РАССкаЗЫ

Попаданцы как они есть

О чём рассказ?

Вы верите, что у попаданца, который не пригодился в своём мире, что-то получится в другом?) Ну-ну...)

Макс Петров подавал самые скромные надежды на факультете журналистики Горно-Алтайского университета. Учился он на платном и потому до начала третьего курса кое-как дотянул. И вот здесь тучи начали сгущаться, потому что ай кью списываньем не увеличишь, а тут ещё и влюблённость, привязавшаяся на втором курсе, начала стремительно прогрессировать.

Влюблённость носила имя Лена. Вообще-то «лены» хороши тем, что их много и они разные. Встречаются Лены-блондинки и Лены-брюнетки, Лены-идиотки и Лены-недурочки... Даже иногда очень умные попадаются, но это уже так, погрешность природы.

И вот эта самая Лена Надеждина, шатенка, небольшого роста, слегка обесцвеченная в домашних условиях подругой, с губами яркими, как помада, буквально свела с ума несчастного Макса. Не сразу. В два приёма. Но пик наступил именно в сентябре.

Все пары напролёт он рисовал теперь в тетрадках для конспектов сердца, заколотые стрелами, в газету, где тискал статейки, и дорогу забыл, а всё свободное время торчал в центральной библиотеке на подоконнике. Там зубрила суженая. Иногда она откладывала учебники и целовалась с ним в холле второго этажа. Лена была лишь слегка увлечена Максом и сессию планировала сдать на отлично.

Училась девушка на том же факультете, только на курс младше, увлекалась чем ни попадя, но самозабвенно. На данный момент её волновали проблемы археологии и физические теории пространства. Ни в тех, ни в других Лена не разбиралась, но готова была часами выслушивать лохматых длинноногих знатоков пятикурсников, которые настигали её прямо в библиотеке. Она общалась, а Макс томился рядом, мешая пятикурсникам переходить от обольщения физикой к физическому обольщению.

В тот день, когда случилось непоправимое, внезапно испортилась погода, и Лена радостно заявила:

– Макс! Я еду на выходных на раскопки! Мне Лёшка Прокин вчера звонил, они там та-а-кое нашли!

Макс покрылся холодным пóтом, он понял, что возлюбленная влюбилась.

Только по-настоящему влюблённая девушка способна трястись под осенним дождём пять часов в автобусе по трассе, а потом ещё три по бездорожью. Без любви она не поехала бы в такую погоду даже на дачу.

Понятно, что Максу предстояло тащиться следом. Он собрал старенький папин рюкзак, чтобы не жалко было угробить в грязи, отыскал его же геологический дождевик, зелёный и длинный. Догадался прихватить минералку и бутерброды. Водки им выдали в достатке по прибытии.

Замёрзший как собака Макс, ведь он-то не был влюблён в лысоватого студента-историка, таскался за Леной вокруг ямы с красивым названием раскоп. Историк предпочитал рассказывать о своих успехах под дождём, из-за которого работа по ковырянию в земле встала. Он не думал о том, как мокрая девушка будет спать в мокрой палатке. Впрочем, водки у археологов действительно оказалось много.

Макс пил с историком примерно до полуночи, потому что обострения бронхита из-за промокших ног получить не хотел. Но Лена почти не пила – её грела любовь.

Пятикурсник оказался крепок на спиртное, как отрытый им же булыжник с подобием карты. Он громко вещал про скифов, сожалел, что двумястами метрами дальше высится военный объект, а, судя по найденному в раскопе булыжнику с этой самой картой, именно там должен быть основной, самый древний курган. А в кургане том не только медные бляшки, но и золотишко должно водиться. Впрочем, золото историка интересовало в сугубо научном смысле.

В конце концов историк допился-таки до состояния откровения и снова повёл Лену к раскопу, пытаясь показать что-то невиданное именно при свете луны, которая падает на камень-карту. Там, по его словам, получалась едва ли не стрела, прямо указующая на объект с вышками и собаками.

Макс сопротивлялся как мог. Тьма зияла разинутой пастью, и фонарик на лбу историка мог разбудить в ней ктулху или пьяного стража с объекта. Но Лена его не слушала.

Дождь к счастью иссяк. Место раскопа было в основном песчаным, но нашлась и глина. Девушка оступилась и с визгом съехала в яму.

Пока Макс месил в темноте грязь, туда же отправился историк. Фонарик упал с него, и раскоп погрузился во тьму.

Потом вдруг стало светлее. Над головами студентов выросла ветвистая молния, сухо грохнуло и запахло озоном.

– Прямо в наш курган долбануло! – обрадовался историк, перекрывая небесный привет. – У вояк там вышка железная!

Это были его последние слова.

Очнулся Макс от боли. В голове стреляло. Рядом жалобно кашляла Лена.

– Эт вот есть твой удача?!! – грозно вопросил кто-то сверху густым басом.

Голос был хриплый, странный, коверкающий привычные звуки.

– Эт никчёмный тряпка удача есть? – повторил голос.

Макса приподняли за шиворот и снова сунули носом в густую сизую траву.

Студент попытался извернуться и посмотреть вверх, и солнце тут же ослепило его. Потекли слёзы.

– Не мужчина есть, – констатировал голос. – Я ждал тебя дать приход предка. Эт вот есть – предок? Мальчишка есть предок?

– Водитель! – закричал издалека другой голос. – Эт ещё есть тут другой! Ходи-ходи?

– Ходи! – заорал невидимый «водитель», и студент проморгался наконец.

Возвышающийся над ним мужчина был одет, несмотря на жару, в такой же, как у Макса, поношенный геологический дождевик, из-под которого торчали босые волосатые ноги, был огромен, небрит и... (студент не вовремя вдохнул) от него шёл прямо-таки сногсшибательный запах пота.

Лена сидела на траве чуть поодаль и плакала. Вокруг неё толпился десяток полуголых волосатых мужиков без дождевиков. А с соседнего пригорка ещё один могучий тип гнал пинками студента-историка. Студент лихо скакал на карачках, а под правым глазом у него споро созревал сочный фингал.

– Ой-й-й, – выдохнул Макс.

Он понял, что питиё всё-таки иногда определяет сознание, особенно если у него достаточная крепость.

Кошмар, что он видел сейчас, на трезвую было не придумать. Волосатые мужики казались реальнее головной боли – кряжистые, страшные. Но, если присмотреться, одеты они были в своё немногое тщательно и аккуратно, были потными и вонючими, но не грязными. А дождевик... Макс понял, почему сей предмет туалета показался ему таким знакомым. Волосатый просто ограбил его!

– Плохо! – возвестил из-за спины студента-историка третий голос. – Много устали. Одежда рвалась, пищу съели. Плохо!

Ещё пинок ноги, обутой в плетёную сандалию вроде лаптя, и неудачливый археолог приземлился в двух шагах от Макса.

Лёхой его звали – неожиданно для себя вспомнил Макс. В голове у него стало вдруг звонко и пусто, как перед самым главным экзаменом.

– Что ты есть? – грозно спросил мужик, одетый в трофейный дождевик.

– Я студент... – промямлил историк.

По щекам его текли грязные слёзы. Лысоватому историку было очень больно в самых чувствительных местах тела.

– Что есть студент? – удивился одетый в дождевик, насупился и стал похож на Бормана из старого советского фильма.

– Я учусь...

– Рóбя? – удивился Борман. И махнул рукой тому, что был в лаптях. – Дети большие у предков есть, читал ты?

– Начальник читал, – согласился тот.

– Верю тебе, – задумчиво пробормотал Борман. – Не повезло есть. Вырастут, да?

– Начальник знает, – уклончиво сообщил лапотный.

– Есть вставать, идти! – скомандовал Борман, и Макс живенько подскочил. Он не хотел передвигаться, как Лёха, на карачках.

Лену один из волосатых поднял, словно котёнка, и бросил на плечо. Макс и не пытался заступиться: девушку хотя бы не били, а вот они с Лёхой могли огрести в любой момент.

Когда студенты удалялись от зелёного холма, где им суждено было очнуться, Лёха махнул рукой назад и влево. Макс оглянулся. В паре сотен метров высился проржавевший ветхий остов военного объекта!

Жилище волосатых порадовало – добротные бревенчатые срубы, безыскусные, но крепкие. Вокруг – огороженные посадки, где виднелась засохшая ботва недокопанной картошки.

На солнышке носились полуголые ребятишки. Увидев гостей, они бросили все дела и молча столпились вокруг. Подошли и крепкие, с налитыми щеками и грудями тётки. Тоже уставились подозрительно.

Из большой избы вышел жердеватый старик.

– Добра тебе, Начальник! – рявкнул Борман. – Плюнула наша бочка. Привели. Говорят – дети малые, учить надо. Скажи, разве это есть предки?

Начальник помялся, поскрёб жидкую бородёнку.

– Тайна есть. Не тебе знать! – сказал он строго. И обратился к Лёхе, как к самому старшему:

– Как отца есть звали?

– Пппитрович, – пробормотал студент.

– Гляди, Пппитрович, – сказал Начальник, продолжая доить бородёнку. – Ты есть наш отец...

Борман плюнул и демонстративно растёр ногой.

– Атом! – Начальник погрозил небесам указательным пальцем. – Мы все есть дети твои. Мы жили, а ты с нас спрашивал строго. Мало учились. Мало хотели знать. И дети детей твоих – мало учились. И дети детей их. На тебя надеялись дети. И ты дал им умные машины, чтобы всё делали на Земле...

Начальник задумался, поковырял в носу, посмотрел в тугое осеннее небо. Тот, что в лаптях, исподтишка пнул Лёху, тот взвизгнул и отвлёк старика от высокого.

– Всё больше было машин. Всё меньше знали о них люди. Машины были крепкими. Работали долго. Люди учились всё меньше. А потом мир изменился, и сломались машины. Кончилась их чёрная кровь. И реки сломались у тех машин, что пили воду, и ветры обрушили те, что питались ветром. С неба шёл холодный снег и вода лилась. Много умерло.... – Старик снова задумался, потом с сомнением взглянул на Лёху. – Вот ты скажи – можешь машины делать?

Лёха затрясся, потому что нога в лапте снова приподнялась.

– Я... я историк, – промямлил он. – Я изучал, как древние люди жили.

– Не надо нам – жили, – сурово оборвал Начальник. – Надо машины делать! Лапти делать! Еду делать!

Лёха беспомощно развёл руками.

– А ты? – повернулся старик к Максу.

– Я журналист, – брякнул Макс и понял, что сказал что-то не то.

– Руками что умеешь? – спросил Борман. – Что есть делать можешь?

– Ка-артошку копать, – пробормотал Макс, уставившись на соседний огородик.

– А пороть тебя буду сильно, если плохо копать будешь, – согласился старик. – Девка же совсем немощная. Сильного мужа ей найти надо, чтобы не замёрзла в зиму.

Борман с сомнением покачал головой.

Макс зажмурился, мечтая только об одном – чтобы закончился уже этот пьяный кошмар про попаданцев.

Через час он уже чистил картошку, потирая превентивно обработанный зад. С донесением знаний до нужного места тут не церемонились, боясь потерять те немногие умения, что остались у племени людей. И Макс, такой неспособный раньше к учёбе, быстренько научился чистить у свиней, полоть огород, ходить в вылазки к развалинам бывшей Катунской ГЭС чтобы добыть там что-нибудь, пригодное для хозяйства.

Ходил он с Борманом и на развалины военного объекта. Там высился железный ангар, похожий на огромную бочку, куда, как утверждал старик Начальник, «залезли когда-то много предков и пропали в другие, хорошие земли». И теперь надо ждать, пока накопится в бочке немножечко текучей жизни, и, может быть, выкинет тогда она из других времён настоящего предка. Он научит делать машины, снова изобретёт электричество, и тогда жизнь у людей наладится. А пока – нечего глазеть! Лапти учись плести!

Уже по первому снегу встретил как-то утром Макс зарёванную Лену. Она долго жаловалась ему на вонючего даже прямо из бани мужа, а потом начала палочкой писать на белоснежном снегу: Лена + Макс, как когда-то писал ей он.

Старик-Начальник чесал как раз худые бока на солнышке. Он и углядел.

Теперь студенты втроём учат зимой читать и писать здешних детишек. Летом-то никак, другие науки, но зимой – учёба каждый день. И Начальник следит строго: чтобы каждый завалящий стишок – наизусть. Кто его знает, может, и стишок когда пригодится?

Достояние природы

О чём рассказ?

И всё-таки: человек царь или паразит природы?

– Человек – царь природы. И он же – её основное достояние! – начинающий пенсионер Пётр Иванович Сердюков воздвиг было указательный палец, но потом перенацелил его на кусок жареной курицы. – Мы венец творения, покорители пространств!

– Да чё бы он делал, твой п-покоритель, без нефти? – возмутился с набитым ртом племяш Геннадий, которому отчество по возрасту пока не полагалось. – Природа – это мать, а человек – паразит. Вот скажи, где бы ты сейчас был без нефти? На кобыле пахал? Даже у Антонины твоей помада – голимая нефть! За здравие!

Родственники чокнулись, крякнули. Чистые братья: оба ушастые, пузатые, только один лысый, а второй – с редеющей вдогонку старшему шевелюрой.

На столе у них было не много, но и не мало – водка «Посольская», жареная курица, огурцовый салат и магазинные пельмени «Русские сочные». Водку и курицу привёз племяш, огурцы с пельменями сообразила жена Иваныча Антонина (в быту – Тося). На пенсию особо не развернёшься, а тут ещё непутёвые дети подкинули на лето внука. Внук, правда, кушал мало, худел над привезённым из дома ноутбуком и старшим из-за современного воспитания дерзил.

– Не было бы нефти, шире использовали бы мирный атом! – сморщился от водочной силы Иваныч. В мозгах его жил и не давал покоя машиностроительный техникум. Это сейчас, в неполные шестьдесят два, Сердюков был никому не нужен со своими советами. Раньше в их небольшом городишке – в очередь стояли.

– Херосиму тебе в бок, – захохотал грубый, необразованный племяш, кичащийся заработками на вольном извозе. Он неловко взмахнул волосатой рукой, и серые магазинные пельмени тараканами прыснули из миски.

– Да ну её, вашу нефть! – осерчала Тося, спасая пельмени. – Вон по «ящику» говорят, кончится она скоро. На двадцать лет, сказали, осталось.

– А ты больше включай свой телемусоропровод! – окоротил супругу Иваныч.

За окном бумкнул гром, и полило, словно в натянутое небо ткнули толстым гвоздём, и оно лопнуло всё разом.

– Тропический ливень в Сибири, – сказал племяш многозначительно. – Глобальное потепление в действии. А 23 августа точно будет конец света. Этим, как его, предсказанный… иеромонахом Ивана Грозного Гришкой Распутиным!

– Ты, Геннадий, от темы-то не финти, – урезонил его Иваныч, которого гуманитарные вопросы угнетали и вгоняли в тоску. – Вот скажи мне как на духу: не веришь в силу атома?

– Не верю! – стукнул кулаком по столу племяш.

Миска, хоть и сдвинутая на самый край, резво подпрыгнула, роняя крайний пельмень.

– Вот не верю, и крындец! Первое, – он загнул толстый палец, – всё вокруг на бензине. Не станет нефти – конец всему, и мы с тобой чужие. Как ты в один день машины-то переделаешь с нефти на свой атом? Заводы как будут работать? Второе, – он загнул ещё палец, а потом подумал и изобразил кукиш. – Экономика вся на бензине. Нет нефти – денег нет. Вот тебе и 23 августа – конец света. Даже дизель на мазуте. Где ты мазут возьмёшь?

– А ГЭС? – не отставал Иваныч, думая со зла, что племяш только деньги и умеет считать, вон уже пальцы распухли, как сосиски.

– А ГЭС твоих – хрен да маленько. Если где-то ГЭС, а у нас с тобой – шиш? – Племяш покрутил жирным, намасленным курицей кукишем под носом у дяди. – Возьмёшь обрез, а? И всем тогда настанет шиш. Зато – справедливость. Главное в мире – это справедливость. Отстал ты от жизни, дядя, ой отстал. Курочку кушай, гемоглобину набирайся.

– А мирный атом? – не сдавался Иваныч. Уж больно походила Геннадиева справедливость на его же фигу.

– Вот и запрутся, кто уцелеет, на твоём атоме. Отстреливаться будут! А потом взорвут голодные диверсанты твой атом – и конец!

За окном громыхнуло так, что трусливая Тося вжала голову в плечи:

– Ой, бьёт-то как...

Иваныч обиделся, что племянника не переспорить, и в утешение не поровну разделил остатки водки, ущемляя грамм на двадцать его молодой охочий организм.

– Баб, есть хочу! – закричал из соседней комнаты внук-шестиклассник.

– Так поешь уже! – заорала в ответ Тося. – От компьютера своего оторвись и с дядей поешь! Дядю месяц не видел!

– Да ну вас с вашей пьянкой! Ты мне сюда дай! – донеслось из-за запертой двери.

– Ты как с бабушкой говоришь! Я тебе щас так дам! – рассердилась Тося, но с места не двинулась.

– Не кричи на мужика – бабой вырастет! – гаркнул захмелевший племяш.

А дождь всё лил, лил. Словно дело шло ко всемирному потопу. «Так ведь даже картошка не уродится», – подумала Тося и стала собирать со стола грязную посуду.

Водка кончилась, иссяк и разговор. Включили телемусоропровод.

– Американское агентство «Бинвейн» сообщает о первом официальном инопланетном контакте, – объявил с экрана залакированный диктор.

– Первое апреля, что ли? – удивился Иваныч.

По «ящику» тем временем показывали кадры из далёкой Аризоны, где инопланетяне якобы только что приземлились в метеоритном кратере.

– Уже и новости не новости, – щёлкнул переключателем хозяин дома.

«Ящик» мигнул.

– Экстренный выпуск на канале «Россия 24», – возвестил следующий диктор. – Двадцать четыре часа назад в Аризонском кратере приземлился инопланетный корабль. Аризонский кратер – известная достопримечательность. Раньше местные жители для привлечения туристов регулярно сообщали о свечениях воздуха и зависаниях НЛО. Но теперь лишнее внимание не нужно никому. Полиции штата повезло, что кратер для безопасности обнесён сплошным забором из колючей проволоки. Теперь здесь полицейское оцепление…

– Праздник, наверное, какой-нибудь, – щёлкнул переключателем Иваныч. – День инопланетянина.

– День свиньи! – хохотнул пьяный племяш.

Наступила суббота. Моросило. По новостям снова передавали о прилёте инопланетян. Тося смущалась, но тихонько смотрела телевизор. Иваныч, надев полиэтиленовый китайский плащ, похожий на розовый презерватив, вёл на свежем воздухе нелёгкую борьбу с похмельным синдромом. Племяш отбыл на заработки, до пенсии оставалось три дня, и денег на водку категорически не хватало. Наконец у гаражей, почти упирающихся в третий подъезд соседней многоэтажки, Иваныч обрёл ещё двоих страждущих, и им совместно удалось опохмелиться. Страждущими были Василий, сантехник местного ЖЭУ, и сосед-пенсионер Свищиков, сухонький старичок в кепке-аэродроме.

Остудив нутро, мужики уселись на мокрую деревянную скамейку возле подъезда. Дождь временно прекратился, наверное, у него начался обеденный перерыв.

– Инопланетяне-то копают чего-то в кратере, – сказал Василий, икнул и уставился на грязный, засаленный рукав.

– Это программа такая – «Розыгрыш», называется, – урезонил его пенсионер Свищиков, чистенький, седенький, бывший инженерный работник. – Телевидение загибается без денег, вот и решили на правительство надавить. Мол, не подкинут из бюджета – все каналы сдадут под инопланетян.

– А по РЕН ТВ сказали, что в Аризонском кратере американцы нефть нашли. А чтобы цены не сбивать, оцепили всё полицией и копают под инопланетным прикрытием, – предположил малознакомый сосед, направлявшийся в магазин за хлебом.

– А разве в Америке копают? – удивилась бабка Чернова, вышедшая выбивать половики. – Передали же, что в Австралии?

Она повесила половик на детские качели и заголосила, увидев, как выходит из подъезда студент, снимающий у неё комнату:

– Миша! Миша! Где инопланетяне копают, в Америке или в Австралии?

– И там, и там, – притормозил у скамейки тощенький, но учёного вида студент. – В метеоритном кратере штата Аризона в Америке и в кратере Акраман в Южной Австралии. А ещё в кратере Барринджера. И в окрестностях Чиксулуба видели летающие тарелки.

– А что же они там ищут, Мишенька? Нефть, что ли?

– Откуда же в кратерах нефть? – пожал плечами студент. – Разве что обломки метеоритов.

– А может, они там своих ищут? – предположил пенсионер Свищиков. – Мол, разбилась тарелка в Аризоне, вот они и прилетели.

Миша засмеялся:

– Аризонский метеорит упал пятьдесят тысяч лет назад, даже инопланетяне столько не живут.

– А нефть тогда кто ищет? – спросил глуповатый Василий.

– А про нефть – это такая околонаучная версия от канала Рен-ТВ, – сообщил студент. – Нефть же как образовалась? Трупы древних животных после смерти опускались на дно древних морей, покрывались илом и под воздействием бактерий превращались в нефть. И инопланетяне будто бы считали эту нефть земной достопримечательностью. На экскурсии прилетали. И вот прилетели в очередной раз на экскурсию… глядь – а нефть-то кончается! Поняли инопланетяне, что люди нарушают уникальный природный баланс, решили согнать их в крупные кратеры и залить водичкой, чтобы через 600 миллионов лет на Земле снова появилась нефть, – Миша не удержался, фыркнул. – Может, они так природу охраняют?

