. На мгновение мне даже показалось, будто надкрылья цикад слегка раздвинулись, продемонстрировав нежные, почти прозрачные крылышки. Безжалостное летнее солнце играло со зрением дурную шутку.

— Забавные у тебя серьги, — я провел пальцами по потному лбу, — где взяла?

— А-а, — ее губы скривились, — выиграла в прятках.

— Ух ты, не знал, что за прятки можно получить приз!

— Можно, если играть осторожно и не попасться, — язвительно заявила она и сделала шаг в мою сторону, оттесняя от прохода. — Ой, да что я с тобой препираюсь! Мое дело — предупредить! Сейчас туда нельзя — и точка. Там же сошлись четыре дома!..

И посмотрела на меня с таким яростным убеждением, словно это была очевиднейшая вещь, о которой я, глупенький, не догадался. Ну да, и что я в самом деле — таких простых истин не понимаю...

— Ладно, — проворчал я, сдаваясь. — Уболтала! Обойду с другой стороны, хорошо?

Махнул ей рукой, вздохнул и, развернувшись, пошел прочь. Уже почти час, черт возьми! Нужно выйти на шоссе и пойти вдоль него. Сократил путь, ага...

Спиной я прямо-таки чувствовал, как девчонка прожигает меня взглядом. Разных я встречал людей, но у этой совсем шарики с роликами не дружат. Или это последствия жизни в промышленном городе, всякие там вредные испарения, пары бензина? В таком случае и мне здесь лучше не задерживаться.

И все же, мне почему-то хотелось пройти именно через этот двор. Делать такой крюк из-за детских шалостей! Да катись оно все бубликом!.. Я обошел газон, на котором в раскрашенных шинах сиреневели полудохлые фиалки, прошел по узкой дорожке между припаркованными автомобилями и вновь очутился перед тем самым проходом. Девчонки на своем посту уже не оказалось — видать, побежать играть в свои прятки. Ну и отлично; игры играми, а у взрослых «дядей» нет на них времени.

«Там же сошлись четыре дома!..».

Я отмахнулся от назойливого голоса в голове и зашагал активнее. Внутри шевелились какая-то неясная тревога — абсолютно глупая и необоснованная. Ну что здесь такого? Самый обычный двор самого обычного российского города; в меру зеленый, пыльный и раскаленный летом. Со скамейками у подъездов, машинами, голубями и курящим на балконе мужиком с голым пузом. Многоэтажки закрывали двор от вездесущего солнца, и он кутался в синюю тень. Все, что находилось вне ее пределов, казалось ослепительно белым, обесцвеченным.

Я снова потянулся за смартфоном, и настроение упало — я уже конкретно опаздывал. Тут даже сокращение дороги не поможет; эх, надо было вызвать такси...

Я споткнулся о бордюр и чуть не выронил телефон. Сквозь зубы выругался. По инерции сделал еще два шага и остановился. Снова это зудящее чувство... Нет, двор оставался все таким же обычным: лавки, машины, газоны. Разве что мужик с балкона ушел. И голуби улетели. Двор, окутанный синей тенью, казался почему-то неуютно пустым. И очень, очень тихим.

Сюда не доносились ни гул дороги, ни детские голоса с площадки. На мгновение подумалось, что я оглох; по телу прокатилась дрожь, и я тут же отмел эти глупые страхи. Ну тихо, и что с того? Лучше поспешить... мне уже и самому хотелось как можно скорее покинуть это странное место.

Стрелка гугл-карт указывала четко по курсу, но передо мной была лишь выкрашенная в бледно-желтый стена многоэтажки. Что за дела! Я еще раз проверил геолокацию — да нет, все правильно: вот она остановка, вот он я, а вот дорожка из точек... Сигнал сети барахлил, и карта не желала дальше прогружаться.

Ох, да что же это такое сегодня... Я прямо ощущал, как по спине вместе с каплями пота ползут муравьи. Во дворе по-прежнему никого не было. Я обвел его взглядом, словно неосознанно пытаясь найти подтверждение своим страхам: четыре дома, будто склеенные между собой, образовывали почти питерский колодец.

Посмотрел наверх, на пойманное в квадрат пыльное, цвета голубой глины небо, и внутри все сжалось еще сильнее. Ты же взрослый мужик, да что ты во всякую ерунду веришь! Облизав пересохшие губы, я почти с ужасом развернулся на сто восемьдесят градусов и облегченно выдохнул: проход по-прежнему был на месте, а в нем виднелась уже знакомая улочка.

Ну вот, все в полном порядке! И чего я так разнервничался? Сейчас обойду этот треклятый тупик и выйду на...

Здесь тоже никого не было. Ни души. Ни играющих на площадке детей, ни старушек на лавочках, ни голубей. Только дома, фонари да машины. Неподвижный, сероватый воздух и такое же неподвижное, серое небо. Было пасмурно, хотя я не видел на небе ни единой тучки. Неужели дождь собирается?

— Прячься, прячься! Жужжелка идет! — зазвенел со всех сторон детский крик и медленно затих, оставив вибрирующее эхо.

Я весь окаменел. Во двор наползала ватными комьями тишина, а вместе с ней — какая-то затхлая серость, которую невозможно было выразить словами. Просто все вокруг в одночасье стало... не таким ярким, не таким живым. Дома — точно картонные декорации, а трава — жесткий ворс обувной щетки.

А еще — не знаю, как я не заметил этого раньше — всюду, буквально под каждым домом, вдоль бордюров громоздились кучи мусора: битый кирпич и сломанная мебель, какие-то тряпки, игрушки с оторванными лапками, тускло блестящие розочки от елочных шаров и множество неопознанной, металлической требухи.

Хлама было так много, словно я вдруг попал на гигантскую помойку, устроенную прямо посреди города. Сердце все еще колотилось, но я выпрямился и взял себя в руки. Мусор и мусор — эка невидаль! Поднял ногу и снова споткнулся, в этот раз все же смачно грохнувшись на живот.

— Да что б вам всем! Это уже совсем не смешно...

Шипя от боли, я сел и потер ушибленную коленку. Под второй ладонью лежало что-то холодное и шершавое — всего лишь вскрытая консервная банка, на этикетке которой значилось: «Кангеты из лантага». Кто такие кангеты, из какого такого лантага? Шутники!

Я с отвращением выкинул банку, и та с глухим бряцаньем ускакала по дорожке. В ближайшей куче хлама что-то скрежетнуло; громко стуча в неподвижной тишине, мне под ноги скатилось несколько черных пластиковых цилиндров — вроде тех, в которых когда-то хранили пленку. В груде мусора что-то шевелилось, но стоило мне встать, как оно затаилось.

Стало чертовски неуютно. Вроде и не было никакой причины, а интуиция буквально вопила, что здесь что-то не так. Я успел сделать всего один осторожный шаг, как кроссовок снова на что-то напоролся. Какого!..

Асфальт не просто рассыпался. Под слоями мусора, из трещин выглядывали... больше всего они напоминали перфорированные железные ленты — вроде деталек из конструктора моего детства. Точно корни, они вились под асфальтом, выныривая то тут, то там, вгрызаясь в фонарные столбы и машины.

Пожалуй, это было самым безумным, но паники я не ощущал. Ну подумаешь, захламленный двор... разве что кругом ни людей, ни птиц, ни кошек... и обволакивает все неприятная, поскрипывающая тишина.

Вот уж и правда, недолго поверить, что ты попал в мир жужжелки...

Где-то далеко, за многоэтажками небо протыкал синий палец Изоленты. Это был мой единственный ориентир — что-то из мира нормального, человеческого. Наверняка там будут люди — где-то же они должны быть! А еще там меня ждал важный деловой партнер.

Боковым зрением я замечал в мусоре какое-то движение, но старался не обращать на него внимания. Под ногами сновало нечто мелкое и очень шустрое — я только и успевал различить тонкие ножки и стальной блеск тельца. Пауки — не пауки, поди разбери.

Город тихо вздыхал и обреченно стонал железом. Какое-то время я осторожничал, а потом все же плюнул и, прокашлявшись, позвал:

— Ау-у?..

Тишина, поскрипывание, скрежет железа. И больше ни единого живого звука. Я всячески отгонял от себя любые фантастические домыслы. Я же не ребенок, я взрослый разумный индивид! Убеждать себя в этом приходилось почти ежеминутно, а еще в том, что я не сошел с ума...

На всякий случай — просто на всякий случай — я держался подальше от машин. Они вызывали у меня подсознательнуюнеприязнь. Неподвижные, исчерканные царапинами, с проколотыми шинами и черной пустотой внутри, они казались изуродованными трупами. Точно сброшенные черепахами панцири, они усеивали все обочины и дороги.

Я не мог отделаться от ощущения, что машины наблюдают за мной подбитыми фарами, нервно озирался и дергался от каждого звука. В конце концов я снова свернул с широкой улицы и вернулся во дворы, похожие сейчас на запутанный грязный лабиринт. Да, тесно, да, куча мусора под ногами, но зато никто за тобой не наблюдает...

— Ой! — в меня что-то врезалось. Я отшатнулся, успел поймать ребенка за плечи и поставил прямо. Девочка лет восьми таращилась на меня перепуганными круглыми глазами, даже рот раззявила. Затем быстро моргнула, выскользнула из моих рук и, отскочив назад, скороговоркой выпалила: — Ой-ой, а откуда ты тут, дядь?

Девочка как девочка — две руки, две ноги, две светлые косички за спиной. Я выдохнул и сам этому неприятно удивился — в самом деле, чего я дергаюсь? Уже поверил было во всякую чертовщину...

— А где тут-то? — переспросил я.

— Где-е? — протянула она с подозрением. Окинула меня изучающим взглядом, фыркнула. — А где, по-твоему, ты был?

— Шел к остановке... — я развел руками. — На АвтоВАЗ. А потом девчонка странная появилась...

— А ты случайно не заходил во двор, где дома сходятся? — уточнила малышка, по-птичьи склонив голову. Соединила пальцы, изображая квадрат.

— Вероятно, — я почесал затылок. Становилось все холоднее, или мне это только казалось? — Там был двор-колодец, я еще подумал: как странно, ведь дорога ведет насквозь...

— Ты что, не знаешь правила?! «Иди по улице вперед, во двор дорога приведет...»

— Слышал я эту считалочку! — я перебил ее взмахом кисти. — Но это ведь просто игра в прятки, верно?

— Ага-ага, прятки, — со странной интонацией согласилась девочка. — Раз знаешь правила, чего сюда полез?! Тут не место взрослым!

— Почему?

— Потому что вы слишком... правильные! — она растопырила руки, показывая все вокруг. — Не умеете бегать, не умеете прятаться, не придерживаетесь правил! — она выделила голосом конец фразы. — В общем, вас сразу ловят.

— Да кто ловит-то?! — теряя терпение, крикнул я.

Мой голос дробящимся эхом отбился от стен и покатился, затихая, по улице. Малышка вся встопорщилась, ни дать ни взять рассерженный котенок. Спешно оглянулась, снова зыркнула на меня и заговорила быстро-быстро, будто очень торопилась:

— Короче, лучше ничего не трогай, все равно тебе оно без надобности! Держись подальше от машин и обрывков! И куч мусора! А еще — не дай себя поймать! Понял?

И опять тревожно обернулась. Я тоже посмотрел в ту сторону — воздух в конце улицы был неподвижным и мучнисто-белым, но тени, накрывающие кучи мусора, как будто шевелились. А может, и не как будто.

— Лучше просто уходи! — девочка махнула рукой и вдруг сорвалась с места, юркнула мимо меня и побежала шустрым крысенком вдоль сухой зеленой изгороди, пригибаясь, почти на четвереньках.

Я не успел ее даже окликнуть, как малышка уже скрылась за ближайшим домом.

— А как уйти-то? — безнадежно спросил я в пустоту.

Я снова был совершенно один в этом странном, пустом и загаженном месте. Мире мусора. Что ж, ладно, если мне всего-то нужно прятаться и не дать себя поймать, в этом нет ничего сложного, верно? Раз даже дети справляются...

Было глупо стоять на одном месте. Улицы казались смутно знакомыми и, возможно, знай я город также хорошо, как эти малявки, я бы уже давно отсюда выбрался, но сейчас для меня все дома были на одно лицо. Если на них и попадались таблички с адресом, то настолько старые, изъеденные ржавчиной и окисленные, что на них невозможно было ничего разобрать.

Я вышел со двора и попал в другой двор, заваленный все теми же кучами мусора, сломанной мебелью и проеденный капиллярами железных лент. Между плиток пробивалась жухлая трава. Из-под ног тут же бросилась врассыпную стайка крошечных стальных созданий, так стремительно, что я снова не успел их рассмотреть.

Они были повсюду; в каждой груде хлама, под скамейками и машинами, во тьме распахнутых зевов подъездов кто-то копошился, тихонько скрежетал и сновал; то там, то тут выкатывалась банка или катушка. Мелькали в траве похожие на железные спицы ножки.

Может, это были просто крысы или пауки. Во всяком случае, мусор был им явно куда интереснее, нежели я. Пытаясь их рассмотреть, я вглядывался в сваленное барахло и вскоре поймал себя на том, что рассматриваю сам мусор. Нет-нет, среди сломанных игрушек и битой посуды попадались интересные штуковины.

А это что такое? Я присел на корточки около разноцветного заборчика у детской площадки и осторожно потянул за серебристую леску. Из кучи мусора выскользнул поплавок из матового черного стекла, внутри которого что-то мерцало. Никогда такого не видел! Леска за что-то зацепилась, и поплавок повис в воздухе, тревожно покачиваясь.

Некстати вспомнился совет малышки ничего не трогать, но что плохого может случиться, если я просто посмотрю? Где-то же на другом конце должна быть удочка? Я дернул леску посильнее, но та не поддавалась. Легче будет обрезать обо что-то острое, например, о вон то донце хрустальной пепельницы...

Чрак!

Я едва успел отдернуть пальцы, и стеклянный поплавок с чавканьем утонул в хламе. Маленькая ржавая хелицера ищуще разжала и сжала клешню и медленно втянулась обратно в мусор.

Ноги предательски подогнулись, и я упал спиной на фонарный столб. Сверху посыпалась ржавая труха. Меня окружали тонны мусора и сотни... тысячи невидимых тварей с клешнями и черт его знает чем еще. Ничего не трогать, да? Что там было еще? Что-то про машины, но в голове клубился туман.

Ничего не трогать. Не попасться... бежать, прятаться...

Что-то было в сумраке нахохлившихся дворов. Оно наблюдало за мной — из куч мусора, из разбитых окон, пустыми глазами-фарами машин. Я чувствовал его буквально каждой клеточкой тела, и по спине пробегала волнами дрожь, а сердце сжималось и ныло. Я его не видел, но это не означает, что оно не видело меня.

Жужжелка, значит?..

В затылке зазудело, я обернулся, но улица была пустой и серой, затихли даже твари в мусоре — как весь мир замирает перед грозой. Пальцы стыли. Температура продолжала падать. Стены домов, асфальт и деревья медленно затягивались седым налетом изморози. Я глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, и выдохнул белый клуб пара.

И сквозь него увидел смутное движение за горкой на детской площадке.

«Прячься и беги!».

Может, взрослые и не умеют играть правильно, но бегать мы умеем. Я сорвался с места и как идиот помчался по двору, к выходу на дорогу, прочь. Лучше уж быть идиотом, чем мертвым! Что-то быстро топало по асфальту, а может, это колотилось сердце прямо в ушах — я не хотел останавливаться и проверять. Просто бежал, повинуясь странным правилам странной детской игры.

Не попасться. Спрятаться. Иначе...

Обесцвеченные и захламленные дворы были все на одно лицо; одинаковые многоэтажки с темными провалами окон, точно проштампованные каркасы машин и детские площадки. Над крышами виднелась тускло-синяя Изолента, уже ближе, ближе...

Город буквально выплюнул меня на ровную, грязно-белую площадку, открытую всем ветрам и тварям, но даже это не заставило меня остановиться. Это было какое-то бескрайнее, припорошенное снегом поле. Холодный ветер взметал снежную крошку и хлестал по лицу, вихрил ее между выставленными в ряд артиллерийскими установками и танками — мрачными, напряженно застывшими, точно черные львы на охоте. Сейчас все казалось мне враждебным, ненастоящим, готовящимся напасть — и рациональное убеждение в том, что это просто музейные экспонаты, уже не помогало.

Легкие буквально разрывались от жгучего ледяного воздуха. Вконец обессилев, я остановился и согнулся, упершись кулаками в колени. Дышать было так больно! Сердце все еще колотилось, и сквозь его рокот я отчетливо слышал цокающее постукивание за спиной. Снежная мишура рябила перед глазами, не давая ничего рассмотреть. Здесь, на этом почти голом пространстве, поймать меня будет лишь вопросом времени...

Спрятаться. Нужно куда-то спрятаться. Я бегло осмотрелся. Над рядами пушек и танков высилось огромное темное пятно... здание? Я быстрым шагом направился в ту сторону, и снежная крупа стала расступаться, прорисовывая четкие линии корпуса, тупой нос с острым рогом, шапочку рубки. Кажется, это была... подводная лодка? Дела... Впрочем, сейчас меня это уже ничуть не удивляло. Лодка казалась надежным убежищем — нет, единственным убежищем на этом поле.

О том, что может быть внутри, я даже не думал. Сейчас любая дыра казалась мне лучшей альтернативой, чем остаться снаружи. Я взлетел по лесенке, дернул за ручку и буквально ввалился в гулкую черноту.

Ледяной мрак торпедного отсека был пронизан огромными трубами, вентилями и приборами, назначения которым я не знал. По обе стороны нависали похожие на космические капсулы торпедные аппараты, настолько здоровенные, что концы их растворялись в темноте.

Здесь было холоднее, чем снаружи, изо рта вырывался пар, а потное тело тут же замерзло. Я шел наугад, плохо ориентируясь без света, касаясь ладонями кабелей и труб. Я понятия не имел, куда попал и что ждет меня впереди, знал лишь одно — там, сзади, мир сошел с ума. Здесь, по крайней мере, было тихо и не было никакого мусора, и это приободряло.

Они ведь не полезут за мной сюда, верно? Да и что вообще за «они»? Или... она?

Пол был гладким и щедро делился холодом; стужа покалывала даже сквозь подошвы, а затем пробиралась дальше — под штанинами, по спине и вгрызалась в самый мозг. Эта лодка... она была словно живая, а я... нет, даже не в ее нутре — она была повсюду вокруг меня, и ее было великое множество; все эти валы, трубопроводы, вентили... Она шепталась ржавыми шорохами в трубах, елозила невидимыми лапками в густой тени, дышала ледяным дыханием в шею.

