Рассказы

Плохая дочь

Сорокалетняя Курмышева Тоня осталась после смерти матери одна. На пятый день после похорон пришла соседка Ольга, села под фотографией Тониной матери и начала неделикатно уговаривать подругу совершить немыслимый поступок.

— Не буду я дом продавать! — подперев подбородок кулаком, говорила Курмышева.Она посматривала на фото с черным уголком, и мама была с ней согласна. Она тоже всю жизнь прожила в Замостье. Соседка подливала Курмышевой самогончика, да и сама уже расслаблено блестела ласковыми карими глазами, жарко дышала и помахивала носовым платком перед лицом.

— Самое время жить начать! Ты – девка видная, в смысле баба. Сорок пять – баба ягодка опять. И всё такое.

— Сорок мне, — усмехнулась Тоня.

— Во, тем более. Об тебе думаю, ты не понимаешь? Просидела у материной юбки, прости господи. Теперь — свободная. Послушай, что говорю. Конечно, за дом этот много не выручишь, но можно москвичей подождать. Они в первую ковидную волну всё тут в округе поскупили. Сейчас третья волна ковида наступит – и цены ого взлетят. Тогда и продашь.

— И куда я рвану? Где и кому нужна? — Курмышева кручинилась и сдавать позиции не собиралась, — тут работа, огород, куры.

— Сама ты кура! — в сердцах кинула ей соседка и ушла, хлопнув дверью.

Тоня встала, пошатываясь, тарелки с недоеденным салатом и бутербродами сунула в холодильник, остальные свалила в тазик. Стаканы начала полоскать в рукомойнике, разбила один, чуть не порезалась. «Хватит с меня», — пьяно качнула головой и свалилась на диван в беспокойном сне.

Ночь мучила духотой. Июньское солнце прокалило дом за день как сухарь на печи. Казалось, тронь одну стену — и дом рассыплется. Диван, застеленный колючим клетчатым покрывалом, впивался каждой дощечкой и пружинкой в грузное тело Курмышевой.

В шесть утра Тоня проснулась со стоном. Подошла к зеркалу, прижимая руку ко лбу, и отшатнулась. Нос был разбит, а на щеках и подбородке запеклась тонкая багряная корочка. Когда это она успела такое с собой сотворить? Умылась, охая. Нашла кровоточащую ранку на губе. Промокнула салфеткой: заживет!

Взгляд упал на таз с посудой. Тарелки и стаканы плавали в розовой от крови мыльной водице. Ох, как это было неправильно! Нельзя оставлять невымытую посуду на ночь! Хорошая хозяйка, как раньше приговаривала мать, «всё через-не- могу делает». Курмышева нагрела в чайнике воды и быстро всё перемыла, вытерла тарелки и миски вафельным полотенцем, сложила в буфетном шкафу стопочкой.

Подумала: «Хорошо бы лёд приложить, а то нос скоро на пол-лица разнесёт» и открыла холодильник. Волна нестерпимой вони накрыла её. Вместо льда Тоня нашла желтую лужу и протухшие пельмени.. Да что ж такое? Не заметила вчера, как споткнулась и выдернула ногой штепсель из розетки!Мама с укоризной смотрела с фотографии: «Раззява непутёвая!»

Курмышева выбросила всё содержимое холодильника в большой непрозрачный пакет, завязала «ушки» и села на табурет. Что за ерунда с ней творится? Глянула на часы и вскочила.

Быстро переменила халат на тонкое черное платье, единственное подходящее в гардеробе. После смерти близкого положено траур носить.

Отпуск без содержания у Курмышевой закончился, надо было на люди выходить. Тоня еле втиснулась в тесное и короткое платье из немнущегося материала. Уродливый прямой фасон: – четыре дырки, ни оборки, ни рюши, ни кружева. Вискозное, без фантазии. Тоня боком стала у зеркала, вздохнула: выпирал дряблый животик. Тоня его втянула, но вышло ненамного лучше. Хорошо, что хотя бы бёдра у неё худые. Можно носить брюки и туники в сборку. «Откуда у тебя пузо взялось? Не рожавшая же!» — всегда укоряла мать Тоню, призывая заняться собой. Собой заниматься было вечно некогда.

Тоня взгромоздилась на велосипед и поехала к первому клиенту. По дороге вспомнила, что положено было черную косынку на голову повязать, но возвращаться не стала. Примета плохая

Татьяна Михайловна жила на краю села и ждала Тоню. Эта бывшая учительница, отдавшая сорок лет школе, Тоню любила и жалела по-настоящему. Она когда-то учила Курмышеву, возлагала на девчонку надежды, которым не суждено было оправдаться. На втором курсе Тоня бросила пединститут, вернулась в Замостье и снова стала жить с матерью. Замуж не вышла, работала то почтальоном, то продавщицей. А вот уже лет десять — социальным работником. «Как у всех» у Тони не сложилось.

Татьяна Михайловна составила список продуктов и лекарств. Сегодня у соцработника Курмышевой был короткий визит – только покупки, уборка жилья подопечной – в пятницу.

— Господи, что с лицом-то, милая моя? — всплеснула руками старушка при виде Тони.

— Споткнулась, — хмуро забрала список Тоня и отправилась в ближайший магазин.

Чего можно было ждать от вторника, который так плохо начался? В обед Тоню ждали насмешки Дениса. Бывший одноклассник Курмышевой работал начальником отдела банка, а это с точки зрения Замостья было невероятным карьерным достижением. Он и взял к себе Тоню, чтобы та дважды в деньприходила шваброй по полу повозить. В обеденный перерыв – в операционном зале, а после семи – в кабинетах и во всех общих помещениях. Не самая приятная работа, но зато стабильная и туалеты мыть не надо, на том месте другая работает. Денис вместо выражения соболезнований Тоне фальшиво улыбнулся: «Ну, теперь Курамышева точно замуж выскочит, процедура госприёмки женихов отменяется». Тоня помнила, как ее мать не разрешила встречаться с Толиком, старшим братом Дениса, скандально выставила его вон. И Денис не забыл, судя по всему. А Толику было всё равно, он давно свою жизнь устроил в Петропавловске-Камчатском, подальше от Замостья и его высокомерных селянок.

Тоня, чувствуя прилив злости, с работой справилась молча и быстро, и уже через полтора часа была на другом конце поселка у бабы Кати. Инвалидке-колясочнице вместо помощи дочь сунула беспокойного пятилетнего Павлика, который носился по квартире, сметая всё на своем пути и наводя хаос. Измочаленная борьбой с внуком баба Катя умоляюще посмотрела на Тоню. У той не было опыта воспитания детей, но он очень хорошо помнила, как кормила её ненавистной кашей мать. Не «ложка за маму, ложка за папу», не «а вон собачка побежала и ам!» Мать зажимала худющую дочку в угол между буфетом и острым подоконником и совала в рот ложку за ложкой. Если каша выливалась изо рта, мать больно дергала Тоню за ухо. И потом еще много лет, наливая суп или придвигая порцию картошки с жареным салом, от которого Тоню мутило, мать припечатывала: «Доедай, цени мой труд». Надо ли удивляться тому, что Курмышева весила под сто килограммов. Она ценила чужой труд и не любила скандалов.

Тоня сжалилась над бабой Катей и грозно посмотрела на Павлика: «Ты же самолёт? А чтобы летать, нужно заправиться! А то поставлю в ангар». Мальчик сник и съел почти всю тарелку.

После вечерней уборки пустого здания банка Тоня вернулась домой. Не чуя рук и ног, она вымыла холодильник и открыла кухонную дверь, чтобы выветрить тухлый запах из комнаты. В комнату немедленно влетели две черные мухи и стали кружиться перед лицом. Мама смотрела на Тоню с укоризной. Тоня сняла траурное платье и заметила, что оно треснуло по шву под мышкой. Пришлось повесить его на спинку стула, что было всегда в доме строжайше запрещено: «Вещам место в шкафу». «Не забыть бы зашить и в стирку бросить!»— подумала Тоня, проваливаясь в сон.

На следующее утро она увидела, что весь убогий гардероб был разодран в клочья. Повсюду на полу валялись пуговицы, а на единственной белой блузке красовалось кумачовое пятно дешевого кетчупа. Только траурное платье было цело, и Тоня быстро его заштопала и надела. Неуютное и пахнувшее потом. Вспомнила, что на огороде забыты поспевшие тыквы. Махнула рукой. Не до них, потом, потом…

***

— Что-то недоброе в доме творится, — пожаловалась Тоня шёпотом соседке, — всего и не передать. Но мне страшно, Олечка. Вроде бы мелочи, но… Знаешь, вчера про тыквы вспомнила, что забыла убрать в сарай, так теперь отовсюду тыквенные семечки выметаю и вытряхиваю. По всем углам, в постели и даже в тапочках нашла. Бред какой-то. Да и не только семечки… Много чего странного.

— Давай переночую у тебя, — предложила соседка, — это бывает. Стуки-грюки чудятся. Душа покойника до девяти дней рядом со своим домом бродит, о себе напоминает. А потом улетит к Царю Небесному, и тебе поспокойнее будет.

— Дай-то бог, — с сомнением покачала головой Тоня и, пожаловавшись на усталость, сразу легла на кровать. Над головой желтая трёехрожковая люстра отбрасывала тусклый свет. «Надо заменить, старьё какое! Ещё из мамкиного приданого», — внезапно подумала Тоня.

Койка матери была застелена белым покрывалом, накрахмаленным и жестким, как картон. Эту моду мать притащила из шестидесятых в современный мир, и никак не хотела отказываться от неё. Горка из пяти подушек, по убыванию размера, выглядела кипенным зефиром на плоском блюде. На этих подушках спать не полагалось. Оставалась еще материнская, в клетчатой наволочке, но разве можно было предложить её?

Тоня решительно сняла верхнюю думочку и отдала Ольге. Та согласилась: «Не люблю агроменные подушки. Чисто камни ворочаешь. А подушку я туда-сюда часто турсую. Особенно летом. Когда нагреется, то я переверну на холодную сторону и дальше сплю».

Часа в три утра в дверь застучали, забарабанили, заголосили страшно. Тоня спросонья не поняла, что не так. Горел Курмышевский сарай, да ещё огонь перекинулся на соседский забор. Муж Ольги,и так не довольный отсутствием жены дома ночью, огонь не гасил, только бегал и матерился. Испуганные куры выбежали из загородки и носились под его ногами. Тоня и Оля выскочили в ночных рубашках, всклоченные, испуганные. Стали таскать колодезную воду. Потом Тоня опомнилась, вызвала пожарную команду, а та всё не ехала. Огонь занимался сильнее, перекинулся на землю и полз к дому Курмышевых. Чему гореть на земле, кроме нескольких пятен тополиного пуха? Но языки пламени неумолимо приближались. Тоня бросилась в дом, схватила первое, что попалось в руки. Это была белая думочка, на которой спала Оля. «Оскверненная!»— промелькнуло в голове у Тони.

Курмышева выскочила во двор и стала неистово бить подушкой по земле, придавливая огонь, загоняя его в адское пекло, из которого он вышел. Оля и ее муж с ужасом смотрели на неё. Другие соседи, жившие слева и напротив, тоже выскочили за свои калитки и бегали с ведрами от колодца к сараю. Когда подъехала пожарная машина, Кузьмич неспешно растянул шланг и стал тонкой струей поливать сарай. Плачущую Тоню оттащили к крыльцу и укутали в плед, хотя было не холодно. «Я так в кино про спасателей видел,— похвалился муж Ольги.

Происшествие всколыхнуло Замостье. Куда бы ни пришла Курмышева, ей все сочувствовали. Старушки, клиентки службы социальной защиты, совали пирожки и яблоки, словно Тоня голодала. Денис усовестился и выписал небольшую матпомощь, а в магазине «Пышка» Тоне продали темный трикотажный костюм со значительной скидкой. Это было весьма кстати, потому что Тоне совершенно не в чем было ходить на работу. Продавец вытащила из коробки под прилавком розовый шарфик и показала семь способов, как его завязывать, приговаривая: «Очень освежает, и столько новых образов можно создать, Тоня. Бери, тоже со скидкой». Тоня купила, хотя носить его точно не собиралась. Разве что на шею под куртку… «До осени полежит», — решила она и вернулась в дом.

Конечно, чтобы просить Олю переночевать с ней снова, не могло быть и речи. Да и сама Тоня спать не собиралась. Она собиралась поговорить с матерью.

До полуночи Курмышева не ложилась, сидела за столом, беспокойно глядя в телевизор. Череда голоногих певиц сменилась криминальной хроникой с пылающими автомобилями. Мать пришла без приглашения. Она бесшумно появилась из-за приоткрытой кухонной двери, и Тоня вскрикнула, хотя и ждала.

— Плохо тебе без меня, — прозвучал низкий голос, и Тоня увидела, что черный провал рта раскрывается не в такт словам. Как у куклы на шарнирах.

— Прошу тебя, перестань мучить меня. Если ты мне мать, — как можно более спокойно попросила Тоня, но мать медленно стала приближаться к ней. Серое платье, в котором похоронили Зою Курмышеву, было испачкано землей. Тоня встала и попятилась к окну. Мать медленно приближалась, она обошла вокруг стола, касаясь его крышки костлявыми пальцами.

— Учение – не мучение. Ты жить не умеешь. Без матери пропадешь. Плохая дочь. На кладбище не была на второй день, завтрак не приносила. На пятый день в церкву не ходила, свечу не теплила.

— Прости, мама, прости, — глотала слёзы Тоня.

— На погосте берёза росла, вы её срубили с мужиками. А корни не выкорчевали, — голос матери поднимался выше и выше, и последние слова она выкрикнула, — в бок! В бок мне корень березы колет!

Мать выбросила из-за спины руку, в которой держала длинный корень, с которого на пол падали комья земли и с невиданным проворством ткнула в Тоню, та отскочила и бросилась вон из дому. Очнулась только на краю улицы. Тоню била крупная дрожь. О том, чтобы идти домой, она и не помышляла.

***

— Рано приглашаешь дом освятить, после девятого дня приду, — рассудительно сказал священник, – а ты на службе не бываешь, это не хорошо. Мать похоронила, надо молиться за упокой души. Особенно на девятый день, то есть завтра. Защитниками усопшей являются девять ангелов, они выступят на Божьем Суде за её душу. Будешь молиться — небеса будут милостивы. Те добрые дела, что Зоя Курмышева сделала, упомнятся. Приговор Отца Небесного помягчеет.

Тоня поцеловала руку священника и купила молитвенник в церковной лавке. Весь день она клевала носом и бодрилась. Добрые утешения своих старушек-клиенток Тоня не слушала, быстро заскочила к ним, извинилась, что не может помочь с уборкой. В банк не пошла. Позвонила Денису, отпросилась. Наскоро перекусив пирожком с капустой, направилась к кладбищу.

Погост устроили на отшибе, у трассы. В центре недавно установили памятник односельчанам, погибшим в годы войны. Возле постамента скромной стелы всегда лежали живые цветы. Свежая могила Курмышевой Зои была в левой части, где хоронили всех Курмышевых и Берестовых. Это были родственники мамы, отца. Да и сам отец лежал тут. Тоня не помнила его, он умер, когда ей был всего год. Утонул на рыбалке, в Замостьинском районе очень глубокие озёра. И пьяному туда соваться — быть беде. Дедушки, бабушки, тётки… Все лежали рядком. За каждой могилой ухаживала Зоя Курмышева, она полола сорную траву, красила оградки и кресты, сажала неприхотливые бархатцы. Теперь это станет Тониной обязанностью, только скорбная делянка увеличилась.

Могила матери, вопреки ожиданиям Тони, была нетронутой. Аккуратный серый холмик, в который воткнули дубовый темный крест с повязанным полотенцем. Подсвечник в форме лампадки был испачкан бесформенной лужицей парафина. Торчал черный фитилёк и никак не хотел зажигаться.

Слева от могилы на небольшой, аккуратно спиленный пенёк березы Ольгин муж прибил дощечку. По традиции Замостья такой столик был нужен, чтобы, не чокаясь выпить рюмку за усопшего родственника да раскрошить синичкам хлебный мякиш.

Холмик украшали яркие венки из бумажных цветов и пластмассовых еловых веток. Круглые и овальные, все траурными лентами. Тоня не поленилась, подняла каждый и придирчиво заглянула под низ. Никакой дыры, провала или осыпи. Кладбищенский сторож издалека наблюдал за Курмышевой, качая головой: «Совсем баба от горя тронулась».

Тоня весь день провела у могилы, шепча слова молитв из купленной книжечки, как велел священник. Когда уставала, то принималась выдергивать мелкие ростки настырного бурьяна. Потом сторож подошел к ней и сказал: «Деточка, иди домой. Негоже по кладбищу шататься после шести. Покойники беспокоятся, Иди!» и выразительно посмотрел из-под косматых бровей.

Тоня послушалась, задумчиво побрела прочь, а когда за ней хлопнула кладбищенская калитка, вздрогнула. Этот звук прервал печальное оцепенение Тони. Она всхлипнула: «Как жить дальше?» Тоня была одна на этом свете. Совершенно одна. И ей не на кого было теперь опереться, никто не протянет к ней руку помощи.

Когда её отчислили из института за неуспеваемость, мать скрывала этот позор и рассказывала всем, что у Тони слабое здоровье, потому она взяла академический. Постепенно причины возвращения Курмышевой в Замостье забылись, соседи перестали задавать вопросы, утихли насмешки.Гадкие подружки, которые только и могли женихов уводить и секреты Тони всей округе выбалтывать, тоже больше не портили Тонино настроение. Мама их отвадила от дома.

Кому Тоня приносила свои печали и радости? Мамочке. Она всегда выслушает, подскажет, как быть. Искренне, не тая никакого умысла.Ведь только мать свое дитя пожалеет, только она всё поймет. Какая родительница лиха своему ребенку пожелает? Боже упаси!

А чем Тоня ей платила за добро? Плохая дочь. Вечно торопилась, из дома бежала на работу, вечерами в телевизор смотрела. Нет бы, поговорить по душам с мамой, по-бабьи. На просьбы иной раз отмахивалась.

А когда Тоня с Лешкой Смирновым сошлась… И вспомнить стыдно. В Борисовку к нему переехала и пожитки перевезла. Лешка сказал: «Поживем пока так, если притрёмся – в ЗАГС пойдем». Побежала за ним, как собачонка. Да только семейная жизнь не удалась: Лешка приходил пьяным каждую пятницу, денег на хозяйство не давал, синяков наставлял, один раз борщ за порог вылил. А мать вернула её в Замостье и даже не укорила ни разу. Всё обнимала и жалела.

Как Тоне быть теперь? Ради чего всё?

Так Курмышева добрела до своего двора. Родной дом без неё сутки стоял брошенный. Дверь была отворена. Сердце Тони забилось: «Как же он состарился, покосился. Словно нежилой!» Дом выглядел чужим, ветхим и не похожим на себя. Тоня с опаской вошла, щелкнула выключателем в коридоре. Свет не зажегся. В общей комнате тоже был полумрак, но вся мебель стояла на месте, а вещи остались нетронутыми. В Замостье лихие люди не жили. Тоня споткнулась на пороге в спальню. Из широко распахнутого окна лились неприятные глазу жёлтые лучи. Вечернее солнце садилось за меловые холмы, но оно дарило не теплый розоватый закатный свет, а безжизненный электрический. Вместо трёхрожковой люстры на крюке висел купленный на днях розовый шарфик, связанный для Тони в петлю.

Скушай пирожок

«Еле успела!» – выдохнула бабка Христина, отряхивая ладони, приглаживая седые космы.

Вот так новость! Невидаль! На хутор съемочная группа приехала. Конечно, телевизионщики о приезде предупредили, и это особенно понравилось Христине и ее двум соседкам-сожительницам. В грязь лицом не ударим! Пусть не думают, что у нас всё худо и не ладно.

Ираида и Настасья в лучших платьях – одно в крупный горох, а другое – в мелкое пшено — уже стояли на пороге, приветливо щеря неполнозубые рты.

Христина закрыла печную заслонку. Пирожки будут знатные.

Девушка в линялых джинсах втыкала треногу прямо в грунт у палисадника.

— Мальвы у вас… — смущенно похвалила она, — красивая картинка для перебивки будет.

— Дык, что мальвы! Огурцы у нас, помидорки. А потом и тыквы будут, — возразила Настасья, не слишком понимая термины.