– Господи милосердный, – охнула пенсионерка Чернова и села на вкопанное до середины автомобильное колесо, выполнявшее вместе с другими такими же колёсами роль заборчика вокруг дворовой клумбы. Студента Мишу она уважала за своевременную оплату комнаты и очень ему верила.

– Да ерунда это все, – засмеялся студент. – Больше смотрите ваш зомбоящик!

И, помахивая папкой, Михаил отправился в библиотеку. А Иваныч плюнул и домой пошёл. Это ж надо, как телевидение взялось рейтинги гнать, смотреть ведь уже невозможно!

Телевизор фырчал в своём углу, как сытый кот, и Тося к нему прямо-таки прилипла. Она даже не отругала Иваныча за свежий водочный запах.

– Сильян – кратерное озеро в шведской провинции Даларна, – заливалась молоденькая симпатичная дикторша. – Геология озера и его окрестности являются результатом удара метеорита, который произошёл 370 миллионов лет назад. Традиционно в конце июня здесь проходят соревнования гребцов. Сейчас они отменены. Полиция переселяет жителей…

– Обед где? – рявкнул Иваныч, перекрывая звук зомбоящика.

– А? – откликнулась Тося, с трудом отводя глаза от экрана. – Какой обед?

– Два часа уже, а ты, как бестолковка, сидишь перед мусоропроводом! Жрать неси!

– …предположительно инопланетные летающие диски замечены также…

Иваныч вдавил в диван надоедливый пульт, и воцарилась тревожная тишина.

– А чего ж они в контакт-то не вступают, а, Петя? – жалобно спросила Тося. – Нехорошо ведь втихомолку на чужой планете копать? Это же как на чужую дачу за картошкой.

– Да вон дождь, да дождь, – сердито буркнул Иваныч. – У нас низинка, так и придётся на чужую дачу за картошкой.

Он поел вчерашнего супа, поругал для острастки непутёвую жену, внука и правительство. Делать больше было нечего, и рука сама потянулась к пульту.

– …по мнению профессора Полуянова, человек паразитирует на биосфере Земли, – сообщило обычно бандитское НТВ. – Изменения природы признаны необратимыми…

Пришлось перескочить на Пятый канал.

– …возникший ударный кратер наполнился молодыми осадочными породами, прежде всего известняком…

Иваныч снова нажал на кнопку.

– …никто не ожидал, что деятельность инопланетян приведёт к незапланированному сбросу воды из Новосибирского водохранилища. К счастью, никто не пострадал. Затоплены заливные луга…

– Петь, дай послушать! – закричала из кухни Антонина.

– Я те дам сейчас! Я те дам! – разозлился непонятно на что Иваныч и выскочил из дома, хлопнув дверью.

У гаражей всё ещё дискутировали пенсионер Свищиков и сантехник Василий. К ним добавился полузнакомый Сидоров из соседнего дома.

– Как же они не вредители, если водохранилище спустили? – доказывал недалёкому сантехнику Сидоров.

– Так, может, ищут чего? – гнул своё Свищиков. – Потеряли и ищут. В кратерах не нашли, за водохранилища взялись. И за озёра. Жена по радио слышала, мол, спускают озёра, словно и не было. Или испаряют как-то по-своему. Но без шума.

– Любка, сноха, звонила с утра, – пожаловалась пенсионерка Сеничкина, тянущая дворами нераспроданный укроп с самостийного рынка у магазина.

Она поставила на асфальтовом пяточке сумку с вялыми зелёными хвостами и сообщила:

– Отдыхали на озёрах Завьяловских, просыпаются утром – а озёр никаких нет! Два озера было – солёное и пресное через дорогу. Как корова высосала! А про инопланетян врут. Бог это. Разгневался на человека, вот и выживает его, чтобы не пакостил. Озёра Бог создавал не для того, чтобы бутылки туда бросать. В океанах, пишут, целые острова уже из пустых бутылок. И рыба их глотает и вся потравилась!

Пенсионерка перекрестилась, подхватила сумку с укропом и гордо засеменила восвояси.

– Чем страшна баба – любой разговор засушит, – посетовал сантехник Вася. – И смазать нечем.

– Бабы – главное зло, – согласился Иваныч. – Бабы и зомбоящик.

– А я посматриваю, хоть и без фанатизма, – возразил пенсионер Свищиков. – Сегодня вот говорили с утра, что, мол, за последние сто лет ай-кью в Европе упал на четырнадцать пунктов, а за первые две недели июля – ещё на тридцать. Вроде как инопланетяне население специально оглупляют, чтобы спокойно потом копать в наших кратерах. Вон в Америке полиция людей вывозит из районов, заражённых инопланетянами, а люди ехать не хотят. Ну и что, мол, что инопланетяне у нас тут паразитируют. У нас, мол, и колорадского жука много. Стали их проверять на ай-кью…

И тут во дворе впервые за проведённую у дедушки с бабушкой неделю показался внук Иваныча, шестиклассник Димка. И даже прикормленный соседями бродячий кот уставился в недоумении на это редчайшее зрелище – Димка-без-ноутбука.

– Антонина, что ли, за хлебом послала? – спросил внука осипший от неожиданности Иваныч.

– Да ну, – отозвался хмурый шестиклассник. – Надоело все. Кнопки-попки, программки-браграмки. Пойду балду попинаю.

И он отправился через дворы, но не петляя вместе с тропинкой, а по ему одному видимой прямой.

Соседи проводили мальчика недоуменными взглядами.

– Вот-вот, – пробормотал Свищиков. – И по «ящику» так сказали. Оглупляют, мол, инопланетяне нас специально. Через эти, как их? Источники связи. Мол, разум, который есть сейчас у человека, не настоящий, а вроде как бы приёмник, специально для инопланетного воздействия созданный. А что мы им раньше как-то по-другому пользовались, то это, мол, наши проблемы. Инопланетяне нас генномодифицировали, чтобы успешный вид животных на планете был, хорошо размножающийся. А потом загонят всех в кратеры, зальют водой, и будет через миллион лет… нефть!

Глаза пенсионера со стажем стали вдруг пустыми и жёлтыми, и странный дикий огонь померещился в них Иванычу. Он отшатнулся, выматерился и понёсся напрямик через вкопанные колеса и клумбы к своей пятиэтажке.

Взбежав на родной четвёртый, пенсионер бесшумно открыл дверь ключом, проник в спальню и упал на заправленную постель, кощунственно задрав на новое покрывало ноги в грязных ботинках.

–…отмечают странное поведение населения недавно обанкротившегося Дейтрота, – шепелявил на кухне телевизор. – Люди пакуют вещи, грузятся в подручный транспорт и движутся к высохшему водохранилищу. В город срочно направлены мобильные группы психологов из других штатов. Руководитель центра когнитивной психологии Санкт-Петербурга считает, что жители Дейтройта подверглись массовому гипнозу или иному психическому воздействию. Они не отвечают на вопросы и не замечают усилий психологов. Остановить людской поток кажется невозможным… А теперь о стихийных бедствиях. На восемь метров понизился уровень озера Байкал. По мнению экологов, озеро просто испаряется…

Иваныч задремал. Ему снились колонны людей, добровольно и радостно заполняющие котлован испарившегося Байкала.

В стекло стучал дождь, на кухне взвизгивал телевизор, и какой-то профессор кричал из него, что никто, кроме нас самих, и не считает, что люди разумны. Может, мы – всего лишь выращенная инопланетянами биомасса, а разум в ней носит случайный характер, существенных значений не имеет и направляющей силой не является?

С утра по телевизору передавали уже только бодрую музыку и марши. Тося начала укладывать необходимые в дороге вещи. Иваныч предпочёл бы пуститься в путь налегке, не так уж далеко от города до пересохших Завьяловских озёр, но Тося упрямо набивала два огромных баула.

К одиннадцати приехал племяш, стал помогать с погрузкой. Димку старики не нашли, наверное, он отправился на озёра пешком.

Во дворе гомонили соседи, всё было завалено сумками и узлами. Бабка Чернова вытащила даже ручную швейную машинку.

Студент Миша одобрял вещевое разнообразие:

– Состав нефти, найденной в разных точках земного шара, сильно различается, – вещал он всем желающим. – Думаете, нефть только чёрного цвета? Нефть бывает и бурая, и зелёная, и даже бесцветная, белая. Её и нефтью-то назвать сложно. В Сибири есть места, где стоят законсервированные скважины с белой нефтью. В «Жигули» её, конечно, не заливают, а вот в трактор – так очень даже можно.

Племяш заслушался, и Иваныч тронул его за плечо:

– Поехали уже, к вечеру надо быть на месте.

В голове вспыхнуло на миг «а кому надо?», но проблеск сознания тут же угас. Из распахнутого окна донеслись весёлые звуки марша, и толпа соседей, качнувшись, как один человек, бесстрашно влилась в поток бредущих из города людей. Соседи двигались слаженно, дружелюбно, помогая и поддерживая друг друга. Не отгоняли и приставших к процессии случайных животных.

Хитрый племяш, не потерявший смекалки таксиста, ловко объехал пеший людской поток. Машина запетляла дворами к ближайшему выезду из города и встроилась там в колонну других спешащих авто.

Вслед за атомным веком снова наступал век дикой природы. И ей больше не нужны были ни цари, ни паразиты.

С затянутого тучами неба начал мелко накрапывать дождь.

Верь приходящему!

21 мая

...И мы решили – пусть это будет нашим приключением. Мы – это тощий Зики и коротконожка Лил.

Честно говоря, коротконожка Лил – это я. Хотя не такая уж я и толстая. Пусть только кто-нибудь скажет, например, очкарик Мум или рыжая Чет. Они-то побоялись с нами пойти. Ко-неч-но... Приключение в Городе-за-Дамбой – это вам не для слабонервненьких. И вовсе не из-за патрулей. Рыжая Чет миллион раз ходила со мной за синими грибами в Горелый лес. Другое дело пойти в Город-за-Дамбой. Боится даже Мышка, который учится в Школе для Защитников Дела и приезжает на каникулы жить у Мумовой бабки. Такая уж это штука – Город-за-Дамбой.

Зики тоже очень трусил, хотя это он рассказал мне, будто бы в Городе никто уже не был лет двести. Ну, вы сами понимаете, не могла же я туда не пойти. Ну и Зики тоже, сами понимаете, почему.

22 мая

Итак, мы пошли. В целях маскировки на нас были серые комбинезончики. Если увидят патрульные, можно будет притвориться, будто мы Потерянные Дети. Такого кто угодно испугается.

Но, слава глупости, нас никто не заметил.

На всякий случай мы до самых Серых Камней молчали. Зики, дурак, за этот час совсем отвык разговаривать. Когда мы сели, чтобы сделать первый привал, он долго заикался и только потом тихонько прошипел: «И кто бы подумал, что мы идём к Городу?».

Я тем временем разглядывала дорогу, которую перерисовала со старой карты, и ничего там не узнавала. Во-первых, сразу за остановкой был нарисован маленький мост, но там росла только трава по колено и никакого моста. Зики прошипел, что это важный ориентир, и мы стали его искать. Зики раздвигал траву длинными ногами, а я – просто ладошкой. Вдруг прямо из-под Зики выскочило что-то серое, как крыса, но не бросилось на нас, а понеслось прочь. Я чуть не заорала, но Зики сказал, что это не крыса, а древний пракролик. Вот уж не думала, что зауважаю его за знания по биологии. Я села на траву, сделала восемь вдохов и выдохов, чтобы избавиться от стресса, и мы пошли дальше.

Травы было жутко много. А Зики, нет – помочь, шёл и рассуждал, что трава, наверно, такая от рождения... Нет, от радона. Хотя разве это не одно и то же? Взрослые говорят, что все мы произошли от радона... Или от урана? В общем, я запуталась немного, а тут и трава неожиданно кончилась. И пошли камни – наверно, этот самый радон.

Вдруг Зики как дёрнет меня за руку. Я как заору. А он спокойненько так говорит: «Смотри, мне липники рассказывали, что отсюда уже должно быть видно». Я как заору: «Что видно?!» Зики смотрит и тоже ничего не видит. Вернее, видит, как и я, – старую насыпь на пересохшей речке, два облезлых земляничных дерева...

Пока он глазел, я от скуки пошла проверить, не осталось ли там земляники. Смотрю – и Зики плетётся следом.

С полчаса мы ели землянику, а потом Зики сказал: «А что, если это и есть мост?»

Я так и обмерла. «Но, – говорю, – на карте же мост возле станции».

«Но карта-то старая, – отвечает Зики. – Он мог просто уйти».

И как я раньше не подумала! Только место, где трава кончается, второй раз искать было уже поздно. Солнце поднималось, и Зики пришлось наложить много веток, чтобы мы могли устроиться на ночь под земляничным деревом.

23 мая

Слава глупости! Ночь прошла спокойно. Хотя что могло случиться? Ночью даже крысокролики не бегают.

Вот только мост ушёл ещё дальше, и мы не меньше часа спорили: искать его снова или плюнуть и идти дальше. Зики настоял на «плюнуть». Он и плюнул. Мы обсудили вспышку. Зики сказал, что и не петух, и не курица, слишком средне как-то он плюнул. Да, может, вы не знаете, если огонь горит вверх острым концом, мы называем это – петух, если наоборот – курица. Ну и идти надо, соответственно, налево или направо.

Но вышло ни то ни сё, и мы пошли прямо.

Через час Зики заметил, что небо как-то подозрительно посветлело. Он тронул меня за локоть. И тут – за тучами свистнуло.

«Да, – подумала я, – не хватало ещё попасть в перевёртыши».

Минус 23 мая

Спасло нас только то, что я вела дневник.

Вот так и получаются Потерянные Дети: попал в перевёртыши и гадай потом, куда ушло время – вперёд тебя или назад. И гадай ещё, кто ты такой, а главное, куда ты шёл. Иначе встретишь сам себя. Бр-р...

Надо, наверное, писать подробнее. Я-то сразу все вспомнила, а Зики... Ох уж эти мужчины!

Надо прямо автобиографию написать. Значит, так.

Мир родился, когда что-то пыхнуло. И был он страшным и очень чёрным. Потом в нем появились окошечки, где и стали жить «настоящие челы», и были ещё черные пустоши, где водились «страшные веки».

И тут я задумалась, а что же было дальше? Историю мы проходили только в минус пятом классе.

Потом, кажется, было Великое междуречие, когда... Нет, междуречие было потом. Значит, сначала возникли челы, потом была 1-я чело-веческая битва, потом 2-е остаточное сражение, потом первое, второе, шестое, восьмое и четвёртое миротрясения. И наконец, Великое междуречие, когда челов и веков осталось так мало, а может, и по другим причинам, но был заключён мир о непитаемости между владеющими речью. После этого прошло почти 2000 лет и 40 минус лет.

Мы живём в посёлке Поющая Гора. Там больше ста настоящих жителей и дюжина проявляющихся. Но у нас их не очень-то привечают. У нас много молодёжи, а она больше ценит постоянных стариков. После смерти – вообще могут выселить из дома в погреб! Так-то. Правда, дети рождаются каждый раз новые и разные. Но дети всегда бывают такими.

У меня обычная семья – один отец и две матери. А вот у Зики только отец. Наверно, отсюда все его странности: отцам трудно в одиночку производить полноценное потомство.

Учимся мы с Зики в семнадцатом классе обычной считописательной школы. Ну вот, пожалуй, и все.

Минус 22 мая

...Тогда всё у них получится! А дебушка сказал, что просто будет ещё одна битва, потому что новое – это такое же старое, только хуже.

Я задумалась и не заметила, как мы снова перелистнулись. И вот тут-то мы наконец и увидели Город.

На вид Город-за-Дамбой был совершенно мёртвый. Такой, как рисуют в старых книжках: с домами из некамня (как можно жить в домах из мёртвого некамня?), с окошками в стенах (а огнёвки?), с железными крышами (их же весной мухи съедят!).

Мы с Зики взялись за руки и пошли в этот фантастический город. Разве мы могли туда не пойти?

12 августа, примерно

И тут случилось, наверное, миротрясение. Потому что всё вокруг вдруг переменилось. Небо сделалось пугающе голубое, на солнце стало больно смотреть, а Город-за-Дамбой словно бы ожил: улицы наполнились странными одинаковыми существами – у всех по две руки, две ноги, и что уж совсем дико – по одной голове! Да у нашего деревенского дурачка их четыре (что ему, в общем-то, никак не помогает в жизни). Мы, конечно, видели таких примитивных уродов в древних книжках, но чтобы ВСЕ такие!

Мы долго стояли и смотрели на бедняг – они не умели летать, не могли быстро бегать без своих железных коробочек на колёсах, не могли вырастить прямо на себе одежду, им приходилось то снимать, то надевать её... Да что там одежду – они даже руку или ногу не могли отрастить... А стариков своих они морили гадким обращением и закапывали в землю. А детей – били. Правда-правда. Мы с Зики через их стены все видели.

«Ты знаешь, – сказал Зики, – по-моему, эти жуткие кошмарные штуки и есть наши предки. Просто здесь дыра между старым миром и новым. И никакого Города-за-Дамбой нету».

Конечно, он был прав. Но я все равно сказала: «Неужели мы были такие?»

«Не мы, – уточнил Зики. – Полумы. Пройдут тысячи лет, и у человеков будет столько голов и рук, сколько они хотят, и они научатся уважать жизнь в каждом камне».

«А если не научатся?» – спросила я.

«Считай, что научились. Ведь мы с тобой существуем. Даже если мы существуем вопреки их желанию – всё равно нас создали они. Они наши предки. И мы не должны осуждать их. Пусть живут».

«Конечно, пусть живут», – вздохнула я.

Да, мы могли бы стереть этот город в два плевка. Ну и что, он тысячу лет назад. Но разве можно сломать то, что не сделал?

Я подумала, что завтра, например, в этом месте может вспыхнуть война реальностей, и никто больше не найдёт дорогу в Город-за-Дамбой. Потому-то я и записала эту историю. Вдруг мы последние, кто видел предков? Они так изменили мир, что порой хочется войти в их время и тоже поменять им кое-что... Но, боюсь, никто не в силах ничего изменять в лучшую сторону. По крайней мере, в школе нас учили, что менять каждый вправе только сам себя. А по-другому – хочется, но просто не бывает.

Мы с Зики ещё чуть-чуть постояли на холме над Городом, держась за руки, и стали спускаться вниз.

Ведь чтобы подняться, нужно пойти вниз, не правда ли?

Консервация проблемы

Гур-гур-гур… Голубь наскакивал на подружку.

Было самое начало июля, и в клювастой головке городского сизаря работала на этот момент только одна извилина, ведущая к продолжению рода.

Анатолий Петрович Горобец голубя не заметил. Он шёл из поликлиники, зажав в руке анализы, где на самой скверной бумаге корявым докторским почерком был выведен его приговор: «СБС-cиндром».

– Что же вы хотите, – частил, не глядя в глаза, лысоватый доктор. – Красители, консерванты, ароматизаторы, усилители вкуса окружают нас с раннего детства. На улицу выйдете – выхлопные газы. Вода из-под крана содержит агрессивный хлор. Я уже не говорю про генно-модифицированные продукты... Вот так уж получилось, что по отдельности все эти факторы условно безопасны, а в сумме вызывают некое ом-м-м... Отторжение организмом самого себя на клеточном уровне. Вы же умный человек, Анатолий Петрович, вы же активный пользователь виртуальной среды, эфиры посещаете познавательные. СБС-синдром – не окончательный приговор. Это только тенденция к изменениям в клетках. Вам будут колоть препарат нового поколения мутапропен. Он поддержит метаболизм, даст отсрочку. Наука сейчас изобретает всё новые средства лечения СБС-синдрома, возможно уже через месяцок наступит некоторая консервация проблемы. Или даже изобретут лекарство, способное дать человеку шанс выжить при возрастающем загрязнении среды! И даже использовать это загрязнение во благо!..

Пузыри машин рванулись со светофора, дружный синеватый выхлоп дёрнул грудную клетку и разорвал её кашлем.

Вокруг было расцветающее с каждым днём лето. Такое тёплое, одуванчиковое, почти как в детстве. Одуванчики по старинке пахли бензином, хотя машины давно уже летали на альфа-гептиле.

Доктор сказал мутопропен даст отсрочку на месяц-два. Он прятал эти слова за опавшими листьями других слов, и они падали, падали, не давая пробиться даже ростку из пересохшего горла Анатолия Петровича.

На дворе сияло солнце, а в груди его шли дожди и наливалась болезненной желтизной осень.

Анатолий Петрович запнулся, утомлённый непривычно долгим хождением, и спугнул голубиную парочку.

«Вот как же так? Голуби приспособились, а я?» – с горечью подумал он.

***

Виталиус прилетел из школы зарёванный, а весь его новенький комбез был в грязи и чернильных пятнах.

Илона только руками всплеснула: опять мальчишки швырялись грязью и чернилами из инвазина доступных товаров! Неужели в школе не могут запаролить хотя бы инвазины!

Виталиус шмыгал малиновым от слёз носом, а Илона лихорадочно гоняла домашний тютор в поисках агрессивного чистящего средства. Комбез стоил семь дней работы, а мальчишеские беды – ерунда, для них существует сеть школьных психологов.

– Родители – это атавизм! – буркнул сын, так не дождавшийся материнского участия, и обиженная Илона надавила себе на предплечье, побуждая вшитый под кожу инъектор впрыснуть в кровь транквилизатор.

– Ты же знаешь, Виталиус! У отца неприятности на работе! – сказала она, сдерживая нервную дрожь в ожидании действия лекарства. – Папа вторую неделю вынужден вкалывать по два часа в сутки, брать три выходных вместо четырёх! А ты! В прошлом месяце такой дорогой пиджатник...