Да, теперь я слышал ее дыхание — тяжелое, скрипучее, металлическое. Именно такое, какое могло бы быть у субмарины, будь она живой.

Они были и здесь — я уже в этом не сомневался.

Нащупав дрожащими пальцами смартфон, я включил фонарик — свет слабо вспыхнул и выхватил из мрака круглый зев люка, скалящийся зубьями кремальеры. Внутри виднелось нечто похожее на коридор. Не особо раздумывая, я нырнул в люк и побежал по новому отсеку — спотыкаясь, врезаясь плечами и лбом в трубы. Я почти не видел, куда бегу и слышал лишь биение собственного сердца да скрежет — вездесущий, царапающий прямо по мозгу скрежет.

Вперед, вверх и вниз по ступенькам, через длинный коридор с каютами, за дверями которых я слышал все тот же жуткий, царапающий звук. Словно кто-то тихонько проводил ржавой железкой по наждачке. Бежал, пока не врезался животом в бортик поручня и чуть не перевалился за него. Отшатнулся, схватился рукой за воздух и вздрогнул, ощутив под ладонью что-то ледяное и влажное.

Я посмотрел на свою призрачную руку, потом на изогнувшуюся змеей трубу. Меня окружали металлические каркасы и множество тумблеров, которые выхватывал из мрака зыбкий свет смартфона. Застывшие навсегда стрелки казались нарисованными, и желтые блики на стеклах дергались, как пойманные в ловушку светлячки.

Я ощущал себя слепым котенком, бесплотно тыкающимся во все подряд в надежде найти живот матери. Задел что-то коленом, и это что-то почти беззвучно отпрянуло. Я посветил вниз смартфоном — ах, это всего лишь стульчик на колесиках, весь почерневший и старый. Рядом обнаружился и столик, а на нем — древний, советских времен телефон.

Смартфон мигнул светом и умер. И в этот же самый момент телефон вдруг издал громкую трель.

От неожиданности я аж подпрыгнул и нервно засмеялся. Что за нелепость! Это же музейный экспонат, этот телефон даже не подключен к сети...

Телефон издал еще одну тоскливую трель. Трясущейся рукой я поднял трубку — такую невыносимо холодную — и, не поднося вплотную к уху, шепотом выдохнул:

— Алло?

— А-а, так и думала, что это ты! — раздался в трубке знакомый ехидный голосок. — Что, доигрался, дядя?

— Ты же... та девчонка с рожками! — память через силу выдала мне нужный образ. Казалось, мысли тоже замерзли. — Но как... что ту...

— Дядь, тебе же говорили — не ходи туда! Вот всё-то вы, взрослые, лучше всех знаете! — вздохнула трубка с серьезной укоризной, и я внезапно почувствовал себя ужасно нелепо. — Слушай меня внимательно, если хочешь отсюда выбраться! И делай все, как я скажу-жу-у...

Трубка затрещала, и я резко отвел ее от уха. Сквозь шипение доносились какие-то обрывки слов, но я ничего не мог разобрать.

— Алло? Девочка, алло?

«И что ты, дурень, кричишь в трубку не работающего телефона?» — раздался в голове снисходительный внутренний голос.

Я тупо уставился на зажатую в кулаке черную трубку. В какой-то прострации присел на корточки и с замиранием сердца засунул руку под стол. Нашарив шнур, вытащил его наружу. Шнур болтался в руке дохлой змеей и, разумеется, не был подключен.

Сзади раздался металлический скрежет. Такой тихий дзок-дзок — то ли цоканье, умноженное эхом, то ли стук каблучков по железному полу. Я резко обернулся, но коричневый, неподвижный мрак был холодным и пустым, испещренным червями проводов и труб... Глаза болели от напряжения. Я уже не был уверен, что вижу и насколько оно реально, трубы это или кольчатые тела шаи-хулуд, шевелятся они или нет...

Кажется, там, в самой глубине, в глотке этой мертвой громадины, что-то действительно находилось... Волоски на теле встали дыбом, а по вискам потек пот. Дзок-дзок, дзок-дзок. Над головой едва различимо зашуршало, и будто отвечая, противно застонал где-то в соседнем отсеке металл.

Я дернулся и повернулся, уже плохо понимая, с какой стороны пришел и где выход. Снова мерзкий тихий скрежет. Кисельная тьма впереди колыхнулась, на миг тускло блеснув чем-то узким. Я сделал еще один шаг назад, не сводя глаз с этого места. Сжал губы и постарался дышать так мелко, насколько это возможно, лишь бы не выдавать себя облачками пара.

Тьма вновь шевельнулась, вновь зацокала — громче, ближе. Дзок-дзок-дзок — цоканье уже не стихало, оно приближалось, забиралось пауками в уши, ползло по липкому телу возбужденными многоножками. Из непроглядного нутра корабля вытянулось нечто тонкое, плохо различимое, похожее на длинную изломанную арматурину. Железная хворостина, пробуя, потыкала трубу под самым потолком и осторожно за нее зацепилась.

Следом за первой, уже смелее, из темноты вынырнула еще одна арматурина и также зацепилась крючком за потолок. Я заторможенно смотрел, как податливую тьму протыкает третья, четвертая, пятая, шестая... конечности. Это были конечности. Они вытягивались из ледяной бездны лодки, гибкие и длинные, как ноги гигантского сенокосца — такие обманчиво тонкие, гнущиеся во все стороны десятками сочленений-суставчиков, соединенных петлями и болтами. Какие-то были короче, какие-то длиннее, из разных кусков металла, с крючками на концах и без... десятки, десятки конечностей.

Джжук, джжук — елозили ноги крючками по стенам, трубам и вентилям.

Я не желал видеть то, к чему эти ноги крепятся. Понял я это уже в другом отсеке, минутой позже, чем поняло мое тело. Ноги сами несли меня вперед, по тесным коридорам, захламленным отсекам, лесенкам и переходам; мимо череды одинаковых кают, освещенных слабо горящими лампами, и одинаковых люков, ведущих в никуда. Я спотыкался, больно врезался плечами и лбом. В какой-то момент запнулся о собственную ногу и полетел с лестницы вниз, захлебнулся криком и грохнулся на пол, прикусив язык.

Справа раздался скрип металла, и тут же по глазам ударила болезненная оплеуха желтого света. Я заорал, но из горла вырвался лишь рваный сип. Все было как во сне, когда за тобой гонится монстр, а твои ноги не поднимаются...

— Молодой человек, что Вы орете?!

Свет стал мягче, рассеялся по всему помещению, прогнал из углов зловещие тени. Втянулись во тьму люка цепкие паучьи ноги. Мои щеки были мокрыми от слез, зрение плыло. Я протер глаза кулаком и непонимающие уставился перед собой.

— Что Вы на меня так смотрите?! — также испуганно спросила пышная дыма. На груди у нее висел фирменный бейджик.

Вокруг женщины сгрудились любопытные посетители — мужчины с пивными пузиками, их жены в летних платьях и нетерпеливо топчущиеся на месте круглощекие карапузы в рыжих касках. Из дверного проема внутрь отсека лилась пылающая лава солнечного света.

Экскурсовод в белой блузке строго свела брови.

— А где?... — только и сумел выдать я.

— Кто где? — парировала женщина. — Вы почему раньше группы вошли? Где Ваша каска?

— Да я сам... от жужжелки этой...

— Вам бы, молодой человек, пить поменьше,— сочувственно покачала головой дамочка-гид. — На воздушек выйдите, — и обернувшись к группе зычным голосом продолжила: — Все надели каски? Итак, мы с вами входим...

***

Солнце было ослепительно летним и невыносимо желтым, как желток в яичнице. Оно словно задумало спалить все живое, выжечь до такой же неестественной желтизны. На кислотно-голубом небе размазались зыбкие облачка. По пыльному асфальту скользили солнечные зайчики, а на зеленом с проплешинами ковре газона вытянулись длинные, насыщенно-синие тени.

Я пьяной походкой спустился по ступенькам и, пошатываясь, стал в тени. Снизу подводная лодка казалась такой исполинской и черной, будто в ней, невзирая на ясный день, сосредоточилась вся мировая тьма.

— Эй! — меня дернули за плечо.

Явздрогнул и отпрыгнул. Напротив стояла девчонка с серьгами-цикадами и поджимала губы. Смотрела она с какой-то печальной укоризной, как взрослый смотрит на нашкодившего ребенка.

— А... ты, — голос дрожал. Меня пробрал нервный смех. Я плохо понимал, что вижу и насколько это реально. Но вот что точно было реальным — так это липнущая к телу холодная рубашка. От резкой смены температуры я моментально взмок и тут же замерз, хотя солнце палило с особенной жестокостью.

— Нашелся, — с ехидным самодовольством похвалила девчонка. — Ну что, хватило? Впредь будешь слушать, что тебе говорят...

Я только кивнул. Собраться с мыслями никак не получалось, а в голове почему-то крутилось осознание того, что на встречу с партнером я все же опоздал...

— Пошли уже, страдалец!

Девчонка взяла меня за локоть и повела вдоль белого заборчика. Какое-то время я шел молча, загипнотизированный пробегающими железными перекладинами, потом словно очнулся и осмотрелся. Я совершенно не помнил, как сюда попал. Вокруг раскинулись ровно подстриженные газоны — такие аккуратные, как футбольные поля, на которых расположились бодро-раскрашенные гаубицы, танки, САУ и прочая военная техника. Я заметил даже парочку вертолетов — право слово, в любой другой ситуации и любом другом состоянии я бы пришел в восторг, но сейчас...

— Послушай... а где мы? — робко спросил я свою проводницу.

— Где? — она окинула взором пространство и, будто сама недоумевая, обернулась на подводную лодку. А затем противным голосом, подражая гиду, продекламировала: — Мы с вами находимся в парковом комплексе истории техники имени Константина Григорьевича Сахарова. Только что вы посетили подводную лодку Б-307, одну из крупнейших дизельных субмарин в мире...

— Нет-нет, не там! Ну, в смысле, в другом там... тьфу, я имею в виду, только что... — запинаясь, я наклонился к самому ее уху и, стараясь поспеть за быстрым шагом девчонки, неуверенно зашептал, словно боялся, что меня обзовут психом: — Ну ты сама знаешь! То странное, пустынное место. С кучами мусора... и всякие мелкие снуют...

— Мусор? — заинтересованно повторила она и удивленно огляделась. — Дядь, ну ты чего в самом деле? Какой мусор? Тут все чистенько! Кинул бумажку мимо урны — штрафик отхватил. А мелких тут много, да, но они обычно с родителями приходят...

— Но я же не сошел с ума!

Девчонка остановилась и цепко на меня уставилась.

— А ты в этом уверен?

По правде говоря, я не был уверен уже ни в чем. Но не привиделось же мне?!

— А как же: «Иди по улице вперед, во двор дор...»

— А-а, ты про наши «прятки-салочки»? — она явно передразнила мои же слова. — Да, есть у нас такая забава. Удачно спрятался, нашел что-то ценное, не поймали — выиграл. А если поймали... ну, знаешь, лучше не попадаться.

Девчонка беззаботно пожала плечами и снова пошла по дорожке. Я понемногу отходил. Все случившееся казалось просто наваждением, следствием теплового удара. Такое ведь бывает. Перегрелся, вот спутанное сознание и породило эти события, щедро украсив их несуществующими деталями.

Мир вокруг был слишком спокойным, размеренным и солнечным. Неподвижно стояли экспонаты на зеленых газонах, сзади доносился детский смех и голоса. Воздух марил. По спине скатывался холодящий пот.

Руки все еще ощущали вибрацию ледяных, покрытых испариной труб.

— Она... там, да? Внутри? — тихо спросил я, разглядывая свою ладонь.

— Кто она?

— Ну... жужжелка.

— М-м, — девчонка задумчиво погудела, а потом громко и насмешливо фыркнула, будто только сообразив, о чем я. — Нет, конечно! Что за глупости, дядь! Это же просто старая неработающая лодка! Вон, туда экскурсии водят, ты сам видел!

— Но я же...

— Дядь, вот ты взрослый умный человек, да? А в детские выдумки веришь.

Сощурив глаза от яркого солнца, она покосилась на меня. Бронзовые серьги-цикадки, неподвижные и неживые, сверкали сиреневым и зеленым. Такой обычный летний день большого города, гул машин, голоса людей, запах горячей пыли и бензина; ярко-синяя высотка Изоленты, упирающаяся в такое же невообразимо синее небо, по-августовски знойное, будто вобравшее в себя все краски лета.

— И вообще, — задумчиво продолжила девчонка, отворачиваясь и ускоряя шаг, — нет в нашем мире никакой жужжелки. И корабля этого. Здесь ничего этого нет... а знаешь, дядь? Ты в следующий раз слушай, что тебе говорят, и не ходи туда, куда не просят. Понимаешь? И лучше это... — она сербнула носом и бросила быстрый, какой-то хищный взгляд на субмарину. — Никогда не залезай в пасть кораблям, даже если они притворяются мертвыми.

Маленький злой самолет

«Над лугами, над лесом —

Тишина, тишина.

Лишь из песен известно,

Что бывала война.»

В. Крапивин

Газон был густо усеян одуванчиками — желтое махровое море с редкими зелеными заплатками. В знойном воздухе парили пушинки и стоял одуряющий аромат травы и горячей пыли. Стекла домов сверкали, точно прожекторы, выбивая из глаз слезу.

— Бж-ж! Смотри, я — самолет!

Мира носилась по газону, оставляя в желтом ковре просеки — вроде тех, что оставляет за собой лодка, плывущая по затиненной реке. А за девочкой, в кильватере поднятой ей воздушной волны, порхала стайка пушинок. Бегала она потешно, расставив руки, согнув корпус и зачем-то нахмурившись. Видимо, так она представляла самолеты.

Алик хмыкнул. Мирка была дурным на всю голову ребенком, хотя этой зимой ей должно было исполниться тринадцать. Взрослая девица, а все в самолетики играет! Но Мирка всегда была такой — безудержно позитивной. Казалось, все естество этой смуглой девчонки составляла энергия. Прикоснешься — и ударит током!

— Мира! — позвал Алик, щурясь от солнца. Утер ребром ладони потный лоб. — Нам пора домой!

— У-у, — загудела девочка и понеслась к другу; в паре метров от него подпрыгнула и с хохотом плюхнулась в перину одуванчиков. Не успел мальчик испугаться, как она уже вскочила, небрежно, скорее для виду отряхнула бриджи и уставилась на него снизу вверх чуть раскосыми, чертячьими зелеными глазами.

— А самолеты правда такие были?

— Откуда я знаю, — буркнул Алик. Весенний зной сводил его с ума. — Я их не видел.

— Ну, в книжках-то видел! — возразила Мира, качнув плечиком. Ее глаза хитро сверкнули: — А баба Валя говорила, что видела настоящий самолет! Мертвый, правда... совсем-совсем... когда маленькая еще была. Он стоял на Взлётной...

— Врет твоя баба Валя! — сказал мальчик и двинулся прочь.

Девчонка, фыркнув, скакнула на бордюр и засеменила рядом с ним. Шла она легко, не теряя равновесия, словно гимнастка в цирке, и явно чувствовала удовлетворение оттого, что теперь выше друга.

Алик был старше ее всего на год. Тощий, весь какой-то вытянутый, со скуластым лицом и светлыми, выгоревшими бровями. Видел он плохо, щурился, но очки носить стеснялся — особенно при Мире. И все, кто их знал, не уставали поражаться, какие они разные: бойкая, яркая и шумная Мира и спокойный, медлительный Алик.

И как они только сошлись? По правде говоря, у них и выбора-то особого не было: в их районе было мало детей. Баба Валя, любитель почесать языком, рассказывала, что в ее молодости людей в городе было так много, что на дорогах в час пик собирались пробки, а в магазинах — очереди, но Алик этому не верил. Сказки! Как и многое другое из того, о чем заливались соловьем старушки у подъезда.

Мальчик верил только книгам, но, увы, кое о чем учебники умалчивали: в них было все, от момента зарождения жизни и ровно до начала двадцать первого века, а потом БАЦ — и дыра длиной в три столетия.

— А я бы хотела увидеть самолет! Хоть и мертвый! — с тоской вздохнула Мира. — Ух, жарко-то как, Саш...

Алик поморщился. Ему не нравилось, когда его называли Сашей или, упаси боже Александром, — звучало чересчур старомодно. Последнее время мальчика вообще многое раздражало: чем старше он становился, тем более... странным ему казался их город, и тем больше у него возникало вопросов, ответов на которые никто не мог дать.

Воздух плавился и марил, а трава у обочин казалась покрытой ржавой пылью. Спина под льняной рубашкой взмокла. Духота и жара заполняли Донецк уже с марта и не ослабевали почти до самого ноября — мальчик подозревал, что постепенно выходили из строя датчики температуры. Фильтры не справлялись со своей задачей, и воздух был таким спертым, тяжелым, что Алик задыхался.

— Саш, вот скажи честно, а ты счастлив? — вдруг тихо спросила Мира.

Мальчик задумчиво пожевал нижнюю губу. Как и подруга, поднял глаза вверх, на лазурное, в легких облачках нанонебо. Если пристально приглядеться, можно было различить за слоями виртуального озона швы и заклепки. Где-то там, в вышине, монотонно гудели фильтры — мерный, назойливый гул, на который давно не обращали внимания.

— Счастлив, — буркнул он, опуская взгляд.

— Ага, — ехидно ответила девочка, и от ее интонации на душе отчего-то стало гадко — будто он врал сам себе, и она это знала. Но он все-таки упрямо считал себя счастливым — да и разве могло быть иначе?..

Какое-то время они шли молча. Мира морщилась, когда в ноздри залетали вездесущие пушинки. На ее щеках перекатывались лимонно-желтые пятнашки света. Алик подумал о том, как же это непривычно и странно, когда подруга молчит, но тут она протяжно выдохнула и хитро на него посмотрела.

— А пошли к лестнице?.. — заговорщически прошептала девочка.

Алик закатил глаза и, засунув руки в карманы, быстрым шагом двинулся в сторону перекрестка. Мира, подпрыгивая, поспешила за ним, а вместе с ней подпрыгивали тонкие косички.

— Са-а-аш, ну пошли, а!

— Нет, — отрезал он, не оборачиваясь.

— Ну давай! Я же знаю, что тебе тоже хочется!..