— Не догоняют, — лениво хмыкнул водитель и закурил, присев на корточки.

— Ну, начнем, как договаривались, — скомандовала девушка, закончив приготовления.

Старухи улыбались и молча переглядывались. С дальнего конца хутора в сторону съемочной группы, опираясь на палку, ковыляла темная тень.

Корреспондентка вздохнула и принялась повторять, о чём именно нужно рассказать, глядя в объектив. Старухи послушно покачивали головами.

Жизнь она такая… Автолавка с хлебом, крупой и консервами приезжает по четвергам, а раз в месяц почту привозят. «Сто советов», сканворды, когда-никогда письмо. То от депутата поздравление, то интересная реклама. Вышка сотовой связи на пригорке, километра два отсюда. Не добивает, но ежели до окраины дойти, то позвонить можно и эсэмески почитать: «Вам кредитная карта с льготным периодом!» или «В «Беллатоне» сумасшедшие скидки, спешите!»

А про хутор что рассказать? В восемьдесят пятом году тут было восемьсот два человека, целое село. Начальная школа работала, отделение колхоза «Знамя Ильича» было и тракторный отряд. Настасья вон дояркой работала, возили их на автобусе в соседнее село. Христина — в ФАПе, Ираида – скотница. Между прочим, в шестьдесят втором – участница ВДНХ. А это вам не хвост собачий.

Нет, в дом престарелых не пойдем, ни за какие коврижки. От пенсии третья часть остаётся на руки, анальгинку и то не купить, остальное же заберут. Жить в комнатушке на четверых и суп рисовый або гороховый кажын день. Зиму зимовать на хуторе — труднее всего, но мы уж приспособились. Собираемся в хате у Христины, потому как пристройка есть. Неотапливаемая, хорошо продукты хранить. Хорь никакой не залезет.

А в горнице все вокруг печки и живём, по очереди топим, все лето сучья и яблоньки в бывшем колхозном саду рубим, и на задах складываем. С октября собираемся, стаскиваем припасы, подушки-перушки и пилюльки-пузырьки. Так до начала апреля живём. Потом идем к Ираиде подмазывать крейдянку, потом к Настасье. Втроем сподручнее. Расселяемся до осени, стало быть.

А на хуторе мы вчетвером остались, еще Галина Пустоволова есть, но она с нами ни-ни. Это издавна, потому как ее мужик к Ираиде ушел в семьдесят втором. Уж и мужик лет сорок как помер, а эта жезла до сих пор не простит никак. Ну, мы в подруги не напрашиваемся.

Девушка покрутила камерой, обозревая окрестности: заросший осокой пруд, тропинка к которому вела через заброшенный колхозный сад. Яблони скрючились от времени, почти не плодоносили. Девушка перевела объектив на темную тень. Видимо, это и была Галина Пустоволова.

— Прочь, прочь отсюда! — хрипло закричала она.

Ираида пожала плечами: «Чо с её взять?»

Галина, опершись на палку, остановилась поодаль и хмуро смотрела на компанию.

— Жезла? — переспросила корреспондентка, — фамилия странная.

— Не фамилия то, — поджав губы, пробурчала Ираида, — слово наше такое, хуторское. Означает начальница. Она библиотекаршей при клубе была. Теперь вот, головой тронулась. Не узнает никого, на нас кричит, ведьмами обзывает. Родных нет у нее, а здоровье крепкое. Вот и живет. Дашь ей пирожок – в землю втопчет.

Подтверждая слова подруги, Христина направилась к старухе в темном платье, с кривой усмешкой протягивая пирожок. «На-кось, Галочка, откушай, не погребуй». Старуха повертела в руках подношение и сердито бросила в пыль, да еще и палкой оттолкнула.

Водитель вздохнул и втоптал окурок в развороченную колесами микроавтобуса землю: «Последние дни доживают, а туда же, счеты сводят!»

Старухи словно не слышали его. Довольные собой и интервью, они раскраснелись от удовольствия. Виданное ли дело! Их Прилепки по телевизору покажут, в передаче «Забытые хутора России»! Вот в Зипунах обзавидуются. У тех село покрепче: и газ есть, и жителей сто двадцать душ, они точно телевизор не попадут!

— У вас волки тут воют, наверное, — кивнул головой в сторону леска водитель.

Старухи закивали, словно обрадовались. Конечно, воют, как не выть? Только поживиться в Прилепках нечем: ни скотины, ни животины. Повоют, повоют и уйдут.

Христина на прощанье набила полный пакет пирожков с капустой и похвастала новомодными словечками: «Экологически чистая пища!» Девушка отнекивалась, а водитель стесняться не стал, поблагодарил. Один обжигающий пирожок проглотил в два укуса, а второй дожевал, когда выезжали с грунтовой дороги на асфальтированную. Проехали мимо кладбища.

— Ненормально это, когда мертвых в земле больше, чем живых на ней. Я, конечно, понимаю, что деревня вымирает, что колхозы теперь не нужны с их отсталыми методами обработки земли и полурабским трудом, но… Не могу я взять вот так и смириться, что в нашей области уже семь вымерших хуторов. Каждый раз сюжет снимаю, словно на поминках была, — покачала головой девушка.

— А вообще, хутор странный, — заметил водитель, — ни курицы, ни козы. Даже кошек и собак не видно. У моей бабки полная изба котят всегда была. И две козы: одна пуховая, другая — молочная.Бабка платки, носки, шапки вязала, продавала на рынке. Тем и жила, да еще и нам помогала. Да и что-то мне не по себе от этих пирожков. Вот зря я ел, горячее тесто ужас какое вредное.

Старуха в темном платье и платке, покачиваясь, словно в трансе, из стороны в сторону, немного подвывала вслед клубам пыли, оставшимся от микроавтобуса. Когда серое облачко осело, с ненавистью во взгляде пошла в Христинину хату.

— Вытьяги проклятые! — крикнула она и закашлялась.

Три подруги за столом засмеялись. Перед каждой стояла чашка с прудовой зацветшей водой, а на большом деревянном блюде наскоро слепленные из мокрой глины пирожки. Впалый рот Ираиды ходил ходуном в беззвучном хохоте.

— А надо было похоронить нас, Галочка. Неисповедная душа и неупокоенная косточка знаешь как воють? Я в своей кровати померла, а ты не похоронила. А Христину ты в евойной бане в тот же день задохнувшуюся нашла. И дверку заперла! А когда Ираида в погреб упала да назад не вылезла, что было? Тоже дверку прикрыла. С кого ж спрос, что мы вытьяги? Вон парнишка сказал, что с окраины хутора вой слышал. Слыхать-то слышал, да не понял, чей вой.

— Я вас не боюсь, проклятые, — затрясла кулаком Галина.

— И правильно, — расплылась в двузубой улыбке Ираида, — потому как и твой черед придет. И тебя исповедовать и хоронить некому будет. Вот тогда постучишься в Христинину избу, и место для тебя найдется.

— А пока скушай пирожок!

Сатана Клаус

Я люблю свою профессию, потому что она связана с возмездием. Ни один следователь или судья не может испытать и сотой доли того удовольствия, подписывая обвинительное заключение или приговор. Им не испытать того вдохновения, которое руководит мной. Я бы и бесплатно делал свою работу, но у меня высокие издержки. Поэтому мне иной раз приходится брать комиссионные.

Я всегда приношу подарки лично в руки адресату и не страдаю от того, что приходится подождать. В моём распоряжении время с 25 декабря по 13 января. Ведь никто не знает, когда именно празднует мой виз-а-ви, и когда я смогу застать его дома. Сегодня 25 декабря, вечерний снег в свете фонарей приглашает непосед на прогулку, а ворчуны сидят за рождественским ужином. Припарковавшись напротив нужного мне дома, я замечаю новенькую «Шкоду». «Йо-хо-хо! — восклицаю я в привычной манере, — наш дружочек сделал себе рождественский подарок!»

Я держу в руках коробку и стучусь круглоносыми ботинками в дверь. На мой воротник нарядной шубки Санты падают снежинки. Они не тают, морозец крепчает. Дверь открывается не сразу, сначала в окошко кто-то выглядывает, потом ключ поворачивается в замке.

— Добрый вечер, — удивлённо смотрит на меня девушка в свитере с оленями, — это доставка? Но мы ничего не заказывали.

— Я — Санта Клаус, а потому мой вопрос простой: «А были ли вы достаточно хорошими весь этот год?» О да, я знаю, что именно в этом доме живёт милый и приятный Джерри Перкинс, и потому он получает от настоящего Санты незабываемый подарок. Могу я его видеть?

— О да! — девушка улыбается и кричит кому-то, немного отпрянув от двери, — Милый, к тебе Санта.

Вскоре на пороге появляется Джерри. Он выглядит именно так, как его и описала мне миссис Вудроу. Высокий брюнет с лёгкой небритостью щёк и подбородка, в очках и с глупыми бакенбардами. Он смущённо смотрит и перебирает в уме, кто мог бы принести подарок в красной с золотым коробке: коллеги, которые не ценят, мама, которая снова выходит замуж за партнёра по бальным танцам в клубе «Кому за 60» или его бывшая, желающая вернуть утраченное сокровище.

— Хм, а от кого подарок и сколько стоит доставка?

— Доставка бесплатна, — говорю я, широко улыбаясь, — поставьте подпись для моей клиентки, чтобы она убедилась в моей честности.

— А кто ваша клиентка? — опасливо оглядывается Джерри на свою девушку.

— О, вы о её существовании даже не подозреваете! — снова улыбаюсь я, — Одна милая благотворительница, назовём её миссис Элизабет, вы сделали для неё кое-что, и потому она желает сделать кое-что для вас.

Когда документы о доставке подписаны, коробка перекочевала в руки Джерри, а за моей спиной закрылась дверь, я сажусь в свой фургончик и еду дальше. У меня ещё два адреса впереди. За углом я останавливаюсь, чтобы заменить номер на автомобиле. Это ненадолго собьёт полицию со следа, но если уж они выйдут на меня, то я знаю, что им сказать.

Мисс Элизабет – мать того несчастного велосипедиста-курьера, который вёз продукты по адресам и некстати подвернулся под колёса «Фиата» милашки Перкинса. Суд признал грубую неосторожность со стороны потерпевшего. И вот теперь мистер Джерри каждый год будет получать что-то из продуктового набора, находившегося в жёлтом рюкзаке Вудроу. Он будет ломать голову: кто додумался подарить колбасу с душком и истёкшим сроком годности и вздутые молочные пакеты. На следующий год я привезу ему целый набор разбитых ёлочных шаров. Они высыпались из жёлтого рюкзака велосипедиста и сверкали в снегу, как гигантские капли крови. На третий год раскошелимся на подержанный велосипед или униформу доставщика.

Следующий адресат – мисс Анталия Бигеллоу. Она — красотка, рыжая бестия без чести и совести, я люблю к ней приезжать, хотя Анталия часто меняет место жительства. Мне приходится потрудиться, чтобы отыскать её вновь. На сей раз она снимает комнату с подружкой в самом центре города, обе подрабатывают в ночном клубе, и потому я ловлю Анталию на пороге. Она шарахается от меня и кричит:

— Засранец, я полицию позову!

— Что вы, леди, — улыбаюсь я, — для чего столько шума? Я привёз вам приятный подарок. Всего лишь коробка конфет, мистер Дрейк знал, что вы любите именно такие.

— Нет, нет! — кричит Анталия и пытается бежать прочь, а её подружка недоумевающее смотрит на меня. Она же не знает, что в прошлый раз подарок был слишком… красноречивым. Я достаю коробку конфет. Обычную, с пушистыми лесными медведями на крышке. В этот раз я хитёр. Анталия не получит другого подарка, которого она заслуживает. Ей достаточно просто напоминания о том, что адресат всё ещё думает о ней. Конечно, это хитрый ход. Что Анталия скажет полиции? Что мистер Дрейк через Санта Клауса передаёт ей уже семь лет рождественские подарки? Ну, пусть последние шесть раз это были игрушечный пистолет, подобием которого застрелился сын мистера Дрейка, кусок гранита от его надгробной плиты, страницы из дневника несчастного мальчика и пара писем, которые ему писала Анталия… В прошлый раз я был особенно изощренным: привёз торт в виде головы, в которой проделана ужасающая дыра от глока. Кондитер сам был в шоке, но эскиз торта воспроизвёл в точности. У меня состоялася весьма неприятный разговор с полицией, но в тот раз я припас великолепную отмазу: «Я перепутал адрес, торт должен был прибыть на вечеринку сатанистов, а это на той же линии, только номер дома другой». И меня отпустили, но взяли на заметку.

Оставался один адрес, и исполнять заказ в этот раз мне не хотелось. Не знаю, что было причиной… Может быть, я видел, что мистер Крексон уже не нуждается в напоминаниях о прошлом грехе? Может быть, из-за его угроз дробовиком? Приперся с утра ко мне, я и кофе выпить не успел. И нашел же меня в моей дыре на третьем этаже старого кондоминимума! Но я ждал кого-то вроде него с утра, ведь 25 декабря - знаковый день. Обязательно найдется кто-то желающий сделать из моего туловища решето для макарон. Я вылез через окно в туалете на крышу и с удовольствием наблюдал, как мистер Крексон топчется возле моей двери. Он ушел, когда я совсем замерз, ползать по крыше в тапочках не то удовольствие.

Рождественский снег сыпал и сыпал, скрывая следы на тротуарах, заставляя коммунальные службы выгонять небольшие трактора на расчистку улиц. Движение было затруднено, но милый фургончик Санты пропускали вперёд, разрешая обгон. Стайки школьниц в шубках и вязаных шапочках со смехом толкали друг друга в сугробы. Это я проезжал мимо любимой части города, в которой стояло несколько муниципальных школ. Мистер Крексон работал в одной из них, он был учителем биологии и совершенно не хотел замечать, что Энтони Брукс подвергается буллингу. Вот тебе и классный руководитель! Каждый год я привожу разные подарки мистеру Крексону: то, что любил Энтони, я доставил в самый первый свой визит. Это была книга об эволюции всего живого. Мистер учитель расплылся в улыбке. Он пока ничего не подозревал. Дома, наверное, он обнаружил пятна кетчупа на нескольких страницах. Они были так похожи на кровь… Во второй раз Сатана Клаус одарил Крексона пособием «История взрывчатых веществ». Крексон вопил и требовал вызвать полицию, он уже кое о чём догадывался. Но полиция ничего не обнаружила в моих действиях, ведь книга легально продавалась. Правда, мне пришлось пробыть двое суток в участке, за что я отсудил неплохую компенсацию. И эту сумму я потратил с умом. Я купил на эти деньги подарок, который привезу учителю биологии сегодня. Мне пришлось заплатить студии звукозаписи за монтаж небольшого фильма о самом лучшем девятом классе в истории школы. Разве не приятно освежить воспоминания о том лете, когда все ещё были живы. И буллинг толстого и кривозубого Энтони Брукса пока не стал лучшей забавой для детского коллектива.

Отчего-то возле школы толпились зеваки, их не пускали за ограждение. Ученики высыпали во двор, многие были без шапок и курток. Я остановился напротив и уставился в окно. Не знаю, что можно увидеть через спины встревоженных людей.

— Проезжайте, Санта, — сказала девушка в полицейской форме, — не создавайте затора.

Я раньше не видел её, очень хорошенькая, только коротко острижена, чтобы фуражка сидела как влитая.

— Я везу подарок мистеру Крексону, это учитель биологии, — бесхитростно сообщил я, — бывшие ученики и родители так его ценят… Не могу ли я просто передать подарок?

Девушка замялась.

— Мистер Крексон… Он… Он спрыгнул с крыши.

— О господи, — без притворства ахаю я, — надеюсь, он жив?

— Без сознания. Его грузят в неотложку. Проезжайте, мистер.

Я киваю и завожу мотор. Если мистеру Крексону станет лучше, я всегда могу навестить его в больнице. Дело нужно доводить до конца.

Итак, сегодня я почти выполнил свою работу. Я могу приехать и сесть у нарисованного камина, открыть банку пива и включить радио, там будет играть «Ласт кристмас…» Я могу провести вечер наедине с самим собой. Я не буду готовить картофельный салат, который так любила Молли, я не буду прятать под ёлкой шуршащие свёртки для Дика и Элли. Я просто буду смотреть старый альбом. Молли могло бы быть сорок, а Элли и Дику по пятнадцать. Но они навсегда застыли с улыбками в том возрасте, который им выбрал мистер Тайчин. Он ещё не освободился из Грин-Бей, я узнавал. Его срок истекает через три года. Я не стану преподносить ему подарка Сатаны Клауса на каждое рождество. Обойдёмся одним коротким визитом.

Я умерла раньше

Любаня Громова с ужасом смотрела на своё упругое девичье тело, сарафан в ромашках, неуместный венок из колокольчиков в волосах и белые югославские босоножки, сношенные тридцать лет назад. Куда делась её родная, дряблая оболочка пятидесятилетней женщины, где роба и метла?

«Громова! — сухим голосом окликнула её женщина в элегантном костюме с папкой в руках, — следуйте за мной».

Привыкшая подчиняться Любаня, без сомнений, поспешила по длинным извилистым коридорам незнакомого здания и быстро потеряла счёт лестничным маршам и пролётам. Вверх и вниз за цокающими каблучками.

Вскоре девушка запыхалась, а ступени стали наползать друг на друга. Иногда между ними зияла пугающая чернота, приходилось подтягиваться на руках. Вдруг пропали перила, а потом бетонные ступени сменились подгнившими, деревянными. В них застревали каблучки. Когда Любаня в отчаянии дёрнула ногой, пытаясь высвободиться из трухлявого плена, один каблучок отломился. Женщина бесцеремонно скрылась за поворотом: «Не опаздывайте, Громова, не опаздывайте». Любаня, обмирая, поспешила вперёд. В темноте она то становилась на четвереньки, то снова выпрямлялась. Вдруг девушка поскользнулась на липкой слизи, явно капавшей с потолка, и упала. Босоножки соскользнули и ухнули в темноту. Любаня отдышалась и двинулась дальше босиком. Наконец она остановилась на слабо освещённой площадке с множеством одинаковых дверей без надписей и ручек. В одной торчал ключ, похожий на бутылочный штопор.

— Эй! — голос Любани прозвучал глухо, на её зов никто не ответил. Любаня повернула ключ и инстинктивно отпрянула. Из открытой двери ей в лицо шарахнулась летучая мышь, бестолково взмахивая кожистыми крыльями. Любаня взвизгнула, присела, закрывая лицо руками. Мышь махала крыльями и вырастала на глазах. Она щерила кривозубый рот, усеянный мелкими и острыми клыками, дергала когтями Любаню за волосы. Венок запутался в локонах. Настойчивая мышь выросла до размеров небольшой собаки, а её кожистые крылья жёстко хлопали девушку по лицу. Наконец, выдрав венок вместе с клоком Любаниных волос, мышь успокоилась и взлетела под самый потолок. Плачущая Любаня подняла голову, придерживая ранку пальцами, и увидела целую колонию висящих кожистых коконов. И они начали шевелиться! Девушка взвизгнула и выскочила в коридор, притянув дверь за ключ.

Площадка, на которой вновь очутилась Любаня, висела в воздухе, чего никак не могло быть по законам гравитации. И именно это обстоятельство, а не возвращение в молодое и цветущее тело, убедило девушку в том, что она умерла. Лестница, по которой она пришла сюда, исчезла, словно её стёрли ластиком с детского рисунка.

Струйка крови из ранки скользнула по виску, по шее… и испачкала лямку нарядного сарафана. Ключ стал нестерпимо горячим, ладонь девушки покрылась пузырями. Любаня покрутилась на месте и, наугад сунув ключ в скважину, резко повернула его. Дверь отворилась. Из окутанной папиросным дымом комнаты послышался механический стук швейных машинок с ручным приводом. Любаня вспомнила, как после рождения Лёньки её с позором отчислили из ПТУ. «Ивановская невеста» не могла быть гулящей.

— Подь сюды! — властно окрикнула её старуха-швея. Из уголка рта свисала «козья ножка».

— Гляньте на неё, — подхватила вторая с папироской в зубах, — уже и пуза нет. Родила без мужа?

— Где передник? Где нарукавники? Ты в каком виде в училище пришла? — выкрикнула третья, затоптав бычок сандалетой.