В висок мягко стукнуло, и губы сами собой раскрылись в улыбке:

– Иди, полетай. Я позвоню твоему утичителю. Хулиганьё никогда не переведётся на улицах! Подумать только, родители совершенно перестали следить за детьми! Сегодня они покупают грязь, чтобы швырять в одноучников, а завтра – эти жуткие органик-продукты на дискотеках! Только не вздумай приземляться на землю! Там же трава!

Звякнула электронная кухня, требуя внимания хозяйки, и Илона, потрепав сына по фиолетовым вихрам, поманила пульт управления.

Кухня сигнализировала: закончились пищевые красители Е121 цитрусовый красный и Е102 титразин жёлтый, а до зарплаты ещё два дня!

Не катастрофа, конечно. Красный можно заменить на Е123, хотя он даёт совершенно неаппетитный бурый оттенок, но... чем же заменить жёлтый?

«Ах, – подумала Илона, – в наше нелёгкое время каменноугольной смолы добывается так мало, а красители стоят так дорого! А ведь при недостатке красителей может развиться акраситоз у ребёнка. У него и так аллергия на повышенное содержание кислорода в воздухе. Скорее бы зима: и солнце не так режет глаза, и не нужно бояться, что Виталиуса испугает какая-нибудь муха. Мухи удивительно живучи. И трава... Травят её, травят...»

Илона вздохнула, активировала мозговизор и до последней реснички ушла в новую серию вирт-реала.

Там как раз гипнировали прелюбопытный фильм о трудностях ведения домашнего хозяйства в древнем мире, когда волосатые предки, рискуя жизнью, проникали в логова пещерных медведей, чтобы по извилистым норам добраться до залежей каменного угля и изготовить на первобытных кострах первые красители и консерванты, без которых развитие разума на Земле было бы просто невозможно.

День исполнения желаний

Над землёй пиáрился рассвет. Он запустил алый шарик солнца, подсветил его снизу, смотрите, мол, сколько энергии я могу вбухивать каждый день в эту иллюминацию!

Светлана Петровна, бывшая учительница, теперь чаще просто баба Света, взглянула в кухонное окно привычно и искушённо. Веровала она во рекламу, веровала. Но не в такую бесхитростную. И к окну подошла только затем, чтобы отдёрнуть шторки.

Щёлкнул телеящик, потом электрочайник. По ящику объявили новый день. Опереточный ведущий посулил события свежие и интересные. Баба Света удручённо покивала – каждый новый день ей и вправду приносил интересное: то квартплату поднимут, то молоко подорожает.

Ведущий ехидно заулыбался и призвал пенсионерку приготовить лёгкий супчик из креветок, шпината и сыра моцарелла с зеленью розмарина, чесноком и свежими оливками. Из перечисленных ингредиентов в посёлке городского типа был доступен только чеснок. Пришлось ящик временно наказать, лишив очередной порции электроэнергии.

В одиночестве пить чай стало совсем невесело, и баба Света включила радио за шестьдесят четыре рубля в месяц минус ветеранская льгота. По радио рекламировали очередное средство от всех болезней. Средств таких появилось уже больше, чем болезней, но болезни, тем не менее, здравствовали и пожирали пенсию.

Бабу Свету в очередной раз потянуло вручить рекламным хапугам все накопленные гробовые деньги, чтобы не было уже соблазна даже мечтать о том, как изобретут панацею от её давления, камня в семь миллиметров в желчном пузыре и развесистого варикоза.

Чай был выпит с последним подсохшим кусочком булки. Пора было жить дальше.

Пенсионерка немудряще подсобралась, взяла старую вязаную сумку, тщательно заперла дверь и вышла на крыльцо своего двухэтажного двенадцатиквартирного дома. Полугородского, но с нарезанными вокруг огородиками на солнечной стороне и погребами в тени.

Воздух был морóжен, утро серо, а по ночному свежему снегу от погребов вели тяжёлые мужские следы.

Нет, не реклама средства от всех болезней, а простые, насущные вещи больше всего способны были взволновать бабу Свету. Такие, как сбитый замок на выкопанном прямо возле дома погребе.

Баба Света беззвучно вскрикнула и едва не осела на снег.

Если вам шестьдесят восемь лет и жизнь любит вас, как моль старую шубу, никто не залезет в ваш погреб, кроме сердобольных соседей. Оно и верно: на что одинокой бабке солонина (пять баночек с помидорами, да шесть с огурчиками)? Чтоб они поперёк горла у иродов встали! Да старые алюминиевые кастрюли, пять штук. И медный таз для варенья. И запасных лопат – две. И грабли.

И ведь понятно, кто залез: Шиба с Валериком, алкаши проклятые! Но как же теперь докажешь? Да и кто убережёт потом её, безмужнюю, от этой напасти – здоровенного алкаша Шибы, нигде не работающего, да хилого его друга Валерика? Не видать ей справедливости, как своих кастрюль, даже если план вдруг взыграет в мозгах участкового, и припрётся он туда, где обмывают сейчас её цветмéт, закусывая её же помидорчиками!

Сердце зашлось у бабы Светы, укололо и заныло надсáдно. Да неужто нет на них Бога? Неужто не застрянет в горле бабушкин помидорчик?

Человечеству надо во что-то верить. Баба Света призывала по старинке Бога, хоть веровала уже больше в рекламу вездесущую.

Она сморщилась вся, как сухая слива, подобрала испорченный замок и, перевязав тряпочкой, что залежалась в кармане, пустые петли, потащилась в хозяйственный магазин. Даже растерзанному погребу нужен новый замок.

Пора бы сказать теперь, что именно в этот момент случилось удивительнейшее происшествие.

Может быть, искушённый читатель знает, отчего политики избираются обычно на царство на четыре-пять лет?

Дело в том, что именно за этот срок из мозгов избирателей начисто выветриваются все их предвыборные обещания. Память человеческая рассчитана на весьма небольшие временные отрезки. Политиков и президентов она блюдёт лет до пяти. А богов, например, помнит, передавая из поколения в поколение, ровно две тысячи лет четыре месяца и двадцать два дня. После этого срока забывают люди и богов. Если жизнь движется без чудес и явлений.

Вот ровно на это время Господь Бог и поставил себе будильник перед тем, как лечь почивать. Будильник, однако, хоть и божественный, Всевышнего обманул. И когда подскочил Он, разбуженный неприятным предчувствием и страшными снами, времена всех предсказанных концов света уже утекли в песок, людишки последнюю веру подрастеряли, а на божественном компьютере человеческие молитвы переполнили жёсткий диск, и завис "комп" на стенаниях некой пенсионерки из пригорода, обнаружившей ранним утром свой обеспомидоренный погреб.

Надо ли объяснять, что презренный томат тут же застрял у Валерика в горле, а друг его, алкаш, подавился сивухой, вырученной на грабли и медный таз у соседки-самогонщицы. (В данном случае молитвы его родственников пересилили одинокую жалобу бабы Светы.)

Господь крякнул, плечо его раззудéлось, и на улицах соседнего городка начался ямочный ремонт теми чиновниками, которые этот ремонт придумали, здание мэрии полыхнуло синим огнём, потом красным, потом зелёным – таким бóком выходил мэру новогодний фейерверк, а по трамвайным рельсам побежал страшный двухголовый зверь зайцетуп, олицетворявший президента Зайцева и премьера Тупикина. Зверь был украшен развесистыми рогами, а из-под хвоста у него сыпались брикеты с народным счастьем.

Население городка реагировало шумно – кто-то радовался, кто-то раздувался и лопался, обрастал мухоморчиками или выворачивался наизнанку.

И только в посёлке, где проживала баба Света, было до неприличия тихо. Мужская часть посёлка подавилась водкой, а женская – собственными языками. А дети… Дети всё ещё спали, согласно массовым и весомым пожеланиям родителей.

Это и был обещанный землянам конец света, он же – День исполнения всех желаний.

Яблоко для зелёного змея

— Глянь-ка! — Алешка открыл дохнувшую плесенью книгу. — Вот они, ди-ивы!

Ветер взвыл за окном, и Аркашка кинулся под стол. Дернула же эта самая дива отправиться в заброшенную библиотеку, где одни тени по углам да книги эти страшные. И родители узнают если, то о-го-го. Библиотека-то запертая стоит. Книги — не про мальцов добро. Предки писали и как капусту растить, и как крыши ладить. И непонятного тоже писали много — да читать не велят. Букварь, мол, учи, а ерунды читать — не смей!

Но как не посметь с таким приятелем, как Алёшка? Засмеёт да водиться не будет. Да и замок проржавел совсем.

Алешка, понятное дело, ветра не испугался, а уселся, свернув на столешнице ноги калачиком и уложив на них увесистый томик.

— Вылазь, — стукнул он над головой у Аркашки загорелым исцарапанным кулаком. — Тут картинка есть, как змей похитил её, а вот уже головы только лежат! Съела!

— А похитил зачем? — спросил Аркашка, высовываясь.

— Силе же приобщиться. Дива — средоточие силы. Только не сумел змей приобщиться, сожрала она его. Головы только не жрёт чёй-то.

— Так и человека, поди, сожрёт? — Аркашка снова начал сползать под надёжную тяжёлую крышку старинного четвероногого стола. Теперь-то дерево экономят, столы ставят на одной ноге.

— А ты думал! Змей — о какой! — Алёшка аж подпрыгнул, увидев новую картинку, и Аркашка, терзаемый любопытством хуже грызня, снова вылез из-под стола.

Вот это был змей так змей! Зеленый трехголовый красавец. Совсем не похожий на облезлые ржавые хребты змейных тел, гниющие за редколесьем возле Границы. Старшие говорят, мол, змеи там с дивами бились. Вот так и побили друг друга.

— Эки они были... — влажно протянул Алёшка, надувая в углах рта пузырики слюны.

— А то! Он ей яблоки порченные продал, а она заярилась. И так обман появился на земле. А потом все стали обманывать друг друга, и порушился мир. Дай-ка я посмотрю. Ты и читаешь-то по слогам.

— Да ну тебя, — Алёшка сплюнул и, пересев на подоконник, стал выше влезшего на стол Аркашки. — Про яблоки и без сопливых знают. Ты быстрей давай, не то выпорет папка-то!

Аркашка взялся за книгу: плохо было Алёшке, что папки нет, да вона сегодня и лучше. Он вздохнул и листнул поглубже, щедро захватывая желтые квадраты страниц. Аркашка искал картину с дивой, но попадались сплошь мужики. Разные, правда. Много было по-городскому косатых, безбородых. Вот написано ж, диво-дивное? А где?

— Нету, что ли? — озлился Алёшка, наказывая книгу щелбаном.

Так хотелось хоть одним глазком глянуть на диву!

— Нету, чё разорался, — Аркашка отвел занесённую для второго щелбана руку соседника. — Так и попадётся она тебе сразу. Искать надо, чего уж тут. Так бы и было тебе тайное, чтобы в самой первой книге и попалось.

— Так книга же с ТЕХ ПОЛОК... — Алёшка захлебнулся запретными словами.

— Тех, поди, да не тех.

— Ну, ужо завтра в сундук полезем!

Аркашка вздрогнул от страшного обещания и скатился со стола. И долго ещё в голове звучало грозное «ужо».

Папка и мамка сидели за одноногим столом, разливая вечернюю похлёбку. Мрачные бородатые родители тихо переговаривались, не замечая ещё непутёвого сына. Аркашка помялся в дверном проёме, боясь скрипнуть дверьми, и всё-таки изловчился прикрыть за собой тихо.

— Ты бы покричал его, мать? — отец, прежде чем нарезать, прижал к груди кругленький хлебец. — Носит же где-то?

— Тута я, — огрызнулся Аркашка, делая вид, что давно уже как пришёл, а никто не видит.

— Народился, как вылупился! — удивился отец. — Где тебя опять носит? Кормят, что ли, по соседям?

— А чё не кормить? — дёрнулся Аркашка. — Не так-то на нашей улице пацанов много!

Мать покачал головой. Пацанов в деревне действительно было немного, а уж на самых окраинах — и говорить нечего.

— С Алёшкой опять болтался? Бабка егойный всё вас блинами пичкает!

— А ну и с Алёшкой, тебе-то чего?

— Ты как с матерью разговариваешь? — подскочил было отец. Но мать вдруг глянул на него косо, и батька только рукой махнул.

Аркашка почуял слабину, смекнул, что неспроста угасла проскочившая искра. Сел к столу, покопался для вида и начал уписывать похлёбку.

Потом они долго пили чаю, и пацан делал вид, что ресницы прямо-таки склеивает дремота. Вроде бы еле дошёл до дивана...

— Уснул, что ли? — спросил мать.

— Дышит тихо.

— Ты б, может, в комнату его унёс?

— Большой уже, тяжёлый. Да спит же...

Они помолчали. Аркашка дышал ровно, даже посапывал.

— Вот ведь оно теперь как, Паша, — тихо сказал мать. — Думали разве, когда воевали за свои права, что вот так будет? Всего-то двадцать лет прошло... Ровно как социологи писали тогда: поколение — это всего двадцать лет. Пройдёт двадцать лет, вот тогда вы и поймёте... — Мать вдруг всхлипнул, и сердечко у Аркашки дрогнуло от жалости.

— А какое у него теперь поколение? — пробурчал отец, стараясь не обращать внимания на рвущиеся слезы матери. Такой уж он был — грубоватый от неумения выразить боль. — Не будет у них, как ты мечтал. Они же пацанами растут. Простыми пацанами. Да и сколько сверстников у него? Тысяч сорок? И квоты всё жёстче. В криобанках у нас не так уж много оплодотворённых яйцеклеток. И неизвестно, сколько они продадут нам в этом году. Смеются они над нами, отдают только будущих мальчиков. Ждут, пока природа возьмёт своё. И торговать нам с ними непросто. Что мы им можем предложить, кроме отчётов для их науки? Нам бы самим выжить в этой резервации. Мы ж в деревне — как звери в клетке. Значит, на следующий год детей будет ещё меньше. Потому и закон этот подняли из небытия.

— Паша, а если его у нас отберут? — Мать вдруг всхлипнул особенно громко и заплакал, вытирая лицо краем рукава.

Отец налил ему тепловатого чая, ткнул в руки кружку и тяжко, со свистом вздохнул:

— Ты бы тоже... это уже... побрился бы, что ли? Живёшь как деревенщина. Подумают, что семья у нас необразцовая.

— Это же опять по домам ходить будут: как кормим, как одеваем, какой достаток, — причитал тихонько мать. — А ты как что, так ремнём... А если он в инспектуру пойдёт? Ему же семь лет, он же уже большой... А мы с тобой старые, нам больше никто ребёнка на усыновление не да-ст... — Мать опять зарыдал, и Аркашка заёрзал было — не кинуться ли утешать? Но мальчику стало вдруг зябко от услышанного, и он замер.

Отец ходил взад и вперед по гостиной, мать сидел, уткнувшись в сведённые ладони.

«Что значит — усыновление? — думал Аркашка. — Это же Алёшку усыновили дед с бабкой, когда родители погибли? Значит, и мои погибли? И отец — не настоящий? А мама? Мама — как же? Неужели дивы сожрали и моих родителей, и останки их лежат там же, у Границы, рядом с обгоревшими машинами?»

Он шебутнулся, и родители замерли. Пришлось Аркашке повернуться к стене лицом и раскидать словно бы во сне руки. Нетушки, плакать он и не нанимался! Всего-то делов — вырасти и!..

Дивы... Это всё они, гадины, виноваты! Они победили людей, заперли в разбросанных по миру крохотных деревеньках! Люди, может быть, вымрут теперь, так говорят в школе. Дивы не хотели, чтобы отцы и матери жили вместе. Каждый человек мог существовать только под контролем страшной могучей женщины. И люди восстали. И не победили.

«Ужо вам, дивы, — грозно думал Аркашка, — найду вас теперь в книжке — сожгу!»

Родители затихли, и он наконец тоже засопел по-настоящему. Снились ему могучие дивы, пышущие жаром, и бородатые косатые мужики.

Змеиное слово

Она знала змеиное слово, без маски он чувствовал себя рыбой,

вытащенный на берег. Они встретились...

Слёзы не просто текли по щекам Анжелы, они брызгали, оставляя на стёклах очков мелкие жирные капли. Оттереть эти капли было не проще, чем прекратить рыдать.

Но как? Как прекратить?

Вчера Анжела позавидовала Верке, так дико той шли новые чёрные колготки в сеточку. Верка стала такая свеженькая, словно школьница.

«Как вампир в обмороке, – сердито подумала Анжела. – Что б она сдохла…»

И сказала змеиное слово.

Осеклась, но было уже поздно. Слово сработало.

Но ведь нельзя же вот так, да? Она же всего лишь капельку пожелала сокурснице сдохнуть?

Однако вчера Верка не пришла ночевать в общагу, а сегодня вечером одногруппниц пригласили на опознание трупа, стыдливо накрытого белой простынкой.

Верку-детдомовку больше некому было опознать, только одногруппницам. Они и толпились сейчас у входа, перебивая вонью недорогих духов вонь холодной комнаты морга.

– Ой, как меня бомбит!

– Я думала, Верка бледная будет, а она – ничего так себе!

– А кто бы тоналку с неё смывал? Так намазюканая и лежит. Всю жизнь мазюкалась, как шлюха, вот и померла, как шлюха. Следователь сказал, что её колготками задушили. В сеточку.

И тоненькое нытье – кто-то всё-таки заревел.

– Да заткнитесь вы! – выкрикнула Анжела.

Одногруппницы заткнулись и расступились.

Анжела прошла мимо них, гордо задрав голову в заплаканных очках.

Высоченные каблуки, чёрные колготки-сеточки. Вместе покупали вчера с Веркой. Одинаковые. Из-за них и поссорились.

Анжела предлагала бросить монетку: кто первый наденет. А Верка напялила и ушла.

Это было несправедливо. Верка с Вованом всего-навсего поругались, а у Анжелы горе – Толик её совсем бросил.

А Верка могла бы и подождать денёк. И вот…

– Аааа!!! – заорала на весь переулок Анжела, не заботясь о том, что подумают о ней прохожие.

Это она была виновата, что Верку маньяк колготками задушил.

Она, она, она!

***

Перед выходом из дома Борис достал новенькую чёрную маску и надел её перед зеркалом. На маске был нарисован аккуратный зубастый оскал.

Борис улыбнулся под маской. В зеркале он был теперь очень похож на отца.

Отцовские серые глаза, его же широкий лоб. А дальше – мультяшный оскал маски. Весёлый и безобидный. Словно бы сам отец взял и надел маску.

Масочный режим очень нравился Борису. Его придумали словно бы специально для его вечерних прогулок.

Кто он без маски? Трус, боящийся даже подойти к девушке?

Борис поправил маску и вышел из дома.

Был тёплый весенний вечер. Как вчера. Прекрасный, добрый и светлый.

***

Когда Анжела дошла до любимой кофейни, она уже не рыдала.

Слёзы кончились.

Горло скребло, и Анжеле мучительно хотелось горячего кофе, а может и водки. Но сначала – кофе.

Зарёванная, почти ничего не видя в заляпанных слезами очках, она вошла в кофейню.

Салфетка для очков опять потерялась, и Анжела сняла их совсем. И нацепила маску с нарисованным замком, мол, «не лезьте ко мне, я не общаюсь».

Без очков лица людей в кафе сразу стали расплывчато-добрыми.

Анжела села у стойки на высокий стул. Хотела купить латте, уже заикнулась было, но денег на карте осталось только на американо.

– Латте девушке, – попросил из-за её плеча какой-то мужик.

Голос был приятный.

Анжела обернулась. Бритый невысокий крепыш в чёрной маске. Больше она ничего разглядеть не сумела.

– Ладно, – кивнула она и махнула рукой. – Давайте латте.

Мужик заплатил за латте, себе взял американо.

– Почему плачет такая красивая девушка? – спросил он.

– Подруга умерла.

Анжела вытянула ногу в колготках сеточкой. Вот что стоило Верке, не надевать их вчера?

– А почему умерла? – Мужик с интересом изучал её ногу.

– Я прокляла её, – сказала Анджела, напуская в голос туману. – Я змеиное слово знаю. Стоит сказать слово, и появляется громадная такая змея.

– Как увлекательно, – бритый подсел поближе. – Я – Борис. А вы?

***

Через час Анжела с Борисом медленно шли через парк. Он обнимал её, ниже и ниже спуская руку. Всё норовил погладить по бедру в ажурных колготках.

Анжела немного укоряла себя за выпитую в кафе водку. Они играли с Борисом в шашки в виде рюмок, и захваченную шашку-рюмку положено было пить.

Борис с удовольствием проигрывал, пока Анжела не согласилась пойти «познакомиться с его мамой».

Они шли через парк. И Анжела без очков не видела, что дальний угол парка примыкает к заброшенной новостройке.

Борис всё настойчивей оглаживал её бёдра, девушка слабо сопротивлялась и предлагала «всё-таки ехать к маме трамваем».

Однако в заброшенное здание Борис увлёк Анжелу легко, заявив, что из окна второго этажа открывается потрясающе-мистический вид.

Они, хохоча и оступаясь, полезли на второй этаж по полуразобранным лесам. Анжела то и дело спотыкалась на своих каблучищах, и Борис с хохотом ловил её, не давая упасть.

Забравшись, наткнулись на лёжку бомжей. Бетонный пол, старый матрас и старый эмалированный чайник на двух обугленных кирпичах, обгорелые консервные банки. И кучка деревянных брусков на растопку.

– И что, они тут прямо живут, бомжи? – обрадовалась и удивилась Анжела.

И, качаясь на каблучищах, полезла в чужое гнездо.

***

Марья Петровна, чей дом был последним на улице и жался к заброшенной новостройке, частенько подкармливала одичавших собак и кошек.

А недавно подобрала щеночка. Он был страшненький, лысый, наверное, лишаястый.