— Неправда! — уши мальчика запунцовели — она попала в точку. Ему очень хотелось к лестнице, но это было запрещено, им за это влетит, да и не раз влетало...

— А вот и правда! — деловито хмыкнув, Мира обогнала друга и пошла перед ним задом наперед. — Если бы не хотелось и не нравилось, ты бы и не ходил!

— Просто я должен за тобой присматривать! — запыхтел Алик. — Стоит отвернуться, как ты тут же влипнешь в неприятности!

— Пф, признай уже, что тебе нравится, и все тут! Трус! — девочка вдруг резко крутанулась на пятках и припустила с места: — Не хочешь и не надо! Сама пойду!

— Мира! — застонал мальчик и помчался за ней.

Никто его не обязывал за ней следить — просто они росли вместе, на одной улице, в одном дворе, и мальчику волей-неволей пришлось присматривать за несносной, везде сующей нос егозой, у которой был только отец, а отцы, как известно, не умеют следить за девочками.

Алик уже привык вытаскивать Миру из всех передряг, куда та любила, нет, просто обожала встревать. Пожалуй, если бы лестница действительно вела наружу, она бы уже давным-давно выбралась из города...

На Новом Киевском было немноголюдно. Дома здесь были высокие, сияющие зеркалами окон, а на каждом углу манили стендами модная кофейня или бар. Подстриженные газоны напоминали бритую макушку, а с билбордов денно и нощно смотрели улыбающиеся люди.

И никаких тебе одуванчиков. Ни единого желтого пятнышка.

По дороге пронеслось несколько машин. После того, как в Донбассе закончился бензин, почти все перешли на биотопливо и электричество, но автомобили все равно постепенно сходили на нет. Люди все больше предпочтения отдавали велосипедам и мопедам и, кажется, ничуть по этому поводу не огорчались.

В отличие от старого города, где все сохранилось почти в неизменном виде, каким и было триста лет назад, до таинственной большой катастрофы, новые районы сияли чистотой и вылизанной красотой, но красота эта была какой-то... запущенной. Облицованные термо-полимером стены пестрели бурыми точками коррозии, роботы-регулировщики показывали неправильный свет. Все чаще мигали фонари, а бывало, мигало и само небо.

Особенно напрягало последнее днем: по виртуальной лазури прокатывалась пиксельная волна мерцания, и все прохожие замирали, опасливо поглядывая наверх, — словно знали что-то такое, чего не знали дети. А спустя минуту небо восстанавливалось, и все возвращались к своим делам.

Ребята пересекли Артема, где по-прежнему, защищенный прозрачным куполом, стоял Шахтер; пробежали мимо череды хрущёвок, одинаково серых и низких, и очутились в Старом Киевском. Улица резко опустела. Сюда детей пускали с неохотой — считалось, что в старом городе живут бандиты и наркоманы. И в самом деле, зачем кому-то жить так близко к стене, в ветхих кирпичных домишках, в которые плюнешь — развалятся?

Спустя два перекрестка дорога сошла на нет. Асфальт усеивало кружево трещин, из которых пробивались трава и подорожник. Ни человека, ни собаки или кошки, а дома и вовсе казались заброшенными. Хотя нет, на некоторых балконах пестрело развешенное белье, а из окон доносились звуки готовки или телевизора.

Мира замедлилась, с легкой тревогой косясь на указатели с названиями улиц. Район и у Алика вызывал смутное чувство страха — на уровне генетической памяти. В незапамятные времена в этой части города шла война. Разрушенные здания восстановили, воронки залатали, но все равно кое-где, за зарослями разросшегося боярышника, можно было заметить скелеты домов, в которых теперь обитали только молодые деревца.

Латали-латали, но жизнь вернуть сюда так и не сумели.

— Стремно здесь, пошли домой, — Алик потянул Миру за локоть, но та скинула его руку и упрямо продолжила идти. — Отец тебе задаст, когда узнает!

— А мы тихонечко, — шепотом заверила она, словно боясь нарушить застывшую тут тишину, — вдруг в этот раз получится...

Алик не стал ее разубеждать — понимал, что никакого «вдруг» не будет. Сколько раз уже они пытались забраться на самую верхушку лестницы, туда, где та якобы упиралась в небесный свод, и сколько раз их ловили еще на подходе. Всыпали люлей, ругали, сажали под домашний арест, а потом все повторялось.

Лестница вынырнула внезапно, словно только того и ждала: раскрошенный асфальт растворился в траве, дома разошлись в стороны, и перед детьми возник монолит стены. И снова, как и каждый раз до этого, Алик невольно остановился, а сердце его громко застучало.

Стена была настолько... необъятной, настолько величественной, точно колосс. Она тянулась в обе стороны и вверх, так высоко, что растворялась в кислотной голубизне неба. Пожалуй, стена была единственным напоминанием о том, что их город, их маленький уютный мирок полностью изолирован от всего остального мира.

Древняя лесенка выглядела особенно дико в эпоху лифтов и эскалаторов — впрочем, она и была установлена в те времена, когда люди еще много ходили на своих двоих. Такой самое место в музее. Ржавые перекладины прогнулись по центру и стенали от малейшего прикосновения. К тетивам были приварены оградительные дуги, но разве ж они задержат падение, коли сорвешься?..

Мира воровато огляделась, как котенок, задумавший стащить кусочек курицы, пока хозяева не смотрят. Тополя скрывали их от посторонних глаз, но отсюда до домов простиралось голое пространство, застеленное ковром одуванчиков. Над желтыми цветками с упоением жужжали пчелы.

Девочка осторожными шажками приблизилась к стене. Алик знал, что останавливать ее бесполезно, а может, просто не хотел этого делать. Мира вытащила из корней ближайшего тополя припрятанное пластиковое ведро, примостила под лестницей, поплевала на ладони и, подпрыгнув, ухватилась руками за нижнюю перекладину. Подтянулась, ловко, как мартышка, и села на нее с ногами.

— Упадешь!.. — отчаянно зашипел Алик.

Тоже оглядевшись, подбежал к лестнице. Девочка уже вспорхнула на следующую ступеньку и сердито посмотрела на него сверху вниз.

— Ну и не лезь! Трус! Сама все увижу, а тебе не расскажу!

— Не расскажешь, юная леди, — раздался за их спинами скрипучий бас. Оба охнули и одновременно обернулись: под тополем в нескольких метрах от стены, скрестив за спиной руки, стоял пожилой мужчина. Его желтая курчавая бородка, покрытое пигментными пятнами лицо и клетчатая рубашка из грубой ткани контрастировали с хромированным имплантом на макушке и окуляром-глазом. Словно он и сам не определился, из какого он века. — Давно не виделись, Мирослава.

— Здрасьте, — пробубнила девочка и нехотя спрыгнула с лестницы, став рядом с Аликом. Напустив на себя самый виноватый вид, принялась сосредоточенно оттирать ржавые хлопья с ладоней.

Мальчик последовал ее примеру и тоже изобразил раскаяние, хотя ему-то, в отличие от подруги, было невыносимо стыдно — так, что хотелось провалиться под землю.

Старик неспешно подошел к ним и покачал головой. Его макушка отражала голубое сияние неба и пускала солнечных зайчиков.

— Опять? — спросил он строго, но без злобы. Привык уже, поди. — Когда мы виделись последний раз? Кажется, месяц назад? И сколько же вы просидели под домашним арестом?

Мира не ответила, только выпятила губы и надулась. Она каждый раз верила, что уж сегодня-то ей удастся прошмыгнуть мимо вредного старика-сторожа, преодолеть тысячу ступенек лестницы, а там, наверху...

Дальше воображение рисовало самые разные картины, почерпнутые из книг: безбрежный океан, в котором тонуло красное солнце, или сказочную пустыню с кактусами и саксаулами, или леса, звенящие пением сотен птиц... Снаружи таился огромный мир.

— Простите, — произнес Алик, — пожалуйста, не говорите родителям...

Сторож вздохнул. Неважно, говорил он родителям или нет — это ничего не меняло.

— И что вам всё неймётся? — беззлобно заворчал старик. — Говорили же вам: нет наверху никакого выхода наружу, нет! Да и лестница ведет не до самого купола. Думаете, мы, взрослые, в вашем возрасте не пытались отсюда сбежать? И мы были такими же любознайками!

— Что, правда пытались? — оживилась Мира. Ее вроде как не ругали, поэтому девочка перестала изображать страдалицу.

— Да все пытаются! — сторож в сердцах махнул мосластой кистью. — И я тоже. Тьху, только бесполезно все это! Те, кто строил эту стену, сделали все, чтобы мы не смогли выбраться наружу. И если они огородили наш маленький Рай, значит, была тому причина.

— Рай, ага, как же! — фыркнула Мира, совсем расслабившись. — Папа говорит, что уголь заканчивается! А баба Нюра — что людей становится все меньше... и небо мигает, — девочка сербнула носом и, сощурившись, хитро поглядела на мужчину: — А я все равно отсюда выберусь! Сделаю подкоп, вот!

Старик сипло рассмеялся, и в уголках его глаз пролегли морщинки-лапки. Для Алика это оставалось непостижимой загадкой: почему лесенку сторожил дряхлый дед, а не роботы-охранники, как везде в городе?

— Ну-ну, не ты первая! — сторож улыбнулся. — И подкопы делали, и динамит приносили. Эх, глупые вы еще, маленькие. А ну-ка дуйте домой, пока ремня не всыпал!

Мира расстроенно потупилась. Носком кроссовкам она пинала распушившийся одуванчик, и тот ронял стайки семян.

— Ну что, убедилась? — Алик и сам расстроился, но делал вид, что ему-то все равно. — Нам и правда пора...

— А я все равно однажды выберусь! — упрямо выкрикнула девочка, сводя брови. — И узнаю всю правду!

— Правду хочешь, говоришь? — вдруг тихо и как-то зловеще произнес старик. Испытующе, словно оценивая посмотрел на ребят. — А ты уверена, что готова вынести эту правду?

Мира выпучила глаза и подалась вперед. Ее не напугали ни мрачный тон сторожа, ни его грустное выражение лица. Сжав локоть Алика, она прошептала:

— Я готова! И я уже не ребенок.

Старик только головой покачал и поманил их пальцем. Девочка засеменила за ним, и Алику пришлось поспешить следом. Разве ж ее остановишь!

Совсем рядом, за соседним тополем в стене обнаружилась неприметная, залитая потоками ржавчины дверь — такие сейчас не делают, вся в заклепках, с настоящим замком! Открылась она с противным скрипом, и на детей дохнуло затхлостью и теплом.

Мальчик переступал порог с замиранием сердца, но внутри не оказалось ничего удивительного: всего лишь скучная и тесная комнатка-сторожка, все пространство которой занимали грубый деревянный стол, железный шкаф и парочка стульев.

Сторож включил гелиочайник и предложил детям садиться. Мира тут же охотно плюхнулась, а Алик остался стоять.

— Ну... — старик задумчиво почесал бороду, — нет там ничего — вот тебе правда.

— Как так нет? — не поняла Мира. — Не бывает же так, что совсем ничего нет!

— Эх... когда-то было, да. Много всего, как в книжках. А потом, как вы знаете по истории, в начале XXI века Донбасс решил отделиться от Украины, и началась война, — рассказ давался сторожу нелегко — он морщился, вздыхал и смотрел куда-то в пустую стену. — Длилась та война почти сто лет... Ужо и в космос люди летали, и роботы всюду сновали, а стороны все никак не могли прийти к компромиссу. А кто там прав был, кто виноват — не нам судить...

Старик встал, снял с полочки книгу — очень старую, с вытертым до белизны корешком — и положил на стол перед детьми. На обложке красовалась фотография: знакомая площадь, фонтан, розы, но ни единого экрана и виртлогов. Сплошная древность.

— В итоге вскоре почти весь мир затянуло в войну. Тогда Украина, на тот момент мощная военная сверхдержава, разработала новое оружие — беспилотные автоматические истребители. Грозные машины с человеческим сознанием внутри. Боевая мощь, автономное принятие решений, маневренность... они не знали ни страха, ни усталости, ни боли. Идеальное оружие!..

Сторож снова вздохнул, и лицо его исказила гримаса боли. Мира положила ладошку ему на кисть и шепотом спросила:

— Что с Вами, дедушка?

— Это грустная история, маленькая негодница, — мужчина улыбнулся, но от его улыбки разило горечью. — Чтобы переместить сознание человека в машину, из живого ребенка извлекали головной и спинной мозг. Да, из ребенка! Взрослые для этих целей не годились... Детский разум — мягкий пластилин, а эмоции — сильнейшее топливо. Истребителей тогда наклепали тысячи — детишек-добровольцев было хоть отбавляй. Только вот в мире это изобретение не оценили. От Украины отвернулись даже бывшие союзники, воодушевление первых лет спало, идейные ребятишки закончились... и детей стали насильно изымать из семей и переделывать в машины...

Завершилось все тем, что дети-самолеты вышли из-под контроля, в них осталась одна только ненависть ко всем в мире. Поэтому они развернулись против своих же и за месяц неравной борьбы уничтожили все регулярные войска Украины. Страны отступали. В отчаянной попытке защититься Донбасс стянул все оставшиеся силы и эвакуировал людей. Так мы и огородились стеной — это было последнее, на что сгодились боевые роботы. Вот как-то так, — старик перекошенно улыбнулся и пробуравил ребят слезящимися глазами. — Так что нет снаружи ничего. Все уничтожено. Только мы и остались.

— Неправда... — губы Миры не шевелились, а глаза были огромными, пустыми. — Это все ложь...

— Ложь? — сторож едко усмехнулся. — Ну-ка, поди сюда!

Он прошаркал в другой конец комнатки. Здесь было совсем темно и воняло пылью и ржавчиной. Старик долго возился в темноте, кряхтел, пока наконец вязкую тишину сторожки не нарушил надрывный скрип. Стена оскалилась красным полумесяцем окошка.

— Вот ваш вожделенный мир! — сторож жестом велел им приблизиться. Дети, отчего-то до смерти перепуганные, подошли и встали на цыпочки. Как же Алику отчаянно не хотелось выглядывать в окошко, но он понимал, что просто не может НЕ посмотреть.

Щель была сантиметров десять, не больше. За ней краснело небо и простиралась на многие километры черная пустыня.

— Мы единственный оплот человечества, — со вздохом, вдруг разом обессилев и постарев, произнес мужчина, — вот потому-то это и хранится в тайне от детей. Может, и зря я вам рассказал...

— Но как же... — девочка шевелила губами, рыскала жадно глазами по пустыне. — Ведь можно же... выйти, поискать?..

— Нельзя, — отрезал сторож, опустив круглый заслон. В комнатке снова потемнело. — Они все еще там, эти маленькие злые самолеты, ненавидящие всё и вся. Ненависть подпитывает их систему, а боль не дает успокоиться. Сейчас-то они спят, но стоит их радарам засечь что-то живое, как они тут же атакуют. Вон, поди видели, как наш купол иногда барахлит... Что-то чуют, сбрасывают наугад снаряды. Эх, однажды наше небо не выдержит, и всему придет конец...

Алик не чувствовал страха — только разочарование. Да и чего он должен был бояться — мифического живого самолета? Его мир разрушился. Мечты рассыпалась, а на их месте воцарилась незыблемая правда. Он просто не понимал, как взрослые могут делать вид, что все нормально! Будто снаружи не разверзся выжженный ад!..

— Это все неправда, — упрямо повторяла Мира, сжимая и разжимая кулаки. Ее лицо побледнело и будто стало старше, печальнее. — А как же книги? Там об этом ни слова! Так... так не бывает!

Но Алик знал, что она тоже разрывалась между недоверием и разочарованием. Знал, что дома она будет спрашивать папу-шахтера, но он посмотрит на нее жуткими глазами и назовет дурочкой. Знал и про то, что энергогенераторы сбоили, а уголь, сердце их промышленности, заканчивался...

Ему и не надо было верить. Он просто все понимал.

***

Стоял жаркий весенний день, парили в воздухе пушинки одуванчиков, а на обочинах дорог вовсю цвели абрикосы. По улицам носились дети на гироскутерах, в кафе за столиками миловались парочки. Неистово бликовали стекла высоток.

Мира сорвала одуванчик. Ей вспомнилась трава, мохнатым ковром наползающая из старого района. Невысокие домишки, точно экспонаты из музея. Жизнь, которая как бы и не остановилось, но о которой предпочитали забыть. В детстве ей казалось, что стена так далеко... они долго-долго шли по Киевскому с дедушкой, за тополями уже виднелась закрытая куполом вышка аэропорта, а за ней — серая полоса...

Стоял мирный весенний день. А потом раздался оглушительный раскат грома, небо замигало, пошло трещинами, и на опешивших людей, на машины и дома посыпались искры и осколки. Закричали прохожие, с визгом тормозили и сталкивались автомобили, мигал свет, и только дети, ничего не понимая, стояли и смотрели наверх, а кто-то даже достал камерафоны и вовсю снимал.

Алик схватил за рукав застывшую Миру и потащил — сам не зная куда, просто прочь. Мир мигал, то погружаясь во мрак, то вновь вспыхивая, а над головой что-то громко пищало, царапая слух. Жуткий, непонятный звук, проникающий откуда-то извне.

«Ненавижу... — прорвалось вдруг сквозь визжащие радиопомехи — то ли плач, то ли тонкий крик, — ненавижу, ненавижу, ненавижжжжжжуууу...».

Дети зажали уши руками — казалось, вопль проникал прямо в мозг и кромсал его на ошметки. Ноги заплетались, а сердце вырывалось из груди. Мимо проносились какие-то дома, люди, но они не смотрели по сторонам — просто бежали; бежали, покуда из-за строя тополей перед ними не выросла стена.

— Туда, — Мира дернула затормозившего Алика за руку и потянула вперед.

Они забились под навес сторожки и замерли. Небо все еще коротило, мерцало, но ужасный визг стих. Теперь над их головами что-то отдаленно гудело. Девочка посмотрела на друга, и вдруг глаза ее округлились.

— Смотри! — прошептала она, тыча пальцем куда-то за его спину.

Алик обернулся и тоже обомлел. Метрах в десяти от них в стене зияла дыра.

— Это... — начал он, но закончить не успел.

«Ненавижу-у-у!» — скрипя помехами, зарыдал голос в их головах, а затем раздался новый взрыв.

Как и куда они бежали — Алик не знал. Все слилось в полосу паники и черно-красных мазков, а еще распирающих от бега легких. Он понял, что они уже СНАРУЖИ, только когда споткнулся об обломок камня и чуть не вспахал носом землю.