Любаня отшатнулась, но позади, вместо злосчастной двери, стояли безголовые манекены, обшитые серым сукном. Стрёкот назойливых игл прекратился. Швеи медленно вылезли из-за рабочих машинок, приближаясь к девушке.

— Муслин польский, не хэбэ, — хищно улыбнулась одна, дёрнув сарафан за подол. Нитки на швах опасно затрещали.

— Плечи-то, плечи голые. Срам один! — хмыкнула вторая и оторвала лямочку сарафана.

— Не надо! — жалобно сказала Любаня.

Глумливый хохот грохнул вместо ответа. Длинные костлявые пальцы хватали девушку. Клочки ткани падали на землю. Расцарапанная и оборванная Любаня металась в плотном кольце обступивших её смрадных старух. За каждую попытку выскользнуть она получала пощёчину. Наконец старухи отступили, удовлетворённо осмотрев голую и избитую Любаню. Машинки застрекотали, как ни в чём не бывало.

— Обожди, торопыга, сейчас тебе саван дошью, — подытожила старуха с «козьей ножкой» в углу рта. Любаня почувствовала голой спиной сквозняк и обернулась. В стене образовался провал. Не обращая внимания на свою наготу и хохот швей, Любаня нырнула в него. Выпустив девушку, провал оказался нарисованным мелом прямоугольником. Когда Любаня потрогала стену, то на пальце остался сыпучий след. Снова перед ней была площадка, но на этот раз к бледным стенам уже прислонили венки из бумажных цветов, а в центре поставили гроб. Любаня посмотрела на него через плечо и увидела остроносую пожилую женщину. Её блёклые волосы украшал васильковый венок, запачканный кровью, а руки, сложенные на груди, были испачканы мелом.

Единственная лампочка под потолком мигнула несколько раз и потухла. В темноте Любаня потеряла счёт времени. Она боялась сойти с места, чтобы не наткнуться на свой гроб, поэтому ноги у неё затекли. Постепенно площадка стала наполняться шумом: шелестом ткани и листов книг, дробным постукиванием каблуков, шёпотом и покашливанием. Казалось, что пространство заняло невидимое множество людей.

— Почём пирожки на помины заказали?

— Ну, что за сарафан на покойнице! В чём попало в гробу лежит.

— Как живая! Господи, прямо живая лежит.

— Гроб самый дешёвый Лёнька купил. Я ему говорила: «Бархатный надо, у тебя ж одна мать». Не послушал, ирод.

— Все газеты писали про нашу Любаню, попала в историю. Как жить-то страшно. Вишь какие маньяки стали нынче – с молодых на старух перешли.

— Лучше бы живых цветов принесли. Венки нынче на похоронах немодные, да ещё с пластиковыми цветами.

— Сейчас похоронить дорого, как замуж выдать. Обойдётся и венками.

— А вы не знаете, извиняюсь, маньяк Любку того…или просто убил?

Это всё, что могли сказать люди о Любане? Для этого она жила? Помогала всем, одна сына растила, на трёх работах здоровье подрывала. «Да заткнитесь вы все!» — крикнула она с рыданиями. Голоса резко стихли.

Щёлкнула кнопка, и возникло яркое пятно света настольной лампы. Осветился стол с массивными письменными приборами, а за ним высокое кресло с фигурой в тёмной шелковой мантии, на которой белел отложной воротник.

— Садись.

Любаня робко села напротив стола, стыдливо прикрывая грудь. Она заметила, что на руках у нее появились морщины. Покрутила в пальцах локон и почувствовала жесткость седины. Быстрый взгляд обнаружил, что тело уже обтянуто рабочей униформой. Судья не обращал внимания на метаморфозы, происходящие с Любаней. Он листал ученическую тетрадь в клетку.

— Всё это мне кажется? Это виртуальная реальность?

— Чего же ты ждала? Каждый оказывается там, во что верит.

— Будете за грехи меня судить?

— Ты атеистка, какой может быть суд? — отрезал Судья, продолжая листать тетрадку.

— Значит, теперь мне гнить в сырой земле? Черви, глисты и всё такое… Вот оно как… сумбурно прошептала девушка и неожиданно попросила, — отпустите меня тогда обратно…

— Ты и впрямь хочешь вернуться?

Любаня кивнула.

— Тогда тебе придётся сказать правду. О том, кто твой убийца. Иначе и смысла возвращаться нет.

Любаня заскребла щёки и горло ногтями. Невыразимая мука исказила её лицо.

— Не-е-е-ет, — простонала она.

— Ты вернёшься и расскажешь всё, что видела и знаешь. И за что убил тебя твой собственный выродок.

— Не-е-е-ет, не смогу... А, может... Смогу...

Судья захлопнул тетрадь, подняв облачко пыли.

На больничной койке пациентка Громова открыла глаза. Она обвела ими потрескавшийся белёный потолок и стены палаты. Потом взгляд Любани остановился на незнакомом мужчине.

— Наконец-то, Любовь Яковлевна, – радостно произнёс он и даже привстал от волнения, — как себя чувствуете? Говорить можете?

— Да, — выдохнула она.

— Вы помните, кто ударил вас ножом?

— Нет, — прошептала Громова, — я умерла прежде, чем рассмотрела его лицо.

Что-то надсадно запищало. На мониторе погасли цифры, и появилась тонкая неподвижная линия...

*** «Громова? — сухим голосом окликнула Любаню женщина в элегантном костюме с папкой в руках, — следуйте за мной».

Подснежник Трофима

Моё сердце предчувствовало скорую беду: зря из посёлка изгнали старуху Юмдолгор. Конечно, в наш просвещенный век никто уже и не боится ведьм, но это в Санкт-Петербурге. А в таёжной глуши, такого насмотришься, что и в злых духов, и в шаманов, и в колдунов поверишь. Кто-то сказал, что из-за Юмдолгор и зачах шаман, что сила его в Нижний Мир ушла, что опоила его старая, обманула. Ну, и зачем тогда такой хранитель посёлка, если любая косматая старуха его ногтем сковырнёт? Может, из Юмдолгор вышла бы шаманка не хуже прежнего?

Но староста Олзо-ахай показал на неё пальцем, и разгневанные мужчины разломали остов её юрты, раскидали шкуры и прогнали старуху в тайгу. Долго ветер выл её смехом, а женщины плакали и приговаривали: «Будет мстить нам ведьма».

В ночь разбушевалась буря, сломала старую лиственницу и повалила на колодец. Два дня не могли напиться воды, пока не распилили и не растащили ствол с ветками. Заглянули — а на поверхности воды мусор и листья, дохлые птицы и скорлупа из разрушенных гнёзд. Олзо-ахай распорядился новый колодец рыть. Без шамана, без милости богов землю ковыряли неохотно, ворчали.

Тогда я подошёл к старосте: «Уважаемый, ещё не поздно позвать старуху обратно». Олзо-ахай вытащил трубку из гнилого рта и ответил: «Ты, конечно, Трофим-ахай, царский человек, но в дела наши не лезь. Мы в твои — не лезем».

Я посмотрел в его раскосые глаза и только зубами скрипнул. «Ну, старый ты упрямец, доиграешься», — подумал я тогда и не ошибся.

На третий день собаки жалобно заскулили и поползли на брюхе к ручью, по берегу которого росли целебные травы. Ни одна не выбралась из посёлка. Бешено катались они по земле, поднимали в агонии сор и пыль, затем вытягивались в струну и замирали. Всё собаки издохли к вечеру.

К концу недели случилась новая беда. Вернулся с луга очумелый пастух и не мог вымолвить ни слова. Напоили его травяным отваром, дали отлежаться, и старик признался, что появилась невесть откуда стая крупных чёрных волков, окружила стадо и увела в чащу. Старожилы не помнили в округе чёрных волков, потому люди не поверили пастуху и двинулись на поиски. Трое суток бродили по тайге, но ни коров, ни волков, ни Юмдолгор не нашли. Потом Олзо-ахай сказал: «Она забрала всё, теперь успокоится». Каждый понял, о ком сказал староста. Мужья жён успокаивали, матери – детей. И, правда, на какое-то время наступило затишье.

Люди в посёлке были незлопамятные и думали, что в их юрты нет ходу ведьминской злобе, что Юмдолгор насытилась. Посмеивались надо мной: «Ты, царёв человек, настоящей беды не видел! А мы многое пережили».

Буряты были добрыми и простыми, трудолюбивыми и спокойными. Я жил с ними третий месяц, вёл перепись, исправлял карты, заполнял сводки, описывал местность, зарисовывал растительный и животный мир. Меня от Баргузинской комиссии откомандировали, а местные юрту построили. Приняли насторожённо, но привыкли ко мне быстро. Я даже женой успел обзавестись. Сирота, юный подснежник, Минжурма.

Через две недели после изгнания ведьмы Минжурма стала чахнуть на глазах. Лицо побледнело, руки повисли прозрачными бессильными стебельками. Глаза потемнели и ввалились. Я заметался по округе, но разуверился в знахарках из соседних селений. Съездил в Баргузин, потратил пять дней, а лекарств не добыл и врача не привёз. Захватил сколько смог в единственной аптеке пилюль и порошков наугад, и как чумной вернулся в поселение. Минжурму дома не застал.

Соседка Очигма сказала: «Твоя к ручью пошла. Юмдолгор по воде звать. Велела тебе тут ждать». Я кинулся следом, но соседка схватила за рукав. Покраснела от стыда и говорит: «Нельзя мне чужого мужа трогать. Просто мне жалко тебя, пропадёшь вместе с Минжурмой. Езжай в каменный город, откуда пришёл. Это наша беда, а не твоя».

Как не моя? Мне пятьдесят лет, женат никогда не был, кое-как училище на картографа закончил и промотался лет двадцать по дальним краям. Своего угла не имел никогда. Каждый раз новые люди, всякий раз другая изба. Буряты, сартулы, хонгодоры меня уважали и боялись. Называли учёным человеком, мне это льстило. Я ладил с ними, и копейку свою добывал не трудно. Что бы я в столице делал? Без денег и связей, безотцовщина-байстрюк… Третий месяц как я под Баргузином обосновался, и юрта своя есть, и жена-красавица… Куда мне возвращаться? Что ты смыслишь в моём горе, глупая Очигма?

Я досадливо высвободил рукав пиджака и поспешил к ручью. Обшарил все кусты, обошёл все тропки, нашёл Минжурму у белого камня. Её руки были ещё тёплыми, но на шее жилка уже не билась, а под ресницами тускнела чёрная мгла. Только косы змеились по траве как живые.

Я пришёл поздно.

На коленях я застыл у бледного лица жены. Сколько стоял так — не вспомню. Ничего не оставалось, как оплакивать Минжурму. «Ах, мой нежный подснежник, почему ты увяла? Сколько я не дышал на твои лепестки, а вдохнуть в них жизнь не удалось. Что мне отдать за то, чтобы ты снова цвела? Вода ручья пусть напоит тебя, солнечные лучи ласково обогреют, ветер освежит. Только лежит подснежник, склонила голову к земле, и нельзя тронуть цветок рукой, осыплется лишь прах». Не знаю, откуда пришли эти слова старой бурятской песни о первой любви. Птицы умолкли, слушая мои рыдания, и серые сумерки укрыли меня.

Из оцепенения меня вызволил чей-то настойчивый шёпот: «Наклонись к ручью, попроси воду, о чём хочешь». Я огляделся, и никого не заметил. Только кедровые ветки нависли надо мной и моей мёртвой женой. Наверное, я выглядел безумно, но некому было остановить меня, и потому я прокричал что было силы: «Юмдолгор, приди!». Зашумели кроны, несколько веточек с листьями отломилось и упало в воду, их понесло течением прочь. Никто не отозвался из неприветливого леса. Усмехнулся я: «Ах, остолоп-остолоп! Разве есть такие силы, чтобы мёртвых к живым возвращать!» И в ответ мне прозвучал ледяной голос.

— Ты звал меня, учёный человек, я пришла.

Юмдолгор опиралась на палку, которая нужна была ей лишь для того, чтобы рыться в поисках ядовитых корешков, да собак отгонять. Стоило ей перестать притворяться и выпрямить спину, все заметили бы: не такая уж старая и слабая. Но теперь не только её глаза горели ненавистью, а губы кривились, но и мои.

— Верни мне Минжурму.

Ведьма покачала головой.

— Проси чего хочешь. Юрту новую поставлю, червонцев насыплю, буду охранять от жителей, как черный волк.

Наконец Юмдолгор кивнула и достала из кармана дэгэл деревянный гребень и рысью варежку. Протянула мне со словами:

— Расчёсывай траву, вытирай мокрые камни досуха. Потом выбрось в ручей и гребень, и варежку.

Я смотрел на неё и думал: «Если я сохраню рассудок, это будет чудом. А пока… Если нужно разбудить от смертного сна Минжурму, то я любому человеку горло перегрызу и его кровью умоюсь. А косы из травы плести – это дело нехитрое».

Юмдолгор ничего не попросила за свой обряд, ушла так же тихо, как и появилась. Я радовался тому, что не было у меня свидетелей, что скоро забудется мой страх, который заставил меня при свете жёлтой луны расчёсывать речную траву и вытирать огромный белый камень. Я не хотел вспоминать, как с каждым моим движением моя мёртвая жена тяжело вдыхала речной воздух.

— Ты всё сам сделал. Меня не благодари, — сказала Юмдолгор на прощанье.

Под утро с Минжурмой мы вернулись домой. Она брела без сил, низко наклонив голову. Её руки были всё ещё холодны, а под ресницами густела непроглядная мгла. Никто не видел, как я поднял полог юрты и впустил жену.

Я жарко обнимал тело Минжурмы в промокшем от росы платье, пока оно не высохло, а моя милая не разрумянилась. Наутро она сожгла старый наряд и достала из сундука другой, праздничный.

— Каждый день должен быть лучше предыдущего.

Она приготовила мне любимую кашу и испекла шанежки, только сама не съела ни куска.

— Нельзя, чтобы муж смотрел, как я ем. Это некрасиво!

И я согласился.

Минжурма теперь сидела дома, ласково глядя на мои чертежи и карты. Она перестала ходить сплетничать к соседкам, вечерами не пряла с ними и не сматывала в клубки мягкую овечью шерсть.

— Зачем мне подружки? Безмозглые куропатки нашему счастью завидуют.

И правда, мою жену теперь сторонилась. Всегда приветливая Очигма и другие женщины шушукались за нашими спинами. Но стоило Минжурме окинуть их огненным взглядом, умокали и разбегались по юртам. Удивлялся я тому, как изменились всегда приветливые буряты. Надо было радоваться, что беды кончились, но лица соседей были мрачнее прежнего.

События той ночи у реки выветрились из моей головы, как смрад болотной воды относится прочь налетевшим ветром. Только один раз меня царапнула шальная мысль о том, что счастье моё непрочно, когда через неделю в поселение приехал мой начальник Васильев.

— Что-то ты, Трофим, в конторе не появляешься, уж не захворал ли? Бледное лицо какое-то… — спешился он и попытался привязать коня к столбу. Минжурма вышла навстречу и поклонилась гостю, — ах, какая у тебя жена красавица!

Конь вздыбился и захрапел. Он потянул за собой Васильева, державшего поводья, тот чуть не перекувырнулся через голову. Это показалось мне забавным, но я сдержал усмешку и поспешил на помощь. Васильев сетовал, что дали ему необъезженного. Еле-еле мы привязали неспокойного чертяку. Я видел, что обед Минжурмы Васильеву не понравился, но тот деликатно промолчал. Бурятские блюда не все любят, что и говорить. Васильев проверил мои карты и заметки, головой покивал и забрал отчёт. Наказал мне явиться в Баргузин будущей пятницей, потому что решено закрывать исследование, и вся экспедиция переедет вверх по хребту в сторону Курумкана. Там компания геологов прибывает из Санкт-Петербурга, надо встретить, скоординировать общие действия. Подмигнул Минжурме и ускакал на коне, который дважды чуть не выбросил его из седла.

После отъезда Васильева я места себе не находил, и жена заметила моё беспокойство. Она обвила нежными ручками мою шею и зашептала на ухо: «Нам никакие беды не страшны, когда мы вместе. Никуда ехать не придётся. Всё изменится». Её горячие поцелуи заглушили во мне все сомнения. Это был уже не весенний робкий подснежник, а огненная лилия-саранка. Её тело стало податливым, и его наполняла невероятная страсть. От Минжурмы исходили волны жара и неги, в которые я нырял. Наша страсть с каждым днём была сильнее, и в редкие часы, когда мы отрывались друг от друга, и между нами воцарялась благодарная тишина, я говорил себе: «Как можно сомневаться в нашей любви, способной преодолеть смерть?»

Но срок отъезда неумолимо приближался. Ранним утром пятницы я засобирался, набрал колодезной воды и сунул в подсумок вяленой козлятины. Чувствовал, что за день не управлюсь, а Минжурме наказал приготовить для переезда только самое необходимое, чтобы к моему возвращению она была готова. Жена бесцельно перебирала вещи в сундуках, переставляла плошки, скатывала новенькие шерстяные одеяла и снова раскатывала их.

— Цветочек мой, не плачь, вернусь скоро. Бусы привезу новые. Из прозрачного хрусталя.

Но жена мотала головой, и слезинки разлетались по сторонам. Она уклонилась от моих объятий и ушла к колодцу.

С тяжёлым сердцем я поспешил к старосте, но тот высокомерно посмотрел в мою сторону и покачал головой.

— Коня не дам.

— Ты в уме не повредился ли, Олзо-ахай? Я царский чиновник и грамоту показывал тебе. Ты должен мне оказывать всяческое содействие, — от волнения я говорил сбивчиво.

— Ты теперь не царский человек. Ты — поганый волк Юмдолгор. Не ищи у нас помощи. Посмотри на своё лицо, ведьма выпила из тебя всю кровь, — старик развернулся, чтобы зайти в свою юрту, но я его окликнул.

— Олзо-ахай! Я уеду скоро, насовсем. С женой. Мне надо в Баргузин нынче. Экспедицию переводят. Дай коня, — пошатнулся я, у меня и впрямь кружилась голова от быстрой ходьбы.

Старик повернулся и посмотрел из-под седых бровей, сросшихся на носу.

— Тебе не уехать отсюда, и ты это знаешь. Коня загубить не дам.

В бешенстве я побежал к дому через густой кедровник, чтобы найти пистолет и пригрозить упрямому Олзо-ахаю. Мне уже порядком надоели средневековые предрассудки этих плоскомордых и ускоглазых туземцев. Когда я без сил ввалился в юрту, Минжурма ждала меня, лежа на ковре. Соблазнительные изгибы бёдер манили меня, её чёрные глаза горели любовной лихорадкой. Витой шнурок на воротничке платья развязался, Минжурма играла кистями. Я осыпал её горячие руки поцелуями.

В Баргузин я не поехал ни в тот день, ни на следующий. Я с трудом мог поднять голову от подушки. Сквозь дрему я слышал пение Минжурмы, бархатный голос баюкал меня: «Я твой нежный подснежник. Подыши на мои лепестки, наполни моё тело жизнью. Что ты отдашь мне, чтобы я снова цвела? Не ручей напоит меня, не солнышко обогреет и не ветер освежит. Только ты будешь держать меня в ладонях. Целую вечность».

Я проваливался в счастливый сон. Для чего мне эти карты, перепись, прииски, контора?

В понедельник я с трудом разлепил веки. В сумерках собиралась гроза, неспокойные лиственницы шумели над юртами. Я позвал жену, но глухой голос провалился в ватную тишину. Я выбрался из юрты на четвереньках и без сил остановился. Послышался безутешный детский плач. С трудом я добрался до соседей и отогнул толстую шкуру на входе. Что я увидел? Вместо огня — горстка золы и пепла, а Очигма в лучшем своём уборе лежала на ковре, прямая и жёлтая как сухой ствол сосны. Плакала маленькая дочь, склонила голову сестра, муж Очигмы вытирал слёзы с морщинистых щёк. Олзо-ахай сидел рядом, сжимая ставший бесполезным шаманский бубен. Завидев меня, взрослые замахали руками и закричали на своём варварском языке, а дочка уткнулась носом в грудь отца. Я ретировался. Свежий воздух придал мне бодрости для крика: «Олзо-ахай! Не тяни время. Я знаю средство от твоей беды».

Из юрты Очигмы никто не вышел. А из деревьев показалась хрупкая фигурка Минжурмы. Она несла вязанку хвороста, и я удивился проворности движений. Моя жена не казалась слабой и беспомощной ни когда тащила сучковатые ветки, ни когда складывала погребальный костёр.