Щеночка Марья Петровна назвала Бусей. Она лечила ему слезящиеся глаза спитым чаем, мазала спинку лечебным настоем чайного гриба, выгуливала вокруг новостройки, чтобы не пугать соседей. Всё ждала, пока Бусечка «обрастёт».

С утра он терпеливо сидел один, взаперти, а хозяйка покупала в соседнем магазине хребтовые свиные кости на супчик.

Ну а потом они вместе пошли гулять.

Вечерело, Буся сосредоточенно метил кусты вокруг новостройки

А потом Марья Петровна услышала жалобный крик, а Буся встрепенулся и опрометью бросился в недостроенное здание.

***

Анжела, оступаясь на захламленном бетонном полу, подошла к матрасу, наклонилась над ним, пьяно хихикая.

Борис по-хозяйски огляделся и вытащил нож.

Он так похож на отца в этой маске. Он положит девушку на матрас. Потом отрежет ей левую грудь, как отец матери.

Анжела вскрикнула, оступилась, и туфля слетела. Борис поморщился – вот же газель какая коровистая. Вся в мать.

Отец требовал, чтобы мать надевала черные колготки в сеточку, а потом орал на её: «Шлюха, куда ты так вырядилась!». И бил.

Доставалось и маленькому Борису, но тот отца не винил. Только мать.

За её слёзы и синяки на опухшем лице, за то отвращение, что она внушала ему. Это было особенное трепетное отвращение, от которого у него дрожало всё тело.

В конце концов, отец не сумел рассчитать силы и убил мать. Его посадили на двадцать лет, а семилетнего Бориса увезла к себе тётка Ирина, сестра матери.

В ту ночь ему первый раз приснился огромный змей. Он велел искать женщин, похожих на мать.

Если Анжела и вправду знает змеиное слово, может, его змей сегодня насытится наконец? Выползет из него и уйдёт?

***

Дальний родственник великого Ктулху – щупальцехвостый хтонический змей Орор Сгих Хорох любил юную плоть. А ещё он любил запах страха.

Но другие боги наказали его за жестокость и кровожадность. Вышвырнули в иномирье в слабом никчёмном теле. Его, Великого. Созданного, чтобы убивать.

«Попробуй убивать, когда ты так слаб, может быть, поумнеешь», – сказали боги.

И Орор Сгих Хорох превратился в уродливое и жалкое существо.

Он мог бы загрызть тёмной ночью только старушку, из жалости приютившую его. Но старушка была жива не больше бумаги, что она зачем-то резала для него в лоток. Будто демон не может потерпеть и справить естественную нужду на улице.

Орор Сгих Хорох облизывался, ждал, томился…

Услышав долгожданный крик жертвы, он сразу бросился в разваленный дом. Там была пища, что поможет ему вернуться в свой мир! Отомстить за это нелепое наказание!

Змей устал от нелепого тела. Устал от его немощи. Он должен сегодня убить! Напиться живой крови, чтобы вернуться в мир демонов и теней.

***

Анжела заметила нож, когда Борис подошёл к ней почти вплотную.

– Эй, ты чего? – спросила она, беспомощно щурясь.

Может, мерещится?

– Это я задушил твою подругу, – сказал Борис радостно. – Колготками в сеточку. Но тебе я сначала отрежу левую грудь. Так будет правильно. А уже потом задушу и тебя.

Он схватил её за горло и занёс нож.

– Борис, не надо! – завизжала Анжела. – Мы же шли к твоей маме! Борис!

Он рассмеялся.

– Глупенькая шлюха! Ты так похожа на маму!

Анжела дёрнулась изо всех сил, вырвалась, но упала, оступившись второй туфлей.

Борис отшвырнул нож, схватил её за шею и начал душить.

– Да будь ты проклят! – засипела Анжела.

И… выкрикнула змеиное слово.

Борис, услышав странный крик, насторожился, прислушался. Неужели сейчас и в самом деле из него вылезет змей?

Но змей, конечно, не появился. Даже не шевельнулся в его голове.

Борис поудобнее перехватил Анжелу. Отец был прав, все женщины – никчёмные шлюхи!

И тут от дверей донёсся шорох, а потом утробное бульканье.

Борис вздрогнул. Держа Анжелу за горло, он развернулся вместе с ней. И… захохотал.

В дверном проёме стояла отвратительная лысая собачонка.

– Ну и где твоя змея? – заорал Борис, давясь смехом. – Посмотри на неё! Твоё слово ненастоящее! Шлюха!

Он ударил Анжелу по лицу. Отшвырнул. Схватил снова.

– Буся! Буся! – раздался под окном истошный старушечий визг. – Буся, домой!

Борис обернулся.

Собачонка убегать не собиралась. Стояла и облизывалась, гадюка. Сейчас бабка начнёт её искать и испортит ему всё удовольствие.

Борис отшвырнул Анжелу, схватил деревяшку и запустил в уродца:

– А ну, пошла прочь!

Собачка взвизгнула и завиляла крысиным хвостом.

– Прочь!

– Буся! – голос раздался совсем рядом.

Борис схватил здоровенный брусок и замахнулся на собачонку.

Облезлое существо оскалилось, зашипело и начало раздуваться, словно длинный воздушный шарик с перетяжками.

На миг она стала похожа на огромную колбасу, но потом что-то внутри у неё ёкнуло, и колбаса опять превратилось в собачку.

Борис ухмыльнулся и занёс брусок.

– Ты что творишь, ирод? – В проёме возник силуэт старушки.

Мерзкая собачонка залилась визгливым лаем.

Борис с рёвом кинулся к уродцу, чтобы размозжить ему голову бруском, а потом взяться за бабку.

– Стой, ирод! – взвизгнула Марья Петровна. – Не тронь Бусю!

Длинная тень взметнулась к самому потолку, и Борис повалился на строительный мусор.

– Змея! – выдохнула Анжела.

Она поднялась на колени и с ужасом смотрела на длинную тень на стене. Змеиное слово сработало: змея всё же пришла.

Борис лежал на спине, раскинув длинные руки. Тень нависала над ним.

Марья Петровна с ужасом уставилась на костыль с железным наконечником, крепко зажатый в руках, потом на тело мужчины в маске. Такой удобный костыль…

Мужчина, получивший костылём между глаз, лежал тихо и неподвижно.

– Спасите меня, – простонала Анжела.

И заплакала. У неё не было сил подняться с пола.

Марья Петровна, причитая, подошла к девушке. Пролепетала жалобно:

– Я же убила ево, ирода!

– А я колготки порвала, – рыдала Анжела. – Он меня задушить хотел! Он Ве-е-рку задуши-ил!..

– Полиции это не объяснишь, – грустно сказала Марья Петровна. – Засудят теперь бабку. Бусю-то я на кого оставлю?

Из угла, где упал Борис, донёсся сочный хруст.

Анжела подслеповато сощурилась. Марья Петровна тоже.

– Что там? – испуганно спросила Анжела.

Тень на стене всё ещё напоминала змею. Девушку обдало жутким нечеловеческим ужасом.

Хтонический змей Орор Сгих с наслаждением всасывал в себя труп Бориса, ломая кости и впихивая плоть во всё расширяющуюся пасть. Его просто распирало от льющейся в брюхо силы.

Змей вытянулся, раздулся, как ливерная колбаса.

Ещё бы пару таких молодых жертвенных тел, и можно будет вернуться домой.

– Буся? – неуверенно позвала Марья Петровна.

Монстр встряхнулся, сдулся до страшной лысой собачки и весело завилял хвостом.

Старушка подошла, погладила любимца и стала тревожно озираться: где же труп маньяка, что чуть не убил собачку?

Но труп словно бы испарился.

– Убежал, наверно, – сказала Анжела, разглядывая совершенно пустой угол. – Прикинулся мёртвым, а потом убежал.

– Спасибо тебе, господи! – Марья Петровна неумело перекрестилась.

Анжела нашла туфли, но вниз пошлёпала босиком.

– Ох, девка, – сказала Марья Петровна осуждающе. – Не надо бы тебе с иродами по новостройкам елозить.

Лысая собачка замешкалась, вылизывая что-то в углу.

Внутри у неё снова зашипело и заёкало, а вместо хвоста выросло здоровенное щупальце. Однако для настоящего перевоплощения маньяк оказался маловат, и щупальце опять превратилось в хвост.

– Бусечка, Буся! – ласково позвала старушка. – Пойдём, милый. Я тебе кошачьего корма купила.

Хтонический змей гавкнул и засеменил на кривых ножках к Марье Петровне.

Трупы-трупами, но кошачий корм он любил трепетно.

Конец закрытого города

­­­­­Повествование это состоит из многих разрозненных во времени частей. Но все они читаются как один день. Ведь ничто в положении этих людей уже не имеет смысла. Даже время.

– Кто там, в углу за ширмою?

– Пилат,

От радиации он отмывает руки.

Иван Драч. Чернобыльская Мадонна

Колючка:

– Какое сегодня число?

Каблук:

– Тридцать второе. Завтра будет минус первое.

Лев Устинов. Бочка мёда

Старушонка с узлом заговорилась было, маяча кому-то в окно, но вдруг прыснула в подворотню. В соседнем проеме задернулась штора, и в дыре, пальцем проделанной в выцветшем ситце, появился любопытный зрачок, полный ужаса, отвращения и любопытства. По улице шел киевец.

Его почти человеческое туловище венчала угловатая, скошенная к затылку голова, смуглое до черноты лицо обрамляла жёсткая непокорная шерсть, ноздри были вывернуты, а уродливый синегубый рот кривился в зверином оскале.

Красные глаза киевца метнулись к шторе, и зрачок пропал.

Шустрая бабка вынырнула из другой подворотни, оглянулась, позвонила в железную дверь подъезда и прошмыгнула внутрь.

Шел третий час дня. Улица была пуста. Лишь изредка, держась середины, пробегали, озираясь, люди.

* * *

49-й жевал молча. Всё его внимание было поглощено кусками еды на тарелке.

Лариса, казалось, сосредоточилась на вязании, но из-под ресниц следила за ним. Теперь, когда 49-й стал совсем взрослым, ее не покидал страх. Раз за разом она невольно выхватывала взглядом его ослепительно-белые под темными губами клыки – два сверху и два снизу, почти такие же, как у людей, только гораздо длиннее.

49-й наелся, его потянуло в сон. Он подошел к дивану, неуклюже завалился и сунул уродливую голову Ларисе на колени. У нее ёкнуло что-то внутри, но она только выше подняла руки с вязанием.

49-го Лариса называла Лёшенькой. Когда она рожала, было уже сорок восемь таких, и она не знала, что родит сорок девятого.

Первого мальчика-мутанта мать встретила младенческим криком. Его смуглое тельце было нормальным, только лицо… У Ларисы помутилось в глазах, когда она увидела своего Лёшеньку. Но она стиснула зубы и сделала всё, что смогла. По крайней мере, 49-й не уходит из дома туда, где живёт большинство киевцев, – в подземный город дренажных и канализационных туннелей. И потому он почти не агрессивен. Правда, Лариса всё равно его боится.

Мутантами рождались только мальчики, хотя ещё неизвестно, кого приносят теперь в мир их сверстницы. Ведь 49-му идет семнадцатый год. И разве кто-то знает наверняка, что происходит ПОД городом?

Лариса думает и вяжет, вяжет. Главное, не раздражать его. Если их не раздражать, то на людей они не бросаются.

Когда стало ясно, что появление на свет Первого не случайность, рожать, конечно, запретили. Но три года успело пройти. Время тогда было такое, что не любили выносить сор из избы. И диагностику наладили не враз. И причин не нашли. Хотя чего там было искать, если город работал на оборонку?

Их города на карте нет. Если бы одна из здешних мамочек не родила в Киеве, молчание наелось бы досыта. А может, и вообще никто за пределами города и не узнал бы, что за болезнь такая – рудиментарное расщепление второй хромосомы.

Лариса выучила эти слова наизусть. Но означали они всего лишь то, что лекарства не будет. Да и не было никакой болезни. Просто природа вдруг сделала шаг назад. Передумала. И у Лёшеньки стало сорок восемь хромосом вместо сорока шести. Сорок восемь. Как у шимпанзе. Когда-то две обезьяньи хромосомы по мановению эволюции слились вдруг в одну, и получился человек. Теперь хромосомы разделились. Может, бог захотел продемонстрировать людям, что будет с ними дальше?

"…Рудиментарное расщепление второй хромосомы с утерей части интеллекта…"

Лариса думала, что с первыми поступили жестоко. Так, как могут поступать только люди, озабоченные соблюдением государственного гуманизма.

Она была одной из немногих, решившихся взять своего ребенка домой. Очень немногих среди сотен тех, кто не взял.

Киевцы росли агрессивными, и в интернатах эти качества развивались быстрее, а без того слабое умственное развитие – затормаживалось. Через два-три года мутантов стало невозможно содержать вместе с обычными детьми.

Только опять слишком долго делали вид, что никакой проблемы нет.

Ничего нет. Ничего не было. Ничего.

Судорога стянула горло Ларисы. Она задыхалась, стараясь подавить рыдания. Крупные слезы стекали за белый, галстуком, ворот блузки.

Потом диагностика шагнула вперед, и проблему решили на перинатальном уровне. А в их городе открыли сеть специнтернатов. И на долгие годы упоминания о мутантах растворились в панегирическом вое прессы. Ведь болезнь была остановлена.

Навидавшаяся журналистов Лариса представляла их с лицами киевцев: недоверчивыми, озлобленными, ищущими подвох в каждой дрожи тела.

Какое им дело, любила она своего или нет?

Лариса знала, что ни одна капля не попала на 49-го, но он почему-то проснулся, и губы его дрогнули, обнажая клыки.

– Что ты, Лёшенька? Спи…

Налитые кровью глаза пристально вглядывались в её лицо.

– Да что с тобой сегодня? Тебя обидел кто-то? Что ты волнуешься? – усталым, глухим голосом произнесла Лариса, опуская руку на голову 49-го.

Ему всегда нравилась эта скупая, почти единственная в их арсенале ласка, и синие губы сомкнулись.

Лариса отложила вязание и начала гладить уродливую голову, стараясь не смотреть на нее. За все годы, что они прожили вдвоем, она так и не смогла привыкнуть к тому, что видела.

49-й потянулся пальцами к ее щеке. Руки у него – почти как у человека, только ногти не розовые, а синие.

Он потянулся, дотронулся до щеки, еще мокрой от слез, и тут же отдернул руку.

Лариса вымученно улыбнулась.

49-й привстал, двумя-тремя неловкими движениями удобнее пристроил голову на Ларисиных коленях, но глаз не закрыл, а стал изучать узор от воды, украшающий потолок, словно причудливый рисунок.

Специнтернатов было двенадцать. И около десяти лет прошло так, как вообще-то и должны идти годы. У бабки Веры пачки газет, и в каждой – свои слухи. Эти страшные дети вроде бы больше не рождались, но они росли.

Лариса и 49-й прожили бок о бок семнадцать лет, он был ее ребенком, и всё же она не смогла подавить страх. И она понимала, как чужие люди обращаются с чужими детьми. Да и вообще, много ли любви достается на долю детей из интерната?

Первым пропал 8-й. На следующий день его нашли – он еще не умел прятаться под городом, а на улице был словно на ладони. Взрослые шарахались, дети – бросали камни.

8-го с триумфом доставили в интернат.

49-й встал.

– Приходи пораньше, я буду тебя ждать.

Остатки разума мутантов ушли на то, чтобы выжить под городом. Они оказались отличными охотниками. Но бродячих собак хватило ненадолго, а бомжи… на самом деле очень похожи на сытых и благополучных людей...

* * *

Выходить вечером не решался никто. Немногие оставшиеся в городе, в основном силовики, рабочие с электроподстанции и химзавода да старики со старухами, засветло запирали двери подъездов. Электричество с весны подавалось только в восточную часть города, и те, кто способен был переменить место жительства, селились поближе друг к другу, занимая опустевшие квартиры. Но когда годы уже обвели твой возраст в черную рамку, переезжать бывает слишком трудно. Потому ютились люди и по окраинам, ожидая очередную зиму в обесточенных мертвых домах.

Когда солнце покраснело, из канализационного колодца, щурясь, вылез Ушан, а за ним Ехидный и еще четверо. В том уютном местечке, где они жили теперь, раньше обитали люди с нечеловеческим именем – бичи. Последнего бича Лохматый поймал и съел три года назад. Может, и не последнего, и тот, кого съел Лохматый, наверное, был вовсе не бич, но в этих тонкостях здесь никто не разбирался. Все были голодны.

Чтобы киевцы не охотились на тех, кто еще оставался в городе, с вертолетов по ночам сбрасывали пищу.

Подростки понимали, что для пищи-с-неба еще не время. Но голод гнал. И они двинулись на развалины центрального универмага, и улеглись там, напряженно вслушиваясь. Бетон отдавал последнее солнечное тепло. Грязные тела в изодранной одежде жались к нему.

Наконец в воздухе загудело, и тёмная стрекоза вертолета выпустила из "лап" тяжелый свёрток.

Подростки тоскливо завыли: свёрток упал на территории клана Лохматого. (Конечно, прозвище Лохматому дали не мутанты, из них лишь некоторые выговаривали отдельные слова. Прозвища когда-то придумали самым заметным из киевцев люди, но большинство – не имело теперь ни имени, ни клички, ни номера.)

Второй пакет упал ближе, и подростки бросились к нему. Они успели, никого постарше рядом не оказалось. Ушан, рыча, порвал пакет. Его клан, озираясь, набивал продуктами прорехи в одежде. Подростки были готовы удрать в любую минуту.

* * *

Лариса всегда ждала 49-го. Когда он уходил, ей казалось, что она его любит.

Два месяца назад она чуть не погибла. 49-й всегда выходил из дома после заката, а через час-другой возвращался. Но в тот раз его не было всю ночь.

Это было в начале весны, когда вертолеты перестали вдруг сбрасывать пищу. Мутанты начали голодать. А Лариса не знала, как они относятся к 49-му. Он не мог ей объяснить. И она боялась: ведь он был чужаком и для своих, жил с людьми, был сыт и чисто одет.

Всю ночь сознание рисовало Ларисе страшные картины – голодные киевцы терзают труп ее Лёшеньки. Наконец, она не выдержала, спустилась и распахнула дверь подъезда. Когда 49-й уходил, она запирала его так, как он был обучен открыть.

– Лёша! Лёшенька! – крикнула Лариса несколько раз в темноту. Подождала и крикнула ещё.

И тут в темноте загорелась россыпь красных точек. Это светились глаза киевцев.

Мутанты увидели женщину и наперегонки бросились к ней. Как Лариса успела запереть дверь подъезда и взбежать на третий этаж, она не помнила.

После этого ей временами кажется, что квартира кишит киевцами. Тогда она звонит по телефону соседке из квартиры напротив – бабке Вере.

Бабка Вера живёт с внучкой, 15-летней, тоже Веркой, Веркой-беспутной. Родных у Верки, кроме бабки, нет. Зато есть какой-то нехороший психиатрический диагноз, но девчонка она не такая уж плохая – так говорит про нее бабка. Сама бабка уже год как не встает на ноги, но по телефону говорить может долго.

Из друзей, кроме бабки, в соседнем доме – спившаяся, но еще не старая баба Люда, а через дом – старик и старуха Петровы. Верка-беспутная бегает от скуки по гостям, несмотря на истошные бабкины крики.

Лариса вдруг уснула, словно провалилась куда-то. Спицы выскользнули из тонких пальцев, голова упала… Или же ей всё это привиделось? Потому что очнулась она с телефонной трубкой в руках, дрожа и отбиваясь от чёрного, что надвигалось со всех сторон.

Откуда-то слышался скрипучий тонкий визг. Лариса инстинктивно вцепилась в трубку (телефон всегда рядом на столике, только протяни руку), дернула головой вправо – в стену, влево – к окну – чёрной полоске между шторами. Сердце глухо забилось в горле, она, защищаясь, вздернула руку к лицу и… услышала знакомый голос. Голос бабки Веры. Еще ничего не соображая, женщина прижала трубку к голове.

– Верка, Верка-беспутная! – орала в телефонную трубку бабка Вера. – Верки у тебя нет? Слышишь?

– Да слышу я, – полушепотом, словно потеряв вдруг от нервной усталости голос, выдохнула Лариса. – Слышу, – шипела она, пытаясь прорваться сквозь бабкины крики. – Слышу, – и опять через паузу, – слышу…

– Слышишь? – догадалась наконец бабка Вера.

"Слышу, – думала Лариса. – Ночь. Истерика. Слышу".

– Лёши нет дома, – говорила она в телефонную трубку, и собственный треснувший голос почему-то казался ей громче бабкиного крика.

Она говорила и говорила, отводя глаза от чёрной щели в неровно задернутой шторе.

"Истерика со мной, истерика, – било в ушах. – Или это ничего? Ничего же нет. Наш город называется никак – его нет на карте, сына зовут никак – у него нет имени, он – никто. Она тоже никто. И ничего вокруг нет. Ночь. Истерика. Ночь. Истерика. Ночь".

– А-а, – тихонько крикнула Лариса в такт своим мыслям. – А-а, – уже погромче. – А-а! – Крик приносил ей облегчение. – А-а!

* * *

Раздувшийся от пищи Ушан с трудом втянул круглое неповоротливое тело в трещину, куда уже успел забраться шустрый Шестипалый. Ушан в другое время укусил бы Шестипалого, но сегодня он был слишком сыт.

Ехидный, самый зоркий, оголил клыки и сердито заверещал. Ушан высунул голову и увидел темную фигуру, квадратную и страшную, но со знакомой головой.