Земля была черной. На бегу он обернулся и увидел такой же черный, испещренный воронками холм, а над холмом, высоко в небе, кружил крылатый силуэт.

— Это ведь не из-за нас? — задыхаясь, всхлипнула Мира.

— Глупости! — подавив ужас, отозвался Алик. Кричать на бегу было невозможно, а слова уносил горячий ветер, донося до подруги лишь их обрывки. — Эти самолеты... они злобные монстры, вот и все!

— Нет... он не злой, — возразила девочка, — он просто очень несчастный... Слышишь, как он плачет? Его лишили всего... дома, семьи, даже тела... оставили лишь эту ненависть — ко всему, что сделало его таким. Поэтому... неправильно их ненавидеть...

— Да как можно их простить?! — не выдержав, выкрикнул Алик.

Мира молчала — бежала, пыхтела, а на ее лице застыла смесь ужаса и боли. Мальчик и не ждал ответа — понимал, на правду ей нечего возразить, когда она наконец едва слышно прошептала:

— У нас хотя бы остались мы... наша воля. Мы вправе жить, вправе умереть. А они... и этого не могут. Даже умереть! Потому что это — не жизнь...

Они бежали на пределе сил, долго, не глядя по сторонам, не обращая внимания на жгучую боль в ногах, глотая горький, обжигающий легкие воздух, который напоминал битое стекло. В лицо хлестал ветер, царапая песком щеки. Песок был повсюду. Он забивался в ноздри и глаза, с шуршанием скатывался по одежде и волосам, скрипел на зубах. Во рту ощущался привкус пепла и меди.

Мир был пустым и черным. Неровная, распаханная гусеницами земля напоминала соты из наслаивающихся друг на друга воронок. Сверху ее покрывала блестящая зола, из которой торчали редкие, такие же черные и ломкие травинки, а дальше, почти у самого горизонта, виднелись скелеты каких-то строений — то ли остовы ветряков, то ли каркасы домов. Воздух марил, и руины расплывались миражом.

По оранжевому в кровоподтеках небу размазались плевки серых облаков, но солнца видно не было. Ветерок поднимал черную пыль, и она кружила вокруг детей роем мошкары, налетала, жаля, и тут же испуганно льнула к земле.

— Не могу... больше... — Мира упала на колени, громко дыша. Ее бриджи, футболка и даже кожа покрылись темным налетом, а волосы стали бурыми. В кулаке она все еще сжимала одуванчик — поди, и сама не заметила, что так и несла его все это время. Одуванчик горел пронзительным желтым.

Алик упал рядом. Легкие разрывались от боли, а сердце так колотилось, что он не мог дышать — да и как дышать, когда воздух был горячим и горьким! Ветер свистел, вздымая темную пыль. Сквозь текущие из глаз слезы мальчик огляделся, но и справа, и слева, и сзади, и спереди все было абсолютно одинаковым. Откуда они прибежали? Куда теперь? В золе отпечатались и уже исчезали две одинокие цепочки следов.

— Он... отстал? — слова вырывались надрывно, чередуясь с хриплыми вдохами. Хотелось выкашлять из горла пыль, но она словно заполняла каждую клеточку его тела.

Мира тоже огляделась. Села прямо и без лишней паники убрала со лба прилипшие пряди. На мокрой коже остались темные полосы.

— Ты на шахтера похож! — вдруг фыркнула она. — Черный весь!

— На себя посмотри! — Алик не обиделся, даже немного воспрянул духом. Облизал колкие губы и поморщился. — Вообще, можно представить, что это угольная пыль, — он зачерпнул горсть золы и растер между пальцами. Черные крупицы затанцевали в воздухе.

Не хотелось думать о том, что когда-то на этом месте был город...

— Надо вернуться, — наконец нехотя произнес мальчик, глядя на свою черную ладонь.

Мира так резко вскочила, что Алик от неожиданности отпрянул. Девочка едва ли не искры пускала — перепачканная золой, с торчащими из косичек волосинками, светящимися на фоне красного неба. Ее глаза пылали, а брови сходились над переносицей — на этот раз она выглядела очень даже грозно.

— Ты что?! — Мира задыхалась от возмущения. — Как вернуться? Там же этот... самолет! Да и как мы можем вернуться, когда наконец-то выбрались?! Мы должны разыскать других людей, и тогда все вместе сможем вернуть всё, как было!..

— Мира... — горло Алика сдавило. — Ты ведь понимаешь, что вернуть все, как было... невозможно...

— И вообще, мы даже не знаем, откуда пришли! — продолжала девочка, нервно размахивая руками. — Как мы вернемся? А там самолет... может, и не один... Ой, они ведь теперь нападут на Донбасс, да?... — прошептала она совсем тихо. Круглыми от ужаса глазами посмотрела в такие же перепуганные глаза друга.

— Ну...

Алик не успел договорить — пространство взорвалось какофонией криков, визга, скрежета и шипения. Оба закрыли уши руками и едва устояли — казалось, все эти звуки вонзались сверлами в мозг; радиопомехи, белый шум, скрежет металла по стеклу, сдирающий горло истошный визг — до крови из ушей, до головокружения...

— Он... нашел... нас... — Алику пришлось вонзиться ногтями в виски, чтобы хоть немного заглушить боль. — Мира... нужно... бежать...

«Ненавижу... ненавижу!..».

— Мира! — мальчик со всей силы полоснул ногтями по щеками и наконец пришел в себя. Зрение дробилось. Прикусив губу, метнулся к подруге и хорошенько ее встряхнул. — Ну же, Мирка!..

Она уставилась на него стеклянными глазами. Мотнула головой, слабо нахмурилась. Лицо девочки было таким бледным, что казалось трупной маской.

Над ними загудел двигатель — звук был уже реальным, не в голове, и он набирал силу, приближался. В красных водах неба сверкнуло что-то серебристое... прищурившись, мальчик наконец его увидел: самолет. Не такой, как изображали в книгах; от самолета у него были лишь прижатые к бокам острые крылья и похожее на литую пулю тело. На остроносой морде красовался полустертый оскал.

«Ненавижу... ненавижу...».

Створки на брюхе истребителя разъехались, но вместо шасси из его нутра высунулась какая-то узкая, мигающая красным труба.

— Что это? — завороженно спросила Мира.

Алик закричал и упал на подругу, прижимая ее к земле. Что-то стремительно просвистело, а затем мир начисто стер все звуки. Ребят заволокло облаком пыли, заскакали по одежде песчинки.

А потом звуки стали медленно возвращаться. Монотонно шуршал песок, скатываясь с тел. Шуршал и шуршал. Алик боязливо поднял голову: метрах в тридцати от них землю прорезала дымящаяся траншея с оплавленными, красновато светящимися краями.

Сердце запоздало ёкнуло, но страх был каким-то заторможенным. Словно это было не по-настоящему.

«Ненавижу... вижу...» — застенал, засвистел на ультразвуке ветер.

В высоком мандариновом небе такой маленький, но злой самолет пошел на новый вираж. Его гладкие бока сияли, а крылья разрезали небесную плоть и рвали облака.

— Саша... — Мира сжала его кисть и прижалась к боку. Она тоже смотрела на небо. Так трудно было оторваться от этого чарующего зрелища... По телу разливалось спокойствие. Вот и все. Закончилось их короткое путешествие. Мир, о котором они так мечтали, оказался совсем другим. Нет, мира вообще не было. Больше не было.

«...авижу...».

Алик не знал, он это дрожит или Мира. Секунды тянулись так медленно... а они просто смотрели широко раскрытыми глазами, как на них падает смерть...

«...вижу... ишу... Дети, вы меня слышите!?».

Сзади что-то хлопнуло. Волосы Алика взметнулись, в спину ударила волна горячего воздуха, и дети упали на четвереньки, а самолет, эта маленькая сверкающая птица, сложив крылья, рухнул вниз.

Вжух! Красная вспышка пламени была подобна распустившемуся маку. Огонь выплюнул в небо густой клуб дыма, взвился лисьим хвостом, рассыпая искры, и медленно распластался по земле.

«Мама...».

Алик побелел. Мира впилась ему в ладонь с таким неистовством, что продырявила ногтями кожу, но боли он не ощутил.

Земля под ними шевелилась, подпрыгивали песчинки, извивались змеями барханы. Одна из дюн с бурчанием приближалась. Вот вынырнули из золы три длинные пушки, а за ними в облаке пыли появился черный металлический короб: то ли гигантский таракан, то ли танк, то ли гроб.

Алик больше не мог бояться, только все еще сжимал руку Миры. Сперва казалось, что железная махина решила взять их на таран, но в последний момент сбавила ход и остановилась. Она была прямоугольной и зеркально-гладкой, точно из гематита. Широкие гусеницы с мощными траками едва виднелись над землей.

Часть боковой обшивки отъехала в сторону, и из танка выпрыгнул... человек. Нет, он совсем не походил на тех людей, которых Алик знал: мужчина был одет в черный камуфляж, а в руках держал какой-то тубус. На голове — каска, только глаза и видны.

Незнакомец добрался до них в три прыжка и дико вытаращился.

— Ля ты, справжни... Откуда вы... тут же опасно!

Ребята тоже уставились на незнакомца. Его появление ошарашило их сильнее самолета. А еще... еще это был настоящий человек! Здесь, в мире ПО ТУ СТОРОНУ!

— Ой... — только и проговорила Мира. По ее чумазым щекам текли слезы, оставляя светлые дорожки. — Вы же человек...

— Ну... вин самый, — мужчина, не менее ошеломленный, оглядел детей с головы до ног, — та й вы, бачу, тоже... Дети, що вы тут забыли? Я ж вам кричав — опасно! А вы... Как вы вообще добрались сюды из Мариуполя?!

— Откуда?! — в один голос выкрикнули Мира и Алик, а потом девочка громко прошептала: — Я читала о таком городе в книжках... Он лет 300 назад был...

— М-да... — мужчина провел рукой по лицу. — Ничого не понимаю... Таким маленьким не дают допуск нагору!

Говорил он чудно — вроде и по-русски, а вроде... по-другому. Но все равно понятно и как-то... просто, как свой. И удивлен был не меньше ребят. Все потирал колючий подбородок, перебегал взглядом с одного на другого и вздыхал.

— Ох, ну и дела... Меня Степан зваты, а вас як?

— Меня Мирослава, а его — Сашка... — девочка вдруг серьезно посмотрела на Степана. — Мы из Единого Донбасса. А что, правда... есть и другие города?

— Ну отчего же им не буты-то, — мужчина пожал плечами, — Одесса, Ростов, Москва... Мы с ними постийно на связи.

— Я же говорила! — Мира победно повернулась к Алику.

Но мальчик был слишком поражен, чтобы ответить. Столько всего произошло с ним за один день! Внешний мир, самолет, другие люди... Он осознал, что он все еще сжимает ладошку подруги — мокрую, горячую, но уже не дрожащую.

— Потим расскажете, — Степан бегло оглядел пустое небо. — Скоро на его вой сюды слетятся сотни гарпий. Краще вам со мной в «Броненосца». Занырнем поглубже и отсидимся до ночи. А пока...

Степан, хромая, подошел к месту крушения, и дети последовали за ним. Самолет оказался неожиданно маленький; часть обломков разбросало по округе, но хромированный фюзеляж, на котором был нарисован оскал, лежал, помятый, в центре воронки. Точно кровавые слезы, из его экрана-окошка стекала темно-красная жидкость.

— Ну, за дило, — Степан поплевал на ладони и расчехлил тубус. На свет появилась складная лопата. — Помогайте.

И не дожидаясь их ответа, вонзил ее в податливую золу. Алик и Мира непонимающе стояли рядом, щурясь от дыма. Земля все еще была горячей, и каждый раз, когда мужчина опускал лопату, в воздух вместе с пылью взмывали искры.

И только когда спустя непродолжительное время яма достигла приличных размеров, а Степан стал подталкивать в нее покореженный фюзеляж, до мальчика все дошло. И ему стало дурно.

— Почему Вы это делаете? — губы плохо слушались.

Степан прекратил копать и через плечо поглядел на Алика.

— А й що? Я не человек, що ли? — в его голосе завибрировала то ли обида, то ли гнев. — Вот русский, украинец... вся эта чушь колысь и погубила наш мир. Ни! — вдруг хрипло выкрикнул он, сведя гусеницы-брови. — Вси мы люды. И ты, и я. И он вот — тоже...

Отвернулся, пряча лицо, и снова принялся сурово, молча копать. И что-то сжалось внутри у Алика — в самой груди. Да так сильно, что в глазах защипало. Словно и впрямь не груду металла хоронили, а ребенка.

Смутившись, сбитый с толку, мальчик опустил взгляд и сжал губы.

И только Мира стояла прямая и светлая, с трепещущими на горячем ветру русыми косичками. Как будто понимала куда больше, чем он, Алик, и даже Степан. Затем, точно очнувшись, вздрогнула, заморгала и, спешно подойдя к могиле, положила на нее помятый одуванчик.

Мужчина выпрямился, отряхнул лопатку и повернулся к детям. Лицо его было безмятежно спокойным.

— И что... дальше-то? — робко поинтересовался Алик.

— А что дальше? — Мира пожала плечами. — Пойдем... куда-нибудь пойдем. Вперед. Мир ведь такой огромный! И в нем наверняка есть и другие города, и другие люди. А потом вернемся домой и расскажем все нашим.

— Ты що, зовсим не боишься этих самолетов? — уважительно хмыкнул Степан.

— Нет. Я честно пыталась их ненавидеть за то, что они сделали — и поняла, что они ни в чем не виноваты. Они не хотели лишаться мамы и папы, своего дома и тела. Они ведь тоже были как мы с Сашкой когда-то... такими же детьми, — она серьезно и очень по-взрослому вздохнула. — Дядь Степан, я не хочу становиться злым самолетом. Давайте попробуем все исправить!

08.01.2022, г.Донецк

Город Мечты

Куда, несчастный, скроюсь я, бежав

От ярости безмерной и от мук

Безмерного отчаянья? Везде

В Аду я буду. Ад — я сам.

Дж.Мильтон

Все оставшиеся в живых мечтали попасть в этот город. Про себя его так и называли— Город Мечты, потому как это было единственное место на всей Земле, куда не смогла пробраться эта безымянная чума. Снаружи разверзся настоящий ад, мегаполисы превратились в руины, а люди, зараженные этим странным вирусом — в чудовищ. Их называли по-разному: кто зомби, кто мутантами, кто безумцами, но лучше всего этим несчастным подошло бы название "смерть несущие".

Впрочем, в новом мире такая ерунда, как название, уже не играла роли. Все, что сейчас имело значение — это выживание, а все выжившие стремились именно туда — в рай, окруженный высокими каменными стенами и колючей проволокой.

Люди со всех уголков планеты стекались сюда в надежде на спасение, невзирая на все испытания, которые готовил им сам Город. Конечно, слухи передавались из уст в уста, от уже попавших в Город к тем, кто брел разрушенными дорогами через полчища монстров, которые все еще выглядели как люди. Пропуск в Город нужно было заслужить.

— Это просто выдумки, — мужчина вздохнул, вычиркивая последние искорки из пустой зажигалки, — нет никакого испытания. Сама подумай: в такой-то ситуации, когда на кону стоит человеческая жизнь... Нужно быть настоящим уродом, чтобы придумать такое.

— Не бывает дыма без огня, — женщина мимолетно улыбнулась и склонила голову набок, отчего ее толстая коса цвета солнца на закате упала за спину,— вот придем туда — и сами все увидим, милый.

Они прижались друг к другу, грея руки над робким язычком пламени, и рыжие блики дрожали на их бледных лицах, изможденных дорогой. На стенах больничного холла танцевали неясные тени, меньше всего похожие на человеческие. Ночь выдалась холодной, стылой, почти ноябрьской, хотя на дворе стоял сентябрь. Ноги в ботинках мерзли так сильно, что пальцы начинали неметь, и ими приходилось постоянно шевелить. Изо рта вырывались клубы пара, белого, как снег.

— Холодно, — тихо произнесла женщина, — как же холодно...

Мужчина провел пальцами по ее колючим губам, затем нагнулся, нежно обхватил лицо ладонями и дохнул ей в нос. Она смешливо фыркнула и прижалась к его подбородку лбом, безмолвно благодаря. Если бы его не было рядом... если бы они были порознь... их бы уже давно не было. И дело было даже не в том, как он ее оберегал и прятал от монстров; просто без его поддержки она бы даже не покинула собственный дом, где несколько лет назад он ее и нашел: обезумевшую от горя, склонившуюся над кроваткой сына.

Сколько лет прошло... а в мире так ничего и не изменилось. Но у нее вновь появился смысл жить. Она знала, что для него все было точно также: без ее нежного взгляда он бы сломался. Иногда они встречали и других выживших, но чаще им попадались лишь людские оболочки, шаставшие по городам в поисках свежей плоти. Ей было так страшно, она не верила, что сумеет выжить. От ужаса ноги отказывались идти, а перед глазами вновь всплывало личико ее сына, истекающего голодной слюной.

Страх. Голод. Холод. Одиночество.

Но теперь они были вместе. Он и она. И вместе у них был шанс достичь своего рая.

— Мне кажется, нет никакого города, — ее тихий голос походил на шорох сухих листьев, которые гонял ветер по пустынным улицам.

— Он должен быть, — мужчина постарался придать голосу уверенность, — его просто не может не быть. Ведь есть много выживших, таких как мы, и есть города, в которых можно спрятаться. Значит, мы обязательно его найдем. И сможем наконец-то быть счастливы, Шала.

— Я уже счастлива, — она еще плотнее прижалась к его боку. Даже тепло у них было одно на двоих. И они не собиралась сдаваться.

* * *

Шел дождь вперемешку со снегом, и по дорогам, некогда асфальтированным, расползалась серая бесформенная каша. В голых кронах тополей по-волчьи завывал ветер, и от этого пронизывающего звука кровь стыла в жилах. Небо было черным и тяжелым, и лишь с рассветом приобретало бледно-серый оттенок стали, но светлее почему-то все равно не становилось.

С приходом зимы нападения монстров поутихли — наверное, их тела не выдерживали такого мороза, но безопаснее от этого ничуть не стало. Все города, что они прошли, лежали в руинах — погода и время сделали свое дело, а кое-где поработали и самолеты, упавшие с неба и оставившие в земле громадные воронки.