— Минжурма, — позвал я, но она с приветливой улыбкой вернулась в лес за новой охапкой. Жена носила ветки до полудня, и к тому времени я узнал, что в дальней юрте умерла Сэсерлиг, а слева от нас такая же участь постигла и Чимитцу. Все они были молоды и полны здоровья, но именно их мужья разрушили когда-то юрту Юмдолгор.

Рвота подкатила к горлу, и я исторг из себя плесневую жидкость. Минжурма ловко подбежала ко мне и усадила на камень.

— Вижу, что ты не помощник мне теперь, — проворковала она, — но кто-то же должен заниматься делом, когда у других всё валится из рук. Не захотели шаманку по воде звать, теперь она сама придёт по верхушкам кедров. Выберет любую юрту, заберёт ковры и мониста, наденет лучшие платья. Будет ходить от семьи к семье.

Всю ночь полыхали погребальные костры. По лицам мужчин текли слёзы. Олзо-ахай с ружьём искал Минжурму по всей округе, словно она в чём-то была виновата. Я смеялся над ним, потому что знал: Минжурма сильная и за себя постоять сможет, да и Юмдолгор в обиду её не даст.

К утру староста не вернулся, и к вечеру. И через день тоже. Как мог Олзо-ахай в тайге заблудиться, если он с младенчества знал её, как узоры на платье матери?

В среду за мной приехал конный отряд из Баргузина. Васильев мечтал нацепить наручники на меня, предателя государственных интересов, но застал меня полуживым в остывшей юрте.

Конный отряд бродил между брошенными туземными жилищами. Те, кого не сожгли в погребальных кострах, бросили всё и ушли в тайгу. Я один лежал в лихорадке и ждал, когда вернётся Минжурма, заварит мне целебного чая и поцелует горячими устами. Она вдохнёт в меня тепло, как когда-то это сделал я. Но отчего-то моя жена не приходила.

Я просил Васильева оставить меня, но оказался поперёк седла со связанными руками и кляпом во рту. Так меня отвезли в Баргузин и определили в жёлтый дом. Я вернулся в селение только через год и не нашёл никаких следов поселения. Лишь у ручья по-прежнему лежал крупный белый камень, и вокруг него густо росла расчёсанная трава.

Жаль, что никто не знает, где живёт ведьма Юмдолгор. Я звал её по воде, но только шелест кедровых веток был мне ответом. Где ты, старая ведьма? Передай моей Минжурме, что я жду её. Жду мой нежный подснежник.

Темная поляна

Мы шли гуськом по узкой лесной тропке прямо к избушке деда Сталбыть.

«Не трусь, Марек», — шептал под нос самый маленький из нас. Боялись все. Кто леса, кто Тёмной Поляны, кто родителей, погнавших нас в глухомань. Я боялся за Янку. Она была у нас новенькой, шебутной, не такой, как мы. И я очень не хотел, чтобы Янка что-то вычудила и испортила нам Встречу Со Сказкой.

Ветки ёлок дружелюбно махали нам, и тревога улеглась. Дед Сталбыть ждал нас на колоде у избы, ворошил в костре под котелком длинным дрючком и с хитроватой улыбкой поглядывал на тропинку.

— Пришли, дорогие мои детушки, — скрипучим голосом сказал он, когда мы остановились у костра. Марека вытолкнули вперёд, он подошёл к деду и протянул узелок, наше подношение. Обычно родители совали лепёшки, медовые пряники, сало, варёные яйца. Дед Сталбыть принимал всё. Хозяйства он не держал, потому что был врачевателем, хранителем леса и сторожем Тёмной Поляны.

— Спасибо тебе, дед Сталбыть, что оберегаешь нашу деревню, — произнёс дрожащим голосом Марек ритуальные слова.

— И вам спасибо, детушки, что не забываете старика, — поклонился нам дед, привстав с колоды, — сталбыть, не зря небо копчу.

— Не зря, не зря, — хором подхватили мы.

Дед махнул рукой, и мы расселись кругом у огня, вытащили из сумок кружки, и дед черпаком налил каждому взвара. В тёмном сладковатом кипятке плавали сушёные ягоды, разваренные груши-дички, листья земляники.

— Сталбыть, прошёл первый покос? — спросил старик, и мы хором подтвердили, — сейчас причесали луга косыньками, а через месяцок серпами по полям пройдётесь.

Мы знали, но всё равно согласились.

— Чужие меж нами есть? — хитро прищурившись (запятая) спросил дед Сталбыть.

Марек толкнул пришлую Янку, и она нехотя поднялась с земли. Дед посмотрел долгим взглядом цепких глаз из-под бровей на неё. Янка молча переминалась с ноги на ногу, путаясь в длинной юбке, перешитой из мамкиной.

— Какая ж она чужая? Она своя, — улыбнулся наконец Сталбыть, показывая щербинку между передними зубами, и мы облегчённо выдохнули, — сегодня воробьиная ночь, и потому сказку я расскажу всем известную. Чтобы не забывали.

Сказку про Тёмную Поляну мы знали назубок, но спорить нельзя. Может, после скучной и надоевшей истории дед расскажет новенькую. Мы задвигались, усаживаясь поудобнее, прижались друг к другу.

— Много-много лет назад, когда над несчастными людьми властвовали ведьмы, жила на свете красна девица, и звали её Иванкой. Летами девица была не стара, но много тайн знала. Бродила от деревни к деревне, нигде приюта не находила. Многим нравился кроткий нрав Иванки, простая её красота. Звали её молодцы замуж, но она всех сторонилась. Поселилась Иванка в этих местах, вырыла себе землянку. Стали приходить к ней девушки, учиться ведовству. Кто советы слушал, кто траву собирал, а кто стал наложением дланей лечить. Только стали замечать люди, что в окрестных деревнях точно лихо бродит. То корова падёт, то куры подохнут, а то и человек, что вчера ещё песни горланил, сегодня в колоду лёг. И стали добрые люди присматриваться к Иванке да её подруженькам. Не в них ли скрыта причина?

— В них, в них, — подхватили мы.

— И один добрый молодец не побоялся, а пошёл ночью в лес разведать, не оттуда ли беда. Сколько не кружил по знакомым местам, а землянки Иванки не нашёл, хотя помнил тут каждый кустик, каждое деревцо. Всю ночь бродил добрый молодец, пока не нашёл он поляну, с виду простую, неприметную. Хотел он прилечь отдохнуть, дать, сталбыть, утомлённым ногам покоя, но ступил на неё и от изумления слова растерял. Засветилась поляна яркими огнями волшебной трын-травы. Алые цветы раскрылись перед добрым молодцем, но были то не цветы…

— А души проклятых ведьм! — выкрикнули мы хором.

— Сталбыть, решил добрый молодец, что с бедой надо покончить, вернулся в деревню тайком, взял косыньку и вернулся на поляну. Давай махать косынькой влево да вправо. От каждого взмаха падала и умирала в корчах одна ведьма. И скоро ни одной в округе не осталось, и все огни на поляне погасли. А на месте поганой землянки, в которой Иванка жила, люди добрые выстроили избу. И поселился там добрый молодец, который стал хранителем леса. Раз в год в самую короткую ночь идёт он на Тёмную Поляну и косит трын-траву, чтобы был в округе мир и покой. Ни мора, ни голода, ни ссор, ни обид.

Дед замолчал, и мы молчали, держа в руках остывающий взвар.

— Дед Сталбыть, — спросила неожиданно Янка, — а с тех пор никогда трын-трава не цвела огненными цветами?

Мы на неё зашикали, а Марек даже в бок толкнул.

— Нет, милая, — улыбнулся старик, — покуда жив хранитель леса, не зацветёт ни один огонёк на трын-траве.

— А когда ты умрёшь, кто станет трын-траву косить? — вякнула упрямая Янка.

У меня аж по нутрянке холод разлился. Но дед засмеялся тихо и ответил, вытирая усы и бороду широкой ладонью.

— А хоть бы Марек. Он молодец хоть куда.

Мы завозились, засмеялись, радуясь, что страшная сказка про ведьм закончилась, и стали просить деда Сталбыть рассказать другую, весёлую. И он согласился с небывалой лёгкостью. Только сказал, что новой сказки не придумал пока, а потому затянул про козлятушек-ребятушек и про репку. Я украдкой следил за Янкой. Она сидела хмурая и обкусывала кончик растрёпанной косы.

Когда мы возвращались в деревню, девчонка спросила меня:

— И не жалко вам ведьм?

— А чего их жалеть, дурочка? От них вред один.

— Что ты знаешь? Они лечат хвори людские и скотские. Испуг выливают, роды принимают. Пьянство изводят, мужчин в семьи возвращают. Грамоте разумеют, музыку творят.

— А нам того не надо, — сказал я, — у нас есть дед Сталбыть, и если какая надобность – мы к нему.

Янка махнула рукой, и я замолчал: чего с глупенькой спорить. Она у нас недавно, не привыкла ещё. Янка шла самой последней, и я оглянулся, чтобы она не отстала, с тропинки не сошла и в лесу не потерялась. А она надулась и не хотела на меня даже взглянуть. Тогда я тоже отстал и спросил, хочет ли она посмотреть на Тёмную Поляну. Конечно, туда ходить не дозволялось, но мне очень хотелось показать Янке все места, где она ещё не бывала.

— Сегодня — самая короткая ночь, мы вернёмся в лес. Когда стемнеет, ты скажи мамке, что спать идёшь, а сама сделай из подушки и одеяла куклу да прибегай на околицу. Оттуда идти близко.

Янка согласилась, и мы встретились, когда сгустилась темнота. Обошли высокий костёр, что жгли парни с девчатами на игрищах, взялись за руки и побежали к лесу.

— Ночь светлая сегодня! И звёздочки такие ясные! — шепнула мне Янка.

Но когда мы вошли в лес, подул ветер, и тьма сгустилась. Я даже пожалел, что решился показать девчонке Тёмную Поляну. Неужто мы на утренней заре не могли сбегать посмотреть? Но Янка не боялась. Она захихикала и нашла в траве светлячка. Подула на него, и он стал большим и ярким, точно упавшая с неба звёздочка.

— Хочешь и тебе такого сделаю? — бесхитростно сказала она.

Я помотал головой и только и смог, что выдавить «нет».

— А хочешь, я ветер успокою? А то зябко.

Не дожидаясь моего ответа, Янка вытащила из кармана передника дудочку и приложила к губам. Зазвучали трели соловьиные, и вскоре ветер и вправду утих. Янка убрала дудочку и потребовала: «Ну, показывай, где твоя поляна?» Я поднял две длинные еловые лапы и пролез под ними, приглашая девчонку за собой. Мы очутились на Тёмной Поляне. Спрятанная от людского глаза, она сплошь поросла трын-травой, и в дальнем её углу сиял то ли светлячок, то ли упавшая с неба звёздочка.

— Разве это Тёмная Поляна? Погляди! — тихо засмеялась Янка, но я схватил её за плечи и закрыл ладонью рот. Мы вовремя нырнули под еловые лапы, потому что на поляну с косой вышел дед Сталбыть.

Он постоял в центре, медленно водя глазами вокруг. Увидел светящийся цветок трын-травы и вздохнул: «Пришла беда, сталбыть!» Дед взмахнул косой, Янка тоненько вскрикнула, и лесное эхо погасло в верхушках сонных елей.

У кошки не девять жизней

Первая проблема. Маска. Бабушка сшила мне маску и показала: оттягиваешь резинки одной рукой, ткань – другой рукой, потом в щель засовываешь голову. Верхняя резинка над ушами, нижняя – на шее. Ткань расправляешь. Получилось не сразу, но я весь вечер тренировался. Главное запомнил, что маска должна быть на носу и губах. Я проверяю, чтобы она не сползла, прикусывая зубами. Если прикусить и так ходить долго – текут слюни за воротник. Неприятно.

Вторая проблема. Гречка. Кончилась еда. Та, которую надо варить, и которую не надо варить. Бабушка купила две сумки еды, но это было два месяца назад, и всё уже сварено и съедено. Я спросил, когда снова будет еда, но бабушка не отвечает, и вообще не выходит из комнаты. Она уже три дня сидит в кресле, не встает и не разговаривает со мной. У меня есть кот, когда мне его подарили, то сказали, что у него девять жизней. Насупило время их тратить.

***

— Андрюшка, — сказала Первая Жизнь Кота, — тебе надо приоткрыть окно в бабушкиной спальне.

— Зачем?

— Постоянный приток воздуха способствует мумификации. Просто открой окно.

— Сделано.

— Выключи телевизор.

— Сделано. От бабушки плохо пахнет.

— К вечеру запаха не будет. Сними одеяло с бабушкиной кровати и подоткни им щель под дверью в спальню. Так в твоей комнате воздух не остынет.

— Сделано.

— Открой морозильный отдел в холодильнике. Тот, что внизу. Вытащи пакет с курицей.

— Сделано. Пакет прилип.

— Сними пакет и положи курицу на тарелку.

— Сделано.

— Молодец. Теперь положи курицу в микроволновку и нажми по очереди кнопки 1 и 5.

— Сделано.

— Когда услышишь звуковой сигнал – курицу можно достать и есть.

— Понятно.

— Остатки обеда положи в холодильник. Это твоя еда на завтра.

***

Третья проблема. Возле двери висит календарь, бабушка раскрасила его карандашами. Красное время, чтобы надевать красную куртку и красную шапку. Каждый день бабушка зачеркивает один день. Теперь, когда бабушка не выходит из комнаты, зачеркивать в календаре некому. Я зачеркнул один квадратик, подумал и зачеркнул еще несколько. Теперь вся верхняя линия квадратиков аккуратно зачеркнута. Правильно ли я сделал?

***

— Андрей, больше так не делай. Нельзя зачеркивать несколько квадратиков подряд, — сказала Вторая Жизнь Кота.

— Понятно.

— Я буду каждый день напоминать зачеркивать квадратик.

— Понятно.

— Когда закончится красное время, наступит зеленое время. Ты будешь надевать зеленую куртку и кроссовки вместо сапог. В зеленое время шапку надевать не надо.

— Понятно.

***

Четвертая проблема равна второй проблеме. Я хочу есть.

***

— Курица съедена. Нужно купить еды. Возьми с тумбочки деньги и положи их в карман, — сказала Третья Жизнь Кота.

— Понятно.

—Надень красную куртку, шапку и иди на улицу. Попроси помощи у соседки.

***

Я надеваю красную куртку и красную шапку и выхожу из квартиры. На лестничной площадке никого нет. Холодно. Выхожу на улицу. Еще холоднее. Магазин рядом, но я один не ходил туда ни разу. Ко мне подходит соседка в полосатом пальто. «Андрюша, — говорит она, — а бабушка где?» Я молчу. Соседка мне говорит: «Она не заболела ли?» Я молчу. Соседка опять говорит: «Ты почему один вышел?» Я отвечаю: «Я есть хочу». Соседка вытаскивает мои деньги из кармана куртки и качает головой. Она быстро уходит в магазин и также быстро возвращается с молоком, хлебом и маслом. «Всё, на что хватило» — говорит она. Я иду домой и там ем.

На следующий день я решил, что четвертая проблема, которая равна второй проблеме, является постоянной. Ей не следует присваивать номер.

***

— Деньги кончились. Надо попросить еды, — сказала Четвертая Жизнь Кота.

— Понятно.

— Надевай куртку и шапку. Выходи на улицу.

— Понятно.

— Если через полчаса не подойдет соседка – иди в магазин. Попроси еды в магазине.

***

Я снова надеваю маску, красную куртку и шапку. Выхожу на улицу. Магазин рядом, но я один не ходил туда ни разу. Я стоял на улице долго и замерз. Соседка не вышла. Я вошел в магазин и взял там еды. На выходе меня остановил охранник, он больно ударил меня по спине и отобрал еду. Продавец сказала: «Не бей его, он придурочный». Продавец дала мне дала круглый пакет с надписью «Молоко». Когда пакет порвался, оттуда был неприятный запах, как из комнаты, в которой сидит моя бабушка. Но я выпил молоко, которое было как кефир. Еще продавец дала мне хлеб, но он был твердый. Его можно было грызть как рафинад, но он был не сладкий. Я иду домой и там ем хлеб.

Четвертая проблема. Кто-то долго стучал в мою дверь, но я не открыл. Двери всегда должны быть закрыты.

Постоянная проблема. Но я уже знаю, как надо делать. Я надеваю маску, красную куртку и шапку. Выхожу на улицу, иду в магазин и прошу еды. Продавец не дала мне еды, а охранник взял меня за плечи и выгнал на холод.

***

— Зайди за угол магазина, — сказала Пятая Жизнь Кота, — подойди к мусорным бакам.

— Понятно.

— Сверху лежат коробки. Бери только те, на которых написано ноль три ноль три две тысячи двадцать. Это еда, срок годности которой истек вчера.

— Понятно.

— Принеси коробки домой и понюхай еду. Та еда, которая не воняет, пригодна, чтобы ее есть.

Делай так каждый день.

Я пришел домой и понюхал еду. Она не пахла ничем. Я понюхал свою руку, она не пахла. Из комнаты бабушки и туалета нет запахов. Это странно. Еда была невкусной.

***

— Андрюшка, тебе надо помыться, — сказала Шестая Жизнь Кота.

— Понятно.

— Иди в ванную комнату, сними одежду и положи ее в таз. Включи кран с красной кнопкой.

— Я умею купаться. Мне показывала бабушка. Но я не хочу купаться.

— От тебя пахнет так, как из бабушкиной комнаты.

— Не понятно. Из бабушкиной комнаты не пахнет. Это проблема?

Шестая Жизнь Кота молчала. Я не знал, радоваться мне или огорчаться. Видимо, это не проблема, а событие.

***

— Почему ты не встаешь с кровати? Тебе надо позавтракать, — сказала Седьмая Жизнь Кота.

— У меня болит все тело. Мне жарко.

— Подойди к телефону, сними трубку и нажми кнопки. По очереди один, один, два.

— Сделано.

— Скажи: «Матросова девять, квартира семьдесят. Ковид».

— Матросова-девять-квартира-семьдесят-ковид.

***

А теперь к новостям города. Новые и новые жертвы пресловутого вируса «Ковид девятнадцать». Обстоятельства смерти престарелой жительницы Набережных Челнов шокируют. Бдительные сотрудники супермаркета «У дома» заметили, что старушка уже несколько дней не приходила за продуктами. Известно, что пенсионерка проживала с внуком-инвалидом. Когда спасатели осуществили вскрытие дверного замка, был обнаружен молодой мужчина в тяжелом состоянии течения заболевания. Он сидел на кровати в обнимку с плюшевой игрушкой в виде котенка, а его тело его бабушки располагалось в соседней комнате. По мнению судебно-медицинского эксперта, смерть пенсионерки наступила более недели назад от двусторонней полисегментарной пневмонии, осложненной аллергической реакцией. Пока специалисты не могут с уверенностью утверждать, что причиной смерти стал «Ковид-19», унесший жизни уже более 800 человек нашего города, но инвалиду, неизвестно как выживавшему без посторонней помощи, уже сделали тест. К сожалению, он оказался положительным. Молодой мужчина госпитализирован в инфекционное отделение ближайшей больницы с высокой температурой. Участвовавший в осмотре квартиры участковый уполномоченный Перов, обратил внимание на наличие повсюду в квартире кошачьей шерсти и следов крови. Молодой мужчина, являвшийся внуком умершей, не смог объяснить ничего по этому поводу. Он сказал, что у кошек не девять жизней, а только семь. Опрошенные соседи пояснили, что старушка кошек в квартире не держала.

Ковыли

Когда мы с Эрном поселились на хуторе, я, признаться, по уши залез в ремонт. Хитте уже не был похож на дом моего детства. Он перекосился и скукожился, что твой дырявый башмак. Я без устали работал рубанком, стамеской, молотком. А Эрн шатался по округе. Сбредал с куском хлеба поутру и возвращался в сумерках. И я уж был доволен тому, что обидеть моего сыночка было некому. По эту сторону фьорда мы жили одни.

Потом пришли роботы. То ли для того, чтобы измерять уровень радиации, то ли для изучения состава воды и почвы. С виду они выглядели безобидно, и хотя у меня ёкнуло что-то в груди, я отогнал грешные мыслишки. Ну, играет Эрн с роботами… В городах детишкам можно, а тут на пустошах нельзя?