Теперь уже визжали все. Подростки были удивлены и испуганны, словно дикие обезьяны, увидевшие своего "цивилизованного", наряженного в одежду людей, собрата. 49-й оскалился, и визжащие тени исчезли.

49-й, несмотря на все опасения Ларисы, по городу передвигался свободно. Ровесники узнавали его по запаху, а молодежь, рожденная неизвестно кем и от кого, боялась. Возможно, их матери раньше жили с детенышами под землей, и их съели три года назад, когда в город ввели солдат и озверевшие ровесники 49-го начали рвать всех без разбора. И подростки, еще слишком маленькие, чтобы есть, остались трусами навсегда.

49-й открыл дверь подъезда, но домой не пошел, а всё той же бесшумной походкой двинулся вверх, в пустующие квартиры под крышей, куда его уже давно манил запах. Запахом, дразнящим и молодым, был пропитан весь подъезд. Но сегодня он вдруг сжал и закрутил всё внутри.

Не без труда одолев грязные, забитые мусором лестницы, 49-й наконец установил точное направление запаха. Он осторожно толкнул одну из дверей и отпрыгнул, увидев, что оттуда пробивается свет. Он не ожидал света и испугался, но запах ударил струей...

49-й осторожно просунул голову в дверь. Испуг пропал. Он увидел знакомое – чистенькую, обставленную мебелью комнату, а в углу...

Верка-беспутная – это она, влекомая женским инстинктом, отбила себе угол у развалин – обернулась, в беззвучном крике открыла рот, но тут же узнала 49-го и, хотя была недовольна его вторжением, спросила почти дружелюбно:

– Чё пришел?

49-й просунул голову глубже, Верка фыркнула, и он медленно протиснулся в дверь.

– Чего смотришь? Скучно мне, глупый. Я, может, жить хочу, а разве с вами, такими, можно? Иди сюда, что ли. Ух и рожа у тебя противная! Ой, какая рожа!

***

К бабке Вере Лариса приходила перечитать газеты.

Бабка хранила обширный архив. И Лариса читала ещё и ещё раз, хотя не только знала уже старые статьи наизусть, но и понимала – только так всё и могло быть.

Первые год или полтора пресса питалась слухами.

Потом – шум, нарочито преувеличенный, чтобы эта тема поскорее набила оскомину. Через десять лет – новый газетный взрыв. И первые случаи, наверное, сначала вынужденного или случайного людоедства. Но газеты подхватывали и раздували искры так, что вспыхнуло пламя.

Паника. В спешке выезжающие кто куда горожане.

Полицейские акции. Первый обезображенный труп киевца.

А потом трупы, трупы, трупы.

Окровавленные трупы людей и мутантов на серых утренних улицах. Каждое утро всё больше. И дни, когда их уже не успевали убрать одни или сожрать другие.

И воинские части по всему городу. И заваренные канализационные люки.

И журналисты, караулившие ее в подъезде. И дни, когда она прятала Лёшу и от соседей, и от военных.

Но всё это было зря. Все "меры" – зря. Они просто растягивали время.

Прошлое Лариса помнила смутно. Какими-то обрывками. И лучше всего – цвет этих обрывков.

Странно белая, сияющая с утра палата, яркий свет. Белый халат сестры.

– У вас мальчик, только понимаете…

Грязный, залапанный стол, тараканы из щелей, красные, как сырое мясо, пятна на лице алкоголика соседа. Мутные глаза из чёрного экрана.

– Собственно, само название "генетическая эпидемия", мне кажется, не отвечает, так сказать, моменту дня. Конечно, невозможно отрицать наличие определенных фактов, но все сведения, которыми забиты газеты, это попросту преувеличения, основанные на слухах...

Чёрное.

– Наши медики в данный момент изыскивают методы…

Серый день.

– Вы не могли бы рассказать нам…

– Нет.

– А если…

– Нет.

– Но вы же даже не слушаете меня!

– Нет.

Красное и чёрное.

Агония. Мародеры. Погромы. Озверевшие от предчувствия смерти солдаты.

Днем, казалось, земля отдавала водкой, ночью, в свете костров, она уже пахла кровью.

Потом всё стало бесполезным. Солдат вывели. Город закрыли. Кто мог – уехал.

Кто-то не мог.

Уцелевшие киевцы затаились под городом, голодные, озлобленные.

И нужно было как-то жить, потому что для неё другого города не было.

Свет пока ещё горит. Телевизор, правда, сломался. А радио работает.

Свежих газет бы… Почту, наверно, уже привезли, но идти за ней страшно.

Лёша вчера принёс большую пачку сухарей. Он раньше никогда ничего не приносил. И у нее сразу затеплилась надежда, что он всё же понимает её. Понимает, как страшно ей идти за продуктами. Но идти нужно. И Лёша, даже если поймёт, пойти не сможет, его просто не впустят.

И Лариса решилась.

Хорошо бы с Веркой, но Верки опять нет...

Лариса шла, прижимаясь к домам, заглядывая в подворотни. Говорят, не ходят они днем. Да мало ли, что говорят.

"Ничего. Я же знаю, чувствую, что со мной не может ничего случиться. Нужно только идти прямо. Сначала цель – вот до этого столба. Пока я иду по прямой, всё будет хорошо. Главное – не сходить с тротуара. И с прямой – ни шагу. И смотреть на столб. И по сторонам".

Показалось серое одноэтажное здание. Стеклянные братья этой кирпичной коробки все там, в кучах мусора и битого стекла.

Лариса постучала в зарешеченное окно.

– Лена, открой, это я.

Оглянулась по сторонам.

Одни двери, другие. И вот она в магазине. Прилавок – баррикада. За него так просто не попадешь. За прилавком неухоженная, испитая старуха – Леночка Ивлева. Она рада Ларисе до слёз.

– Давно привозили?

– Со вчера. Хлеб черствый. Да ты всё равно бери, когда привезут еще. У меня печенье осталось. Дать? Ты постой маленько. Как ты? Лёша – как?

"Лёша" продавщица произнесла с таким теплом, что Лариса не смогла не ответить. Она рассказала про сухари, про то, как страшно стало ей по ночам. Слезы сами вливались в голос, но после этих слез – много легче.

Наконец, она, озираясь, вышла. Тяжело нагруженной ей казалось, что обратно идти еще страшнее.

Лариса почти добралась до дома, когда прямо из-под наваленных бетонных труб на неё выскочило что-то, пронеслось было мимо, но остановилось, крикнуло и помахало рукой.

Старушонка. Старушонка в пестрой юбке с узлом в руках.

Лариса выдохнула. Страх вдруг ослаб, и она увереннее зашагала дальше.

* * *

Над бесформенной грудой кирпичей и железобетонных блоков, за которой грелись на солнце подростки, неожиданно показалась голова с гривой волос, похожих на крашенную серебрянкой паклю.

Любопытный Рыжик первым заметил Лохматого и с писком покатился к убежищу. Шестипалый тоже кинулся было бежать, но выскочивший из-за бетонной плиты взрослый киевец загородил ему дорогу. Шестипалый оглушительно завизжал, Ушан рявкнул на него и замер, перебирая в воздухе руками, словно стараясь прикрыть нежный, просвечивающий в прорехах одежды живот. "Чего визжать, – думал Ушан. – И так ясно, что они попались. А солнце было такое яркое…"

Ушан продолжал беспомощно загребать руками, когда Лохматый спустился вниз. С ним было много других. Они вели себя не так, как если бы хотели съесть Ушана и его клан. Они вели себя иначе. Они звали.

В развалинах церкви укрылось сразу три клана. Самые смелые подростки вытащили из чёрного нутра здания тяжёлый квадратный ящик со стеклянной стенкой и бросили его на дорогу. Ящик весело загрохотал, но старшие обозлились вдруг и надавали затрещин. Подростки обиженно затаились, лишь изредка доносилось их повизгивание.

Наконец на дороге показалось что-то большое, чёрное, с белой полосой на боку. Оно пылило, воняло и двигалось. Подростки заволновались. Лохматый поднял бетонный обломок и швырнул навстречу чудовищу. И тогда все начали швырять камни.

Зверь заметался, закружился на месте. И глупые подростки с рёвом бросились на него, сжимая первое попавшееся оружие.

– Дим, смотри, очумели они, что ли? Они раньше никогда не вылазили днем!

– Жрать хотят. Давай назад!

– Смотри, оттуда тоже бегут. Сейчас дам газ, а ты стреляй!

Что-то загрохотало, как перед грозой, а потом затряслось быстро и страшно. Перепуганные подростки бросились врассыпную. Ушан дольше всех противился страху. Он видел, как Шестипалого ударило в спину, кувыркнуло, и тот, даже не успев вскрикнуть, ткнулся лицом в асфальт.

На шум и треск выскочило странное существо: фигуру высокого крепкого парня в ковбойке венчала уродливая голова киевца. Его глаза вспыхнули, он прыгнул вперед, но тут же опрокинулся, и чёрно-белое чудовище пронеслось по его телу, со свистом пожирая воздух.

* * *

Позвонила бабка Вера.

– Ты радиво включала? Говорят, выселять нас будут. Чиризвычайный комитет по городу заседает. Дальше, говорят, некуда. А не поеду я! Уже дожила. Веерку-то что – заберёшь?

– И я не поеду. Лёши опять нет. Куда я без него?

– Может, и переживём тут. Бабы мы с тобой. Не реви. Кто знает, что будет, а мы переживём.

Лёша не вернулся и на следующий день.

Утром, бессмысленно глядя в окно, Лариса услышала шум. Не враз, но она распахнула створки: в воздухе висело гудение вертолета и чей-то голос неразборчиво вещал в рупор.

Лариса догадалась включить радио и, разобрав текст, бросилась к бабке Вере.

Дверь была отперта. Не успев удивиться, Лариса вбежала на кухню. Там громко орало радио, а бабка, держась одной рукой за подлокотник инвалидного кресла, другой – трепала за волосы Верку-беспутную.

Лариса закричала с порога:

– Вера, что ты!

Бабка оттолкнула Верку и тяжело развернулась к соседке.

– Уезжать надо, слышишь? Всех вывозят, газом травить будут! – она дико глянула на Верку. – А эта, пустоголовая, брюхатая от твоего Лёшки! Дитё у нее будет, слышишь? Брюхатая она! Брюхатая! – орала бабка. И, склонившись под белой полоской радио, навзрыд плакала Верка.

В окно почему-то постучали.

Лариса, тяжело опершись на подоконник, высунулась и поняла, что стучат не в их, а в самое нижнее окно. Стучит маленькая пестрая старушонка. Стучит и машет. А она, не замечая слез, всё плачет и плачет.

Эскотология

О чём рассказ?

Третья мировая война. Реальное выживание.

Примечания автора:

Обещал залить рассказ, который целиком перекочевал на бумагу из сна. С минимальными правками. Заливаю.

Красное, живое, дрожащее марево. Красная земля. И чёрное небо в трясущейся красной мути. И красный песок во рту и под ногтями. Ржавый песок.

От него жжёт в горле, словно тот рыжий нахал с жёлтыми глазами, тогда, не помню, сколько лет назад, тычет меня мордой в пыль!

И я снова и снова захлёбываюсь красной мерзостью...

Не кровью! Врёте! Кровь у меня так просто не хлынет горлом! Я вам, всем ещё рыжим!..

Как он ржал, оскаливая длинные зубы, выкашливая плевками свой смех, а я всё тянулся к нему заскорузлыми от грязи и крови руками, тянулся, чтобы вцепиться в рыжее горло. И ещё! И ещё раз он швырял меня в песок, а тянулся, тянулся...

И он струсил. Он понял, что я такой же, как эта пыль, а он — из другой плоти, живой, пугливой. И он побежал. А я смеялся.

И он понял, что там, в пыли, лежу не я. Там лежит он.

Вот и город. Но я не пойду к нему. Он хочет меня сожрать. Я вижу, как мигают его глаза в телах раскалённых пористых плит.

Город хочет мяса.

Особенно хочет его железобетон: вены пульсируют в нём, вздуваясь, и плиты лопаются.

Жарко. Чем ближе к городу — тем жарче.

Но я не баран, я не хочу, чтобы меня изжарили на решётке.

— Интересно, — спрашиваю я сам себя, — а почему это у пыли такой ржавый цвет?

— А по двум причинам, — отвечаю я сам себе. — Во-первых, мясо из города успели вывезти. Это от мяса бывает так много сажи. А, во-вторых, на этот город не бросали атомную бомбу. Им не хватило бомб, и они сделали из города электромагнитную жаровню.

Скрип, скрип, скрип — красная пыль на зубах.

Я — воин, скрип, скрип.

Я иду от своего дота к другому доту, скрип, скрип.

Иду уже второй день. Видел двоих, таких же, как я, но чёрных и обугленных. Город позавтракал ими, а обед удирает от него по пустоши.

Интересно: тот, кто удирает от города и тот, кто идёт к третьему доту — они идут вместе?

Кто-то из них должен быть я.

Кто бы это мог быть? Наверно тот, кто удирает от города — инстинкт самосохранения мне понятен.

А как же тот, кто идёт к доту? Нужно его задержать, вдруг у него нет пропуска, и он — враг? А может, он — шпион?

Зачем же он идёт к третьему доту? Я должен пойти за ним.

Я помню, что в третьем доте сидел Муха.

У него были очки.

Генерал бил его наотмашь, и голова Мухи моталась, словно тряпичный заяц.

А потом очки упали и треснули — Генерал наступил на них. И Муха ходил в разбитых стёклах.

Теперь я увижу мясо Мухи.

Я голоден? Нет, я несу все уцелевшие банки. И все они из моего дота. У тех двоих — банки тоже съел город.

Я ищу Муху, потому что это ближе. Дальше может не хватить сил. Я болен. Очень болен. А вокруг — предатели.

У меня мутит в глазах.

Я вижу дот Мухи. Но с ним что-то не так.

Чёрные мухи — вот что я вижу.

Они сидят и ножками чистят головку так упорно, что вот-вот оторвут.

Я иду к ним, и они растут, растут...

Большие чёрные мухи. Один в шлеме на ушах, а у другого — уши торчат на затылке. Две штуки. Обе — в лётных комбинезонах.

Понятно, им тоже надо летать. Это нормально — все мухи летают.

Жирные, чёрные мухи с прозрачными крылышками. Первыми сгорают именно крылышки. Вот и у этих мух крылышек нет. И они ножками счищают гарь со спинок.

А вот и я, мухи! Я иду, и в руках у меня большая хлопушка!

Смех замер на обожжённых губах плотного тяжёлого тела с белыми, потерявшими ужас глазами. Оно стояло, обводя непонимающим взглядом сидящих людей, помогая себе движениями негибкой бычьей шеи.

Сидящие тоже заметили его, испуганно замерли, но вот встал третий сидящий, которого пришелец всё никак не мог захватить взглядом, и нашёл в безбровом лице что-то, чтобы назвать его по имени.

— Это ты, Свен?

«Свен» не было настоящим именем.

Пришелец закрыл глаза — ресниц у него тоже не было.

— Муха, — сказал он утвердительно. И добавил. — Мухи.

Двое в лётных комбинезонах успокоили посеревшие лица. Один открыл рот и пошевелил губами. Ему подумалось, будто он что-то сказал.

— Город, — сообщил Свен, — хочет жрать.

Веснушки на обожжённом лице проступили отчётливей. Муха дёрнул левой стороной лица.

— Ха-ха, — закончил Свен и сел рядом с лётчиками.

Первый лётчик подал ему фляжку с водой. С минуту Свен недоуменно разглядывал её. И вдруг начал пить, давясь и проливая. А потом во взгляде его возникла хитрость.

— Сидите, — хрипло засмеялся он. — Мy... Мухи... — потянулось хрипение, и вдруг — крик. — Жрать! Ему хочется жрать! Вот он идёт! Мессия! В красных одеждах, с красной рожей!

Муха, перестав дёргать глазом и углом рта, наклонился к Свену, нелепо блестя треснутыми очками.

— Свен, — он боялся дотронуться, словно гимнастёрка пришедшего тлела, как трут. — Свен, мы думаем, что чем больше нас будет, тем больше шансов спастись. Вот и они — тоже... — Муха кивнул на лётчиков.

— Город, — сказал Свен, — хочет жрать. Ему все равно, кого жрать.

Очкарик принял эту фразу за согласие.

— Мы не знаем, — продолжал он, — идти ли нам к другим дотам, или ждать тех, кто сам дойдёт до нас. Там, где ты был, там больше никого не осталось?

Свен посмотрел на свои руки, шелушащиеся и красные, и, мотая обожжённым лицом, засмеялся.

— Я же просил, — сказал первый лётчик. — Не нужно идти. Те, кто остался, они сами придут.

Второй молчал, и первый стал его убеждать:

— Мы не можем разделяться. Нас и так мало! — щетина на его чёрном лице была, как пепел на головёшке.

— Тогда долго придётся ждать, — сказал Мyxa и дёрнул ртом. — А мы должны быстрей уйти отсюда.

Все замолчали.

— Куда пойдём? — спросил второй лётчик.

— В город, — глухнул Свен и засмеялся, как шутке.

— Если мы долго задержимся, мы умрём, — дёрнул ртом Мyxa.

— Мы уже умерли, — сказал второй лётчик.

— Нужно разделиться и обойти ближайшие доты! — крикнул очкарик.

Лицо первого лётчика, с пепельной щетиной, подёрнуло маревом. Он боялся.

— Ты не можешь нами командовать, — сказал он.

— Теперь это не имеет значения, — второй был выбрит.

— Наше командование...

— Сдохло! — заорал Свен, захлопав руками по бёдрам. — И наше, и ваше! А мы остались! Мы должны перегрызть друг другу горло! — он схватил Мyxy за красно-рыжую руку и заскакал по горячему песку. — Мы воюем против вас!

Двое пилотов невидящими глазами смотрели на него.

— Да, мы враги, — сказал первый.

— Мы были врагами, — поправил второй.

— Сейчас врагов нет. Не может быть врагов, когда нас двое и двое.

— Дважды два — пять, — сказал второй с усмешкой.

— Вряд ли имеет смысл теперь добивать друг друга, — сказал Муха, выкручивая свою кисть из нервной судорожной хватки Свена. — Сейчас мы пойдём и не будем никого ждать, — он поднял с песка автомат.

— Город зовёт, — сказал Свен, снова впадая в тоску.

— Зачем мы убивали друг друга? — спросил Мyxа, рассматривая автомат. — Кто-нибудь это знает?

— Ты, — сказал второй.

Они замолчали, собирая с песка тот немудрёный груз, что намеревались унести с собой. Свен мычал военный марш.

— Замолчи! — истерически взвизгнул Муха.

— Нужно идти, — сказал первый, — Только страшно, если ещё кто-то остался. И вдруг они придут ночью и скажут: вы ушли от нас, вы нас бросили, и за это мы вас убьём.

— Мертвеца нельзя убить, — второй надел шлем.

— Они придут и скажут... — твердил первый.

— Не бойся, мы сами к кому-нибудь придём. Нам есть к кому прийти.

— Я приду к Генералу, — сказал Муха тихо и зло. — И скажу ему: ты унижал меня всю жизнь, а кто ты в сравнении со мной? Лысая гусеница с атомной бомбой вместо члена!

— Город, — задрожал Свен.

Все обернулись. Город засветился, словно бы оживая.

— Жрёт кого-то. И нас сожрёт! — заорал Свен, бросаясь на землю и избивая её кулаками.

Первого мелко встряхивало изнутри, а у Мухи задёргалась щека. Только второй остался невозмутим.

— Надо уходить, зомби, — сказал он. — Будет обидно умереть прямо здесь.

— Может быть, — пробормотал Муха, когда Свен перестал биться, и зависло молчание. — Может быть, мы поищем живых там, по пути, где другие доты...

Остальные тяжело молчали. Потом первый оглянулся и взвизгнул:

— Мы же не дойдём сами, если будем кого-то искать!

— Как будто мы вообще дойдём, — буркнул второй.

— Подонки, трусы, какие же вы все трусы! — визжал первый. — Вы хотите послать меня за ними, а сами уйти!

— Успокойся, ты спятил, — потряс его за плечо второй.

Первый визжал. Муха заткнул уши, а Свен засмеялся и протянул исцарапанные руки к городу:

— Сейчас, он почует мою кровь и придёт сюда, — приговаривал он.

— Господи, что ты делаешь, — взвился Муха, оттаскивая Свена в сторону.

Первый перестал визжать.

— А что, если и вправду придёт? — просипел он.

— Города не ходят, — усмехнулся второй и закашлялся.

— А может, мы уже умерли? — шёпотом спросил первый и всхлипнул.

— Идиоты, — взвился очкарик, — нужно идти! Ид...

— Иди, кто тебе мешает, — второй сел. — Ты же видишь, нам некуда идти.

— Она, — продолжал шептать первый, — она, в белой сорочке, с косой, добрая такая...

— Ещё один спятил, — покачал головой второй.

— Слушай, — сказал ему Мyxa. — Мы с тобой последние нормальные люди, может мы...

Второй так явно выразил отвращение, что Мyxa замолк было, но потом нашёлся:

— Ты альтруист! Из-за таких, как ты, мы все и подыхаем тут! На что нам эти сумасшедшие?

Свен остановившимся взглядом смотрел вдаль.

— Идёт! — возвестил он.

По гари шёл пятый. Он не бросил автомат, хоть и едва тащил его, спотыкаясь под смертельной тяжестью. Впереди пятого бежало по песку облачко красной пыли.

Это был Генерал. Он шёл к ним в облаке крови.

Свен засмеялся.

— Кто такие? — спросил Генерал.

Муха дёрнул ртом.

— Измена,— сказал пришелец хрипло. — Мы проиграли войну. Наши солдаты сговорились с врагом.

— Вы сошли с ума, — сказал ему второй. — Вы — третий, эти двое — тоже сошли с ума, присоединяетесь.