Коротать время в уцелевших зданиях больше не имело смысла, ведь стужа проникала и туда, поэтому двое без устали брели вперед, медленно, шаг за шагом, пряча лица от хлеставшего по ним колкого ветра. Еще немного, еще несколько дней, а возможно, всего пару часов, и они наверняка увидят ту самую стену, что огородила ад от рая. И тогда можно будет наконец выдохнуть с облегчением. Поэтому нельзя было сдаваться, нужно было продолжать двигаться вперед, тащить другого, если он обессилел...

Стена вынырнула из снежной мишуры, как исполинский корабль, и была она еще больше, чем они представляли — от одного края горизонта до другого; такая же серая, как небо, испещренная белыми язвами налипшего снега. Верхушка ее исчезала в тучах, как будто стена действительно вела в сам Эдем.

— Пришли... — выдохнула женщина.

Мужчина молча кивнул, не веря собственным глазам. Как можно было поверить в то, что больше не будет страха и холода, что теперь они оба заживут, как прежде? Мир обетованный все-таки существовал! И они нашли его!

Схватившись за руки, они побежали с холма, поскальзываясь, падая, не обращая внимания на раскрасневшиеся лица и полные ботинки талого снега. Все это больше не имело значения. Стена была так близко, но она все не желала приближаться, как будто дразнила их. Это было частью испытания? Если так, они готовы были бежать сутки напролет, лишь бы попасть внутрь!

— Стоять.

Человеческий голос, такой грубый и сухой, ласкал слух подобно сладчайшей музыке. Повинуясь приказу, мужчина и женщина остановились и позволили себя обыскать. Человек в меховом капюшоне тщательно осмотрел их шеи и зубы — нет ли следов заражения. Пара изнывала от нетерпения. Наконец, осмотр завершился, и им позволили пройти внутрь.

Со скрипом захлопнулись за спиной первые ворота. Их вновь поглотила темнота, но в отличие от зимы снаружи, здесь было теплее и суше, а вместо снега из брусчатки пробивалась травка.

Над головами темнел потолок, в нескольких местах освещенный тусклыми лампами. Электричество... словно сказка наяву.

— А там правда всегда лето? — шепотом спросила женщина у провожатого, но тот не удостоил ее ответом, и тогда она мечтательно добавила: — И ездят машины. И свет есть. И дети смеются...

— Да не может такого быть! — одернул ее мужчина. — Какое еще лето? Декабрь же.

— Верно... — огорченно пробормотала она.

Они долго спускались вниз по темному, сырому пищеводу тоннеля, все дальше от оставленного позади мира. Даже это мрачное место сейчас казалось им уютнее, чем мир снаружи. Здесь было прохладно, но и в половину не так, как на улице, а еще противно капало с потолка, и стоило ледяной капельке упасть за шиворот, как женщину передергивало.

Молчание давило на барабанные перепонки, лишь глухой звук шагов эхом отражался от стен, и чудилось в этом нечто зловещее. Желтые лампы изредка высвечивали разлапистую поросль коричневого мха, облюбовавшего стены. Чернильная пустота поглощала все вокруг, пока мир не сузился до единственной светлой точки — фонарика в руке их проводника.

А больше, казалось, ничего и не существовало.

Они шли полчаса или час — сложно было отслеживать время в этом закупоренном от жизни пространстве. Возможно, предвкушение скорого счастья растягивало минуты в часы, а быть может, все было в точности наоборот, и шли они уже целые сутки.

В полумраке перед ними маячила только горбатая спина проводника в грязном сером плаще, да его фонарик, качающийся в такт шагам. Голова начинала кружиться из-за давления и тишины, а воздуха катастрофически не хватало. Женщина плотнее прижималась к своему мужчине, а он приобнимал ее за плечи; так они и шли, прикасаясь кончиками пальцев к шершавому мху, чтобы окончательно не утратить чувство реальности.

Вспышка яркого света резанула по глазам, и оба застыли, ослепленные.

Тьма вокруг медленно стекала, позволяя тоннелю окрашиваться в янтарно-рыжие тона электрического света. С потрескиванием заструился ток по разноцветным змейкам проводов, подобно корням растений оплетающих стены.

— Проходите, — велел проводник, выключая фонарик и кивая в сторону света, — вас ждут.

— Это был апостол, — шепнула женщина своему спутнику.

Взявшись за руки, они глубоко вдохнули застоявшийся пресный воздух и вошли в ореол света...

* * *

Место, в котором они находились, было преддверием Города, теми вратами правосудия, через которые путники должны были пройти, чтобы попасть в свой рай обетованный. Помещение имело форму колбы и было до краев заполнено светом, таким ярким после тоннеля, что все казалось залитым расплавленным золотом, а стены, пол и сужающийся к центру потолок искрили, точно присыпанные алмазной крошкой. Здесь было тепло, а откуда-то извне доносился легкий аромат прелой листвы.

Это место вполне могло сойти и за Рай, разве что херувимов под потолком не хватало. Если здесь было так прекрасно, то что же ждало их за дверьми?..

Но никто не улыбался. У всех на лицах застыли скорбные маски с пустыми, безжизненными взглядами. Женщина и мужчина стояли бок о бок, так и не разжав рук, но они выглядели такими же бледными и потерянными. Наверное, должно было пройти еще немало времени, прежде чем до них, до них всех бы это дошло:

"Наш Город — единственный на всю планету. Больше нигде не осталось городов. И нигде не осталось людей. Поэтому... места на всех не хватит. Сегодня пройдет лишь один..."

Из всех тридцати двух — только один.

Один.

Руки женщины дрожали, и дрожь эта передавалась его рукам, и сам он дрожал всем телом, а в голове была такая пустота, словно он превратился в куклу. Ни единой мысли, только смутное осознание того, какая теплая у нее ладонь. Они все сейчас были похожи — эти люди, которым только что сообщили, что за билет в рай придется дорого заплатить.

Они все пришли парами, иногда целыми семьями, но даже на лицах одиночек застыло все то же обреченное выражение. Все сжимали, как величайшую ценность, руки своих близких. Наверное, многие в этот момент решались на самый важный шаг — повернуть назад. В ад.

— Мы... уйдем? — голос женщины был таким слабым и тихим, что он едва его расслышал.

Сглотнув тугой ком, мужчина ответил безо всякой уверенности:

— Да...

Уйти? Это было единственным правильным решением. Но пути назад не существовало, и все это понимали. Потому что позади их ожидала только голодная, мучительная смерть.

Но что их ждало впереди? Там, за этим страшным испытанием?..

Мужчина решительно сжал пальцы своей подруги.

— Мы с тобой пройдем. Вдвоем. Они пропустят нас, если мы сделаем это вместе. Не могут не пропустить, слышишь? Они же тоже люди, они поймут нас...

В ее взгляде читалась мольба, она не хотела этого, но не посмела возразить. В конце концов, когда-то она доверилась ему, и теперь ее жизнь была в его руках. Он знал, на что идет.

Когда-то она позволила ему убить своего ребенка, который больше не был человеком. С того самого момента она ни секунды в нем не сомневалась.

— Да...

Желтый свет мягкой патокой обволакивал зал и поблескивал на лезвиях ножей и пистолетов, точно облизывая их жарким, похотливым языком. Женщина подняла дрожащими руками палку, вероятно, оброненную кем-то из предыдущих испытуемых, а мужчина достал из-за пояса револьвер.

Каждый выгрызал себе путь в рай так, как умел. Не было никаких правил и судей. Если у тебя имелось оружие — ты мог выиграть и пройти. А если нет... впрочем, никто так и не покинул зал.

Рай был слишком близко! Настолько близко, что это затуманивало разум, насыщая его чарующими картинами прекрасного города. От Города Мечты их отделяли лишь эти двери, а еще — кучка других людей, но какое же это было препятствие? Люди ведь не такие прочные, как металл и камень, их так легко сломать...

Никто не проронил ни звука. Возможно, зал заполнился шумом, но мужчина слышал лишь собственное дыхание и удары сердца да не выпускал из своей руки ее кисть. Он велел ей закрыть глаза и стоять позади, что бы ни случилось. Ждать. Бесконечно долго ждать, пока воздух взрывался выстрелами и свистом лезвий, пока раскалывались как гнилые орехи черепа и падали, рассыпая брусничные капли, тела.

Тридцать два. Тридцать один. Тридцать. Двадцать девять...

Беззвучный отсчет до начала счастливой жизни.

У них обязательно все будет хорошо. И они заведут детей — мальчика и девочку. И собаку — он всегда мечтал о собаке.

Шестнадцать, пятнадцать...

В выигрыше были те, у кого нашлось в запасе огнестрельное оружие. У него — нашлось.

Одиннадцать, десять...

Он видел собственными глазами, как сын стреляет в мать, а брат с сестрой кромсают друг друга ножами, и от ужаса по его щекам катились слезы, но рука была такой же холодной и безучастной.

И не стало сына. И не стало брата с сестрой.

Семь, шесть...

И судорожная пульсация в висках, а перед взором — все покрыто красной пеленой. У него было всего пять пуль, и он знал, что один раз точно промахнулся, но людей вокруг него становилось все меньше и меньше... Всеми двигал страх и нежелание возвращаться туда, откуда они только что пришли. Но он все равно не понимал, как можно было поднять руку на своих родных.

Выстрел. Выстрел. Тело все еще хорошо помнило, как стрелять. Годы служения в полиции, затем — годы борьбы за собственную жизнь. Но он никогда не думал, что ему придется направить оружие против простых людей...

— Нет.

Он стоял посреди пустого зала, не понимая, что вдруг случилось со зрением — он мог видеть только человека у дверей, качающего головой, а все остальное выглядело как мозаика из красных и черных кусков, смазанная, нечеткая. В наступившей тишине было отчетливо слышно ее дыхание за спиной.

— Нет.

— Мы... вместе, — прошептал он, нервно направляя револьвер на проводника, — пропустите, иначе...

— Нет.

Мужчина безжизненно опустил руку. Он понимал, что даже если осмелится выстрелить в человека в плаще, это ничего не изменит. Но они ведь прошли, они сумели... они победили.

— Мы... победили? — словно прочитав его мысли, шепотом спросила женщина.

Она так и не открыла глаз, все стояла на том же месте, вцепившись в ворот куртки. Ей было страшно пошевелиться, и она не желала видеть того, что творилось вокруг.

— Да, — ответил мужчина.

У него осталась всего одна пуля. И он знал, что она должна пройти. Он обещал ей этот рай, и он сдержит слово. Только такая как она, этот ангел во плоти, имела право пройти.

Но господи, как же ему было страшно! Револьвер выскальзывал из потных рук. Отметая последние сомнения, мужчина поднял оружие и направил его на себя.

Он уже слышал, как раздвигаются у противоположной стены врата рая. Он слышал пение ангелов.

И он выстрелил.

* * *

Ангелы молчали. Мужчина в грязном плаще отворил тяжелую дверь, и тень на стене всколыхнулась, похожая на гигантские серые крылья. Отошел в сторону, указывая мосластой рукой в направлении света.

— Проходи.

* * *

И он прошел.

Прошел все возможные допуски и проверки. Прошел все испытания, включая последнее — то самое, когда он на секунду заколебался, но потом все же нажал на курок.

И все сразу закончилось. Закончились бесчисленные дни изнуряющей дороги, дни мучений, жажды, холода и жары; страшные ночи, когда он не мог сомкнуть глаз, прислушиваясь к каждому шороху и прижимая к себе ее теплое тело. Чтобы согреть и согреться самому. Дни, конца которым не было. Это был сущий ад, но он остался в прошлом, и теперь ему не было нужды бояться за собственную жизнь.

А теперь... перед ним распахнул ворота Город, в который он так стремился, и от предвкушения он ускорил шаг, все еще не веря, глотая горькие слезы, стекающие по обветренным щекам — и не было слаще тех слез. Брусчатка, меж которой пробивались пучки жухлой рыжеватой травы, казалась ему мягкой, как ковер — он все еще помнил, как в детстве любил ходить по ковру босиком.

Тем летом он приехал к бабушке в деревню, в домик, где все пропахло свежим срубом, парным молоком и нафталином. Тогда ему не нравились эти запахи, но старый ковер ручной работы, расстеленный посреди бабушкиной спальни, он просто обожал. Самым любимым его занятием было улечься на него и смотреть на пыльный, красивый плафон из матового желтого стекла...

Сколько воды утекло с тех пор, а образ бабушкиного дома все еще был свеж в его памяти, в отличие от последних нескольких лет, слившихся в монохромную ленту абсолютно одинаковых дней и ночей. В его снах лишь иногда смутно возникал образ университета и работы, и еще реже — картинка с накрывающей все волной пламени, на пути которого он оказался. Что именно тогда произошло — он не помнил. Помнил только бесконечную тьму. А после — ад. Но смерть, что преследовала его по пятам, наконец отступила. Вот он, долгожданный рай!..

В глаза ударил яркий свет, так что первые несколько секунд он ошалело стоял в воротах, потирая слезящиеся глаза и не решаясь сделать тот самый последний шаг. Он ожидал оглушающей музыки, смеха и разговоров, всей этой какофонии звуков, что ему так не хватало. Но его встретила напряженная тишина заброшенного кладбища, и была она настолько оглушающей, что ему сначала подумалось, что он просто оглох.

Он похлопал себя по ушам, чтобы убедиться, что с ним все в порядке, и тогда робко поднял взгляд.

Город Мечты. Город, ради которого они сюда и пришли. И плевать, что здесь стояла тишина, ведь в остальном город оказался именно таким, как он себе представлял: с высокими, чудом сохранившимися домами, в которых все еще кое-где поблескивали стекла; с лохмами проводов над дорогой и фонарными столбами, давно не дающими света. Из множества разрозненных деталей складывалась картинка города из его детства — он так явственно все это помнил, что не смог сдержаться и, упав на колени, заплакал так горько, так искренне, как никогда в жизни — даже когда лишился родителей и дома.

На растрескавшемся асфальте еще виднелись бледная белая разметка, и он провел по ней пальцем, наслаждаясь каждым новым, давно позабытым ощущением. Да, здесь больше не пахло бензином и сладкими булочками и не мигали разноцветными огоньками вывески. Зато это был настоящий Город, в котором жили настоящие, не обезумевшие люди.

— Мы дошли, Шала, смотри...

Он привычно потянулся влево и зачерпнул рукой лишь пустоту. Непонимающе обернулся, обводя счастливым взглядом пустую улицу... и с каждым мгновением улыбка на его лице угасала. Тишина звенела в его ушах воем тысячи голосов. Сладкий воздух на языке внезапно стал кислым и тяжелым, каким он был всегда. И снаружи, и здесь— все тот же воздух, все то же серое небо над головой, которое они привыкли делить пополам. Яркое зимнее солнце, не дающее ни капли тепла. Пыль и ржавчина. И пустота. Давящая, беспощадная пустота повсюду, куда бы ни упал взор.

Раскрошенный асфальт поскрипывал под ногами, и этот единственный звук разносился по улице. Накренившиеся высотки закрыли небо, и все вокруг погрузилось в дымчато-зеленую тень, словно мир поглотило болото. Стены зданий пестрели кляксами кислотно-красного и изумрудного мха, медленно, но настойчиво пожирающего все кругом.

Он шел по опустошенным улицам и заглядывал в такие же бессмысленные глаза прохожих, молчаливо слоняющихся туда сюда либо выглядывающих из окон. В глаза, серые как небо и такие же пустые, лишенные намека на что-либо человеческое. Все они понимали друг друга без слов. У всех была одна мечта, и вот она наконец сбылась, оставив после себя лишь горькое послевкусие и оболочку, которая могла еще двигаться и дышать.

Он пришел в этот город в поисках людей и все еще верил, что, возможно, найдет хотя бы одного человека среди тысяч этих призраков. В этом гигантском городе, что распростерся на окраине Ада.

27.11.2016

Светлячки

В комнате было темно. За окном — тоже. Мрак скользил по полу сквозняком, шаловливо покусывая босые ноги. Так темно, что, казалось, невозможно даже вдохнуть — откроешь рот, и тьма ледяной смолью польётся в глотку, заполнит всё тело до последней клеточки, растворит в себе...

Мари мотнула головой, отгоняя дурные мысли. Не то чтобы её пугали темнота или ночь, она ведь уже не маленький ребенок, но сегодня в душе царил какой-то разброд. Мысли разбегались. Из рук всё падало. Когда она потянулась за телефоном, то сшибла с тумбочки будильник и моток пряжи, которые тут же проглотила темнота.

Впрочем, свет девушка не включила. Да и пряже уже нашлось применение: Мари услышала, как нитки поползли по линолеуму и скрылись в углу за тумбой. Она вздохнула. Утром её наверняка будет ждать под подушкой макраме из кривых узелков. Она подозревала, что эти узелки — некий замысловатый шифр, но расшифровать его не могла.

Мари ещё раз помотала головой и соскочила с кровати, охнув, когда стопы коснулись холодного пола. Часы тикали вечер. Похоже, она проспала весь день! Лето не было её любимым временем года, и хотя ночами всё ещё сохранялась приятная прохлада, уже не за горами были липкий зной и духота.

Девушка направилась в кухню, делая широкие шаги, будто боясь увязнуть в темноте. У её ног скользили невесомые зыбкие тени, то забегая вперёд, то обвивая щиколотки. В тишине квартиры только вязко тикали часы да гудел холодильник.

Нашарив на столе чашку, Мари почти наугад плеснула чай из заварника, окатив себе пальцы, и выругалась. Ругалась она как-то по-детски, несерьёзно, но ей всё равно стало стыдно. И почему-то очень обидно. Что тут скажешь, весь вечер какой-то дурной! И щекочет, щекочет нутро какое-то неприятное чувство...

— На, — чашка ткнулась ей в ладонь.

Мари устало покосилась на стол. На неё уставились перепуганные глазки-ягодки шуршунчика.

— Спасибо, — со вздохом поблагодарила она. И почему-то почувствовала себя ненормальной — а как ещё назвать человека, который разговаривает сам с собой?

— Иногда мне кажется, что я просто сошла с ума, и вас не существует, — прошептала девушка, опираясь спиной на холодильник. Мелкая вибрация её успокаивала. Мариотхлебнула чай и поморщилась — холодный.

— Как же, как же нас не существует, как так-то? — разволновался шуршунчик, комочек пушистой дымчатой пыли с тонкими веточками-ручками и хвостиком-кисточкой. Девушка всегда гадала, на кого же он похож: зайчик? Человечек? Просто комочек пыли? — Ты что такое говоришь-то, как можно...

— Но ведь люди вас не видят! Никто больше не видит! — с тоской в голосе возразила Мари.