Странные были эти игры. Несколько роботов сцеплялись между собой центральными короткими щупальцами, а боковые причудливо переплетали, образовывая колесо из своих металлических корпусов. Такое колесо катилось по пустоши, немного подпрыгивая, а Эрн подгонял его палкой. Но с каждой игрой диаметр колеса странно увеличивался, оно уже оставляло глубокие борозды, катилось медленно и норовило упасть на Эрна.

Эрн придумывал подвешивать сцепившихся роботов на самую вершину заброшенного ветряка, на место снятых с него лопастей. Это немыслимое металлическое колесо вращалось часами. Вращалось и не падало. А Эрн глазел на этот сияющий плоский блин из слившихся воедино корпусов. Радовался и хлопал в ладоши, что-то пел на неизвестном мне языке. И так я узнал, что Эрн у меня не немой.

От радости не знал, что и сказать. И поделиться не с кем! Как была бы счастлива моя покойная Олла: сын пусть дурак, но хотя бы не безгласный.

Я догадался, что Эрн копировал звуки, которые издавали роботы. Гортанный щёлк и посвист, от которого мои уши заворачивались в трубочки.

Может, мы с Оллой зря руки опустили? Когда Эрн родился, все говорили нам: «Ну что за урод, да оставьте вы его в приюте». Но мы-то своих не бросаем. Жили-были, мучились-радовались. Пока Олла не умерла, я был почти счастлив. А когда умерла, приехал сюда, на пустоши.

Хитте старая, но ремонту подлежит. Воздух чистый, свежей воды во фьорде — в избытке. Рыба косяками ходит. Никакого шума, кроме ветра в соснах да мычания Эрна. Изредка к нам ленсман приезжал да Клаус, мой младший брат, наведывался. Ленсман по делу, а Клаус привозил продукты из города да кой-какой инструмент.

Один раз Клаус пробыл у нас два дня, а когда назад засобирался, то затянул неприятный разговор.

— Эрн меня тревожит.

— А что не так?

— Разговаривает он. Предложениями говорит, сносно даже. Раньше мычал только. Теперь вздор несёт. Про экзоскелеты, про ковылей каких-то.

— Я и слов таких-то не знаю, — смутился я.

— Ты ему радио включай пореже.

Вечно Клаус так. Нет бы порадоваться за племянника! Не стал я брату возражать, а хотел показать ковылей, то есть этих роботов. Это Эрн им недавно имечко придумал. Надо сказать, что удачное имечко. Но ковыли как на грех попрятались, и за два дня ни разу на глаза не попались. Возле ветряка было пусто и на берегу. Я хотел было рассказать Клаусу про роботов, спросить, может, он знает, что за исследования у нас тут ведутся. Но мне словно кто-то рот запечатал. Эрн и вовсе дома сидел, смирнехонький. А как Клаус уехал, сразу собрался и ушёл.

Потом к нам ленсман приехал собственной персоной. Прошёлся по острову, всё без происшествий. Спросил у меня, что новенького, и я начал ему про научные исследования почвы и воды толковать. А ленсман мне отвечает: «Совсем от одиночества ты тут сбрендил». Я и заткнулся. Сели мы в баньке, надрались да и проржали до утра, как жеребцы в стойле. Наутро с тяжелой головой и двумя бутылками самогона ленсман к себе уехал, а я и успокоился. Если он не встревожился, то и мне нечего переживать.

Дела у меня вообще-то хорошо шли. Только с ремонтом крыши я немного затянул. Вроде залатал, но первый же ливень наделал мне убытку. На следующее утро, пока я перины сушил, пришли ковыли, забрались по стенам на своих щупах и давай стучать да погромыхивать. За час управились с ремонтом, любо-дорого смотреть. Отличные работники: кормить не надо, самогона не просят, только щёлкают да посвистывают.

С души камень свалился у меня. И я за погреб принялся. Мне на зиму и капусты наквасить надо, и рыбы насолить-навялить. В городе погреб ни к чему, а Клаус с продуктами ко мне не наездится. Только стал котлован копать, как приходит ко мне Эрн и воет волком.

Ох, я и испугался. Вообще-то мой сынок полоумный сроду котёнка не обидит, комара не убьёт, а тут держит свёрток, из которого сломленное щупальце ковыля торчит. Я развернул тряпку, и меня чуть не вырвало. Внутри — панцирь ковыля, а из него льётся какой-то серо-зеленый студень. Я на Эрна накричал: «Что ты наделал, дурень безмозглый!» А он лишь головой мотает из стороны в сторону: «Не хотел…»

Я головой кручу, куда бы этого робота спрятать, как уже на порог хитте ковыли пожаловали. Целая делегация. Стоят и поскрипывают своими металлическими сочленениями. Я сразу догадался, что они пришли за свёртком. Ссыкотно мне стало. Но ковыли потоптались-потоптались да и прочь пошли. А Эрн с останками панциря поплёлся за ними. Я хотел его догнать, но меня словно к месту пригвоздило.

Прошёл час, потом второй. Эрн всё не возвращался. За окном уже легли лёгкие сумрачные тени. Время уже было ужинать да в койку. И тут почуял я, что ноги мои снова меня слушаются, встрепенулся, натянул на уши оленью шапку мехом внутрь, застегнул куртку у ворота. Я вышел из хитте и плотно затворил дверь. Было ветрено и неуютно, но я бодро зашагал в сторону заброшенного ветряка, куда до этого направился Эрн. Ни топорика, ни ружья я с собой не взял, что в них толку-то?

Я шёл и думал, что за напасть такая эти ковыли, принесла же нелёгкая их в наши края.

Эрна я действительно нашёл у мельницы. Он сидел на большом валуне. Лопасти деревянной ветхой конструкции валялись где попало, и на них падала моя косматая серая тень. На вершине ветряка крутился странный серебряный диск из ковылей, сцепившихся друг с другом. Я потряс сына за плечо. Он посмотрел на меня и сказал, сопровождая свои слова лёгким пощёлкиванием языка.

— Дома у нас есть молитвенные шесты. Здесь таких нет, но есть то, что люди называют ветряком. Когда садится солнце, мы выполняем ритуал слияния. Потом Ахнанестенсуатра велит расцепиться и разделиться. Каждый даёт свою часть, и так появляется новый ковыль. Когда умирает один из нас, мы проводим ритуал слияния дважды.

— Эрн, что с тобой? Почему ты говоришь не своим голосом? Пойдём отсюда, — попросил я и потянул его за рукав.

— Идти некуда и незачем, всё будет хорошо здесь, — ответил мой сын и отвернулся.

Несколько часов в безмолвии, нарушаемом только порывами неутихающего ветра, мы с Эрном смотрели на дикий обряд. Потом Эрн встал и забрался по лестнице на самую верхотуру. Неловко, боясь свалиться, он снял колесо и опустил его на землю. Я хотел ему помочь, но тот остановил меня жестом. Эрн закатил колесо внутрь мельницы и закрыл за ним дверь.

— Скоро нас будет много, — сказал он удовлетворённо, — и нам будут нужны новые молитвенные шесты. И новые люди, чтобы помогать нам. Для начала.

Домашнее чудовище

— Ваш ребенок склонен к фантазированию! — школьный психолог Вера Дмитриевна поправила очки на переносице. Папанов уныло смотрел в пол, он помнил, как его тридцать лет назад отчитывали в школе, а теперь он был вынужден слушать претензии к своему сыну Грише.

— Вчера он сказал, что его тетрадь по русскому языку съело какое-то чудовище, — усмехнулась неприятной усмешкой классный руководитель Ангелина Петровна, вторя психологу, — вам надо поговорить с сыном. Не нужно доводить ситуацию до абсурда. Пока эту версию о чудовище слушаем только мы, учителя, но если он начнет свои выдумки рассказывать одноклассникам, то поверьте... Ничем хорошим это не кончится.

— Дети в младших классах иногда демонстрируют неслыханную жестокость, — поддакнула психолог, — ваш Гриша станет объектом буллинга. Надо это предотвратить, поймите.

Папанов покивал, пробормотал что-то и поплелся к выходу. Гриша был третьим ребенком в семье. Два старших сына выросли и жили отдельно, радуя своими успехами. Гриша родился поздно, и у его немолодых родителей не осталось никаких сил на воспитание проблемного школьника. Он только в четвертом классе, а уже ворует у товарищей мелочь и шоколадки, теряет вещи, шатается где-то после уроков. Разговоры не помогали, сын хотя регулярно обещал исправиться, но из школы постоянно звонили с упреками. Папанов не знал, что предпринять, и уныло думал о том, что Гришку нужно начинать шлепать.

Папанов толкнул дверь квартиры, топчась в прихожей, стаскивая промокшие ботинки. Леся гремела на кухне посудой. Папанов заглянул к ней, чтобы поговорить о вызове в школу, но она досадливо отмахнулась. Папанов зашел в комнату Гришки, которая была первой по коридору, сразу за кухней. Сын все еще не вернулся из школы. Комната была неопрятной, неприятно пахнувшей. Стены заклеены плакатами «Очень странных дел», футболки, носки и трико разбросаны на полу. Под столом несколько скомканных бумажек. Папанов покачал головой, сын рос неисправимым неряхой.

Хлопнула дверь, Папанов выглянул в коридор. Гришка вешал курточку на вешалку, поднявшись на цыпочки. Он не доставал до крючка, вскарабкался на тумбочку и … завалил на себя вешалку. Испуганная грохотом Леся выскочила из кухни, на ходу вытирая руки о замызганное вафельное полотенце.

—Ах ты, бестолочь криворукая, — закричала она, — сколько раз тебе говорили не громоздиться на тумбочку!

Гришка всхлипывал и шмыгал носом, выбираясь из-под вороха курток.

— А ты что стоишь? — напустилась Леся на мужа, — бери свой паршивый молоток да прибивай уже гвоздь!

Гришка наконец вылез из-под упавшей на него вешалки и, виновато посмотрев на отца, поплелся в свою комнату. Папанов вздохнул, сходил в кладовку и достал молоток.

***

Сын молча, низко опустив голову, хлебал теплый рисовый суп. Рядом с суповой стояла плоская тарелка с двумя сардельками, покрытыми капельками жира. Гриша искоса смотрел на них. Супа он не хотел, но Леся, уперев руки в бока, следила, чтобы первое блюдо было съедено. Папанов читал газету, примостившись у края стола, и прихлебывал чай.

— Опять по русскому тетрадку потерял? — спросила грозно Леся. Она уже получила от мужа информацию о поведении сына в школе, и ей не терпелось заняться воспитанием ребенка. Гриша неопределенно хрюкнул. Мать отобрала тарелку с супом и подвинула к нему сосиски.

— Леся, - осторожно сказал Папанов, — дай ребенку поесть.

—А ты бы уже молчал! — мгновенно отреагировала жена, — с твоего попустительства раздолбай растет!

И неожиданно хлопнула сына по спине полотенцем. Тот вздрогнул, вжав в плечи голову, но есть не перестал.

После ужина сын пошел в комнату, из которой вскоре стало доноситься тихое «бу-бу-бу». Гриша учил стихотворение «Буря мглою небо кроет».

Папанов лег на диване и включил телевизор, Леся пристроилась рядом, водрузила на живот ноутбук, сунула наушники в уши, показывая, что ее не интересуют новости дня и американские боевики. Папанов скосил глаза на экран: жена читала какое-то женское фэнтези.

— Папа! — тихо сказал Гриша, появившись на пороге их общей комнаты, которую Леся горделиво называла «зала», — можно я сегодня в кухне на диване лягу спать?

— Еще чего! - сказал Папанов, — не выдумывай даже. Если спать боишься — ночник включи.

— А в зале можно? — еще тише спросил Гриша.

— Что случилось, сын? — Папанов выключил звук телевизора, — чудища-страшилища спать не дают?

— Ну, типа того.

— Неубедительно звучит, — хмыкнул отец, — большой уже, и не стыдно выдумывать? Не первоклашка же. Появится такой чудище-страшилище — ты его кулаком в нос. Понятно?

— Понятно, — кивнул сын, постоял немного на пороге и вернулся к себе.

***

На кровати лежал заяц с оторванным ухом. Гриша кое-как пришил ухо позавчера, но оно оторвалось снова. Волшебной силы любимой с детства игрушки не хватало для того, чтобы победить Чудовище, которое жило в комнате Гриши. Чудовище росло с каждой оторванной пуговицей, подзатыльником дылды-переростка из соседнего подъезда,визгливым вскриком мамы, новой двойкой. Сначала оно было маленьким, с ноготок, на вид почти прозрачным и жило в углу комнаты. Становясь с каждым днем все заметнее, крупнее и сильнее, на просвет гуще, оно перебралось под кровать, куда редко заглядывали. Даже пылесос боялся совать туда свою волосатую щетку-голову. Чудище поначалу было молчаливым, а теперь оно начинало порыкивать. И в этом рыке Гришка слышал: «Отдай тетрадку!». И Гришка отдавал тетрадку, а чудище засовывало ее лохматыми лапами в огромный рот и чавкало, показывая острые зубы. Потом Чудище говорило: «Носок отдай» и снова пожирало добычу. Слопало и роликовые коньки, и библиотечную книгу Жюля Верна, которую непременно надо вернуть в будущую пятницу. Гришка подозревал, что когда закончится все ценное, что у него было, то случится что-то страшное, непоправимое.

Пока Чудовище было меньше плюшевого зайца, оно еще побаивалось дневного света или включенной лампы. Теперь оно было размером со щенка овчарки. Оно спокойно ходило по комнате, даже прыгало на кровать. Оно могло и на Гришку прыгнуть, поставить лапы ему на грудь и дыхнуть своим смрадом прямо в лицо. А может и облизать щеку или нос Гришки отравленным языком, а то и вовсе укусить.

Гришка сказал было об этом страшном создании школьному психологу Вере Дмитриевне, но та посмотрела как-то странно. Потом поднесла к плотно сжатым губам палец и покачала головой. Наверное, в ее доме тоже жило такое Чудовище, и, может быть, не одно.

Родителям Гришка ничего не говорил. Он подозревал, хотя и не видел сам,что у родителей в спальне тоже живет свое Чудовище. Иначе почему отец запрещал входить к ним в комнату? И кто мог издавать такой громкий скрип по ночам? Почему мама иногда кричала приглушенным голосом?Родители со своим-то Чудовищем не справляются, где им Гришке помочь?

***

Прошла безрадостная неделя. Мама ругалась все чаще за проступки и двойки, и Чудовище росло и толстело. Портфель был отдан на съедение и изодран в клочья, от пижамных штанов остались только две пуговицы, крепившиеся к манжетам на коленках. Футбольный мяч, подаренный на прошлый день рождения — и тот был скормлен Чудовищу. У Гришки ничего не осталось ценного.

— Съешь меня, — шептал Гришка,— ну что ты такой упрямый! Съешь.

Чудовище урчало, хлопало своими горящими зенками. Оно сильно выросло за последнее время, едва помещаясь на кровати. Теперь не Чудовище жило под кроватью, а Гришка.Оно скучало, порываясь выйти в коридор квартиры, и Гришка знал, что вот-вот это произойдет. Мальчик знал, что удерживает Чудище в его спальне: он еще не все ему пожертвовал. Немного подумав, он решил, что остался только заяц: бесполезный, плюшевый и ненастоящий. Чудище косо смотрело на него.

— Давай договоримся, — сказал как-то вечером Гришка плаксивым голосом, — я тебе Зайца, а ты... Ты отстанешь от меня.

— Зайца мало, — прорычало Чудовище, — зайца и маму. Или зайца и папу.

Гришка заплакал, не желая уступать монстру. Чудовище ждало, его горящие глаза были неумолимы. Гришка тихонько выскользнул в полутемный коридор. В зале мерцал экран телевизора, бубнил нарядный диктор телевидения. Родители смотрели какую-то передачу. Гришка прокрался в кухню и взял самый длинный и острый нож, которым папа разделывал мясо для воскресного обеда.

***

Леся плакала, возя тряпкой по полу в коридоре, затирая следы врача-реаниматолога и двух дюжих санитаров. Нет у этих медработников никакой привычки ходить в бахилах по вызовам на дом. Попробуй-ка приди без бахил в поликлинику!

Вымыв пол в коридоре, она прополоскала тряпку и перешла в комнату сына. Затертые пятна крови на полу и голый матрас без простыни делали обстановку незнакомой, чужой.

Папанов поехал с сыном в больницу, а ее оставили дома. Может, это и правильно? Какой толк сидеть вдвоем у постели ребенка? Он от наркоза долго отходить будет. И операция не одна ему предстоит - насидится Леся еще у кровати. К тому же скоро придет участковый и станет спрашивать, как да что.

Нож с длинным и острым лезвием все еще лежал на полу в комнате Гриши. Может, нельзя мыть тут пол до официального осмотра места происшествия?

Леся наклонилась и заглянула в темное пространство под кроватью, потом потыкала туда шваброй и извлекла драную библиотечную книжку, ручку от школьного портфеля, разодранный футбольный мяч и какую-то тряпочку.

— Вот ведь засранец! Ну что за ребенок! Говорили мне, не нужно позднего ребенка рожать, ничего хорошего из этого не выйдет!

Повертев в руках пушистую тряпочку, Леся догадалась, что это ухо от старого плюшевого зайца. Со вздохом все находки Леся выбросила в мусорное ведро на кухне и села за стол без сил.

В дальнем углу Гришиной комнаты за шкафом шевельнулась лохматая тень. Она сильно подросла за этот вечер, и ей надоело прятаться «Скоро придется осваивать другие комнаты», — мелькнули красные огоньки в глазах Чудовища.

Реставратор

Моя редкая профессия отталкивает людей. И потому при знакомстве я просто говорю: реставратор. Возможно, если бы меня не отчислили из Мухи, то я бы и лазил по строительным лесам с кистями. Одна кисть за ухом, другая в зубах. Этюдник на шее. В бесчисленных карманах жилетки мастихины, краски и клей.

Но я устроился в морге. Работаю с безнадежным материалом. Не могу сказать, что это легко, но результат всегда превосходит ожидания. Плату я беру по тарифу, изредка работаю даром.

Сегодня передо мной экземпляр, на котором не заработать ни копейки, но я буду создавать шедевр из любви к искусству.

Глядя на исковерканный объект, уже не узнать замысел творца. У меня нет и фотографии неповрежденного объекта, и все же я приступаю.

Костный каркас не сохранился. Мне приходится собирать лицо погибшей бродяжки из отдельных лоскутов. В помощь мне воск и плотный картон. Кожные швы я выполняю настолько аккуратно, что их можно рассмотреть только под лупой. При свежих ранах я использую специальный клей, он помогает сгладить стыки.

Жаль, что мой результат вообще никто не увидит, я мог бы и не тратить шести часов. Останки положили бы в дешевый гроб, а, может, и в пластиковый пакет. Кто проконтролирует? Муниципальное захоронение.

Но я хотел представить себе, как выглядела эта женщина до того, какприняла решение жить на улице.Была ли она хороша собой, сколько любовников она сделала счастливыми. Были ли на ее коже родинки и шрамы? Этого уже не узнать, но можно представить. Разве я не реставратор?

У нее был длинный нос с горбинкой, впалые щеки, остро очерченные скулы. Она могла быть красавицей, а могла и сущей ведьмой. Разница порой очень тонкая, едва заметная. Лучше я сделаю ее хорошенькой, отдам последнюю дань этому почти разложившемуся телу. Впрочем, тело я не трону, оно уже упаковано в саван. В моем распоряжении только голова женщины.

Вы думаете, что тональный крем и тени для век есть только в женской косметичке? О, нет. Мой набор порадовал бы любую модницу, но не стоит спешить в руки танатопрактика.

Знаете, с чем я не могу смириться? Не с нелепыми и преждевременными смертями. Не с запахом разложения. Не со слезами родных. А с тем, что моя кропотливая работа будет уничтожена в считанные часы. Исправленный моими стараниями труп несколько часов побудет на глазах бывшей родни. Потом его предадут земле или кремируют. В этом есть высшая несправедливость.

Наверное, пришло время оставлять объекты себе. Для этого у меня есть просторный подвал под домом и весь необходимый грим. Я живу один, и соседи привыкли к тому, что к общению я не расположен.

Осталось только определиться с тем, где брать материал для работы. Не думаю, что с этим будет много проблем. Вечерние улицы и парки как всегда полны беззаботно гуляющих объектов.