— Агитация, — прохрипел Генерал. — Наши солдаты поддались агитации, — он печально посмотрел на Свена. — Ты был хорошим солдатом. Жаль, — он поднял автомат, покрытый ржавчиной пыли.

— Вы сумасшедший, что вы делаете! — бросился к нему второй, но не успел, обмяк и черным мешком окунулся в пыль.

— И глазницы пустые, глазницы, — шептал первый.

— Пустые, — согласился Генерал, поворачивая дуло к нему.

Муха стоял, остолбенев и открыв рот.

— Ты тоже предатель, ты поддался агитации, — ответил Генерал тоном человека, обретшего смысл жизни.

— Но вы же не можете вот так, — прошептал Муха, — без суда и следствия...

— Могу, — сказал Генерал, спуская курок.

Сухой треск, падение тела.

И последний поворот головы.

Свен уже удирал прямо к красному городу. Генерал вскинул автомат, и четвёртый чёрный мешок поднял облачко кровавой пыли.

«Ну вот, — подумал он удовлетворённо. — Все — предатели».

Он опустил автомат и поднял рюкзак Свена.

«Консервы — это хорошо. С консервами я много пройду. Я их всех...»

Генерал, приволакивая ноги, потащил автомат и консервы в обход красного города.

Небо зияло первозданным провалом тьмы, но город пылал, освещая жирные тучи сажи в его глубине.

Мы – роуси!

Сейчас

Я карабкаюсь по кирпичной стене, впиваясь когтями в трещины кладки. Крошечный выступ… Когти скользят… Прыжок! И я уже сижу на вывеске бывшей пекарни.

«Свежие крендели» — вот как она называлась. И сочная надпись не облезла и не потускнела за две зимы.

Вцепляюсь зубами в вывеску. Жестяной прямоугольник трещит, но не поддаётся.

Повисаю всем телом. Вывеска выгибается, страшно скрипит, отрывается, и мы вместе валимся в снег.

«Свежие крендели» — большие, тяжёлые.

Ставр забросил бы вывеску на спину, как косулю. Мне на это не хватит сил, но я ловчее. Хватаю добычу зубами, тяну её к логову, высоко задирая морду.

Вывеску труднее волочь, чем зайца или косулю. Она шуршит по снегу, оставляет глубокую полосу. Хорошо, что не лето.

Останавливаюсь, бросаю вывеску. Прислушиваюсь и принюхиваюсь. Впереди перекрёсток, а перекрёстки любят шакалы. Летом они боятся меня, но холод сгоняет их в стаю. А у стаи — свои законы.

Читаю запахи. Уши подрагивают от ветра, шерсть с левого бока дыбится, холод лезет в подшёрсток.

Ветер сносит пахучий след. Из-за него непонятно: давно ли шакалы бродили у перекрёстка?

Запахи незнакомые. Слишком много следов. Чужая стая пришла из сытого леса в городскую бескормицу? Зачем?

Что тянет шакалов в город? Память, как и меня?

Лучше бы обойти этот перекрёсток. Слишком опасно. Конечно, от шакалов я убегу — в желудке заяц, на теле нет свежих ран, но добычу тогда придётся бросить. А я давно охочусь за этой вывеской.

Что же делать? Тащить в обход?

Подхватываю зубами вывеску. Дорога удлиняется, и шея начинает болеть от неудобной тяжести. Я останавливаюсь, чтобы отдышаться.

Ветер вдруг делает петлю и приносит шакалий дух. И ещё один запах. Волк. Одиночка. Старый. Малоопасно.

А вот шакалов не меньше пяти, а может, и больше. Я принюхиваюсь, и шерсть поднимается дыбом, а в горле рождается рычание. Я различаю мускусный аромат Виктора и колючий, рваный Сергея.

Я помню эти запахи. Они вросли в меня, как последний глоток воздуха перед смертью.

«Виктор — это победитель» — так он сказал в ту страшную ночь, когда нас изуродовали ксайзоты.

Память. Два года назад…

…Воск тёплый, как кровь, со свечи сползает на мрамор,

Ведь только свеча мою смерть оплакивать может.

Зачем я тогда за жизнь держался упрямо?

Цеплялся за струны до боли в пальцах, о боже?

Ставр играл и пел. Ника сидела на полу их совместной однушки и прижималась головой к его колену.

Потом он замолчал и уставился в чёрный квадрат телевизора.

Телевизор они теперь почти не включали. Там были только развлечения и пропаганда. То, что транслировалось из крошечных закрытых городов, куда бежали местные властьимущие, бандиты, нувориши.

А нас оставили умирать. Подбрасывали подачки, чтобы мы не сдохли сразу. Несмотря на дефицит электроэнергии, поддерживали трансляцию двух телеканалов.

Один якобы был «повстанческий». На деле — одни пропагандисты соревновались с другими. Боялись, что жители без контролируемого протеста озвереют и двинутся на доты, защищающие маленькие, уютные, здоровые и злые города.

А в больших городах бушевал вирус. Он постоянно видоизменялся, мутировал. Снова и снова выхватывал чьи-то жизни.

Власть, та, что ещё осталась, почти не вмешивалась в процесс выживания. Бороться с вирусом казалось бессмысленным — или люди приспособятся и выживут, или…

— А правда, зачем? — тихо спросила Ника. — Зачем мы цепляемся за жизнь? Что в ней осталось хорошего?

— Пока мы есть — есть и справедливость, — мечтательно улыбнулся Ставр. — Ты же знаешь про эксперимент с обезьянами. Из трёх обезьян — одна будет жить честно, а две превратятся в бандиток. Мы — как они. Если цивилизацию не защищать — она погибнет. Вирус рано или поздно уйдёт, переродится, станет безобидным. А вот люди одичают.

— Но нас с тобой всего двое! — Ника потёрлась щекой о его колено.

— Не двое. Мы просто не знаем о таких же, как мы. Не по телевизору же про это расскажут? Ты видела трупы? Не только мы с тобой убиваем городских крыс.

— Значит, будем защищать город? — Ника потянулась. Звякнула цепь, прикреплённая к поясу. Любимая цепь, звёнышко к звёнышку.

Ставр отложил гитару, взял узкую ладонь Ники в свою, широкую, и коснулся губами, а потом припал лбом.

— Никто не знает, заболеем мы или нет. Но сейчас-то мы живы. И сколько-то крыс за собой утащим. Не мы, так выживет кто-то другой. Это лучше, чем дать себе озвереть.

— Я хочу детей, Ставр, — сказала вдруг Ника. — Я хочу детей. Ты же видишь — мы с тобой не болеем. Долго уже не болеем. Мы сумеем их защитить.

— Тогда надо идти в мэрию, — легко сдался он, не отпуская её руку. — Встать в очередь на детскую кухню. Там дают молоко.

— У меня будет своё молоко, — упрямо дёрнула головой Ника, вывернула ладонь из его руки и встала.

— Тогда молоко из мэрии буду пить я, — усмехнулся Ставр. — И твоё, если будет лишнее. Не пропадать же добру!

— А если не дадут молока? — нахмурилась Ника. — Даже в мэрии?

— Тогда будем поить детей моей кровью, — ухмыльнулся Ставр и оскалился. — Идём, красавица, пора! Сначала работа, потом дети! Вдруг завтра мы с тобой заболеем? Нужно успеть очистить ещё кусочек мира!

Ника вздохнула и открыла платяной шкаф. Когда-то она занималась танцами и айкидо. Поступила в институт культуры, мечтала играть на сцене. Её всегда хвалили за темперамент.

Ставр расчесался пятернёй и взял чехол с мачете. Он был готов.

Ника медлила. Она всегда собиралась тщательно. Два ножа: английский морской и любимый мичиганский кроу, чуть изогнутый, словно клык. Аптечка: жгут, обезболивающее, иголки с нитками, спирт. Спирта побольше, чем требуется для обработки иголок. Широкий кожаный пояс с металлическими вставками, он не раз уберегал её от удара в живот.

— Ни-ка! — Ставр нетерпеливо подёргал ручку железной двери.

Их дом. Их убежище от всяких человекообразных тварей, которых расплодилось вокруг безмерно.

Люди… Тоже мне, люди! Каждый второй в их окружении в первый же год стал тварью, позабыв, что он — человек.

Те, кто вперёд всех кричали о справедливости, когда богатеи бежали из умирающих городов, оскотинились первыми. Приняли новый миропорядок, где человек человеку шакал, крыса. Успели предать «лишних» друзей, украсть то, что ещё было можно, как-то обустроиться во всём этом бедламе.

— Ну, Ни-ка! Ну сколько можно сбираться?

— Чё я тебе, вещий Олег? — огрызнулась она беззлобно. — Иду я уже.

И засунула в кармашек на поясе кроу.

— «Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером…»[1] — процитировал Ставр.

Он очень любил стихи, особенно Пушкина и Бродского, хоть они не очень-то совмещаются в одной голове. Но у него совмещались.

А ещё он любил мачете и Нику. А с мачете на улице могли опять возникнуть проблемы, если патруль остановит.

Ника оглядела себя в ростовое зеркало, подумала и взяла длинный зонт-парасольку.

С таким зонтом она выглядела дура дурой и пропадала половина её «кожаной хищности». Может, сегодня патрульные и не придерутся. Иначе придётся опять убегать по дворам. Ставр мачете дома не оставит.

В подъезде было темно и царил крепкий дух самосада. Поблёскивал глазок пулемёта в бойнице, выпиленной в железной двери, разгораживающей пополам их общую с соседом лестничную клетку.

Ника второй двери ставить не захотела. Опасность она чуяла сердцем. Да и на слух хорошо ловила чужие шаги.

На нюх надежд не было. Сосед, дядя Миша, здоровенный, плечистый отставной прапор, разводил на балконе табак, и весь подъезд благоухал его куревом.

Они спустились с третьего этажа по лестнице, лифт опять не работал, да и не привыкли они на лифте. Прислушались у тяжёлой входной двери.

— Вы чего опять шлёндаете? — из первой квартиры выглянула баба Света. — На танцульки свои, чёличи?

— Ну, ба-аб Свет… — шутливо заныла Ника.

Никакой бабушкой соседка ей не была, но сдружились, почти срослись. Покупали друг другу продукты, отмазывали в шумных соседских ссорах.

— Недолго тама! Смотри, темнеется!

— Да мы на час!

— Ну, то-то!

Консьержка выглянула на шум, щёлкнула предохранителем старенького макарова и вышла из своей бронированной каморки, чтобы запереть за молодёжью дверь подъезда.

Ставр откинул цепь, отодвинул засов, и они выскользнули наружу.

На улице было не по-сентябрьски стыло, тянуло предснежной сыростью. Серые облака набрякли, и казалось, что ночь гораздо ближе, чем ей положено.

Ника поёжилась. Ловчее перехватила нелепый зонтик.

Ставр фыркнул и взял её под руку, как дурочку. Ника замахнулась на него зонтиком, а потом и вовсе раскрыла это яркое великолепие из разноцветных полос ткани.

Их квартал был центральным, «чистым» от больниц и ночлежек, и охранялся неплохо. С хохотом, шуточками и ярким зонтиком они легко прошли мимо патруля и углубились в путаницу мелких улиц соседнего частного сектора.

Патрульные, наверно, подумали, что это золотая молодёжь торопится в самый центр города, к мэрии, на площадку для уличных танцев. Но Ника и Ставр свернули к окраинам.

Тут тоже было пока сравнительно тихо. В предгрозовой серости доты слились с заборами, но охрана не дремала, выдавая себя огоньками самокруток.

За частным сектором топорщился высотками спальный 121-й район. И вот в него уже лучше было не заходить.

Они вчера бы и не зашли. Но сегодня им нужен был ещё не обследованный кусок города. В своём районе их стали побаиваться, пора было расширять территорию охоты.

Ставр заулыбался, когда ветер рванул из рук Ники зонтик и вывернул его наизнанку.

Ника тоже заулыбалась, сложила своё пёстрое чудо и стала опираться на него, как на трость.

— Давай спрячем его где-нибудь? — предложил Ставр и процитировал: — «Дождь в Роттердаме. Сумерки. Среда»[2].

— Ага, — хихикнула Ника. — В Роттердаме и спрячем!

Голос её гулко отразился от заброшенной новостройки, и ветер унёс его вглубь квартала.

— Давай вот тут? — предложила Ника, указав на развалины так и не достроенной высотки. — На обратном пути заберём.

— А кто сказал, что у вас будет обратный путь, птенчики? — раздалось из проулка, и оттуда вышли пятеро в камуфляже.

Сейчас

У меня чешется горло. Клокотание рвётся из него, а мне не следует нарушать тишину.

Я принюхиваюсь, смакуя запахи. Сегодня мне нельзя умирать, но Виктор-р! Эта мер-рзкая тварь, Виктор! Я нашла его! Наконец-то нашла!

Горло заполняет рычание. Я думала, он сбежал из города, струсил. Но Виктор вернулся.

Ветер кружит аромат мускуса. В горле клокочет. Я просто захлёбываюсь и, чтобы не сбить дыхание, всё-таки выпускаю наружу боевой клич:

— Раау!

Ветер уносит его далеко-далеко к лесу, а в ответ приносит обрывок шакальего воя.

Я прислушиваюсь. Ветер пытается мне помешать, но вой стаи пробивается сквозь вой ветра. Сначала он удаляется, а потом вдруг становится явственней.

Шакалы петляют. Гонят кого-то. Наверное, того волка. Я помню его запах. Старый зверь. Одиночка. Хорошая добыча для стаи голодных шакалов.

Надо уходить. Шакалов так много, что это становится опасным.

Но Виктор?..

Я с рычанием бросаюсь наперерез погоне. Лечу к пустырю у магазина «Маяк».

Прости меня, Ставр. Я не могу удержаться. Не могу. Никак не могу.

Мои сильные лапы выбрасывают тело в длинных прыжках. Я чую кровь — это шакалы догнали волка.

Близко. Ещё ближе. Слышу рычание. Затравленное, плачущее рычание давно не евшего зверя.

В городе голодно. Многие до сих пор прячутся тут у своих старых домов, не догадываясь, что надо уходить в лес. Не время сейчас держаться за бывшие территории, за дома, за квартиры-ловушки, где нас так легко придушить во сне.

Ещё прыжок. Я вижу шестёрку шакалов и здоровенного чёрного волка. Они окружили тяжело дышащего серого. На снегу кровь.

Прыжок. Удар грудью… Сбиваю шакала с ног, смыкаю на горле челюсти, давясь вонючей шерстью и визгом.

Поднимаю окровавленную морду. Осталось пятеро и Виктор.

Один из шакалов — Сергей. Он жмётся к главарю.

Визг. Ещё один шакал бьётся на снегу в предсмертной агонии. Четверо и Виктор!

Трое! Сергей узнал меня. Вытянув хвост поленом, он удирает в сторону телебашни. Ничего. Я убью его завтра.

— Раау! — Боевой клич звенит над заснеженным пустырём.

Но Виктор не торопится принимать бой. Оглядывается на волка.

Тот тяжело дышит — шакалы совсем загоняли беднягу. У старика прокушена лапа. Наверное, заживо хотели сожрать. Прокусить лапы и…

Бросаюсь на Виктора, но меняю направление прыжка, и ещё один из его прихлебателей, словно сбитая грузовиком шавка, катится по земле.

Отплёвываюсь от шерсти. Ещё двое.

Разворачиваюсь и схожусь по-волчьи, грудь с грудью, с крупным рыжеватым шакалом. Каким человеком он был? А был ли? Мне кажется, что рыжеватый был шакалом всегда.

— Виктор-р-р, — рычу я, пьянея от крови рыжего.

Тот отскакивает и пятится боком. Его кровь пахнет мускусом, самками, падалью.

Нападаю. Уворачиваюсь от щёлкающих в ответ челюстей, но второй шакал прыгает и вцепляется мне в плечо.

Я — тяжелее. Я перекатываюсь по снегу, подминая его, и успеваю рвануть зубами серую морду, располосовав скулу и ухо.

Бой трудный. Их всё ещё трое. Два шакала и Виктор.

Рыжеватый шакал, прихрамывая, ковыляет к вожаку. Шакалы живут семейными стаями, но не эти. Эти больше боятся Виктора, чем хотят самок и безопасности.

Плечо ноет. Я делаю прыжок. Челюсти Виктора клацают — он промахивается.

— Ни-ика! — воет он.

Узнал.

Я весело рычу в ответ. Сказать ему я не могу ничего. Ментальной связи между разными кланами нет. Они не дали нам даже этого.

Память. Два года назад…

Один из камуфляжников прямо-таки красив. Смоляные длинные волосы. Орлиный профиль.

— Ребята, мы просто гуляем, — жалобно говорит Ника.

— Здесь нельзя гулять. — Красивый улыбается. — Здесь правит сила. Только она может править миром, когда вокруг смерть.

— Давайте разойдёмся мирно? — Ника всегда отвечает за переговоры. Ставр — молчун. — Это мой парень. Смотрите, какой смешной зонтик?

— Зонтик ты нам тоже отдашь, — кивает красивый. — И ещё кое-что отдашь. Мне.

— Иди на хрен, Виктор, — протестует один из его приятелей. — Чё это всё тебе и тебе?

— Молчи, дурак, — беззлобно огрызается Виктор. — Я же суперсамец. Кровь тёмных улиц. — Он разглядывает Нику. Шарит глазами по её груди. — А парня твоего мы не больно убьём. Если не будет дёргаться.

— «Всегда имеет верх над слабостию сила»[3], — словно бы соглашается Ставр.

Глаза его смотрят на ноги Виктора, на лице — блуждающая улыбка, руки расслаблены. Ставр входит в боевой транс.

— Во! — говорит Виктор. — Правильный парень!

Он думает, что Ставр изображает покорность. Беспечно шагает к Нике, приобнимает и получает внезапный удар ножом в бок.

К сожалению, под курткой у него толстый кожаный пояс или даже бронежилет.

Виктор хохочет — нож скользит по его боку. Крепкая рука хватает Нику, но она успевает выхватить кроу и пластануть по жадной ладони.

Виктор шарахается от неё, разбрызгивая кровь. Он матерится и пытается зажать рану.

Его шакалы подрываются, выхватывают ножи.

И тут Ставр словно бы просыпается. Он набрасывается на врагов, как мельница, крутясь со своим мачете.

Ника слегка отступает, чтобы не задел. Кидает один из ножей, и он уходит в горло шакала по самую рукоять.

Виктор матерится всё злее. Трое его шакалов уже лежат, и кровь так хорошо хлещет из тех, кого завалил Ставр… Но вдруг из переулка выбегают ещё пятеро!

Кто это?

Ника бросает короткий оценивающий взгляд и узнаёт Сергея из соседнего дома. Он опоясан тяжёлой велосипедной цепью.

Сергей тормозит, узнав Нику. Они знакомы, даже немного друзья. Его четверо тоже тормозят, вопросительно оглядываясь на главаря.

Ставр пользуется моментом. Оо хватает одного из шакалов и прижимает к его горлу мачете.

— Кто вы? — рычит Виктор, затравленно оглядываясь. Он не понимает, на чьей стороне Сергей.

— Чистильщики, — улыбается Ника. — Чистим грязь. — Она говорит это не для Виктора, а для Сергея. — Слишком много вас развелось.

— Сучка! — взрывается Виктор.

Он бросается на Нику. Ставр дёргает мачете, чтобы перерезать схваченному шакалу горло, но оскальзывается на крови.

И тут же тяжёлая железная цепь Сергея обрушивается на его плечо. Кость хрупает, цепь обвивается, сдирает кожу. Рукав Ставра набухает кровью. Шакалы наваливаются на него со всех сторон.

Сергей выбрал другую сторону. Так бывает. Вход в сильную банду — поинтереснее старых друзей.

В шею Ники впивается чья-то рука. Она рычит и кусает её зубами, чтобы оглянуться.

Ставра валят на мостовую. Кап, кап, тяжёлая кровь из его рукава начинает удобрять землю. Один из шакалов замахивается булыжником.

Ника не успевает досмотреть: Сергей уже раскручивает цепь для удара, чтобы захлестнуть её шею.

Она кричит. Воздух раскручивается, словно торнадо, вместе с цепью, летящей к горлу.

И вдруг всё останавливается. С серого неба опускается пыльное марево. Рука с булыжником, убивающая Ставра, замирает. Цепь падает к ногам Сергея, он матерится, но не может сдвинуться с места.

— Что это? — спрашивает Ника.

Губы едва шевелятся. Потом тело её каменеет, руки и ноги наливаются тяжестью, и она понимает, что уже почти не может говорить, только рычать:

— Раау!

Сейчас

На меня бросаются сразу два шакала, и мы свиваемся в рычащий и кусающийся клубок.

Над ухом клацают чьи-то челюсти. Смерть на миг забивает мне пасть чужой шерстью.

Визг… И я снова обретаю способность дышать.

Поднимаюсь. Рыжеватый шакал сучит лапами по земле и скулит. Его приятель затих с разорванным горлом. Над ним стоит старый волк.

Виктор остался один. Но он громко воет. Ему на помощь уже бегут другие шакалы. Я чую, как ветер несёт их запах.

Отплёвываюсь от вонючей шакальей шерсти, и мы со стариком начинаем отступать к окраине. Теперь это безопасно. Теперь там лес.

Шакалы всё ближе, но отступить мы ещё успеваем. Лес поднимается впереди, и стая Виктора прекращает преследование.

Шакалы — не волки, они боятся идти за мной в лес, но Виктор жив, а вывеска потеряна, и это больнее, чем боль в плече.

Я делаю обманный круг, потом возвращаюсь к логову, хватая на бегу снег. Волк, прихрамывая, трусит следом.