—Ещё не хватало, чтобы видели! — проворчала старая шишига, заглушая взволнованное бормотание шуршунчика. Она жила за холодильникомещё до того, как девушка сюда переехала, и её дробно-вибрирующий голос напоминал гул электричества. — Проблем не оберёшься!

— Мы тебе не нравимся, да? — едва не плача, прошептал шуршунчик.

— Нет, что ты! — Мари почесала пальцем комочек пыли, и тот довольно заурчал. — Если бы не вы... я бы была совсем одна...

Эти светящиеся создания были единственными, с кем она общалась. Они называли себя йоми, а люди их — духами, нечистью или сказками, но видеть их не могли и потому, конечно, не верили в их существование. Они даже не подозревали, что йоми всюду вокруг них: в воздухе, в воде, в земле, в домах и предметах... Наблюдают за ними, за каждым их шагом и действием, и готовы либо одарить, либо наказать.

Мари не была уверена, как они выглядят на самом деле; для неё они были шариками света, в которых смутно угадывались очертания. Такие себе светящиеся обитатели тёмных углов и щелей. Порождения огромного города.

Такие же невидимки, как и она сама.

Вечер тяжелым пледом лежал на плечах. В груди давило, словно воздух загустел — наверное, собиралась гроза. Допив залпом невкусный чай, девушка накинула на плечикардиган, взяла зонт-трость и вынырнула из душной квартиры в ещё более душное, затхлое нутро подъезда.

Мир тонул в сгущённом мраке. В лицо дохнуло приятной свежестью, которую тут же смело волной выхлопных газов, смесью парфюмов и вонью подгоревшего масла из забегаловок. По дороге с гулом проносились машины, а из каждого здания лилась вразнобой музыка. Даже вечером жизнь в городе ни на секунду не замирала. Город никогда не спал. Он был бессонным чудовищем, без перерыва вращающим свои шестерёнки, перемалывая в них тех, кто замешкался, потерялся, забыл себя.

Цокая зонтиком по тротуару, Мари плыла по тёмным улицам. Встречные прохожие огибали её, будто она была заразной, но девушка этого даже не замечала. А может, привыкла. Она просто шла вперёд — бездумно и без цели, надеясь, что поздняя прогулка проветрит мозги и выгонит из груди тревогу.

На плече, бормоча какие-то глупости, сидел шуршунчик, а чуть поодаль, шаловливо сбивая кепки прохожим, летел сквозень. Под ногами стайкой мельтешили мелкие мусорщики; они сновали всюду: и в домах, и на улицах, подбирая то, что роняли люди, будь то еда или предмет. Смешные, пухленькие, с похожими на маски мордочками, они слабо светились бледно-голубым и зелёным.

Огоньки йоми были везде, стоило только оглядеться: в мусорных баках, на газонах и в водостоках; они семенили за людьми, парили в ночном небе и выглядывали из трещин домов... Большинство из них были безобидными, просто любили пошалить, но некоторые...

Мари вздрогнула, уловив боковым зрением, как мимо пронёсся лиховей. Кожа девушки покрылась липким потом. Она не хотела оборачиваться, не хотела видеть, вокруг кого в этот раз обовьются его змеиные кольца, чью шею сожмут...

— Кто-то умрёт, — прошептала она дрожащими губами.

— Умрёт, — равнодушно согласился шуршунчик, заплетая косичку из пряди её волос.

Мари прошиб озноб. Она ускорила шаг, понимая, что всё равно ничем не сможет помочь, что её даже не послушают... Она не желала видеть, что произойдет. Бежала, трусливо поджав хвост. И почему её вообще должна была терзать вина?! Разве она кому-то обязана?..

Люди сами виноваты, что не видят йоми. Они могли бы просто перестать игнорировать тех, кто их окружает...

Взвизгнули колеса, зазвенело стекло и закричали люди. Взвыла скорбящей банши сигнализация. Мари, споткнувшись, застыла посреди тротуара. Люди бежали, шумно переговаривались, толкая её, возмущаясь, что она стоит на пути. В ушах шумело. Мир кричал и стонал в агонии.

— Не оборачивайся, — посоветовал сквозень, задев её лицо крылом.

Лиховей пронёсся обратно, и на мгновение их взгляды встретились; йоми насмешливо сверкнул глазами, будто вопрошая: «И что ты мне сделаешь, а?».

Мари рванула с места, словно пытаясь убежать от криков, от сирены, от смерти... Сейчас она ненавидела себя за то, что видит их, и что это всё равно ничего не значит. И не меняет. Тогда зачем, зачем?..

В парке было тихо и умиротворённо. Здесь почти не было прохожих. Вот и славно. Меньше людей — меньше зловредных йоми. Девушку всё ещё немного трусило, но кошмар уже остался позади. В конце концов, это было не впервые.

Вязкая темнота цеплялась к ногам, облепляла кожу. Темнота не имела цвета, она даже не была черной — просто пустой. Мари задрала голову, но не различила ничего, кроме накрывающего мир холодного тёмного купола. Когда-то в детстве ей рассказали, что в городе невозможно увидеть звёзды, потому что их скрывают тучи и смог. Но Мари всё равно об этом мечтала... Ей казалось, что звёзды похожи на маленьких светляков — наверное, они были похожи на йоми.

Влажно шумели деревья, ноздрей касался аромат прибитой пыли и озона, свежих листьев и сырости. Лето только начиналось. Скоро оно будет пахнуть совсем иначе — сладкой ватой и попкорном, потом и горячим асфальтом...

— Э-эй.

Мари невольно остановилась и повернулась на голос. На одном из фонарей сидела, болтая ногой, лючийка. Она была обжигающе-яркой, как маленькое солнышко; настолько сияющей, что очертания её тела едва угадывались: у лючийки была тонкая фигурка и длинные конечности. Носик острый, как у комара, а глаза — как кунжутные семечки.

— Эй, девочка, хочешь потанцевать под моим фонарём?

— Не отвечай, не отвечай! — торопливо зашептал ей на ухо шуршунчик, испуганно теребя волосы.

— Знаю! — буркнула Мари.

Лючийка спрыгнула с плафона, и фонарь замигал, стал тусклым. Недовольно заворчала какая-то женщина, идущая им навстречу. Люди недолюбливали ночь и темноту. Лючийка это знала и делала специально — она была пакостливой, но не злой. Свет питал её, как и она питала фонарь. Некогда свободно парящий огонёк, однажды связав себя с фонарём, она уже не могла вырваться.

— Давай потанцуем!

Мари поспешила прочь, но лючийка не отставала. Девушка знала, что стоит согласиться на танец с лючийкой — и сгоришь, как мотыльки, заворожённые светом. Их незначительные смерти давали лючийке энергию, чтобы светить так ярко — ярко, как маленькая звёздочка.

Мари так хотела увидеть звёзды... В голове скользнула шальная мысль — а может, стоит согласиться на танец...

— Не слушай её, не слушай! — заволновался шуршунчик.

Лючийка обогнала девушку и теперь заискивающе заглядывала снизу вверх в лицо. Она была слишком ослепительной. Мари зажмурилась от резкой боли в глазах, почти перешла на бег, но даже так ощущала под веками жжение света йоми...

— Ой!

Девушка удивленно заморгала. По щекам катились слезы. Кажется, она в кого-то врезалась. Ох, уж эта лючийка! Утирая глаза, она забормотала извинения и вдруг осеклась. Она уставилась на того, кто стоял перед ней — кого-то, кого она не могла увидеть; он не светился, а был слеплен из клубов жгуче-чёрного дыма.

— Извините... — севшим голосом повторила Мари и попыталась улизнуть, но незнакомец ловко поймал её за локоть — мягко, ненавязчиво, однако она вынуждена была остановиться. Сердце зашлось.

— О, не беспокойтесь! — его голос был прохладным и кисловато-сладким, как клубничный лёд, что продаётся в ларьке на углу. — Милая девушка! Вы ведь... о да, Вы ведь шли именно ко мне!

— Неправда, — буркнула она, смущённая. Ей было одновременно страшно и любопытно. Но человек всё ещё держал её за локоть, и она не могла никуда уйти.

— Нет-нет, я уверен! Позвольте представиться: меня зовут Арни, — он наконец отпустил её и размашисто поклонился. Вот чудик! — Я — волшебник. А Вы?..

— Я — Мари, — девушка скептически изогнула брови, отступая, — просто Мари. Не волшебница.

Так и тянуло добавить: а ещё я вижу живые клочки пыли и девочек из света.

— Приятно познакомиться, — Мари догадалась, что он улыбнулся, но следующая его фраза буквально выбила почву у неё из-под ног: — Так ты слепая, верно?

Девушка окаменела. Конечно, это была простая констатация факта, но ей показалось, что её разом лишили всего. Грудная клетка стала такой тесной, что она не могла нормально вдохнуть. Руки сжались в кулаки, а в горле застрял комок.

— Вообще-то, спрашивать такое невежливо... — она сглотнула, но голос не возвращался. — Вы и сами всё прекрасно видите.

— Ну, ты весьма неплохо ориентируешься, Мари, — Арни плавно перешёл на «ты», — кстати, Мари — это сокращённо от Марии или Марины?

— Мари это просто Мари, — огрызнулась девушка. Настроение упало. Она так давно не возвращалась к этой боли... Притих даже шуршунчик, затаился в её волосах. — А Арни — это сокращённо от Арнольда Шварценеггера?

Парень засмеялся — точно колокольчики зазвенели. От его смеха Мари невольно расслабилась, будто он бальзамом пролился на её застарелые раны.

— А ты забавная, — весело заметил Арни и поддел пальцем завиток её волос, за которыми прятался шуршунчик. — Значит, ты их видишь?

Девушка опешила — такого поворота она точно не ожидала. Она ещё никогда и ни с кем не обсуждала йоми, поэтому выдавить ответ оказалось очень тяжело:

— А ты тоже их видишь?

— Я же волшебник! — он снова рассмеялся.

Мир абсолютной темноты — это то, к чему она привыкла за двадцать лет жизни. У темноты были свои очертания и формы, свои бесчисленные оттенки. Мари выучила окружающий мир наизусть. Последний раз она видела настоящее солнце лет в пять, пока оно не погасло для неё навсегда. Поэтому она знала о том мире, в котором живут остальные люди, но плохо его помнила.

В её мире темноты были йоми, вспышки и мазки разноцветного неонового света. Она даже не была уверена, что именновидит их. Её органы чувств отличались от человеческих, и мир она воспринимала иначе, чем люди — всем своим естеством.

Но Арни был не таким, как йоми. Он не светился. Но в то же время, он отличался и от людей — невидимок, которых она просто обострённо чувствовала. Девушка словно почти могла его разглядеть — стоило только напрячься, и его дымный силуэт станет чётким...

— И что тебе от меня нужно? — невзирая на скованность, Мари что-то притягивало к парню. Будто наконец разрешилось то, что терзало её с самого утра.

Ей всегда было неуютно в компании людей, так как она не могла видеть их лица, их эмоции... не могла прочитать их мысли и чувства. С йоми всё было куда проще. Их она «видела». И они всегда говорили и делали то, что у них на уме. Они не умели врать. Только лукавить, заманивая в свои сети.

Город порой порождал довольно изощрённых созданий, и лишь малая часть из них была безобидной и милой... Шуршунчики заводились в пыли и питались ею. Шишига держала дом в порядке. Плетельщик путал во сне волосы...

Электронный вампир высасывал из человека силы и энергию, а дорожные полозы провоцировали аварии.

А люди... они были совершенно непредсказуемы. Они пугали сильнее всего.

— Я могу исполнить твоё сокровенное желание, — просто, словно это был пустяк, ответил Арни, — я могу подарить тебе звёзды — столько, сколько пожелаешь!

Она помолчала, переваривая услышанное, а потом спросила:

— Можно потрогать твоё лицо?

Кажется, он удивился. Конечно, он не мог её понять — она не верила словам, потому что люди умели лгать. А вот лица — они всегда говорили правду. Сокровенное желание? Пф! Сперва Мари окатило волной лёгкой паники — ведь откуда-то он узнал, о чём она на самом деле мечтает. Но в то, что он волшебник, она, естественно, не верила.

Арни не сопротивлялся, и девушка робко коснулась его щёк пальцами — тёплые, мягкие... Там, где она прикасалась, тьма расползалась по швам, обнажая бледный, искрящийся голубой свет. Мари очерчивала лицо, словно рисовала его — приятные, почти девичьи черты, длинные ресницы, раскосые лисьи глаза. На губах — улыбка...

Она так хотела верить!.. Так отчаянно, что сердце готово было вырваться из груди и упорхнуть, как маленькая птичка!

— Ты тоже один из йоми?.. — пораженно выдохнула девушка.

— Кто знает, — пробормотал он, заключая её кисти между своими, — я просто исполняю желания тех, кто во мне нуждается. Можешь считать меня человеком, или йоми, или духом города — неважно. Я — волшебник.

— И какова же плата за твое «чудо»?

Он усмехнулся. Коснулся прохладными пальцами её щеки, и она ощутила слабый запах карамели.

— Соразмерная плата, — он помолчал, а потом серьёзно добавил: — Если ты хочешь вырваться из тьмы в свет, то и в ответ я захочу многого.

— Например?.. — от страха сердце снова зашлось. — Я... дам всё, что у меня есть. Я так устала... жить во мраке! Я хочу увидеть звёзды...

— Звёзды обжигают. Взлетев высоко, ты уже не сможешь так просто вернуться вниз.

— Мне всё равно! — выкрикнула Мари.

Она и сама не понимала, как и почему решилась на такой абсурд, почему ему поверила. Наверное, она и правда от всего устала, вот и всё. С таким волнением она ожидала его ответа, что, казалось, перестала дышать.

Арни вдруг фыркнул и сказал:

— Ты должна будешь мне свидание.

И Мари стало так легко и смешно. Все страхи куда-то улетучились. Она, наверное, была дурочкой, которая купилась на сладкие речи, но её это не заботило. Зонт-трость остался на лавке, а вместе с ним — и шуршунчик. Маленький йоми взволнованно лепетал и суетился, но идти с ними отказался.

На аллее к ней снова прицепилась лючийка, но увидев волшебника, отпрянула, сжалась и поспешила спрятаться в свой плафон. Арни вёл Мари за руку, и тепло чужой ладони странно успокаивало. Она не знала, кто он такой на самом деле, но это уже было не важно. Ведь к каждому рано или поздно приходит свой волшебник, чтобы исполнить заветную мечту и забрать с собой...

Да, она догадывалась, что теперь всё, наверное, изменится. И что, увидев звёзды, она больше не сможет жить во тьме...

— Почему свидание? — спросила она.

— Ты мне нравишься. Меня тянет к людям с чистыми душами и чистыми желаниями.

— Ты дьявол?

Арни засмеялся, и по её коже прокатилась волнительная дрожь.

— Призрак? — продолжила она попытки. — Ангел?

— Волшебник, — поправил он, смеясь, — просто волшебник.

Асфальтсменился скрипучей щебёнкой и сухой травой. От пруда тянуло свежестью и илом. Когда дорожка сделала резкий подъём, Мари догадалась, что они переходят по мостику. Боязливо коснулась пальцами перил и вздрогнула, почувствовав холод влаги и царапанье ржавчины.

За мостом лежало широкое голое пространство — такие вещи она научилась ощущать. Теперь под ногами хрустело битое стекло и шуршал мусор. Арни отпустил её руку, и девушка, замедлившись, задела плечом какую-то доску.

— Где мы? — испуганно просила она.

Мари стояла и озиралась. Здесь было темно и очень тихо, резко пахло железом, ржавчиной и запустением. А ещё — она не видела ни единого йоми. Только тьму.

— Здесь мой дом. Это парк развлечений. Видишь?

Очень смешно! Девушка скривила лицо. Парк развлечений? Ведь ещё не сезон... Аттракционы не работали, выносные ларьки покрывали листья и пыль. В этом месте не было ни души с прошлого лета.

— Зачем мы здесь?

— Чтобы исполнить твоё желание, мон шери, — парень снова взял её за руку и поцеловал пальцы. Девушку бросило в жар. Было во всём этом что-то... неправильное — с точки зрения нормального человека, но ей так не хотелось вынимать свою кисть из его руки!..

Мари ощутила, как мелко завибрировала земля, а потом тишина раскололась и задребезжала; тьма пришла в движение, заскрежетали механизмы, включилась музыка. Нос заполнили невыносимо сладкие ароматыпопкорна и конфет — она почти чувствовала их вкус на языке!

— Как это... — девушка не нашлась, что сказать. Волшебство. То, за чем она сюда и пришла. Разве нет? Неужели она была способна ещё удивляться, хотя жила в мире существ, которых никто не видел?!

Кожа горела. В глубине души Мари понимала, что назад пути не будет, что она вступает в тот волшебный мир, куда смертным путь заказан, но она так давно мечтала о свете!

Поэтому она перестала терзаться и сомневаться. Плевать, что будет. Ей нечего терять. Девушка покорно шла за Арни, и её руке было очень тепло в его ладони. Когда они наконец остановились, она услышала его голос, который не мог заглушить даже рокот аттракционов.

— Я спрошу тебя последний раз: ты точно уверена?

— Да, — не раздумывая, ответила Мари. Сердце танцевало. — Забери меня к звёздам.

Перед ними остановилась кабинка колеса обозрения и стояла ровно до тех пор, пока Мари в неё не забралась — словно специально ждала. Девушка слышала, как мягко скрипит механизм, как незримая сила тянет их вверх. Парк был живым. Он гудел и задорно смеялся. В нём всегда царил праздник. Окрыленная, Мари поднималась к самым небесам.

Она ощутила ладони, закрывающие ей глаза. Шёпот в ушах: «Только не бойся. Ничего не бойся...»

Потом руки с её лица исчезли, но спиной Мари всё ещё ощущала тепло чужого тела.

— Открой глаза, Мари.

— Я же не...

Её веки лениво, сами собой распахнулись. Девушка охнула. Она не могла выдавить ни звука. Под ней в зыбучем мраке колыхались сотни мерцающих огней — малиновых, голубых, жёлтых, изумрудных... Они мигали, перекатывались и вспыхивали, точно звёзды.

У Мари перехватило дух. Парк был унизан светляками огней, как безграничный океан смоли, полный люминесцентных медуз. По щекам катились слезы, но она их не чувствовала. Весь тёмный мир был усеян огнями, и в нём не было больше ничего — будто они и в самом деле парили в небе...

— Как это... может быть? — воздуха едва хватило на эти слова.

— Ты ещё должна мне свидание, помнишь? — раздался сзади такой же шёпот. — Я же говорил, что бояться нечего.