Случайная смерть

небрежно скрученные на затылке и подхваченные двумя шпильками волосы выражали полное пренебрежение к происходящему.

В этот раз её допрашивали не в чертогах, а в вонючем подвале заброшенного химкомбината. В прошлый раз Случайная Смерть избрала образ особы королевской крови, а теперь облачилась в латексный костюм игривой кошечки.

— Ты мне надоела, сучка, — сказала Случайная Смерть, похлопывая себя по бедру плёточкой, — в который раз переходишь дорогу?

— Я не считала, — ответила женщина и откинулась на спинку стула, прикрыв глаза.

— Зато я считала. Только на этой неделе и только в вашем захолустном Воронеже, — повысила голос Случайная Смерть и стала загибать длинные пальцы, обтянутые перчаткой, – Мальчишка, который должен был сломать шею, прыгая с крыши. Старушка с тележкой на обочине. Мужик в наушниках, переходящий дорогу в неположенном месте. Ещё один крендель, поздно возвращавшийся ночью через парк.

— Это банальные людские ошибки, которых можно было бы избежать, — возразила женщина, — я только отвлекла людей, и они просто изменили свои планы. О тебе я не думала в тот момент.

— Ты отвела мою руку, Света Соколова,— скривила губы Случайная Смерть, — ты думаешь, что я тебя прощу? И если в прошлый раз тебе удалось меня обхитрить, теперь тебе никто не поможет.

Женщина кивнула. Она знала, что Случайная Смерть права. Свете и самой надоело исполнять кем-то возложенное предназначение. Все мечтают о сверхспособности, но не все могут с ней ужиться. Лучше бы ей, Свете Соколовой, обладать даром внушения или полёта или на худой конец научиться находить потерянные вещи. Но солдат войны не выбирает. Свете суждено видеть зелёную мерцающую ауру вокруг человека, которого поджидает скорая Случайная Смерть. И как с этим спокойно жить ей, простой продавщице "Пятерочки"? Долго игнорировать свою сверхспособность не получится. Сначала страшно противостоять Случайной Смерти, потом это становится твоей второй работой. И пусть в городе Свету считали сумасшедшей. Ей было все равно. Даже если удавалось спасти одного из трех-четырех, это был прекрасный результат. Лучше, чем у некоторых реаниматологов.

Кстати, о реаниматологах. В прошлый раз, пока она сидела в готических чертогах на допросе у Случайной Смерти, юный интерн проводил первую в своей жизни операцию. Какой-то урод пырнул Свету ножом, когда та вышла из-за кассы. Света не помнила этого покупателя, зато он помнил её и вернулся отомстить за свое спасение. Урод думал, что Случайная Смерть - избавление от всех проблем, но Света решила иначе. И если Света раньше не понимала урода и держала на него зло, то спустя какое-то время она изменила свое отношение и смерти, и к своему дару. Над её головой появилась зеленая мерцающая аура. С удивлением Света поняла, что даже ждала её. В наглухо запертой квартире немолодая продавщица "Пятёрочки", городская сумасшедшая и Противостоящая Случайной Смерти опустошила свою аптечку и запила горсть таблеток стаканом водопроводной воды. И вот она очутилась в вонючем подвале. Скоро для Светы все закончится. Случайная Смерть что-то говорила, но женщина смотрела на наручные часы. Стрелка отсчитывала начало конца.

Дверь подвала с грохотом распахнулась. Бородатый Мужик в косухе, усеянной заклёпками, в красной бандане на бритой голове вырос на пороге. Случайная Смерть упёрла руки в бока, концы её плётки агрессивно раскачивались.

— Эта баба моя, — прорычал добродушно Бородатый Мужик, — я её забираю.

— С чего бы это? — поинтересовалась Случайная Смерть.

— Обстоятельства такие. Она жрала таблетки, передоз. А это, как известно, мой сектор. Наркоманский.

— Ладно, Танат, забирай её. Не пофиг ли, у кого в секторе Светочка окочурится.

Танат подошёл к сидящей на стуле женщине и бесцеремонно схватил её поперёк туловища, взвалил как трофей на плечо и вынес из подвала.

Нестерпимо яркий свет ударил в глаза, и Света прищурилась. Когда она разлепила веки вновь, то увидела знакомое ухмыляющееся лицо интерна. Он возмужал, оброс жиденькой бородкой, на щеке появился шрамик от фурункула.

— Помните меня?

— Нет, — соврала Света Соколова.

— Меня приставили к вам, пожизненно. Такая у меня супер-способность, спасать вас, Противостоящей Случайной Смерти.

— Бред, — прошептала Света.

— Может, и бред, но с вас тысяча рублей. Триста за изготовления дубликата ключа от вашей квартиры. Ну, я заранее позаботился о нём, знал, что пригодится. Двести - за такси до больницы, и остальное – за коньяк.

— Вы опять меня спасли?

— Делов-то. Промывание желудка - не подвиг. Кстати, у меня нет зелёной мерцающей ауры?

— Нет. Я бы вам сразу сказала. Света села на койке и медленно огляделась. — А Танат? Куда он делся.

— Даже Наркоманской Смерти иной раз хочется прибухнуть. Вы не переживайте, это был честный обмен. Коньяк, кстати, хреновый, но в вашей «Пятерочке» другого не купить.

Дикая охота

Я думал, что я умер, и потому очень удивился, когда очутился на полуночной поляне у костра. Языки пламени лизали сучья, но тепла я не чувствовал. Вокруг меня всё ещё был холод могилы.

— О, новенький, — без особенной приязни сказал кто-то, чье лицо было скрыто капюшоном, — садись, погрейся, тебе особенно нужно.

— Во сне умер или жертва колдуна?

— Пока не вспомнил.

Я влился в неспешную беседу так же легко, как и в круг неизвестных мне призраков. Их реплики были мне не вполне ясны, но я ни о чём не переспрашивал. В ушах до сих пор стоял вой Марты, которая кидалась на мой гроб. Её оттаскивали дети, но она упорно желала, чтобы её закопали вместе со мной. «Как она теперь? Я должен господину Брану семьдесят фунтов. Неужели он не простит их вдове?» — промелькнула глупая мысль.

Из чащи вышел сутулый воин, опиравшийся на меч. Его лысый череп не скрывал капюшон. Из пустых глазниц вылетела стая мошкары и стала кружиться над костром то поднимаясь в холодную высоту, то падая к самому жару.

— Приветствую тебя, Рикард, ты в Дикой Охоте.

Голос прозвучал словно из-под земли. Все призраки поднялись, выражая почтение. Видимо, пришедший из чащи был главным.

— Наставление тебе таково, — коротко сказал он и дал знак всем занять прежние места, но сам остался стоять. — За эту ночь следует изловить скакуна и приручить его. Выдвигаемся верхом в составе батальона завтра на рассвете. От группы не отставать, равняться на флагмана. Ближайшая миссия – прогнать в ад души безвинно умерших. В Корнуолле ожидается военная стычка. Покойников будет немеряно. Чтобы души по пустоши не бродили – выезжает Дикая Охота. Вопросы?

— Где взять скакуна?

— Ты в армии что ли не служил? — усмехнулся череп в тёмном плаще, — одолжи, укради, роди. Если будешь без скакуна – отряжу с полуденницами жать.

Все вокруг засмеялись, а один призрак шепнул: «Это навроде наказания, потом не отмоешься, всяк будет тебя в зад пользовать».

Перспектива была так себе. Нет бы в могиле спокойно полежать, а тут снова надо бороться за место. Но уже не под солнцем, а под луной.

— Разрешите выполнять? — спросил я.

— Действуй, рекрут, — хохотнул пришедший из чащи, вытащил из складок походную кружку и зачерпнул в неё холодного воздуха вперемешку с лунным лучом. Выпил и крякнул.

Я побрёл опять в деревню. Я любил вересковые пустоши в это время года. Серая почва почти вся скрыта цветущим, сильно ветвящимся фиолетовым ковром. Бабочки встревоженно взлетают из-под ног и долго кружатся, ища прежнее место. Марта говорила, что это души умерших. Она ошибалась.

Я не ощущал ногами ни цветов, ни корней. Следов я тоже не оставлял. Ночные мотыльки пролетали сквозь меня, не встречая преграды.

Так я добрался до края родной деревни. Она высилась над обрывом, по дну которого тёк мутный ручей, начинавший свой путь в болоте и там же терявшийся. Никогда бы я не подумал, что могу так легко перелететь с одного края оврага над рукой. Но лишь стоило мне взмахнуть руками и податься вперёд, как лёгкий ночной ветер перенёс меня, точно сухой лист.

Я был из тех неупокоенных душ, кто тревожит ночами близких, не даёт им забыться мрачным тревожным сном. Я был из тех, кто заглядывает в тёмные окна, силясь рассмотреть лица детей в кроватях.

Над нашим крыльцом висел оберег из коры дуба, наполненный сушёной травой и горохом. Я улыбнулся. Когда-то мои руки сделали погремушку для отпугивания злых духов. На воина Дикой Охоты шаркунок не действовал, но в дом я входить и не собирался. Я заглянул в окно комнаты, служившей нам с Мартой спальней. Кровать была застелена покрывалом.

Единственная лошадь у коновязи вяло жевала овёс, но почуяла своего хозяина и встрепенулась. Как я мог увести кормилицу из своего двора? Но в ушах стоял голос: «Рикард, гляди мне! Отряжу к полуденницам». Я развернулся и побежал прочь, соревнуясь с ветром в быстроте и ловкости. Мне удавалось подпрыгнуть выше коньков крыш, взлететь над кронами старых яблонь.

Двор Брана был самым чистым и опрятным. Плетёная изгородь отделяла владения пузатого ростовщика от остальной деревни. Под телегой спал мальчишка, и я не стал пугать его, хотя глупое озорство заиграло в моих бесплотных членах. Вот бы послушать, как утром он станет рассказывать о проказах призрака, а девки – охать! Я обогнул дом с северной стороны, безошибочно двигаясь к окну хозяйских покоев. Слишком часто я обивал тут порог, потому знал дом Брана не хуже своего собственного. Я заглянул в окно.

На подушке Брана, смешавшись с его седыми космами, лежали кудри моей Марты. Я сразу подумал: «Вот теперь убить кобылу из конюшни соседа мне совершенно не жаль».

Я никогда не отнимал жизни, не обидел ни одной живой души. Даже щенков не топил. Но как иначе, позвольте вас спросить, заставить лошадь везти мёртвого седока?

Я снова заглянул в окно спальни и вспомнил, что перед сном пил настойку от боли в пояснице. Эх, Марта, Марта, это ты подсунула мне убийственный стакан.

Думаю, что ей было не легче, чем мне теперь возле тонконогой кобылы в серых яблоках.

Брану не понравится, как я похозяйничал в его дворе, но уже светало, и мне следовало торопиться.

Убитая кобыла была легконогой. Скоро от рыси она перешла в галоп, мы неслись над цветущим вереском в самую чащу леса, где нас уже ждал батальон призраков верхом на прозрачных скакунах.

— Дрянь лошадёнка, — хмыкнул один. Поджарый конь под ним фыркал и нетерпеливо бил копытом, поднимая клубы утреннего тумана.

— Я и сам не господских кровей, — ответил я, трепля кобылу по холке.

— За мраком ночи! Тропами мёртвых!— скомандовал батальонный.

Над землёй поднялся вихрь, взбитый резвыми копытами сотен призрачных лошадей.

Горе заблудившемуся путнику на нашем пути! Бывшие пастухи, камнетёсы, кровельщики, сапожники, крестьяне, мы несёмся, не чуя под собой грешной земли. Поводья натянуты, хрипят в безумной скачке кони, ветер взметает комья и обрушивает вниз. Вскипает вода ручья. Тучи прячут испуганный рассвет.

Мы владеем вересковой пустошью. И все дороги впереди наши!

Безумная кавалькада проносится по уже незнакомым мне местам, и нечеловеческая удаль просыпается в наших мёртвых душах, заставляя истлевшие кости греметь в ужасающем гимне Дикой Охоты.

Я вас зову!

Санитарка бегала по отделению для лежачих и орала дурным голосом: «Кто изрезал простыни, кто?» На кухне повариха безуспешно искала сито. В закупленной по тендеру муке было слишком много серых комков, и катышков, подозрительно напоминавших мышиный помёт. Без сита тут не справиться. У бухгалтера пропал оранжевый шерстяной шарф, причудливой рыхлой вязки.

Воровали в доме престарелых и раньше, но всё больше руководство. Кому понадобились вещи, цена которым пятак в базарный день? Директор махнул рукой и уехал по делам. Вскоре настал тихий час, когда нужно лежать в кроватях и изображать покорность и благодарность судьбе. А что еще делать при бессоннице?

Три унылые инвалидные коляски дремали вдоль стены. Клевала носом постовая медсестра. Храпели старухи, шамкали во сне беззубые пятнистые кошки, прижившиеся в столовой. Крысы, расплодившиеся с приездом старой шаманки, затаились в подполье. В сонном царстве царила Кавихак.

Она пришивала оранжевой шерстью рваный круг простыни к украденному ситу. Её бубен давно обосновался в музее народной культуры Нерюнгри, и некому было позвать духов Верхнего Мира, когда подкралась беда.

Житье в доме престарелых не сладкое, особенно зимой тяжко в четырех стенах. Невыносимо для Кавихак, которая все триста студеных дней проводила на собачьей упряжке.

Санитарки говорили: «Скверный характер», уборщица не протирала под её кроватью, кошки жались к стенке, когда Кавихак ковыляла с костылем в столовую. Только повариха добавляла лишнюю ложку сахару ей в чай.

Не стало Кавихак покоя с того вечера, когда показали по телевизору про скважину, про новые месторождения урана. Знала шаманка, что темные духи в недрах спят, и беспокоить их вовсе не стоит. Перестала она есть и пить, таблетки выбрасывала между оконными рамами.

Кавихак считали чокнутой, она не спорила. Доктор грозился ее кормить с зонда, она лишь головой мотала. Оставили старуху в покое, решили пока не спешить.

Теперь шустрая иголка мелькала в ее морщинистых пальцах, прокладывая новые и новые стежки — стёжки для духов Верхнего Мира.

Старая шаманка привыкла пасти небесных оленей, загонять гарпуны в хребты темных духов. Любила она крыльях воронов под тучи взлетать, в умиаке по волнам ходить, траву расчесывать и нашептывать покалеченным в дурном весеннем гоне песцам и лисам странные заговоры.

Скучно было в доме престарелых, в одном лишь повезло: крыс тут было немеряно, а её тотемным животным как раз крыса и была. Всё неслучайно во вех мирах.

Крысы добыли лежачей Кавихак всё, что нужно. Сидела она и шила, пока не завизжала соседка по палате. Вот её-то Кавихак и не спросила, когда перегрызла старой крысе горло, да стала крысиной кровью сито мазать! Прибежали санитарки, стали охать, стягивать чокнутую бабку с кровати, тащить ее в изолятор. Извивалась Кавихак раненой нерпой, выла как волчиха-роженица, пока ей укол не вкололи. Успела только перед провалом в сон выкрикнуть: «Я вас зову, важенки и верховые, совы ночные и вороны дневные. Я ваша хозяйка. Я дам вам мяса и крови, воды и травы. Заберите с собой чужих».

— Ты глянь, что сотворила! — приговаривала кухарка, отпарывая крепко пришитую ткань. Не смогла оторвать и оттолкнула от себя сито.

Но разве может бабья злость перекрыть зов старой шаманки? Не важно, кто в бубен ударит, если обряд уже начат. Покатился бубен в угол, закрутился на месте, подпрыгнул пару раз.

***

Вечером в столовой дома престарелых обитатели, как обычно, смотрели новости. Собственный корреспондент рассказывал: «Авария на разведочной скважине № 52 совместного русско-канадского объединения «Якут-уран» положила конец реализации планов по оценке запасов урана. Воспламенился неуправляемый фонтан из радона высотой более двухсот метров, не прошло и четверти часа, как от высокой температуры металлические конструкции надшахтного комплекса деформировались и сложились, как картонная коробка».

Призраки Верхнего Мира удовлетворенно отступали в свои небесные владения. В хрустальных глазах диких оленей метались языки пламени, прозрачные крылья белых полярных сов застлали горящее небо. Уходили в глубь Алдана кристальные тела священных рыб.

В ужасе смотрели на пожар с вертолета люди в защитных костюмах, не решаясь подлететь к очагу. И только Кавихак после успокоительного улыбалась во сне за много тысяч километров от непокорного Алдана.

Из ледяной пустоты

Как стая мотыльков крупные хлопья снега окружили меня на перекрестке. Я пришел сюда не случайно, и меня била легкая дрожь. Страх или стужа пробирали до костей? Длинная цепочка событий привела меня в полночь на это место — потеря близкого человека, безутешное горе, поход к старой ведьме, покупка талисмана. Сегодня такой день, когда можно все изменить – девятое декабря. Тайян, день «большого мира», больших изменений. Я убеждал себя, как мог, потому что ни на йоту не верил старой ведьме. Ей была нужна моя кровь, только и всего, она могла просто солгать.

Гладкий, вырезанный из желтоватой кости силуэт женщины, отполированный тысячью пальцев, холодил и без того озябшую руку. Когда налетевший вихрь закружился прямо передо мной, я бросил купленный за мою кровь талисман в самую его гущу.

Из снежного сонма вышла Юкки-онна. Я сразу ее узнал: девушка из снега и льда. Она станет той, которую я потерял. Ведь и снег, и лед пластичны и принимают любую форму.

Юкки-онна протянула ко мне белую ладонь и откинула вуаль с лица. Она была прекрасна, даже красивее Митсуко, и я вздохнул: мне не нужна была ослепительная красота, мне нужна была шероховатая кожа, родинка на левом виске, остриженные после болезни волосы, топорщившиеся поутру на затылке, крупные уши, которых так стеснялась Митсуко, рано появившаяся морщинка на лбу.

Я повел Юкки-онну в свой дом, за нами по пятам летел воющий ветер. Когда я толкнул дверь своей хижины , она вошла бесстрашно, и ветер умолк. Долго Юкки-онна бродила по холодным комнатам, трогая сёдзи руками, оставляя повсюду мокрые следы. Когда мы легли с ней под утро, крепко сплетясь, её ледяное дыхание обожгло меня изнутри, и я скоро забылся крепким сном.

Проснувшись, я сразу повернул к себе лицо Юкки-онны. Предсказание ведьмы сбылось, и талисман подействовал. Снова со мной была моя Митцуко: горячая, живая. На её шее пульсировала голубая жилка. Я рассмеялся, но смех прозвучал звуком сорвавшейся с крыши сосульки. Митсуко с улыбкой поднесла к моему лицу осколок зеркала, и я увидел, что мои волосы белее молока. Медленно подняв руку, я заметил, что она словно покрыта инеем. В остывшей комнате не было видно пара моего дыхания. Я обнял Митсуко и прижал её к себе, но она отбросила меня от своей хрупкой фигурки с невиданной силой. Я очутился на пороге собственной хижины. Митсуко легко вытолкнула меня наружу.

— Твоя кровь очень пригодилась, Арэта. Может быть, кто-то выкупит тебя у ледяной пустоты? Но это буду не я.

Всё, что нас убивает

В санатории отбой объявляли в двадцать один час. Издевательство! Какой нормальный детский организм может заснуть в это время? И вообще, спать придумали враги: врачи, медсестры и нянечка Пална.

Днём в санатории мы все по категориям: задохлики – с недобором веса, гемофилией и анемией, пищевики – с пищевой аллергией, бытовики – с аллергией на пыль и шерсть домашних питомцев.

Но ночами это деление значения не имеет. Собираемся в нашей двенадцатой палате. В карты играем, в мафию, анекдоты травим. Вчера к нампришли Алка, Настя Большая и Настя Мелкая. Лёнька, Костя и Мишаня койки сдвинули. Я сразу предупредил, чтоб не чесались: один начнет – и пойдет по кругу, как зевота.Настя Мелкая предложила рассказывать страшилки. В пионерлагерях это истории про чёрную руку или избушку без окон, а у нас – про диагнозы.

Настя Большая рассказала старую, добрую классику. Про то, как от конфет «Феечки» у нее высыпало по всему телу так, что мама не горюй. Не банальная крапивница, а прямо язвы. Как при стрептодермии.