Останавливаюсь, скалюсь. К логову чужака приводить нельзя.

Волк, скуля, ложится на землю. Он жалкий, голодный. Лапа в крови и остро пахнет, привлекая внимание тех, кто умеет охотиться.

Я должна его бросить. Он умрёт от голода и раны. Таков закон. Виктор прав — миром правит сила.

Но я слишком устала и ложусь в снег. А волк долго лижет лапу, чтобы не оставлять так много кровавых следов.

Отдохнув немного, я поднимаюсь. Бегу. Волк бежит следом.

Довожу его до опушки. Раскапываю схрон, где спрятала добытого утром зайца. Кладу тушку зайца на снег и отступаю к лесу.

Это моя благодарность за помощь. А мне надо уходить.

Волк смотрит на меня умоляющими глазами и говорит:

— Агх.

Бедняга пытается мне что-то объяснить.

Непонимающе скалюсь, но снова не ухожу. Волк глотает мёрзлую тушку зайца, почти не жуя, и я веду его к логову, размышляя о том, что скажет на это Ставр.

Память. Два года назад…

На Нику движется серый туман. Горький, едкий, он наполняет лёгкие, и она задыхается, рычит, кашляет.

— Вы деградировали, земляне! Вы живёте инстинктами! Размножение и агрессия — вот и всё, чего вы достигли! — раздаётся голос с неба.

Ника падает на колени. Виктора рвёт, он держится за живот. Раненый Ставр только тяжело дышит.

— Вы недостойны жить! — вещает голос. — Пусть земля очистится от людей!

Кто-то бросает вверх камень.

— Мы не можем лишить вас разума! — доносится с неба. — Но можем изменить вас так, что он не будет вам больше нужен! Вы сами откажетесь от него!

Ника поднимается на четвереньки. Она пытается задрать голову, но не может, и жалобно смотрит на Ставра. И из её глотки вырывается длинный скулящий звук.

«Ника! — кричит Ставр, не разжимая губ. И она его слышит. — Ника, что с тобой? Ты…»

«Ты тоже», — кричит, не разжимая губ, Ника.

«Не сдавайся! Мы — это мы, понимаешь! Не поддавайся туману!»

Ставр рычит так, что самые маленькие волоски на теле Ники встают дыбом. Ей кажется, что этих волосков всё больше. Лицо Ставра тоже покрывается волосками.

Ника слышит лай и в ужасе оборачивается.

Подручные Виктора извиваются на окровавленной грязной земле. Обрастают серой шерстью, их лица вытягиваются в шакальи морды, они скулят и тявкают.

— Уже в следующем поколении, без речи, без книг, музыки и картин, ваши дети одичают безвозвратно! Земля будет очищена! Можете продолжать жрать друг друга! Цивилизация КСайзы шлёт вам свой тёплый привет!

Голос стих.

Ника опустила морду и стала разглядывать свои пушистые лапы.

«Кто мы?» — подумала она.

«Рыси», — отозвался в её голове голос Ставра. Он прорычал, не в силах справиться с огрубевшим горлом: — Роуси!

— Роуси! — яростно отозвалась Ника, и шакалы с визгом шарахнулись.

«Врёте! — бился в её ушах мысленный голос Ставра. — Вы можете заставить нас обрасти шерстью, но всё равно не заставите одичать!»

— Роуси! — рычала Ника.

Шакалы трусливо сбились в зубастую окровавленную стаю, окружив Виктора. Он тоже превратился в шкала, но чёрного, как его совесть.

Ставр, превозмогая боль, поднялся, опираясь на три лапы, и зарычал, вызывая Виктора на бой.

Шакалы жалобно заскулили, отступая.

Виктор оскалился.

— У-у! — донеслось из его глотки.

Ника подалась вперёд, вздыбливая шерсть. В рычании Ставра ей почудился рваный, но знакомый ритм.

— Рыые рраае раау… — рычал он.

«Тупые копыта Рима»[4] — вот что ей слышалось.

В этом ритме были отчаяние и вечная битва. Без надежды, вопреки самой смерти.

Подчиняясь ему, она прыгнула, и шакалы бросились врассыпную, забыв про своего предводителя.

Сергей, Ника узнала его и в шакальем обличье, бежал первым.

Виктор остался один. Он колебался — Ника была теперь крупнее шакала.

Ставр тяжело качнулся вперёд, припадая на раненую лапу, и это решило дело. Виктор шарахнулся и кинулся прочь.

«Мы лечим словами раны, но помыслы наши горды[5]», — стучал в голове Ники голос Ставра.

Сейчас

Возле логова — залежи обломков вывесок и обрывков плакатов.

Ставр выбирается мне навстречу. На его морде — сомнение и вопрос. Он чует чужую кровь.

«Я не смогла её раздобыть», — скулю виновато.

«Виктор?» — скалится Ставр, принюхиваясь.

Шерсть его встаёт дыбом, и он становится просто огромным.

«Я нашла его! Я рвала его шакалов. Я!..»

«Ты обещала забыть о вражде во имя жизни, — сердито рычит Ставр. — Ты могла погибнуть. Кто будет охотиться? Мы умрём от голода, если ты променяешь жизнь на месть! — Он нюхает воздух и вскидывается: — Кто это?»

Волк поотстал, но теперь осторожно приближается. Припадает на раненую лапу. Униженно жмётся к земле.

Ставр огромен и страшен. Его лапа срослась неправильно, и быстро двигаться он не может. Но если выгнать на Ставра косулю или даже оленя — его прыжок смертелен.

Ника закрывает собой волка.

«Старик. Спасла его от шакалов. Он голоден, лапа прокушена. Пусть отлежится недалеко от нашего логова, а, Ставр?» — Она нюхает его морду, лижет.

Ставр не может быстро бежать, но и волк хром и бессилен. Один удар огромных челюстей, и волк…

Но Ставр вдруг опускает шерсть, вздыхает, хромая подходит к волку и обнюхивает его.

Волк пригибается, покорно подставляет шею.

«Пусть отлежится, — решает Ставр и смотрит на Нику с укором. — А ты? Зачем ты хотела погибнуть? Шакалов — целая стая! Ты обещала мне не искать Виктора! Во имя жизни и молока!»

Опускаю морду. Мне стыдно, что я не смогла сдержать ярость.

«Этот проклятый запах Виктора! — Челюсти мои щёлкают, рычание становится хриплым. — Держи меня, Ставр», — шепчу и прячу морду в его густой шерсти.

Он лижет мне губы, глаза, рану от шакальих зубов на плече.

«Ты потеряла вывеску. У нас нет буквы, — сетует он. — А Мара должна! Должна научиться!»

Оглядываюсь на шорох. Соскучившаяся Мара без спросу выбралась из логова. Она с любопытством разглядывает волка, переступая на толстых неуклюжих лапах.

Приношу выгрызенные из рекламных щитов буквы «о», «у», «с», «и». Проклятые крендели! Нам так не хватает «р».

Выкладываю буквы на утоптанном пятачке перед логовом.

Волк виляет хвостом, хромает к буквам. Потом хватает пастью сосновую ветку. Грызёт, обламывает, снова грызёт. С трудом царапает огрызком на снегу знакомые очертания.

Ловко. Я пробовала — не вышло.

— Эр! — радостно рычит Ставр.

И добавляет уже на мысленной речи: «Читай!», хотя Мара и её пока понимает плохо. Второе поколение лишено всех костылей цивилизации.

Ставр приговаривает: «Читай!»

И рычит:

— Роуси! М-ыы — роуси!

Мара старается, но рычит что-то невнятное, и тогда Ставр сердито трясёт мордой и напоминает ей звуки:

— Рр, оу, сс, ии.

Ему очень трудно говорить. И мне тоже. А Маре — вдвойне труднее. Но у нас нет другого выхода. Мы должны сохранить речь, ведь это один из ключей к разуму.

Волк ложится на снег и слушает, как Ставр учит Мару читать.

Он явно из тех, кто ещё два года назад был человеком. Первое поколение, которое ещё хранит разум.

Я вдруг понимаю, что и он — ключ. Старый, измученный и хромой, он приблизил меня ещё на шаг к тайне нашего мира.

Миром правит не сила. Ведь слабый сделал нас сегодня сильнее.

____________________________________________________________________

Примечания

[1] И. Бродский. «Дорогая, я вышел сегодня из дому поздно вечером…»

[2] И. Бродский. «Роттердамский дневник».

[3] Н. Языков, А. Пушнин. «Сила и слабость».

[4] Р. Киплинг. «Песнь пиктов».

[5] Там же.

Чужой след

О чём рассказ?

Земные спасатели попадают на чужой планете в Сэш. Что это?

Теория сэшей оправдывала что угодно: аварии и исчезновения кораблей, истории о перебросах в прошлое и будущее, все самые дикие шутки о времени из рассказов космолетчиков. В общем, все и ничего. В конце концов, имя Сэша стало нарицательным, а теория – сродни байкам о летающих тарелках, снежном человеке и нашествии супервирусов…

Планета встретила бесприютным пустынным пейзажем и свистящим шумом радиопомех в наушниках.

– Сели, – коротко доложил пилот Антон Краев, когда замерло последнее дрожание. Это слово показалось вдруг похожим на приговор – древний манускрипт на серой телячьей коже с золотой печатью.

Капитан Сайрус Гордон кивнул в ответ и перевел взгляд на желтую песчаную пустошь. Перед ним на пульте лежала смятая магнитная карта. Не глядя можно было провести ладонью по тонкому пластику, и вшитый под кожу чип отправит информацию в мозг: «Экспедиция Клода Гросса» – вот что там было написано.

Сайрус Гордон не мог сказать, что у него теплилась какая-то особенная надежда на Клода, но… Ни одного следа. В эфире помехи. Проклятая планета.

Они должны будут найти Клода Гросса, как Клод Гросс должен был найти Мака Прейса, как Мак Прейс – Бориса Юровского, Как Борис…

Нет, тот ещё никого не искал.

Пятая экспедиция. Эфир чист, пусты экраны био- и магнитоискателей. Эдакая девственная планета, словно и не пропадали на ней четыре предыдущих экспедиции.

– А вы заметили, – спросил капитан, оторвав взгляд от поглощающей мысли желтизны. – У нее такой вид, словно она не желает контакта?

Судовой врач Ив Норн откинулся на спинку кресла, привычным жестом прикрывая ладонью портсигар.

– По-моему, – сказал он, – твой, – он подчеркнул, – твой вид подтверждает версию о сумасшествии экипажа под влиянием особенностей местного пейзажа.

– Хорошо, – пожал сухими острыми плечами Гордон. – Я схожу с ума и ухожу в пустыню без скафандра. А корабль?

– Уничтожаешь.

– Логично, – капитан поднялся, прошёлся по рубке и вопросил грозно: – Но изолировать меня уже бесполезно, не так ли?!

Человеку, не знающему Сайруса Гордона, было бы трудно поверить, что он шутит, но капитан шутил.

Антон еще не успел привыкнуть к неожиданным перепадам в настроении капитана и для верности посмотрел на Ива: доктор улыбался сдержанно и иронично.

– Значит, мы обречены, кэп, – сказал он вроде бы весело, но что-то настораживало и в его голосе. – Спустимся покурить, пока не поздно?

Антон одним движением отключил всю противоперегрузочную сбрую и с удовольствием потянулся. Потом, запустив пальцы в светлые пряди надо лбом, предложил неуверенно:

– А что, если радиация? После взрыва корабля должна остаться повышенная радиация?

– Не годится, Антон, – терпеливо пояснил доктор. – Чтобы засечь такой слабый источник радиации, нам пришлось бы буквально исползать планету на брюхе.

Он гибко поднялся из кресла и, разминая в пальцах сигарету, спустился в коридор. Гордон догнал его и тоже закурил, прислонившись к вентиляционной сетке.

– Возможно, обломки заносит песком? – между затяжками предположил капитан. – Пыльные бури, должны быть, не редки здесь. Пожалуй, нам остается лишь искать твердый грунт, только там могли сохраниться следы. Я знал Гросса. Твердый грунт привлёк бы его. Здесь это, пожалуй, единственная достопримечательность. Тем более что мы сейчас меньше, чем в двух милях от места, где садился Гросс… – размеренная речь неожиданно оборвалась, капитан редко ставил точки.

– Очень смутно, – покачал головой доктор.

– Я знаю, Ив, ты придерживался теории сэшей еще на базе. Но зачем ты тогда полетел со мной? Да и что такое сэш? Я не видел человека, который мог бы сказать мне что-нибудь разумное насчет сэшей.

– Когда-то считалась серьезной только механика Ньютона, – осторожно заметил доктор.

Капитан не ответил.

Ив видел, что капитан старается казаться более уверенным и спокойным, чем обычно. Знал и причину его скрытого напряжения.

Гордону недавно перевалило за 90. Для человека, живущего на Земле, это не препятствие для продолжения карьеры, но не для космолетчика. По возвращению капитана ждала пенсия, списание на грунт.

Космос жесток. Хотя с виду кэп оставался всё так же сух и крепок, но его психика была уже психикой девяностолетнего. Особенно обострилось предчувствие событий. Вернее, одного события – собственной смерти. И теперь, хоть капитан и не подавал вида, для Ива, летавшего с ним восемь лет, не было секретом, что Сайруса Гордона одолевают самые дурные предчувствия.

– Ну что ж, искать – так искать, – весело подвел итог доктор.

Через двадцать минут работа уже кипела. Антон готовил зонд, капитан царил над ним, проверяя каждую мелочь.

Ив решил, что в педагогической работе он капитану вряд ли поможет, и, усевшись, раскрыл электронный блокнот. Пальцы сами собой вывели в углу экрана временную диплоиду – конус, внешнюю поверхность которого охватывали кольца, расходящиеся друг от друга на пропорциональное расстояние, выражаемое уравнением Эрвинга-Гольца.

Один полусумасшедший (или гениальный?) математик доказал, что в точке времени «ноль» конус сходится в неизмеримо малую точку, а от колец остается только одно кольцо. Он же доказал существование между кольцами слабовыраженных перемычек, которые при определенных условиях могут восстанавливать кольца до спирали, и что при переходе в спираль любая из петель может иметь свою точку «ноль», в таком случае эта петля стягивается, пока ее времявещество не будет поглощено соседними кольцами, причем на месте стянувшегося тут же возникает новое кольцо, и оно несет информацию только до момента стягивания.

Математика звали Артур Сэш, а теорию стягивающихся временных петель называли теорией Сэша или просто сэшем.

Ив, задумавшись, рисовал в блокноте чертиков вперемешку со спиралями, навинченными на конус.

Теория сэшей оправдывала что угодно: аварии и исчезновения кораблей, истории о перебросах в прошлое и будущее, все самые дикие шутки о времени из рассказов космолетчиков. В общем, все и ничего.

В конце концов, имя Сэша стало нарицательным, а теория – сродни байкам о летающих тарелках, снежном человеке и нашествии супервирусов.

Ив посмотрел на Антона. Все-таки наставничество имело что-то общее с дедовщиной.

О дедовщине доктор слышал от капитана: когда старик начал летать, еще считалось нужным иметь свою армию. Капитан летал на «спасателях» сорок лет, Ив – десять, для Антона это был второй вылет. Хотя первый его «рейс» можно не считать совсем: снять двух зазевавшихся туристов с астероида – для спасателя такое не стоит и разговора.

Ив Норн пришел на «спасатель» почти таким же зеленым, как и Антон, но его поучать было некому: судовой врач погиб под обвалом на одном из спутников Юпитера. Ив так и не узнал точно места его гибели – говорить и даже думать о мертвых на «спасателях» считается дурной приметой.

Он еще раз посмотрел на Антона. В каком-то смысле парню повезло: научиться летать по-настоящему сейчас можно только на спасательном или исследовательском судне, «торговцы» оснащены таким управлением, которое не требует уже ни риска, ни людей.

Но эта ситуация всё-таки совсем не для новичка. Пропала одна экспедиция – хотя, собственно, и не экспедиция вовсе, да и пропала, возможно, не здесь. Просто пришло сообщение, что связь с крейсером (как же он назывался?) «Глосса»?… прервалась в квадрате ЛСа7778.

«Глоссу» ждали только через два года, а со связью… со связью в гиперпространстве случается всякое.

Потом был Борис Юровский – первооткрыватель «Рыжего чудовища». Фанфары, исчез через четыре дня.

К «Рыжей» уже шла «Эриста» Клода Гросса, когда сатана занес туда Мака Прайса. Идиот и авантюрист попал в метеоритный дождь и сел на Рыжую зализывать раны. Через восемь дней в эфир полетел сигнал SOS, а Мак исчез.

Наконец до «Рыжей» добрался Гросс…

Ив чувствует в этом имени фатальную предопределенность: Гросс – «Глосса». Он рассеянно закуривает.

Гордон открывает рот, но доктор и сам уже вспоминает, что они решили не курить при Антоне, и выходит во внутренний тамбур к вентиляционной сетке.

Гросс деятельно берется за дело, но ничего не находит. Как раз в этот момент выясняется, что «Глосса» исчезла и, возможно, в этом же самом районе. Гросс держится три дня и исчезает. Тогда, наконец, вызывают команду спасателей из трех человек, которых впору спасать самих, до того они струсили.

Стоп. Ив обжигает пальцы.

Кто струсил? Гордон? Ерунда, он с прошлого рейса мрачный от предчувствий. Антон? Радуется, как мальчишка – все же второй рейс. Он сам? Вот так бы и сказал сразу! И нечего валить на других!

Ив швырнул окурок в преобразователь и вернулся в машинный отсек. Гордон, казалось, ждал только его. По похолодевшим глазам капитана Ив моментально определил, что именно сейчас последует: работа в режиме № 1, пудовые скафандры высокой защиты…

«Ты думаешь, это спасло Гросса?» – взглядом спросил Ив.

Гордон не ответил.

* * *

Рыжей планету назвал Борис Юровский за золотисто-оранжевый цвет песков на заре. Антон дал себе слово встать с рассветом и убедиться.

Иллюминатор нежно светился. Антону представилось, что свечение исходит не от оранжевого карлика, похожего на взлохмаченный рыжий парик, а именно стекла. Он кончиками пальцев прикоснулся к иллюминатору и – остолбенел. К кораблю тянулся, извиваясь, полузанесенный след вездехода. Вчера они не выходили из корабля, только запустили зонды. Это был чужой след!

Антон включил внутреннюю связь. В рубке, несмотря на невозможно ранний час, разговаривали доктор и капитан.

Пилот уже не мог ничему удивляться. Он с глупой улыбкой шагнул в лифт.

По лицам дока и капитана пилот понял, что они спорили.

– Антон, – сказал врач, – ты должен немедленно улетать.

– Это пираты? – спросил пилот. – Аборигены, сумасшедшие?

– Не знаю, – внимательный взгляд и нервное покачивание головой. – След ведет к кораблю, и обратного следа нет.

– Может, мистификация?

Ив Норн обнял Антона за плечи, подталкивая к выходу из рубки в сторону ангара, где находился аварийный модуль.

– Но так же нельзя! – возмутился Антон. – Я такой же спасатель, член экипажа! Это нечестно, в конце концов!

– Да, – сказал Гордон. – Это нелепо, Ив. Мы выезжаем все вместе.

Ветер уничтожал след прямо на глазах.

– Видишь, – оглянулся Гордон на доктора, – неровности почвы – вот причина тому, что обратный след исчез быстрее.

След смело, но, судя по всему, он мог вести именно к тому месту, где зонд обнаружил вчера твердый грунт.

Вездеход сполз с песчаной горки… Однако! И здесь уже кто-то успел побывать!

Проплешины твердой земли были размечены на квадраты, и заложено по диагонали 5 шурфов.

Ив осмотрел площадку раскопа: к сожалению, она могла принадлежать любой из трех предыдущих экспедиций.

– Мы можем не торопиться, – сказал капитан. – Судя по метеозонду, раскоп занесет песком при перемене ветра, а перемены ветра вообще не предвидится.

– Никаких следов, – Ив копнул песок носком тяжелого сапога. – И все-таки, что же они искали?

– До следующей плеши – 125 километров. Разумеется, мы покопаем и там, но и тут нам тоже надо бы покопаться.

На следующее утро умытый и свежевыбритый Ив столкнулся в коридоре с капитаном. Тот тоже был сегодня особенно тщательно одет и выбрит. Ив подумал, что и Гордон оттягивал момент спуска к иллюминатору. Они кивнули друг другу и пошли вместе.

Чужой след снова тянулся по песку, извиваясь словно гадюка. Ветер улёгся, и след очень хорошо сохранился.

Он никак не мог быть ИХ следом. И доктор, и капитан точно помнили, что возвращались вчера с другой стороны. Но след упирался в люк вездехода, и обратного следа не было.

Раскопы тоже заметно углубились. Около одного из них Ив нашел медный шарик, как две капли воды похожий на амулет, который капитан носил во внешнем кармане скафандра.

– Вы потеряли это вчера, капитан? – спросил доктор.

Капитан расстегнул молнию на кармане и достал точно такой же шарик.

«Сэш», – сощурились глаза Ива.

– Или нас дурачат. Кто не знает, что «костлявый Гордон» носит в кармане скафандра медный шарик?

Этот амулет и в самом деле служил причиной частых шуток на спасательных кораблях, и Ив знал об этом. Капитан продолжал рассеяно вертеть в руках шарик, когда из раскопа раздался радостный крик Антона. Характер грунта изменился.

– Мы погибнем, – констатировал доктор. – Или совершим открытие.

Капитан посмотрел, на прыгающего по раскопу Антона, на солнце… И ничего не ответил.

* * *

– Выходим, – сказал Сайрус Гордон. Он привычным жестом попытался нащупать амулет через застегнутый карман, но, не почувствовав ничего, дернул молнию…

Шарик исчез.