Город жил обыденной жизнью. Люди занимались своими делами, а под их ногами, в щелях, в подворотнях и в залежах старого хлама на балконе обитали йоми. Но их никто не замечал, и даже если у человека пропадала ручка или ни с того ни с сего скисало молоко, он не придавал этому значения. Разве что мог, смеясь, просто в шутку произнести:

— Домовой-домовой, поигрался и отдай!

Но если люди их не видели, это не значит, что их не было. Ведь если звёзд не видно, это не значит, что их нет на небе.

В квартиру заселились новые хозяева, и поначалу старая шишига долго ворчала и наводила им бардак, да потом и свыклась. Под кроватью и шкафами завелись молодые шуршунчики. На балконе по-прежнему ночевала птица-сквозень, иногда задевая во сне крылья занавески.

Рассказывали люди, что девушка, прежде тут жившая, погибла. Йоми же говорили, что она стала звездой и всё ещё ярко сияет во мраке. Но разве кто-то станет их слушать?..

14 марта 2021 г., г.Донецк

Ба

Под кроссовками шуршали листья. Шум города пробивался откуда-то издали, слабо различимым бормотанием автомобилей, но в скверике царила волшебная, убаюкивающая тишина, которую разбавляллишь этот мерный шорох. Наверное, природа что-то им нашептывала, только вот они не понимали — так думал Павлик.

Впрочем, уже через несколько минут мальчик бросил эту мысль недодуманной и помчался по сладко хрустящему листвяному настилу, раскинув руки в стороны, как маленький красно-желтый самолет. Ему настолько понравилось это сравнение, что вдобавок он еще и громко загудел, имитируя гул турбин, а листья взметались из-под его кроссовок подобно хрупким пестрым стрекозам, на мгновение замирали в медовых лучах солнца и чарующе-медленно, словно неподвластные законам физики, оседали в созданный мальчиком кильватер.

— Павлуша, не носись так!.. Упадешь!

Бабушка не поспевала. Павлик был крепким, здоровым и шустрым мальчишкой, ну просто жеребенок: ему бы все бегать, играть, исследовать! А ей как за ним угнаться на своих стареньких, уже сдающих ногах?

Павлик ее, конечно, не услышал. Он был настолько увлечен новой игрой, что в какой-то момент решил, что и впрямь стал самолетом: теплый сентябрьский воздух подхватил его под руки и понес, понес над слепяще-яркими просторами сквера, а затем вдруг поднял в самое небо. Под ногами замелькали наряженные в рдяно-медные полушубки клены и желтые, как лимонные дольки, березы в белых трико... Раскрашенный осенними красками скверик сменился холодными мазками голубых и серых тонов города, металлом, кирпичом и узорчатой брусчаткой...

— Павлуша!

Споткнувшись, мальчик полетел лицом вниз, и во все стороны брызнули мотыльками листья. Приглушенно охнув, бабушка поспешила к внуку, однако ее волнения оказались напрасны: мальчик, как ни в чем не бывало, вынырнул из кучи листьев — одна вихрастая голова и торчит. На его лице сияла счастливая, какая бывает только у детей, улыбка.

— Ну что же ты так, Павлуша... — принялась причитать бабушка.

— Да все нормально, ба! — мальчик позволил вытащить себя из листьев и поставить на дорожку, но вот отряхнуть курточку не дал — отмахнулся, насупился. — Ну, ба-а, я ведь уже не маленький, перестань!

— Для меня ты всегда будешь маленьким! — строго заметила бабушка, все же сумев в погоне за внуком смахнуть с его макушки сморщенный листик. — Вот упадешь, нос разобьешь и что тогда? Как в школу пойдешь в таком виде?

— Так и пойду! — упрямо возразил Павлик. В школе ему понравилось: первый звонок с цветами и колокольчиком, молодая учительница, пахнущие чем-то незнакомым, новым парты и учебники. В свои шесть он внезапно ощутил себя очень взрослым и самостоятельным. А бабушка этого совсем не понимала! — Надену липучку на нос и пойду!

— Пластырь, — машинально поправила бабушка.

— Ага, пластырь, — мальчик юрком проскочил мимо рук бабушки и засеменил по дорожке, разбрасывая ногами листья. Добежав до того места, где споткнулся, присел на корточки и с подозрением присмотрелся.

Прикрытый звездчатыми листьями клена, из земли выпирал какой-то предмет, отдаленно напоминающий то ли странно выгнутый плоский камень, то ли тонкий лист железа. Не обращая больше внимания на бабушку, Павлик потыкал предмет пальцем, а затем, осмелев, потянул на себя, и находка, для виду посопротивлявшись, легко выскочила из земли.

— Что там у тебя такое, Павлуша? — бабушка уже стояла рядом, подслеповато склонившись над внуком.

— Вот! — мальчик протянул ей странный плоский камень. — Смотри, какой! Гладкий и кривой! Что это такое, ба?

Щурясь, бабушка приблизила лицо к находке и тут же отдернулась, будто Павлик держал в ладонях змею. Раскрыла рот, но так ничего и не выдавила. Лицо ее потеряло краски, а кисти мелко задрожали.

Однако прежде, чем Павлик успел что-либо заметить, бабушка уже взяла себя в руки и успокоилась. К ее щекам вернулся румянец, а глаза спрятались в складках старческих век. Бережно приняв из ладоней внука находку, бабушка со вздохом подняла ее на свет, словно демонстрируя всему миру сразу. В теплых солнечных лучах камень казался терракотово-красным.

— Ох, и откуда он здесь... — пробормотала бабушка, брезгливо поворачивая находку на свету. — Вроде все расчистили... выбросить надо...

— Ну ба-а, что это такое, а? — заныл Павлик, дергая бабушку за рукав вязаной кофты. — Я таких камешков еще не видел! Это пришельцы, да?!

— Пришельцы, скажешь тоже, — бабушка лукаво, слегка рассеянно улыбнулась. — Люди это, люди. И не камень это, а сталь. Из нее делают инструменты, детальки всякие, трубы...

— Но он совсем не похож на трубу! — озадаченно произнес мальчик.

— Верно, этот кусочек от снаряда. Хотя ты, поди, и правда такие только в музее видел, а вот во время войны их было много...

Бабушка осеклась, сжала губы и к огромному разочарованию внука зашвырнула осколок куда-то в густо разросшийся шиповник. Бросок у нее был вполне себе олимпийским, и мальчик, взвыв, бросился к кустам, но бабушка успела схватить его за капюшон и потянула к себе.

— Ну, ба-а...

— Этому здесь точно не место! — отрезала пожилая женщина, металлически сверкнув глазами за толстыми линзами очков.

— А что такое война, ба? — запомнив, куда именно бабушка выбросила таинственный камень, Павлик быстро переключился на другое. — Это всякие прикольные стрелялки, как в играх, да?

— Рано тебе еще о таком знать! — прикрикнула бабушка и, вздохнув, ласково потрепала внука по пушистой голове. Заглянула в глаза, будто пытаясь прочитать, готов ли мальчик приобщиться к этому знанию.

Павлик скорчил жалобную мордашку, поджал губы и часто заморгал — он знал, что перед таким бабушка не устоит, и женщина, сдавшись, махнула рукой:

— Что же ты со мной делаешь, ирод маленький... ладно уж! Нет в войне ничего ни прикольного, ни хорошего! Это очень, очень плохо... Ты-то, к счастью, не помнишь, совсем младенчиком тогда был. По городу стреляли плохие самолеты и танки, а люди... — она сглотнула, будто слова были колючим булыжником, застрявшим в глотке, — люди убивали других людей. Вот что это такое.

Мальчик удивленно выпучил глаза и не сразу нашелся, что ответить.

— Люди убивали других людей?.. — повторил он, недоверчиво пережевывая эту фразу. В его мировосприятии это попросту не укладывалось. — Но... зачем? Ведь они все... люди?

— Хотела бы я знать, зачем, и что может быть важнее человеческой жизни... — пробормотала бабушка с горечью.

— Я думал, что люди сражаются только со злодеями всякими! — все еще ошарашенный такой новостью, произнес Павлик. — С роботами там и киборгами, которые решили захватить челов... человство!

— Человечество, — бабушка покачала головой. — Нет, милок, роботы не причиняют вред людям; ты же знаешь, они были созданы, чтобы защищать и не способны причинить кому-либо вред. Парадокс, но люди вот... способны. Были, по крайней мере.

Тема была неприятной, болезненной и даже ей, бабушке, тяжело было об этом вспоминать и рассказывать. Каждое слово приходилось выплевывать, как горький, отравленный снаряд; каждое воспоминание было разъедающей нутро щелочью. Расписанный медовыми витражами сквер внезапно притих, будто тоже прислушиваясь; перестали дрожать листья на тонких ветках молодых кленов и берез, затаился робкий ветерок.

По синему, словно раскрашенному медным купоросом небу лениво, никуда не спеша проплывали пухлые парусники-облака, похожие на комья сахарной ваты. Все обволакивала сонная, тягучая как смола тишина. Это было так странно: мир казался расслабленным и спокойным, но будто все еще затаенно, в самом дальнем уголке души боялся: а вдруг сейчас тишина лопнет, взорвется, и это блаженное небо с его васильковыми просторами и белыми облаками разлетится вдребезги?..

Но нет... конечно, это было невозможно. Природа могла спать спокойно, а небо — быть таким синим, как ему пожелается.

— Ба... — Павлик испуганно потянул за рукав свою бабушку, застывшую с широко раскрытыми глазами. — Ну ты чего, ба? Это что, и впрямь было так страшно, да? Ты видела эту войну?

Бабушка, точно очнувшись, удивленно перевела взгляд на внука. Жизнерадостный, крепкий малыш... пожалуй, он был куда сильнее, чем она считала. Да и рано или поздно ему бы все равно пришлось об этом узнать. Иначе нельзя. Иначе все снова повторится...

— Видела, — глухо ответила бабушка, — это было самым ужасным, что я видела в своей жизни. Весь город лежал в руинах. Знаешь, ведь на месте этого сквера тоже когда-то стояли дома, но их разрушили снаряды.

— А где же люди тогда жили? — по-детски изумился Павлик.

— Нигде. Люди, что жили в этих домах... их жизни тоже разрушили. Много-много человек погибло.

— Как погибло? Насовсем, что ли? — мальчик был поражен до глубины души, но осознать истинное значение этого слова пока еще не умел. — Как мама с папой?

— Да, — на губах бабушки заиграла грустная улыбка, — как мама с папой. Все они ушли далеко-далеко. А потом людям явились ангелы и всех спасли.

— А ты осталась, ба, — это был даже не вопрос, а скорее утверждение. — Почему?

Наверное, будь Павлик взрослым, а его бабушка — не ба, а другим человеком, она бы обиделась. Но Павлик был ребенком, а она — все же его ба, поэтому пожилая женщина только еще шире улыбнулась. Глаза ее блестели, хотя слез в них не было и не могло быть.

— Ну как я могла тебя бросить, Павлуша? — спросила она, смеясь. — Что бы ты без меня делал?

— Не знаю, — мальчик беззаботно пожал плечами, — наверное, тоже ушел бы далеко-далеко... — он вдруг оживился и восторженно выдал: — Ба, значит, ты тоже ангел!

— Почему это я ангел, Павлуша? — усмехнулась бабушка. — Разве ж у меня есть крылышки?

— Но ты ведь такая добрая, а ангелы добрые, так все говорят! А еще говорят, что они помогли создать наш новый прекрасный мир и искоренили зло, что построили высокие дома и крутые машины, посадили везде деревья и...

Бабушка слушала сбивчивый поток речи внука и только улыбалась. Она не обязана была улыбаться, но почему-то это происходило само собой — наверное, сказывались шесть лет жизни вместе с Павликом...

Шесть лет... а ведь и правда, прошло уже больше шести лет!.. Время, прежде летевшее столь стремительно и бессмысленно, теперь приобрело некий вес, значимость. А уж для людей эти годы значили еще больше, чем для нее.

Человеческая память хрупкая и ненадежная, ее легко затуманить, хотя порой это и к лучшему. Ее же платы записывают все до мельчайших деталей, и если их можно назвать памятью — то она прекрасно все помнила. Помнила, как ее, тогда совсем еще молодую, только вышедшую со станка Создателя, просто забросили в эту бойню. Помнила даже точный оттенок неба в тот день и сколько на нем было облаков.

Накопители надежно хранят все, что видели ее глаза-сенсоры. Тысячи файлов с отпечатанными картинами окруженного города, почти разрушенного, изувеченного, который даже в таком состоянии не сдавался и не мог сдаться, сражался до смерти и стоял до последнего, как некогда Сталинград. Однако черная зараза медленно, но настойчиво пожирала его часть за частью, и вскоре, невзирая на героическую стойкость, поглотила бы город полностью. Увы, справедливость и честь далеко не всегда означают победу и счастливый финал.

И тогда они, Ангелы-20, проникли в город и остановили наступление врага. Пули не брали их бронированные тела, снаряды лишь царапали, покрывая коричневой пылью их плоские панцири, так похожие на металлические, сложенные за спиной крылья.

Множество, бесчисленное множество файлов-снимков с бугристыми язвами-воронками, продырявленными домами, разорванными на кровавые ошметки людскими телами и красными пятнами на асфальте. Аудио-файлы с грохотом взрывов, стенаниями и рыданиями. И еще большее количество не поддающегося никакому исчислению или записи людского горя.

Роботы не умеют по-настоящему чувствовать, вот и она, Ангел-20 модели 12.33.47-EQтоже ровным счетом ничего не чувствовала при виде изуродованных тел и плачущих людей. Она воспринимала все это в русле заложенных в нее функций: агония требовала госпитализации, а испуг — помощи. Ее запрограммировали защищать людей, только и всего.

И когда она вытащила из-под обломков сложившейся остановки, из нерушимо сжатых объятий молодой еще матери пищащего, но каким-то чудом выжившего и целого младенца, она тоже ничего не почувствовала. Просканировала его чумазое тельце датчиками, определяя степень повреждения, а он вдруг перестал плакать и протянул к ней крохотные ручки, обхватил холодную угловатую кисть.

Роботы не умеют чувствовать. Но было что-то такое... возможно, отголосок внедренного в суть ее механического естества задания: любыми способами защищать человека. Это было единственным объяснением, которое она смогла отыскать в тысячах терабайт информации.

Местные прозвали их ангелами, а они, будто и в самом деле ниспосланные кем-то свыше, а не сошедшие конвейерно со станков заводов, помогали восстанавливать город и лечить людей. Только вот залечить душевные раны они были не способны, это было под силу лишь времени.

Жизнь так или иначе вернулась в свое русло, земля давно уже загладила шрамы; на местах воронок теперь колыхали золотистым ворохом кудрей подросшие березки, а под ними тянулась к солнцу густая, изумрудно-зеленая грива травы. Там, где клыкасто скалились в злое зимнее небо груды кирпича и стекла, бывшие некогда домами, теперь разлеглись по-осеннему чарующие парки, многополостные магистрали и сверкающие гладкие высотки, а чистое небо бороздили не начиненные снарядами коршуны-истребители, а пассажирские авиалайнеры и птицы. Живые птицы, оглашающие улицы заливистыми трелями.

— Ба, ну что ты снова застыла? — Павлик потянул бабушку за руку, а потом озорно прыснул: — У тебя как будто батарейка села!

— Иду уже, иду, Павлуша!

Не отпуская бабушкиной руки, мальчик вприпрыжку двинулся по дорожке, и бабушке тоже пришлось поторопиться: тяжело передвигая сведенными артритом ногами, она спешила за внуком, не сводя с него внимательного взгляда. Ее ладонь была теплой и мягкой, а глаза — блестящими, влажными и усеянными прожилками; модифицированную и усовершенствованную, ее и не отличишь сейчас от настоящего человека. Бабушка как бабушка.

А те времена... ее «память» сохранит их в своих платах навсегда, для следующих поколений, чтобы всякий раз, как в людях взыграет алчность и ненависть, напоминать им о том, к чему это может привести.

А пока этого всего не нужно. Люди помнят. Мир помнит. Природа помнит и продолжает жить, как ни в чем не бывало, возрождаясь и даря людям надежду.

Шуршат листья, напевая осеннюю мелодию сквера, дробятся медвяным янтарем косые солнечные лучи в трепещущих кудрях берез, звонко трещат голубоглазые галки. Сверкают, пробиваясь осколками бликов сквозь пышные кроны, зеркальные окна новеньких многоэтажек. В отдалении, но уже все ближе, гудят мерным журчанием реки автомобили. В сквере смеются и беззаботно болтают гуляющие с детьми молодые мамы и студенты.

Бабушка смотрит на невыносимо желтые и багряные листья, и морщинки у ее глаз становятся длиннее, все больше напоминая птичьи лапки. А Павлик смеется, тянет ее за руку и нетерпеливо зовет:

— Идем же, ба! Мы на обед опоздаем!

И не имеет значения, что у Павлика нет ни мамы, ни папы, и что ее механическое сердце не бьется — все это мелочи, пока у Павлика есть его Ба.

11 октября 2020, г.Донецк

Дурочка

Сад казался ярким пестрым пятном посреди ужасающей разрухи. Не иначе как сама природа потешалась над людьми, выставляя напоказ все свои красоты: здесь в любую погоду цвели — наперекор всему! — лилово-багряные аквилегии, рыжие как апельсины герберы, ирисы с синими лисьими мордочками и бархатные кисточки люпинов всех оттенков нежной пастели.

Снаружи на полях лежал грязный снег и иногда срывалась мелкая кусачая крупа, завывал брошенным псом ветер и грохотали снаряды, — а они все цвели и цвели, будто это место и впрямь оберегало некое волшебство.

Окутанный благоуханием, сад приманивал удивительных созданий. Ранним утром в него прилетали феи и, устроившись на широких ложах рудбекий, пили нектар, а вечерами, когда заря поливала огнем вспаханные снарядами поля, словно пытаясь выжечь все нечистоты войны до черной блестящей золы, из леска неподалеку выходили единороги — белые, как текучий перламутр, с гривами макового цвета, что струились живым пламенем.

Единороги боязливо подходили к ограде, которую она специально никогда не запирала, входили во двор и щипали редкую травку, а она касалась их пылающих грив, охая, когда огонь обжигал ладони, и глупо улыбалась.

И ведь не девочка уже давно, куда ей единороги и феи? Но они каким-то образом умудрялись находить дорогу к ней в сад и неизменно приходили, изо дня в день. Поэтому она сажала для них все новые и новые цветы, поливала траву и наполняла доверху кормушки зерном — кур-то все равно не осталось. А потом осторожно, чтобы не спугнуть, брала щетку и счищала с короткой шерсти единорогов приставшую черную пыль — они всегда приносили ее с полей; пыль отвратно пахла гарью и засохшей кровью...