Лёнька рассказал фуфлыжную историю про то, как он бабочек боится, вернее мотыльков с волосатыми ногами. Коричневых, пушистых. Они к лицу подлетают и своими лапами шевелят. Девки взвизгнули для приличия, а мы с Мишаней Лёньку обсмеяли, естественно. Нашел чего бояться! Много ли погибло от нападений мотыльков? Шиза какая-то, а не фобия. И к теме аллергии отношения не имеет.

Вот Мишанина история была зачётная. На тему: «Сломай стереотипы аллергологов». Мишанькина бабка герань разводила. Нет бы укроп или лук:сплошная польза. А так к мишаниным отёкам от казеинового белка еще и чиханье от герани добавилось. И полугодовое турне по больницам как бонус!

Алка помалкивала. И мы её понимали: из её палаты каждое утро в реанимацию задохликов отправляли. То гемофилия, то кровопотеря, то анемия.

— А у нас котик в палате живёт, — вдруг сказала она со странной улыбкой.

— Хорош гнать! – возмутился Лёнька, — какой ещё котик в санатории для аллергиков?

— На стене у неё в палате котик нарисован, — пояснила Настя Большая.

— А-а-а, — протянул Лёнька, — это не считается.

— Мы когда спать ложимся, — продолжила, словно не замечая наших ухмылок, Алка, – то мы его по очереди гладим. А потом он с кем-то засыпает. Лежит тихонько, мурчит и как-то чмокает. Страшновато.

Лёнька украдкой покрутил пальцем у виска, а Костя рассказал историю про съеденную под одеялом шоколадку и красные глазки. Тоже классика жанра.

Потом пришла Пална и какой-то ссаной тряпкой нас разогнала.

А на утро Алку в реанимацию увезли. Хотите верьте, хотите нет: кровопотеря – штука смертельная. А в Алкину палату Настю Мелкую перевели, на свободную койку, под нарисованным котиком.

Дом, который...

Есть ли более дурацкая привычка, чем рассказывать кому-то свои сны? Заметьте, чем глупее, алогичнее и тревожнее события сна, тем чаще его рассказывают. Можно позавидовать тем, кому не снятся цветные сюжеты. Такие счастливчики отдыхают ночью и со свежей головой идут на свою унылую работу, чтобы принести ещё немного вымученной пользы. А сновидцы отрабатывают вторую смену: создают небывалые комбинации бывалых событий. Не в нашей традиции походы к психологу: платить за то, что полуграмотный напыщенный болван, будет слушать твои излияния, сидя в мягком кресле, а потом посоветует попить успокоительного. Может, поэтому люди и рассказывают свои бредовые видения близким.

Не в моих правилах откровенничать, а мой единственный слушатель, отец, умер пять лет назад. Узнав о том, как я палила из бластера по инопланетянам или заклинала змей в пустыне, он покачал бы головой и спросил: «Что на днях читала? С кем поссорилась?» И всё стало бы на свои места.

А теперь отец мнеснится, и странно, и редко. Я пытаюсь с ним поговорить, но мне никак не удаётся. Он внутри дома, в который мне хода нет.

Этот дом в Москве, и в том нет никакой логики. Отец бывал в столице всего три раза, всякий раз на курсах повышения квалификации. Москва никогда для него ничего не значила. Наверное, это был символ места, которое он не покорил, зарыв свои таланты, отдав своё время службе, чужим людям, скучному быту.

Во сне я иду незнакомыми улицами спального района, не отличимого от любого провинциального областника. Увязла, заблудилась в снеговой каше чужого двора. Какие-то облезлые ветлы, панельные семиэтажки… Вдруг взгляд натыкается на одноэтажное здание с панорамными окнами. Оно нелепо торчит там, где обычно размещают примитивную детскую площадку. Даже во сне мне очевидна вся абсурдность ярких светящихся окон во всю стену, плоской крыши, нарушающей все строительные правила, широких дверей, как в метро, но без козырька и удобных перил. Для чего это здание прячется во дворе, зачем оно манит меня своими жёлтыми огнями окон? Подхожу ближе, и замечаю, что пол в здании гораздо ниже уровня земли, и на самом деле, оно высокое — просто зачем-то утоплено строителями в грунт. Через светящиеся стекла вижу несколько комнат, заставленных всякой рухлядью. И только одна просторна и широка. В центре комнаты возле мольберта стоит мой отец.

***

— Нарисуй мне лыжника, — прошу я сидящего у моей кровати отца, но он занят чтением скучной толстой книжки «Справочник нотариуса». Отец откладывает книгу и снимает очки в толстой оправе. Они делают его похожим на конторского служащего, и это мне это совсем не по душе. Ведь мы дома, и он должен быть моим папкой. Я хочу видеть его узкие зеленоватые глаза, о которых он шутит — «цвета бутылочного стекла». Они добрые, а очки… Только мешают общаться. Отец это понимает и потому засовывает дужку за ворот свитера и наклоняется над моим альбомом.

— Зачем лыжника? — спрашивает он невпопад.

— Ну, пусть он катается в парке, — уверенно говорю я. На шее у меня компресс с отцовским шипром пополам с водой. Теперь мы даже пахнем одинаково, и этот резких запах пробивается через клетчатый платок.

— Ты знаешь, я же умею рисовать только африканцев и крокодилов, — смеётся отец. Отбирает альбом и штрихами рисует двух кучерявых человечков. Они скачут возле моей снежной бабы. Немного подумав, и не слишком стараясь, отец добавляет выглядывающий из-за ёлки крокодилий хвост и нос.

— Вот что, папочка, — плаксиво говорю я, — ты испортил мне рисунок. Он назывался «Зимние забавы».

— Ничего не испортил. У всех есть право на зимние забавы! — отец вытаскивает у меня из-под мышки градусник.

— Ого! — говорит он и идёт в кухню за прокипячённым шприцем. Уже год, как в доме появилась металлическая коробочка со стеклянными, остроносыми орудиями пыток всех размеров. Найдётся один и для меня. Диабет научил отца делать уколы себе, а мне — и тогопроще, ведь я уже восьмилетка и ничего не боюсь, а все равно хнычу.

Сначала отец долго уговаривает меня, потом на помощь приходит мама. Она прикрикивает и даёт шоколадную конфету-вафлю.

— Ненавижу ваши вонючие конфеты! — шоколад смешивается со слезами, и я отворачиваюсь к стене.

***

Прилипаю к светящемуся окну, чтобы лучше рассмотреть, чем занят отец. Сердце звонко стучит, словно перекатываются вишнёвые косточки внутри самодельной погремушки. Пахнет детством: газетами, мучным клейстером, сухими красками и медовой акварелью, водопроводной хлорированной водой в стакане. Я чую это здесь, на улице, в своём неожиданном сне. Отец водит толстой кистью вверх и вниз. Проступают слабые следы на картоне: лёгкая зелень и дождик, неясные силуэты домов с красными крышами. Рядом на столе всё, для приготовления папье-маше, и готовые маски.

Отец и похож, и не похож на себя. Он худощавый, двадцатипятилетний брюнет как на старых фотографиях. Таким я его знать не могла. Так он мог выглядеть до встречи с мамой.

Совсем некстати вспоминается старая история. Некая волейболистка Сима не дождалась моего будущего отца из армии, и вышла за его друга. Это положило конец их дружбе. Потом Сима растолстела, нарожала семерых, спилась и умерла. Эту историю я узнала случайно, из подслушанного разговора. Я испугалась от мысли, что в этом здании рядом с отцом я увижу Симу. Вдруг она вернулась в его молодость? Но сон меня пощадил.

Отец задумчиво водил влажной кистью по картону и вдруг обернулся.

Лицо его было спокойным и безмятежным. Он не узнал меня, и я заплакала. Стала стучать в окно, но отец пожал плечами и отвернулся. Я обежала здание в поисках входа, который совершенно точно видела раньше. Но как это и бывает в мутных, нелогичных снах — никакой двери в доме не было. Дом стал шкатулкой с секретом, а его окна вскоре погасли, и здание погрузилось во мрак.

Проснувшись среди ночи, я замотала головой. Было ли у отца тайное желание научиться писать акварелью? Вот никогда не замечала у него тяги к рисованию! После его смерти осталось с полдюжины неоконченных рукописей, стихов, но ни одного рисунка. Сколько я ни силилась привести эти записи в порядок, так и не смогла.

Тщетно пытаясь найти логику в своём сне, я решила, что отец счастлив в том месте, куда до срока нам хода нет. Он теперь может делать такое, о чём и не мечтал раньше. Рисовать, писать стихи, смотреть в окно, обдумывая очередной сюжетный поворот в рассказе. Смотреть, как течёт влажная акварель, прокладывая дождливый след на будущем рисунке. Времени для этого не жаль, потому что краска течёт, а жизнь — нет.

Этот сон мне снился потом много раз, словно я должна была запомнить дорогу к тому месту.

***

Спустя два года, откомандированная в Москву, я хлюпала промокшими ботинками по мартовской снеговой жиже, волоча за собой чемодан на колёсиках, в поисках дешёвой гостиницы, по наводке отдела кадров. И надо же было свернуть в какую-то арку, чтобы наткнуться на здание из моего сна – здание без козырька над стеклянными дверьми, с плоской крышей и панорамными окнами. Я узнала его сразу, хотя оно всегда мне виделось в сумерках. Бросившись к светящемуся окну несуразной громадины, я увидела внутри обычный офис и клерков, которые сидели за компьютерами. Разумеется, никакого отца среди них не было. Я бесстрашно раскрыла дверь, но дальше коридора охранник меня не пропустил. Он ткнул металлодетектором на чемодан и потребовал пропуск. Все вопросы охранник игнорировал и почти вытолкал меня наружу.

Чемодан стучал о заглублённые порожки, а я еле сдерживала слёзы. Вдруг меня осенило: здание не то, чем кажется днём! Кто знает, что происходит тут, когда заканчивается рабочий день?

Гостиница была полупуста. Круглое окно моего номера находилось почти под самым потолком и смотрело на улицу. Возможно, к лучшему: иначе сидеть бы мне у окна целый день! А так я занялась делом: съездила и отметила командировку на другом конце столицы, сдала документы на оплату брони, получила задание на завтра и талоны на обед в столовую для командировочных и поспешила обратно.

Смеркалось, и я заторопилась. Показалось, что на выходе из метро появились запахи медовой акварели и карандашной стружки. Эта магия недолго вела меня в арку двора, но исчезла, как только я зашла за угол. На входе во двор я с изумлением обнаружила довольно длинную очередь к тому самому зданию, словно к мавзолею Ленина в былые времена. Мужчины и женщины медленно двигались к большому окну, немного постояв на месте, они уходили в темноту другой арки проходного двора. Моё место было в хвосте очереди.

Пытаясь унять волнение, я искала что-то обыденное, доказывающее, что я не сошла с ума. Вот! Передо мной стояла полная женщина в бушлате и форменной тёмной юбке. Из-за несуразных толстых ног в голенища сапог были врезаны клинья. Житейская деталь успокоила меня и натолкнула на мысль: «И как бедняга ловит преступников? Ведь еле двигается!». Когда подошла её очередь к окну, женщина прижалась к стеклу, подышала на него и протёрла муть перчаткой. Всмотревшись вглубь, она вытерла слёзы платочком и попятилась в жёлто-серый сугроб. На её место встала я и заглянула в окно. Вначале комната показалась пустой, но потом из-за книжных шкафов вышла моя бабушка в белом халате лаборанта. Высокая шапочка-колпак на кудрявой светловолосой голове держалась на дешёвых невидимках. Молодая, тридцатилетняя, как на альбомной фотографии, бабушка сердито посмотрела в мою сторону и махнула рукой, прогоняя прочь. Я замешкалась, высматривая отца.

«Ну же!» — сердито отпихнул меня какой-то хам в красном анораке. Набрав побольше воздуха в грудь, чтобы отчитать его, я едва успела крикнуть: «Эй, вы!», но незнакомец резко отскочил от окна и обежал здание. Я услышала грохот металлической двери и увидела, как очередь запаниковала от того, как мужчина в красном анораке забежал внутрь здания. Видимо, это было нарушением неизвестных мне правил. Я задрожала от догадки: «Его позвали! Его позвали внутрь здания!» Люди не только не спешили вызволить человека, но и сами уносили ноги подальше. Пока я растерянно озиралась, окна потухли, а дверь заперли изнутри.

В арке мерцал огонёк сигареты.

— Новенькая? — тронула меня за рукав толстуха в бушлате. — Пойдём.

Мы шли друг за другом по освещённой фонарями улице. Это был безопасный мир с потоками пешеходов и машин, суетой и толчеёй вечерней Москвы. Не снимая верхней одежды, мы сели в маленькой кофейне за углом.

— Финита ля комедия, — вздохнула толстуха, — здание теперь исчезнет. И я больше не увижу Олечку. Мою дочку. Я приходила к ней каждый день. Она радовалась мне, звала. Я даже думала войти внутрь. Понимаешь, у меня уже четвёртая стадия рака. Вон водянка какая.

Женщина ткнула пальцем в разбухшую коленку. Я отхлебнула кофе и сморгнула слезу.

— Теперь, когда я умру, мы не будем вместе. Поместят меня в другой дом, в одиночество, как будто в этой жизни мне его было мало.

— Нет, что вы, — я прикоснулась холодной ладонью к удивительно горячему запястью женщины, — вы будете с ней. Я видела отца и бабушку. Они там вместе, хотя явились ко мне в разное время и порознь.

— Да что ты вообще знаешь? Я тебя впервые вижу, ты и капли того горя не хлебнула, что мне довелось, — шмыгнула носом женщина, — эх, надо было мне рискнуть и войти. Вместо того мужика…

— Если бы хотели — вошли, — неожиданно цинично произнесла я, обидевшись на эту толстуху, но тут же испугалась своих слов и потому сразу спросила, — а что вы знаете об этом доме?

Женщина хрипло рассмеялась.

— Ничего толком не знаю. Приснился, как и другим. Попадается теперь всюду. Первый раз — в Костроме. Представь: лет десять назад приехала в составе следственной группы на серийный труп, отошла в какую-то подворотню отлить. Извини за подробность… — женщина затянулась сигаретой, — и увидела этот дом. Окошко горит, а вокруг никого. Меня слово пламенем обожгло! Я подошла и вижу Олечку мою. Но не четырёхлетку, а лет восемнадцати. В фате и платье. На головке у неё цветочки атласные. Улыбается, машет мне, мол, приходи на свадьбу. Так бы Олечка выглядела, если бы дожила… Потом этот дом я встретила в Мытищах. Приехала на рыбалку с компанией. В лесополосе, возле Яузы. Чуть в реку не свалилась… Везде этот дом теперь. И в Москве даже. Но увижу ли его еще раз… И доживу ли?

— Зачем вы приходите к этому дому? Для чего?

— А ты? — усмехнулась женщина и затушила пальцами сигарету, бросив бычок в стаканчик с остывшим кофе. Она грузно поднялась, немного откидываясь назад, словно норовя упасть. На лице играли красные пятна, — Зря кофе я пила. Зря с тобой тут откровенничала.

Я тоже почувствовала тоскливую усталость, и вышла из кафе. Толстуха, не попрощавшись, зашагала к метро, я же вернулась в арку. Странный дом исчез.

Всю ночь я ворочалась и думала о том, что случилось, а наутро поняла, что испытываю удивительное спокойствие и пустоту, как будто знала, что больше не увижу этот жестокий фантом, и просто буду жить дальше.

Меч-кладенец

Холодная удушающая волна паники уже подкатила к горлу Ники. Вот-вот она захлебнётся! Женщина хлопала глазами, широко открыв рот. Стасу пришлось встряхнуть её.

— Этого ещё не хватало! Возьмите себя в руки! — раздражённо бросил Стас и протянул откупоренную бутылку минералки.

— Я в норме, — ответила Ника, сделав несколько глубоких вдохов и отпив из горлышка.

— Что у него может быть с собой? Часы с GPS, телефон, вода, еда, фонарик, свисток?

— Такого точно нет. Я не знала, что это нужно. Сын никогда не уходил из дома один, — виновато ответила Ника.

Стас кивнул и стал инструктировать группу поисковиков. Ника услышала фразу: «За час он мог довольно далеко убрести».

***

Федя бодро шагал вперёд, куда глаза глядели. Оранжевая куртка мелькала в зелени листвы. Он отодвигал ветки деревьев, когда те настойчиво не пускали вглубь леса, наклонялся под кривыми стволами, перелазил через поваленный бурей старый сушняк. Лес был настоящей сказкой, и хотя Федя понимал, что в девять лет не положено верить в чудеса, но картинки в любимой книжке были именно такими, как те, что он видел теперь.

«Я богатырь, и я сражусь с чудищем, а для этого мне нужен меч-кладенец. А где его взять? Только у Бабы Яги», — рассудил Федя. Его богатырский путь начинался прямо от дачи, которую семья сняла на лето. Весь июнь Федя не выходил за забор, но потом освоил дорогу до продуктового ларька. А сегодня утром заметил, что одна из дорог на перекрёстке, у которого стоял ларёк, ведёт в лес.

***

— Вы уверены, что мальчик не зашёл к соседям, к знакомым. Поиграть или поболтать? Телевизор посмотреть...

Ника тупо смотрела на участкового. Разве она только что не рассказала о том, что Федя — невербальный аутист? Пришлось повторять всё снова. Участковый терпеливо дослушал и отправился опрашивать жителей Забелино.

Ника вспомнила, как Федя нашёл во дворе колодец, и скольких трудов стоило объяснить ему, что даже на три шага приближаться к этому опасному месту нельзя. Она бросилась к декоративному плетню, отделявшему двор от сада, подбежала к колодцу. Намотанная на ворот цепь была сухой, ведро висело на крюке, что было добрым знаком, но Нику всё равно била дрожь, и она с трудом откинула тяжёлую крышку.

Изнутри повеяло холодом, прозрачная вода стояла низко. Ника не знала, насколько глубок колодец, но понимала, что в самом страшном случае тело сына обязательно всплывёт. Она страшилась это увидеть и потому наклонилась над каменной горловиной не сразу.

Ничего не видно!

Ника постояла, потом задвинула крышку и вернулась в дом, чтобы перебрать вещи. Стало немного легче, когда она поняла, что сын ушёл в оранжевой куртке: не замёрзнет, и яркий цвет виден издалека.

— Что же вы не сказали, что ваш муж уехал одновременно с тем, как пропал сын?

Голос участкового вырвал Нику из пелены раздумий.

— Матвей... Уехал, да. Его вызвали в клинику, срочно. Но Федя в это время был дома, я точно помню. Он потом ушёл, когда я стала варить кашу.

— Расскажите об отношениях Феди и отца. О друзьях, может, его кто-то обижает?

— Матвей его отчим, не отец. Отношения никакие. Я же говорила, что Федя — аутист, он не проявляет к людям интереса.

***

Мальчик уходил всё дальше от Забелино. По грунтовке проехали девочки на велосипедах и помахали ему, но Федя пересёк дорогу с высохшей колеёй и отправился по тропинке, петлявшей между осин и берёз.

Вскоре захотелось пить, но рядом не было ни водопроводного крана, как дома, ни колодца, как на даче. Солнце жарило во всю июльскую силу, и он снял ветровку и повесил на ветку. Мама не разрешала бросать вещи на землю, а вот про то, что нельзя пить из лужи, она ничего не говорила. Зато он знал из сказки: «Не пей, Иванушка, козлёночком станешь!» На тропинке как раз была такая желтоватая лужа. Но когда он набрал ковшиком-ладонью немного воды, она оказалась прозрачной и тёплой, совсем не противной на вкус. Обрадовавшись тому, что не превратился в козлёнка, Федя зашагал бодрее.

Вскоре тропинка вывела к поляне с потухшим кострищем. Он подобрал уголёк и чиркнул им пару раз по старому стволу сосны, оставив едва заметные штрихи.

Жаль, не порисуешь.

Зажав находку в кулак, мальчик двинулся дальше.

***

Взрослые и подростки, волонтёры и жители Забелино вытянулись в цепочку, держа факелы. Сумерки ещё и не сгустились, но в лесу было куда темнее, чем в деревне. Пастух, пригнавший стадо, со стороны луга никого не встретил. Участковый объехал на мотоцикле все дворы, но узнал о Феде только от девчонок, которые катались на велосипеде. Было решено идти в лес.

Люди шли на небольшом расстоянии друг от друга, перекликаясь, и звали мальчика по имени. Ника позвонила Матвею, и тот мчался к другой стороне леса, навстречу волонтёрам. Вера Андреевна из «Парусов» сказала Нике по телефону, что мальчик может спрятаться в месте, которое покажется ему безопасным. Ведь если Федя раньше не был в лесу, он непременно испугается и впадёт в ступор, поэтому особенно тщательно надо осматривать укромные уголки.

— Ночью все уголки укромные, — буркнул Стас, — не стоит слишком надеяться, что мы легко его отыщем, у детей своя логика. Они идут мимо домов, пересекают проезжую часть, могут прятаться от незнакомцев и машин. Они видят в человеке не спасение, а угрозу.

***

Федя обнаружил, что тропинка в темноте привела на прежнюю поляну с кострищем. Уж не Леший ли его за нос водит, к Бабке Яге не пускает?

— Заблудился, богатырь? — услышал он откуда-то сверху голос Веры Андреевны и поднял голову.

На него смотрела, свесившись с ветки, лупоглазая тётка, хоть и не похожая на психолога из «Парусов», но с такими же красными бусами. Будто крупные капли крови вытекали из дряблой шеи. Длинные нечёсаные волосы шевелились в воздухе, точно жили отдельной от тётки жизнью. Держась одной рукой за сучок, она протянула вторую к мальчику и больно дёрнула его костлявыми пальцами за чуб. Федя взвизгнул от боли, а тётка захохотала. И тут же её хохот подхватили десятки голосов.

Федя отскочил и закрутился волчком на месте. Всюду, на каждой ветке качались кругломордые голые тётки, похожие на медсестёр из «Парусов».

— Хватай его, луп! Он всё равно ничего не понимает и никому не расскажет! Он ведь дурачок! Мамочке надо было отдать его в приют! — хихикали тётки, — А теперь он заблудился, заблудился! И никогда не станет богатырём!

Поднялся невероятный шум. Ветер свистел в кронах, трещали сучья, ходили ходуном стволы осин. Тётки спрыгнули на поляну и окружили мальчика. Замелькали плоские груди и выпирающие животы. Длинные цепкие руки образовали круг.

— Нас много, а ты один! — нестройно вопили голоса.

Потом то одна, то другая стали пинать Федю. Он упал на землю и сжался в комок. Тихо поскуливая, он видел из-под зажмуренных век, как ведьмы подступают все ближе.

И тут уголёк в левой руке стал нестерпимо горячим. Он раскалился докрасна, и Федя с визгом бросил его перед собой. Вспыхнули сосновые иглы, сухой мох и прошлогодняя слежавшаяся листва. Тётки расцепили пальцы и прыснули прочь.

Их истошным визгом наполнились уши. Голова загудела, точно на чугунный котёл налитый до краёв кипящим маслом бахнули неподъемную крышку. Шатаясь от пережитого ужаса, мальчик несмело поднялся на четвереньки и ринулся подальше от гиблого места.

***

Собаки кружились возле оранжевой куртки и лаяли. Ника закрыла уши ладонями.

— Почему Федя сбросил куртку?— спросил кто-то, — Холодно же.

В общем гаме Ника не услышала ответа Стаса. По команде собаки ринулись с просторной дороги в сторону леса, но через четверть часа вернулись, и как их не гнал насупленный кинолог, они делали круг за кругом и возвращались на небольшую поляну с кострищем.

— Запах гари перебил след, — спокойно произнёс Стас, а Ника закусила губу.

Она старалась не думать о том, что шансы отыскать сына живым тают.

***

Напуганный мальчик долго бежал, не разбирая дороги, пока ноги не подкосились, и он не рухнул на землю. Вдали слышался собачий лай и чужие голоса. Свистели в свистки, били в колотушки.

Разбойники! Кому ещё быть в этой чаще?

Забыв об усталости, он взобрался на дерево, выбрав крону погуще, ухватился за ветку и прильнул к ней животом. Федя надеялся, что его не увидят.

Надо просто тихо-тихо лежать и ни в коем случае не шевелиться.

Дома у Феди было такое секретное место, ниша в шкафу. Он любил прятаться в неё и часто сидел там один в полной темноте, наслаждаясь тем, что он словно не существует для окружающих. Жаль, что однажды Матвей его там нашёл.

Теперь Федя не даст себя обнаружить, он даже не пискнет и не чихнёт, он сольётся с темнотой и станет частью этого места.

Рассредоточенные по лесу люди медленно шли, переговариваясь, покрикивая, освещая факелами путь. Собаки беспрерывно лаяли, но никто не обращал внимания на их сигналы, ведь они уже столько раз ошиблись.

Один волонтёр прошёл под деревом, где прятался мальчик, свет метнулся к самой макушке Феди, но не озарил закрытого рукавом толстовки лица. Когда голоса стихли, и вновь воцарилась тьма, мальчик осторожно слез с дерева и побежал влево от ушедших.

Ноги стали проваливаться в мягкую землю, и Федя вдруг заметил, как изменился лес вокруг. Он поредел, деревья стали тоньше. Из прорези облаков луна освещала унылый пейзаж: кочки, гнилые пни, торчащие из земли сломанные стволы берёз.

Леший, не ты ли изменил лес, чтобы не дать богатырю отыскать Бабу Ягу?

Одна нога провалилась по щиколотку в густую жижу. Федя её вытащил с трудом, а, когда хотел переступить на сухое, то провалилась и вторая, но уже по колено. Мальчик схватился за торчащую из кочки корягу и кое-как подтянулся, выбрался из чавкающей топи и сел на пень.

В кроссовках хлюпала вода. Федя разулся, вылил жижу, снял носки, покрутил их в руках и выбросил. Куда идти, не знал. Он проголодался, урчало в животе так, что казалось, эти звуки слышит вся округа. Федя поднял голову и увидел, как лунный луч дробится на мириады мелких искорок.

— Идём за нами, — тихо пропели незнакомые детские голоски.

Огоньки, появившиеся повсюду, роились, плясали.

— Мы отведём тебя в «Паруса», там твои друзья. В лесу страшно, ты пропадёшь, Федя!

Мальчик замотал головой, из глаз брызнули слёзы.

Нет! Никаких таблеток, тренажёров, массажа! Никаких детей, которые больно тычут под ребра кулаком, щиплют за руки» Никакой Веры Андреевны с её кубиками и шариками, картинками с мордами животных. Никаких подзатыльников и пинков от старших. Никакого вранья: «Ваш мальчик сам себя бьёт!»

Огоньки собрались лёгким облаком и повисли над Федей. Он вскинул голову и увидел строгий глаз луны, потом её многозубый рот, ощеренный в улыбке:

— У нас есть прогресс, не так ли? Ты уже стал более самостоятельным, вот как далеко ушёл от мамы с папой.

«Он мне не папа!» — хотел крикнуть Федя, но не сумел. Во рту, как всегда, был тряпичный кляп, мешавший даже мычать. Людям такая тряпка нужна, чтобы сморкаться, но отчим всегда комкал её и засовывал Феде в рот, чтобы в квартире было тихо.

— Не хочешь в «Паруса»? — пищало облако из тысячи лунных огоньков. — Тогда пойдём к Матвею! Он поиграет с тобой, потом потрогает там, где стыдно, и даст шоколаду!

Огоньки спустились к рукам Феди и обвили запястья, точно верёвкой, конец которой протянулся высоко вверх и потерялся в облаке. Мальчик дёрнул сжатыми кулачками, попытался развести их в стороны, но огоньки держали крепко. Они потянули его к болоту, где деревьев было ещё меньше, кочки становились крупнее, а тьма под ногами гуще. Федя бежал, проваливаясь в топкую жижу, вытягивая ноги и вновь увязая, а огоньки увлекали его дальше и дальше.

Наконец, он очутился возле мутного озерца. Почва тут была ненадёжная, рыхлая и проваливалась, засасывая Федю. Огоньки захихикали и отпустили его руки, снова собрались в облако, которое постепенно приняло форму человеческого тела. И тут мальчик увидел, что недалеко, на другом берегу, стоит избушка, а в ней светится окно. Но дорогу перегородило это мерзкое облако, которое не собиралось его пропускать.

— Ну, немой дурачок, — сказало облако голосом Юры, мальчика из старшей группы «Парусов». — Что у тебя есть? Выворачивай карманы! Деньги, конфеты? А ну, давай сюда!

Федя попятился и чуть не провалился, уткнулся спиной в ствол какой-то ёлки, и она услужливо протянула ему лапу. Федя дёрнул ветку и заметил, как много шишек на ней. Он отломил одну и ощутил странный холодок в ладони.

Граната!

В руках была настоящая военная граната. Как у партизан в кино!

Облако тоже увидело страшное оружие и нерешительно отступило.

— Да я пошутил, ты чо… — неуверенно хихикнуло оно голосом Юры.

Федя хотел было гневно крикнуть, но мешал предательский кляп, столько раз пережёванный, тухлый, что хотелось выблевать его. Рыкнув из самой глубины лёгких, Федя выдернул чеку и бросил гранату прямо в гущу светящихся огоньков.

Взрывная волна отбросила мальчика в озеро, и, увязая в чёрном киселе из ила, гнилых кореньев и вонючей стоячей воды, он победно смотрел, как облако распалось сначала на сотни лоскутов, а потом на мигающие искорки. Смотрел, как оно рассеивалось и таяло в предрассветном воздухе.

***

Федя открыл глаза и увидел перед собой лицо Бабы Яги. Две тонкие чёрные косы, чуть тронутые сединой, свисали по обе стороны худого старушечьего лица и даже касались Фединой груди.

— Тих-тих-тих, — ласково сказала она, — очухался, богатырь.

Баба Яга похлопала лежащего под вязаным пледом Федю по голой руке и отошла к столу, и он успел оглядеть избушку изнутри. Маленький деревянный домик смотрел на мир одним окном, освещался странной крупной лампой, стоявшей на струганном столе. Над головой висела карта, Федя видел такую в школе. Но зачем она здесь, может, чтобы Баба Яга не заблудилась в полёте?

Ни метлы, ни ступы видно не было, но в углу примостилась металлическая печка, от которой исходило тепло, а на поленнице лежал облезлый трёхшёрстный кот. На протянутой верёвке сушились штаны и толстовка Феди. Мальчик поёжился и натянул плед до подбородка.

Баба Яга вернулась с эмалированной кружкой и куском хлеба, густо намазанным мёдом. В кружке плескался тёмный чай. Федя сел и схватил угощение, а Баба Яга засмеялась.

— Ищет тебя вся округа, а ты сам ко мне пришёл. Хорошо, что не потонул в болоте! Был бы утопе́ц, а не молодец.

Федя ел, а старуха ласково гладила его по голове. Всё сходилось как надо: и избушка, и добрая советчица, которая только с виду страшная и суровая, а на деле не хуже родной матушки. Она и в баньке пропарит, и хлебом-солью накормит, и из болота вытащит, и волшебное оружие против чудища даст.

Возвращались пугающие воспоминания о том, как он вопил, что есть мочи, как чёрная вода подступила к самому рту, как он уже глотнул её смертельной вони, но выплюнул вместе с тухлым кляпом, как заорал «Мама!» и как сильные руки потащили его куда-то.

Он благодарно сверкнул глазами на старуху, которая зачем-то натягивала оранжевую жилетку, почти такую же, какой была его ветровка, только с серыми блестящими полосами.

— Пойду состав на разъезде встречу, а ты тута пока лежи, — ласково сказала Баба Яга, толкнула дверь и легко спрыгнула наружу.

Федя поднялся на локте и выглянул в окно. Оказывается, совсем рядом была железнодорожная насыпь, к которой поковыляла старуха, держа в руке флажок. Баба Яга что-то двигала и переключала, возилась с непонятными механизмами, и Федя подумал, что мог проезжать здесь с мамой в начале лета, добираясь на съёмную дачу.

Неужели теперь даже Баба Яга работает? Хотя почему бы и нет. Ведь чудище тоже ездит на машине с красным крестом на боку.

Федя потрогал языком щеку, а потом и шершавое нёбо. Никакого кляпа во рту не было. Он снова отпил чаю и улыбнулся, смыкая и размыкая губы.

— Ма. Ма.

Ай да волшебный чай, ай да хлеб с мёдом!

Мимо прогромыхала электричка, заставившая вздрагивать стены, стекло в окошке, поленницу и дверь. Федя откинул плед и увидел на себе только влажные трусики. Вся верхняя одежда сушилась перед железной печью. Он неуверенно прошёлся по комнате, поставил кружку на стол и огляделся. Выдвинул тугой ящик стола и увидел россыпь двузубых и трёхзубых вилок, погнутые ложки, штопор и перочинный нож.

Меч-кладенец!

От радости Федя захлопал в ладоши, но тут же вспомнил, что Баба Яга вот-вот вернётся в избу, схватил нож и в два прыжка очутился в койке. Он зажал находку в правой ладони и накрылся пледом.

Послышались шаги Бабы Яги.

— Эх, — сказала она точно с жалостью, — спасатели далеконько ушли, ну, да не беда. Я с мамкой твоей говорила по телефону, батяня твой злой едет, будет в скорости. Но ты только знай, что я тебя в обиду не дам. Мало ли что, заблудился? Не специально же? С каждым бывает. На то оно и детство, опасное времечко.

Федя молчал и улыбался, пробуя вкусным шепотом слоги «ма» и «ба». Баба Яга задумчиво макала в кипяток чайный пакетик и смотрела на Федю искоса.

Оба вздрогнули от звука приближающегося мотора. Хлопнула дверь, кто-то шёл к избушке. Услышав шаги на пороге, увидев тёмный силуэт в проёме двери, Федя зажмурился, но тут же открыл глаза. Он не боится, у него есть меч-кладенец!

— Слава богу, ты нашёлся! — притворно ласково произнесло чудовище и низко наклонилось над кроватью.

— Всё. Скажу. О тебе. Маме, — чётко сказал Федя и увидел, как отпрянуло чудовище, как забегали его лживые глазки, как закрутило оно головой туда-сюда, точно пытаясь понять, что происходит. Чудовище не верило своим ушам.

— Подожди, пацан, — заюлило чудовище, — мы же друзья, мы договоримся!

Федя сел на кровати, откинув плед. Худенькое тельце в трусиках, бледное лицо, горящие решимостью глаза, меч-кладенец в правой руке. Чудовище всё поняло. Его рожа перекосилась от животного ужаса, и оно опрометью бросилось вон из избы.

Баба Яга, разинув рот, смотрела то на Федю, то на дверь. Рёв мотора вывел её из ступора, и она перекрестилась. Федя подбежал к двери и залюбовался на то, как улепётывает чудовище. Баба Яга осторожно вынула меч-кладенец из ладони мальчика и усадила Федю на табурет.

— Ну, богатырь, для начала расскажи мне.

Подушка

Гостиница была стрёмной, но я так устала, что была согласна на любой номер с кроватью и душевой кабиной. Заснула, как только моя голова прикоснулась к подушке, а утром я увидела на застиранной наволочке кровь.

Небольшое пятно, размером с пятирублёвую монету, уже засохшее по краям, но с влажной тёмной серединой. Я испуганно провела пальцем под носом, поковыряла в ухе. Палец был сухой. В шкафу было зеркало, и в мутном отражении я увидела всклокоченные со сна волосы. Десны, губы, уши были чистыми.

— Замените наволочку, — сказала я на ресепшн, встретила непонимающий взгляд и повторила просьбу.

На следующее утро пятно появилось снова, на краю подушки. В этом месте я прижималась помятой щекой к наволочке. И, конечно же, ни я не расковыряла прыщика, не нашла царапинки, и с давлением всё было нормально — носом кровь у меня не лилась. Если бы я не торопилась, то устроила бы разнос. Но в этот раз я даже ничего не сказала горничной, с которой столкнулась в коридоре.

Вместо этого я купила в супермаркете дешёвую плоскую подушку, которая слегка отдавала химозой. Я устала до чёртиков и была не способна соображать. За два дня пришлось обегать все больницы, морги, автобусные станции и два вокзала. Я всюду показывала фотографию. Одну и ту же. Мой сын и эта тварь, которая его украла у меня. Я должна была их найти, и поиски мои начинались именно в Сент-Луисе, где их видели в последний раз.

Второй день мне не принёс успеха. Только сбитые в кровь пятки и ломота в коленных суставах. В номере я разделась и улеглась на кровать с новой подушкой. В надежде на то, что я высплюсь без мистики и намёков. Жаль, что утром моя подушка кровоточила, но зато я могла уверенно сказать: гостиница говорит со мной. Но что она хочет мне сказать?

На ресепшн я показала фото сына с его няней.

— Вы когда-нибудь видели этих людей?

Администратор побледнела и приложила к губам ладонь. Этот непроизвольный жест стал для меня ответом. Я молниеносно перегнулась через стол и схватила женщину за руку.

— А теперь ты мне скажешь все, что знаешь об этих людях.

— Хорошо, хорошо, — пролепетала администратор.

Она не пыталась вырваться, а я вцепилась в неё изо всех сил.

— Они жили здесь, в вашем номере, — прошептала администратор.

— Когда?

Я не отпускала руку женщины, а наоборот, впилась в её кожу ногтями. Мне нужны были ответы здесь и сейчас.

— Они приехали четыре дня назад. Женщина с мальчиком. Документов у них не было, я поселила их…

— Они заплатили тебе, так?

Администратор закивала. Она выгнулась и дёргала руку, но я крепко держала.

— Отпустите… — простонала она.

— Потом они уехали, правда. Их нет тут…

— Ты врёшь. Эта кровь… Она проступает на подушке. Она говорит мне о том, что мой сын всё ещё тут.

Администратор посмотрела куда-то за мою спину. Я обернулась и выпустила её руку. В дверях коридора стоял мой Билли. Бледный, осунувшийся, в той самой синей куртке, что была на фотографии.

Я бросилась к нему, но он отступил.

— Сынок… Как ты?

— Не подходи ко мне!

Я слышала, как администратор звонит в 911. Но мне было всё равно. Мой сын здесь, рядом, и я верну его. Ноги Билли замелькали, послышался стук его ботиночек по старому линолеуму. Мой мальчик убегал от меня! Он всегда от меня убегал! Он свернул за угол, и прямо перед моим носом захлопнулась дверь. Я изо всех сил забарабанила в неё, но она не поддавалась. Я навалилась на неё, из комнаты доносилась возня, неясный шум, всхлипывание. Я всё равно открою эту чёртову дверь! Мысль о том, что я все эти два дня жила рядом с сыном, которого ищу, причиняла мне боль, но и придавала сил.

Она уже трещала под моим натиском — оставалось только напрячься. Я отбегала и падала на дверь, проверяя её на прочность, но вдруг услышала голос:

— Мэм, прекратите.

Это был полицейский со своим чёртовым пистолетом. Он наставил его на меня и не собирался отступать.

— Там мой сын.

— Это не ваш сын, мэм. Это Билли Ореган. И с ним его мать, Джилл Ореган.

— Это бред! Его мать — я.

Мои слова казались странными мне самой.

— Вы Ханна Макферсон, так?

— Да… — растерянно пробормотала я и посмотрела на дверь. Шум и всхлипывания за ней затихли. Люди, которые сидели в комнате, явно прислушивались к разговору в коридоре.

— И как вы можете быть матерью Билли Орегана? Вы его няня!

— Няня… — тупо повторила я.

— Няня, которая преследует семью Ореган, — закончил полицейский и достал наручники.

Я растерянно стояла перед ним. Не знаю, как я разрешила полицейскому защёлкнуть холодные металлические браслеты на моих запястьях. Может быть, всему виной наставленный на меня пистолет, а может быть, то, что я начала кое-что вспоминать. Джилл, которая наняла меня полгода назад присматривать за её сыном. Маленький домик в пригороде Сент-Луиса, качели и песочница. Мы играем с Билли, он называет меня няней.

Я тряхнула головой, в ней всё перевернулось. Я уже ничего не понимала.

— Вы преследовали семью Ореган, а мы искали вас, — сказал полицейский, уводя меня по коридору от заветной двери, — а потом решили пустить всё на самотёк. Учитывая ваше упорство, нам стоило только подождать, когда вы сами отыщете Билли, и тогда преследование прекратится. Но… как вы нашли Билли?

— Кровь… — прошептала я и облизнула губы. — На моей подушке была кровь. Она подсказала мне, что я в правильном месте, ведь Билли — мой сын, моя кровинушка.

— Она совсем спятила… — прошептала администратор мне вслед.