Чистые, расчесанные единороги сияли, как отлитые из лунного света статуэтки, и тихо призывно ржали, будто напевая ей в благодарность.

Так она и жила — мирно, спокойно, ни о чем не беспокоясь и никого не беспокоя. С немногими соседями общалась так редко, что уже и позабыла, как те выглядят — ну, люди и люди, что в них особенного? Люди давно уже стали для нее все на одно лицо. Она знала, что за спиной они называют ее дурочкой и глупой, но не обижалась. Пускай себе говорят, что хотят — их, слепых, оставалось только пожалеть.

Ведь к ним во дворы не приходили единороги. Они просто-напросто давно уже утратили возможность их видеть. Только и болтали что о войне, снарядах, гуманитарке и грязи — ах, ну что за ерунда, право слово! Зачем говорить о чем-то плохом, ругаться? Да и что за темы-то такие: бомбежка, война... фильмов, что ли, пересмотрели? Единственная реальная опасность, которая им всем угрожала, это драконы, но она никогда их не упоминала — чтобы не накаркать.

Наверное, поэтому их жизненные пути и разошлись — она не понимала соседей, а соседи не понимали ее. И всех все устраивало. У нее и так был забот полон рот — с утра до вечера она копалась в саду, чтобы порадовать своих маленьких друзей.

Часть ее дома обвалилась после нападения дракона и теперь скалилась на мир клыками обгоревших балок; в огороде тогда пропахало глубокую борозду, обломало две яблони и проделало дыру в заборе, которую она затем собственноручно залатала. Мебель, книги, личные вещи — все превратилось в груды обгорелого мусора, а из посуды уцелели только два блюдца, чашка с жизнерадостным гномом в красном колпачке и чайник.

Все это осталось у нее в памяти темным смутным пятном; она даже не помнила, как развешивала в уцелевшей половине дома, где теперь жила, закопченные картины и расставляла по подоконниками горшки с геранью. Половина дома — это очень даже много для одинокой женщины, куда ей столько?

Поэтому она была совсем не против соседства с мелкими чумазыми созданиями, что поселились в руинах ее кухни — спайнами. Прилетали они в основном ночами, когда все единороги и феи разбредались: черные как сажа крылатые существа, похожие на сов с лицами младенцев... Ну, страшненькие, ну, пугали соседей, из-за чего те крестились и плевали в сторону ее дома, но так и что с того? Они были совершенно не злыми, любили молоко и ластились к ней, совсем как кошки, только вот их лица порой вгоняли в дрожь — уж слишком они были человеческими, слишком невинными...

Что-то согнало их из былых мест обитания — то ли испугались грохочущего рева драконов, то ли шальные огненные снаряды разрушили их норы. Снаряды — это словцо часто проскальзывало в разговорах соседей, но для нее оно означало лишь что-то темное и плохое, приносящее боль и страдания... Такой себе образ, не имеющий четкого обоснования и характеризующийся для нее единым словом: зло.

Она знала про зло больше, чем кто-либо. Своими глазами видела, как темные драконы, что прилетали откуда-то с той стороны света, сметали все на своем пути. Они были цвета блестящей золы, их глаза излучали красные всполохи, а из пасти вырывались комья смертельного пламени. И не было от них спасения никому: ни людям, ни волшебному народцу. Драконов боялись все.

Наверное, они больше не нападали на ее маленький рай лишь потому, что ее оберегали волшебные друзья.

Она старалась не выходить наружу и даже не выглядывать за ограду — все вокруг ее крохотного райского островка было мрачным и страшным; развалины домов, сгоревшие леса, расчерченные бороздами поля, на которых давно ничего не зрело, и серое, тяжелое небо, будто налитое ненавистью и свинцом...

Частью сознания она еще помнила, как бывала снаружи и что там ей было очень больно и очень плохо. Однако другая часть разума отгоняла прочь эти дурные мысли. Мрак клубился лишь там, за оградой, ему не было пути в ее сад, где порхали феи, гуляли единороги и царило хрупкое волшебство.

Снаружи она что-то потеряла; что-то разбилось на кусочки, растворилось в кислоте, оставив после себя лишь дыру на сердце, черное на красном...

Да, там осталось что-то очень плохое, но зачем думать о плохом? У нее и так была куча дел: полить кустики петуний и бархатцев, просушить зерно...

Случайные люди в эту часть города не заходили, а многие и вовсе уже перестали считать ее городом — так, окраины, на которых не осталось ничего живого. Разве ж кто-то в здравом уме будет тут жить? Слишком близко аэропорт и линия разграничения, а снаряды падают, как дождь — так стабильно, что дыр на дорогах стало больше, чем асфальта.

Сейчас в этих местах жили только дураки и те, кому некуда было бежать; кто собирался умереть здесь вместе со своим домом; покинутые старики да своры бродячих собак: кошек — и тех не осталось.

Когда-то на этой улице кипела жизнь и ездили машины, теперь же напряженную тишину нарушал лишь хруст подмерзшей грязи под ногами двух мужчин. Старик в драной телогрейке поверх старого пальто, с изрезанным морщинами лицом быстрым шагом шел вдоль заборов; он выглядел совершенно спокойным и только сердито сводил брови, словно о чем-то задумавшись. За ним по пятам спешил, смешно подпрыгивая, парнишка лет двадцати в военной форме — совсем зеленый еще, с бритой макушкой и по-детскому простодушным лицом. Он то и дело крутил головой по сторонам и явно волновался сильнее своего проводника.

— Не трусись, Лешка, — строго прикрикнул дед, не оборачиваясь, — ты ж солдат, бравый защитник наш, ну?!

На обветренных щеках солдатика заиграл румянец. Крепко сжав ремень автомата, так что костяшки пальцев побелели, он прокашлялся и пискнул:

— Так точно — не труситься! Просто... понимаете, я тут впервые...

— Понимаю! — также сурово ответил старик, вдруг резко остановившись. Повернувшись к парню, смерил его оценивающим взглядом и даже как-то смягчился в лице. — У нас тут надо держать ухо востро. Но ты не боись, я тут усю войну прожил, уж коли стрелять начнут — сразу дам команду к земле! Мы с твоими ребятами постоянно этим путем ходим на позиции, они мне доверяют больше, чем себе!

—Ага... — смущенно пробормотал солдатик, сверля грязь виноватым взглядом. Вот ведь как бывает — разрывает тебя изнутри от желания встать на защитуРодины, смело просишься на самую передовую с оружием в руке — дак хоть с ножом на этих чертяк броситься! — а потом попадаешь в самое пекло зоны боевых действий, и вся смелость куда-то вдруг девается... Страшно и стыдно одновременно — за свой страх.

Но старик за последние несколько лет войны столько видел подобных пацанчиков, мечтающих о геройстве, а затем оказывающихся лицом к лицу с реальностью, что на солдатика не серчал. Посидит в окопе, почувствует на своей шкуре, каково это, когда над тобой разрывается «Град» — глядишь, шкура-то и попрочнеет. Со всеми такое бывает. Это ему, старику, уже привычно и самую чуточку все равно — свою жизнь ценишь, только когда молод и есть, что терять...

— Ну, идем! — подбодрил его пенсионер и с невозмутимым упорством двинулся дальше, стараясь держаться в тени забора, как если бы та могла защитить их от шального снаряда. — Близко уж. Это все ничего. Пройдет все. Скоро ведь война закончится, да?

И не дожидаясь ответа солдатика, сам себе уверенно пообещал:

— Скоро. Это я тебе говорю. Я войну-то уже проходил. Тогда мы эту нечисть прогнали и теперь прогоним. Не бывает по-другому, вишь оно как! Добро завсегда зло-то пиночками под зад... Вот и моя улица родная... побитая маленько. Да живем вот, что поделать?

Улица представляла собой сплошное нагромождение воронок — прямо решето! Что не дом, то дыра на дыре, смотреть больно и не верится даже, что все это на самом деле...

Солдатик знал (хотя и не понимал, почему), что здесь все еще живут люди, но сейчас улица казалась совершенно заброшенной — как из постапокалиптического фильма. Строения, дорога, заборы, деревья — все было таким серым, аж тошно, будто из мира высосали все краски, оставив лишь голые, кровоточащие жилы ветвей. Слякоть межсезонья сочилась буквально отовсюду: осень все еще боролась за свои права, но медленно и верно сдавалась, чахла, и ее плоть начинала гнить и разлагаться.

Уже веяло первым морозом, и ранним утром на листьях сигаретным пеплом лежал иней. Природа замерзала, она устала жить... Грязь под ногами, разъезженная гусеницами и колесами броневиков, застывала в фантасмагорических, ненормальных формах и при ближайшем рассмотрении напоминала рвы, специально выкопанные для маленького народца.

Пустынная улица казалась вдвое длиннее, они все шли и шли, а мимо проплывали частично разрушенные дома — о том, живет в них кто-то или нет, можно было судить только по тощим деревцам, выросшим прямо из груд кирпича. Из многих дворов, калитки которых теперь никогда не закрывались (да и толку от той калитки, когда самого забора нет?), при их приближении с лаем выбегали собаки — те, которых никто не забрал. Они все еще сторожили покинутые жилища в надежде, что хозяева вернутся...

Старик ласково на них прикрикивал, и собаки, выполнив свой гражданский долг, возвращались обратно. Дворняжки всех цветов и мастей и здоровенные, но очень худые овчары, ошейники которых говорили о том, что раньше их жизнь была совсем другой.

— Вон уже видно вышку, — дед махнул рукой вперед и жестом велел идти осторожнее.

— Часто стреляют? — поинтересовался солдатик.

Дед пожевал губами и нехотя ответил:

— Часто, сынок, часто.

Они осторожно обошли огромную воронку, оставленную «Градом», вокруг которой веером разлетелись следы от осколков. Из дыры в земле все еще торчала покореженная болванка, похожая на шкурку от железного банана. По левую сторону от них теперь тянулись поля — черные, разлинеенные инеем и вспаханные снарядами, а вдалеке за ними виднелась и вышка аэропорта. Хотя узнать в ней сейчас вышку уже бы никто не смог.

Справа же стояли два дома, которые разделяла только полоска неприветливо колючих кустов с бурыми листьями. Первый дом получил «прилет» в крышу, а в металлическом заборе красовалась россыпь дырок.

Старик любовно провел по дырам заскорузлыми пальцами, коснулся торчащих короной краев. Металл выгнуло, как жестяную банку, и раскрасило кровавыми пятнами ржавчины. Одной секции не хватало, и вместо нее кто-то заботливо прибил рабицу.

— Ну, вот мы и пришли, — вновь напустив суровость, объявил парнишке старик, — дальше я не пойду. Там за дорогой тебя твои солдатики встретят.

— Ваш? — молодой боец кивнул на контуженный дом.

— Мой! — с какой-то агрессивной гордостью согласился тот. — Всю жизнь тут прожил... и помру тоже тут.

Парню было неловко отвечать, ему не нравилось разговаривать о смерти... Все здесь было каким-то не таким, неправильным — не так он себе представлял гордую борьбу за свободу. Реальность оказалась куда более... более грязной. И такой неприятной...

Он со смешанными чувствами посмотрел на дом старика, в очередной раз поражаясь, как в таком можно жить, и перевел взгляд на соседний — этому досталось еще больше, по крайней мере, выглядел он куда хуже: часть строения вообще обвалилась, оставив лишь черные груды кирпича, а половины забора как не бывало. Однако намного больше внимания привлекало обилие зелени и цветов; казалось бы, откуда им взяться посреди ноября? Но сад — буйный, пестрый и благоухающий — заполонил собой почти все пространство дворика и уже выбирался зелеными побегами на улицу.

Посреди этого почти волшебного цветника стояла женщина, совсем молодая еще, и вовсю поливала кусты роз и астры. Она мурлыкала под нос песенку и словно бы совсем не замечала всего того, что творилось вокруг.

— Чего это она?.. Чудная какая-то, — заметил солдатик, хмурясь, — радуется чему-то.

— А-а... Ирка? — старик отмахнулся и покрутил пальцем у виска. — Того она. Кукухой поехала.

— Да уж, не поедешь тут.... — мрачно согласился парень.

— И так жизнь не сахар, — пенсионер сплюнул в грязь, — каждый день ложатся. Вон, все перелопатили «Градами» уже! Ни света, ни воды, половины домов на поселке не осталось. Вчера вон у Семена — через дорогу, вишь? — дом жахнуло, мы тогда с Любкой в подвале сидели... Нашего Вольфа вместе с конурой в ошметки, понимаешь? Выходим во двор... он-то дурной, поймать не успели, самим бы успеть до подвала — ну вот выходим, а там вместо двора — дыра, и всюду от Вольфа...

Старик прикрыл глаза ладонь и сжал губы — он плакал молча, без слез; слез давно уже не осталось. Ни у кого не осталось. Да и смерть здесь, на передовой, воспринималась как-то иначе — не так, как снаружи, в центре, где всюду благоухали розы и о войне знали лишь понаслышке.

— Восстанавливать будете? — сочувственно спросил солдатик.

Эх, совсем еще ребенок... Было заметно, как он то и дело насторожено прижимает ладонь к ремню, проверяя, на месте ли автомат, будто ища в нем спасение. Но оружие испокон веков приносит только смерть. Да и разве видел он, мальчишка, настоящую войну? Не как в фильмах, когда все красиво и героически? Вот это все — это были лишь ее последствия. И все туда же, в самое ее жерло нацелился. Жаль его, аж сердце сжимается...

— Да на кой уже? — старик отмахнулся, вновь хмурясь. — Снова жахнет через день-другой, уже и нас самих не останется. Нас-то со старухой и хоронить некому будет. Сын вон тоже воевать пошел, и...

О сыне вспоминать не хотелось — уж больно он напоминал этого солдатика, хотя и годился тому в отцы. Но взгляд у него был такой же, какой он уже неоднократно видел у этих идущих на фронт ребят: горящий, уверенный, будто вобравший в себя всю земную справедливость.

Но вот сына нет. И толку от той справедливости-то?

Старик вздохнул и перевел взгляд на соседский дом, слепящий яркими красками. Как же нелепо он смотрелся посреди всей этой серой, выцветшей разрухи! И не радость в душе вызывал, а жалость и раздражение.

— Иркину семью всю положило... — сказал он тяжело. — Вон пару месяцев как, ага, в августе дело было. Она тогда в город поехала, а они все дома остались. Приезжает — и никого уже... Вот с тех пор и замкнулась в себе. Собирали ребятки ее мужа и сыновей, что от них осталось-то, а она в саду копается да с собой о чем-то болтает. С глузду совсем баба поехала. Хотели и ее тоже в город забрать, в больницу, а она отказалась, дралась... Эй, Ирка!

Женщина оторвалась от розового куста и недоуменно подняла взгляд. На ее губах застыла легкая улыбка, а глаза были счастливыми, ясными, но какими-то пустыми. И черт его знает, что она там видела, но явно не их двоих.

— Здравствуйте, — неуверенно крикнул солдатик.

Женщина, чуть склонив голову набок, взглянула на него; несколько мучительно долгих, неловких секунд она просто стояла и смотрела, а затем вновь сосредоточилась на поливке. Лепестки роз казались бархатными, а лежащие на них капли — граненными бриллиантами.

— Ось, сам видишь...

Его речь прервал отдаленный грохот — грохот, который ни с чем иным не спутаешь. Оба мужчины на мгновение застыли на месте, точно застигнутые охотником олени. Звук прокатился по всему их телу, от макушки до кончиков пальцев, и ушел вибрацией в землю. Парень ощутил, как сердце рванулось из грудной клетки, дернулось и словно оторвалось.

И на все это ушла ровно секунда — такая длинная и такая томительная. Оба почти с алчностью ожидали следующего звука — и дождались. Следующий взрыв раздался куда ближе.

— Град! — засуетился солдатик, но дед схватил его за плечо и толкнул внутрь калитки.

— В подвал! — скомандовал он зычным голосом и привычно рявкнул. — Бабка, стреляют!

Это были самые страшные мгновения — череда взрывов приближалась, ровно один в секунду, и каждый следующий был все ближе, и ближе... и вот ты понимал, чувствовал всем своим телом, что следующий снаряд — он упадет прямо на тебя, и прятаться некуда. И тогда наступал момент парализующей паники — чувство, которое невозможно описать тому, кто его никогда не ощущал.

Старик и юноша рванули во двор и понеслись к погребу. В спину им грохотали приближающиеся «градины»: взрыв — один шаг, взрыв — еще один, взрыв — а до погреба оставалось еще несколько метров...

Старик пропихнул солдатика внутрь, где уже сидела, причитая и давя стоны, его бабка, и замер в проходе. Выматерился и, прежде чем нырнуть за ними следом, закричал:

— Ирка, дура! В подвал беги, «грады»!

Ира глупо улыбнулась. Что-то этот дед в последнее время раскричался — совсем беспокойный стал! Она только головой покачала.

Где-то снаружи взревел дракон, и рокот от огненной волны прокатился по саду, качнув хорошенькие головки георгин. Сад взволнованно зашептался, и Ира успокаивающе погладила бархатистые листики.

— Тише-тише, — прошептала она им нежно, почти касаясь губами цветов, — сюда драконы не смогут пробраться.

Она совершенно не боялась. На плечо женщины села фея и что-то возбужденно запищала прямо в ухо. Трепетная, почти прозрачная, похожая на сгусток голубоватого дыма с красивыми, ажурными крылышками. Ира только вздохнула и вновь улыбнулась. Рев драконов как-то незаметно отошел на второй план, смазался. Перестал существовать.

И беспокойный старик тоже куда-то делся. Вот же странные люди жили снаружи... не в ладу с собой жили! Они смотрели на нее, как на дурочку, а она что? Она все замечала, а еще понимала, что это именно они — глупенькие. Увязли в своих надуманных сложностях, поэтому и не могут увидеть то, что их окружает. Увидеть настоящее.

Вот поэтому феи и слетались только к ней. Остальные их даже не видели. У них, людей снаружи, рычали драконы и клубилась тьма, у них все было плохо, а у нее — у нее был ее прекрасный сад и волшебные маленькие друзья.

Снаружи грохотали падающие снаряды, оставляющие в земле не заживающие раны, гнойные снегом и грязью, а Ира, напевая под нос, все поливала свой сад, в котором летали феи...

19.10.2019