Доктор поймал его взгляд, тоже дернул молнию и достал вчерашний медный шарик. Один.

– Я потерял шарик вчера, – тихо сказал Гордон, взяв амулет у Ива. – Видимо, там, на раскопе, когда вытащил его из кармана.

«А я нашел его вчера, до того, как ты его потерял», – подумал доктор, но ничего не сказал.

– Это даже здорово! Что нас так разыграли с этим шариком! – обрадовался Антон.

Доктор посмотрел на капитана.

– Ты остаёшься? – спросил тот.

Ив нервно дёрнул плечами:

– В конце концов, это моя теория.

– Да, – согласился капитан. – Антон Краев, – он подал команду вездеходу и взял шлем от скафандра. – Ты остаешься на корабле.

Антон обижено раскрыл рот, но возразить капитан не дал.

– Все это время ты должен находиться в рубке. Ты приведешь корабль к нулевой готовности по программе экстренный взлет и переключишься через внешнюю антенну на частоту вездехода. Все, что будет поступать по связи, ты запишешь. Лучше ввести информацию в память главного компьютера. Антон, – капитан тяжелым, но спокойным взглядом смерил пилота. – После моей команды ты стартуешь, независимо от того, будем ли мы с Ивом находиться в это время на корабле. Ты понял?

Ив широко улыбнулся, подмигнул Антону и надел шлем.

Никаких правил ведения раскопок они уже не соблюдали. Роботы грубо взрывали и небрежно перелопачивали землю. Гордон смотрел на кучу песка, вынимаемого из раскопа, когда сверху упало что-то огромное, длинное, дымчато-стеклянное.

Капитан еще несколько секунд смотрел безучастно, не пытаясь сообразить, что бы это могло быть, но пальцы уже привычно шевельнулись и заставили робота замереть с поднятыми кверху клешнями.

– Без сомнения, скелет, – сказал Ив, когда большая часть этого «чего-то», наконец, оголилась в раскопе, и они с капитаном спрыгнули, встав возле того, что напоминало череп.

Он был огромен. Уродливо-безглазый, но выпуклый по-щенячьи, с полукруглой верхней челюстью и огромными треугольными зубами, гладкими и полупрозрачными, как плохо сваренное стекло.

Череп вызвал у Гордона неожиданно острую жалость.

Робот по приказу доктора попытался вырезать один из зубов. Ив долго следил за его усилиями, потом дал сигнал прекратить работу и поднял бластер.

Капитан поморщился, но не возразил. Впрочем, добыть зуб Иву так и не удалось. Он отодвинул ботинок от струйки расплавленного песка.

– Они сожрали бы нас вместе со скафандрами, капитан. Слава богу, что они… – Ив не договорил, нагнулся, по локоть засунул руку «в пасть» черепа и стал выдирать что-то, застрявшее между зубов.

Гордон подошел, чтобы помочь ему.

– Не идёт, зараза! – выдохнул доктор.

Лишь с помощью робота им удалось добыть то, что заметил Ив – смятую титановую пластинку в форме ромба.

Увидев ее, капитан невольно дотронулся до такой же пластины на плече – это был номерной знак астролетчика.

– Фэй Харрингтон, – прочитал он.

– Я знал её, – тихо произнес доктор. – Значит, она всё-таки улетела с Гроссом...

– Судовой врач из твоего выпуска?

Ив кивнул и стал выбираться из раскопа. Ему было больше нечего делать на Рыжей.

Вездеход набирал скорость.

– Боюсь, что мы уже не успеем, – сказал Ив.

– Антон, ты на связи? – спросил капитан. – Ты должен быть готов стартовать по первой команде.

– Да, кэп, – ответил Антон немного рассеянно, потому что Ив вертел в пальцах титановый ромб и наговаривал в микрофон вездехода:

– Я уверился в том, что это действительно сэш, когда мы увидели «чужой» след. Вернее, это был наш след.

– Ты включил запись, Антон? – спросил капитан.

– Да, но я…

– Конечно, мысль об этом возникла у меня еще до полета, но при виде обратного следа мои подозрения окрепли. Капитан не хотел мне верить. Да я и сам понимал, что сэш больше курьез, чем гипотеза. Но факты словно играли с нами. Мы находились в центре временной петли, и петля эта стягивалась. Первый раз мы видели завтрашний след, второй раз – вчерашний, я хорошо запомнил его. Район раскопа сдвигался все дальше в будущее, а за кораблем начиналось прошлое. Мы опережали себя. Теми, кто начал раскопки, тоже были мы сами. Там, на раскопе, хорошо видно, как ускоряется движение времени. Мы нашли скелеты, ты их видел, Антон. Эти звери вымерли 2-3 тысячи лет назад. Отчего они вымерли, мы не узнаем никогда. Практически неуязвимые… Возможно даже разумные... Ничто не могло причинить им вреда, кроме… голода. Я предполагаю, что ресурсы на планете истощились. Наверное, именно тогда эти существа научились забрасывать в будущее временные петли и уничтожать все живое, что посещало их планету.

Ив замолчал.

– И все-таки, их это не спасло? – спросил Антон.

– Может быть, экспедиции инопланетян – слишком редкая добыча, чтобы выжить…

Гордон резко нажал на тормоз. Перед ними стоял другой вездеход, и в нем сидели люди: капитан Сайрус Гордон и судовой врач Ив Норн. Их лица были мертвы, оскалены и запрокинуты вверх.

– Мамочка, – услышал Гордон голос Антона.

«Старт», – подумал… – Старт! – закричал капитан. – Старт!

Себя он уже не услышал.

Вездеход с мертвецами растаял, и в ту же секунду небо разверзлось.

Из небытия надвигались фиолетово-кровавые джунгли, визжали от голода золотистые твари с треугольными зубами цвета дымчатого стекла.

Пасти, способные проглотить человека, раскрылись, люди застыли в ужасе, а их искаженные лица были направлены в небо.

Особенности национального спасения

О чём рассказ?

Это пособие по спасению планет от настоящего героя и типичного землянина, Юдзиро Буй-Мухамадовича Багрянцева.

Примечания автора: "Шутил я. Шутил... Может быть")

Даже с расстояния в двести парсеков было понятно, что происходит со звездой. Её пучило. Верхние слои фотосферы напоминали шевелюру взбесившейся Медузы Горгоны: η Волопаса (эта Волопаса) находилась на пути превращения в красный гигант. Тот самый случай, когда жёлтый карлик становится пылающим шаром и пожирает собственные планеты.

Юдзиро Багрянцев приказал автокухне разогревать ужин. Ничего, справлялся он и не с такими поручениями. Если нужно спасти планету – это к нему. Решение найдётся всегда, главное, как следует поужинать и утвердить корабельному мозгу маршрут. А уж дальше тахионные двигатели справятся сами, можно и поспать.

Юдзиро Буй-Мухамадович Багрянцев был типичным землянином: оливково-зелёный, светловолосый, с пылающими как два рубина глазами.

Таковы были все земляне – ибо победили единая раса и единая религия, называемая санспирит. На основе того, что Бог везде, и решения его всеблаги. А потому не существует препятствий и для мудрости его потомков.

Юдзиро сытно поужинал, разоблачил стройное тело и переместил его в молекулярный саркофаг, наполненный модифицированной водой. На период тахионного полёта лучше самоизолироваться.

Тахионное поле вытолкнет корабль назад, в тот момент времени и пространства, где звезда ещё не вспучилась облаком раскалённого газа, а планета не кипит, испаряясь. Рейнджер быстренько проведёт акцию спасения гуманоидов, слегка полюбит очаровательную аборигенку и домой, к ревнивым невестам и требовательному правительству.

Тем более что его пятая невеста Мария Изабелла Марта Айгюль беременна и требует срочного возведения её в ранг саморожавшей женщины. Два часа назад она сообщила ему об этом по межгалактической почте. На что Юдзиро обоснованно ответил: «Посмотрим, сколько дней ты продержишься, прежде чем доверишь вынашивание младенца автоматке». И отключился, имитируя срочное боевое задание.

Так что миссия по спасению планеты была ему сейчас весьма кстати. С учётом магнитных помех, он вполне мог пропасть на пару суток, чтобы невеста перебесилась и перестала мечтать о дорогостоящей процедуре вхождения в правительственную верхушку саморожавших матрон.

Юдзиро Багрянцев крепко уснул и проснулся уже на орбите Пики, землеподобной планеты в зоне обитаемости η Волопаса – звезды, называемой землянами Муфрид.

Он принял ионный душ, позавтракал, опоясался волновым мечом и настроил крошечные аппараты-гуманоидоуловители.

Миллионы этих аппаратов будут собирать для него информацию, а самому рейнджеру с помощью корабельного мозга предстоит расшифровать язык братьев по разуму, выяснить, какими они представляют себе инопланетные корабли, надуть соответствующий челнок и отправиться спасать планету.

Гуманоиды с Пики оказались щупленькими, глазастенькими, застрявшими где-то в диапазоне от позднего средневековья до раннего капитализма.

Когда Юдзиро на дышащем огнём «драконе» опустился на подходящую для первого контакта возвышенность, они как раз собирались сжечь молоденькую девицу.

Потому что даже необученным феодалам было заметно – солнце на небе давно страдает флюсом, погода стала непривычно жаркой, дождей не стоит и ждать, и конца этим радостям не предвидится.

Юдзиро не мог не спасти девицу. Он был воспитан в традициях земного матриархата, где свобода женщины делать глупости не обсуждается.

Он спустился со спины «дракона», воздел руки к болеющему светилу и провозгласил на подходящем из выученных языков:

– Я посланник неба и пришёл спасти вас, о, не верящие в истинных богов. Я – гроза и тучи, я – молния, пронзающая небо. Я дождь!!! – и, видя, что его не понимают, Юдзиро рявкнул. – Девушку отдайте!

Он достал из-за пояса волновой меч, «дракон» плюнул дымом, аборигены с визгом бросились в рассыпную, а Юдзиро запрыгал вокруг костра, прикидывая, как бы поаккуратнее извлечь из него пленницу. Нет, огня скафандр не боялся, но сажа…

В конце концов рейнджер вытянул из брюха «дракона» шланг огнетушителя, залил огонь и на расстоянии перерубил волновым мечом столб, к которому была привязана девушка.

Столб обрушился на тлеющую кучу хвороста, обожжённая пленница здорово долбанулась головой, но подскочила и, подвывая, кинулась прочь.

«С первой не повезло, – понял Юдзиро. – Может, её испугал огромный, покрытый пеной, шланг огнетушителя, который пришлось закрепить на поясе?»

Спустя полчаса рейнджер выяснил, отчего аборигены не понимали его. Дело было в том, что знатные люди разговаривали в этой стране на одном языке, а чернь – на другом. Ничего странного для средневековья, где страны и народы постоянно завоёвывались и переходили из рук в руки.

Определившись с лексикой, Юдзиро попытался перетереть с местным королём, но ему очень мешали рыцари на боевых конях и монахи-драконоборцы. Особенно досаждали монахи – они плевались, орали молитвы и швыряли в челнок заговорённые конские яблоки.

Потерпев полное поражение в плане переговоров с феодалами, Юдзиро решил лететь на соседний континент, где автоматы обнаружили примитивный капитализм.

Там рейнджера наконец встретили, как спасителя планеты. Местные астрономы уже рассмотрели в телескопы бушующее солнце, а местные физики прикинули его дальнейшую эволюцию.

Операция по спасению пошла полным ходом: Юдзиро флиртовал с прекрасными аборигенками, посещал местные достопримечательности, а сотни его аппаратов в поте шестерёнок создавали голограммы всего более-менее достойного, сотворённого людьми и природой.

Каталог прекрасных пейзажей, экзотических животных и птиц, деяний местных скульпторов и живописцев рос с каждым днём. Да, здесь, в более цивилизованной части планеты, было что спасать. Хотя неблагодарных феодалов машины тоже подсняли, не побрезговали.

Когда миссия была близка к завершению, Юдзиро собрал грандиозную пресс-конференцию на исполинской спортивной арене:

– Уважаемые планетяне! – с пафосом проревел он в микрофон. – Ваш мир катится к коллапсу, но я сделал всё, чтобы спасти его! Взгляните! – он дал сигнал аппаратам, и над ареной закружились голограммы великих произведений искусства, белоснежных водопадов, лазурных гор и пунцовых закатов.

– Я собрал в памяти моих машин всё самое прекрасное на вашей планете, – продолжал вещать Юдзиро под лучшую музыку местных композиторов. – Всё, что сотворила она, и успели сотворить вы. Ничто теперь не погибнет для многочисленных народов космоса! Вы можете спокойно сгорать в лучах своего взбесившегося жёлтого карлика, который решил превратиться в красного гиганта. Память о вас останется навсегда. Моя миссия завершена! Я сделал всё, чтобы сохранить вас для мириад звёзд и галактик Вселенной. Это сделает вас воистину бессмертными! – рейнджер подумал пару секунд, заранее сделал шаг от микрофона и закончил буднично. – А теперь я улетаю.

Конечно, он снова не был понят аборигенами. Ему пришлось экстренно стартовать прямо с арены, и даже немного отмахиваться волновым мечом.

Миссия по спасению – дело трудное и рискованное. И мало кому удаётся свершить её под аплодисменты толпы.

На орбите Юдзиро отдышался, провентилировал и почистил скафандр, проверил, все ли записи упакованы в архивы, с аппетитом поужинал и позвонил через время и пространство беременной невесте. Ведь он же любил её по чётным дням, как и положено добропорядочному землянину. Загорелся у него специальный сигнал на автопланировщике семейной жизни, он тут же и позвонил.

К счастью, с беременностью всё уже разрешилось как должно – недельный эмбриончик рос в автоматке, а невеста прошла курс гормональной терапии и больше не мечтала стать саморожавшей матроной.

Матриархальная Земля справлялась с руководством Вселенной и без неё. Женщины правили тихо, без войн и катаклизмов, вот и приходилось занимать мужчин чем-то важным и героическим. И архивы уже просто пухли от культурных достижений спасённых для Вселенной планет.

Мария Изабелла Марта Айгюль с интересом расспрашивала жениха: неужели и в самом деле жёлтый карлик взял да и превратился вдруг в красного гиганта?

– Прямо-таки жёлтый? – удивлялась она по почтовой вневременной связи, цена которой за единицу общения была равна стоимости средних размеров золотого астероида.

– Жёлтый, золотце моё, жёлтый, – ласково отвечал Юдзиро.

Чего ты хочешь, женщина?

1

Алевтина проснулась резко и сразу, будто кто-то плеснул ей в лицо водой.

В комнате было темно – рук не разглядеть, лишь окно светилось бледным сероватым квадратом.

«А ведь реклама супермаркета обычно всю ночь мигает. Может, авария? Свет вырубили?»

Она потянулась сесть, но одеяло соскользнуло вдруг, а простыни...

Алевтина погладила, смяла: это же шёлк?.. Шёлк?!

У неё никогда не было шёлковых простыней. И пушистого ковра, в котором ноги утонули вдруг по щиколотку. Да и спала она на диване!..

«Мама, мамочка, где я?» – подумала Алевтина и закричала шёпотом:

– Мама!

Она просто не нашла в себе сил закричать громче.

И тут же в нос ударил резкий мужской запах. Кто-то приблизился к ней! Она услышала его шумное дыхание!..

У неё дома никогда не было посторонних! Нет! Никого! Ни за что!

Ей тридцать два, она принципиально не выносит этих волосатых, противных, отвратительных!..

– А-а! – сипло и жалобно закричала Алевтина. – А-а!

Кто-то горячий, воняющий непередаваемо мужским, повалил её на кровать, насел сверху, обхватил руками и бёдрами, горячо зашептал в ухо:

– Тите, тите, ма кара миа! Апанте.

Говорил он так, словно набил полный рот горячей овсянки. Но вдруг голос его стал мягче и акцент пропал:

– Тише. Успокойся!

Иностранец? Сумасшедший? Откуда он здесь?! Вот ужас-то какой!

Алевтина упёрлась ладонями в голые плечи мужчины, изо всех сил пытаясь его оттолкнуть! Руки её тряслись. Он был дико волосат! Как собака! Как домовой! Может, это сон? Кошмар?

– Ма-ма! Васи-лий Степа-аныч!

Василием Степановичем звали несносного соседа-пенсионера, что жил за стенкой и вечно пытался втереться в доверие: напроситься в гости на чай, заманить к себе – и вообще отравлял спокойную дамскую жизнь Алевтины. Но когда на тебя ночью нападают волосатые иностранцы, позовёшь и соседа!

– Василевс, кара миа. Ва-си-левс. Даверманте… То есть… Ты ушш сам, – забормотал мужик, снова давясь кашей.

Потом проглотил.

– Не кричи. Меня зовут Василевс. Запомнила? Ва-си-левс.

Алевтине показалось, что с ней говорили двое, и второй голос она раньше уже где-то слышала. Это её чуть-чуть успокоило. Такое смутное узнавание обычно бывает во сне. Может, сон?..

– Я сплю? – спросила Алевтина дрожащим голосом, слабея в капкане горячего тела Василевса.

– Спишь, спишь, – подтвердил Василевс.

– Это кошмар, д-да? – Голос Алевтины становился всё тоньше.

– Ещё какой! – Он совсем перестал запинаться.

– А когда закончится этот кошмар?

Последнюю фразу Алевтина выдавила с трудом. Кожа её стала липкой и горячей, как чупа-чупс в ладошке ребёнка. Она вся вспотела, растаяла в его руках. Устала бороться. Лишь отворачивала лицо, чтобы он на неё не дышал.

Верно, и вправду сон? Какой противный…

– Когда проснёшься, тогда всё и кончится. – Василевс отпустил Алевтину и сел рядом.

Только тут она сообразила, что лежал он на ней так откровенно, что вполне мог бы и посягнуть на самое святое.

Но почему-то не посягнул.

Алевтина откатилась от Василевса, одёрнула тонкую шелковистую сорочку.

Вздохнула со всхлипом: «Сон?..» Послушала, как сердце колотится почему-то внизу живота.

Спросила:

– А сейчас что, опять надо заснуть?

– А сейчас придётся вставать ни свет ни заря, – сказал Василевс бодро. – Я прикажу, чтобы несли фалаксе.

– Что? – выдавила она, растерявшись.

Что ещё за фалаксе?

– Напиток на завтрак по-твоему, – пояснил Василевс.

– А по-моему ты откуда знаешь? – испугалась Алевтина.

– Так ведь сон, – сказал он успокаивающе.

– Ну хорошо, – согласилась Алевтина. Она нашарила одеяло и стала исподтишка тянуть его на себя, планируя завернуться. – Неси своё… Э-э…

– Фалаксе. Запоминай. Тебе нужно учить язык.

– Зачем?

Одеяло подползать не хотело, скорее всего, на нём сидел Василевс. Может, стянуть простынь?

– Потому что я так хочу. – Судя по голосу, Василевс хмурился. – Ты должна выучить язык, чтобы жить здесь! Парэтэ, кара миа!

– Но я не хочу! – возмутилась Алевтина. – Я проснуться хочу! – Она с силой дёрнула одеяло.

Василевс только хмыкнул, не оценив её усилия.

– Нельзя говорить мне «не хочу», – сказал он серьёзно и вдруг схватил её поперёк туловища.

Алевтина не успела испугаться, как оказалась лежащей на его коленях, а на её едва прикрытую сорочкой попу обрушилась его тяжёлая ладонь.

Сначала она взвыла от возмущения. Потом – от боли. Потом стало так больно, что всё её нутро превратилось в один незатихающий визг.

Василевс к визгу остался глух и не отпускал Алевтину, пока не шлёпнул её как следует раз двадцать. И только потом спихнул с колен на кровать: давиться слезами и повизгивать.

– Стерете! – сказал он. – Касия, оче.

Помолчал и добавил:

– Я – Василевс, ты – моя королева. И делать будешь то, что хочу я. Ты должна меня слушаться, так принято в нашем мире.

– Аа-а!.. – только и смогла выдавить зарёванная «королева».

От слёз у неё сразу потекло из носа. Да и рука у Василевса оказалась необыкновенно тяжёлой: ниже спины всё огнём горело и даже подёргивалось.

«Ну ничего, – думала она. – Сейчас вот проснусь, я тебе, гаду…»

Что она сделает приснившемуся мужику, Алевтина придумать не смогла, потому что не успела: Василевс встал, хлопнул в ладоши...

Стены тускло засветились, потом сильнее, и Алевтина, всхлипывая и вытираясь подушкой, уставилась на то, что в первый миг после пробуждения посчитала своей комнатой.

Окна не было – пятно на стене оказалось обманом. Из мебели – только огромная кровать. На рыжеватых обоях виднелись выпуклые, словно бы медные, рисуночки в виде непонятных фигурок и знаков. Ковёр… А разве бывает такой пушистый? И простыни – чудо. Бледно-лиловые, искрящиеся. Домой бы такие.

А вот Василевс разочаровал – кривоногий, кряжистый, волосатый. Растянутые треники, майка-алкоголичка… Из шестидесятых вылез, что ли? Чёрные патлы торчком, глазищи… Глазищи зелёные. Ну хоть так.

Алевтина икнула.

– Вставай, моя королева, – торжественно провозгласил кривоногий Василевс. – Мои механические слуги омоют твоё прекрасное тело и подберут достойную одежду.

Услышав про слуг, Алевтина подгребла ещё и одеяло. Но слуги оказались совсем не страшными. В стене образовалась дверь, и в неё, пища, повалили маленькие роботы.

Одни летели по воздуху, но не быстро: больше зависали, трепеща крылышками. Другие ползли по полу или даже шагали на длинных, как у цапли, лапках. Они казались мирными, забавными, смешными.

Алевтина вытаращила глаза, а хитрый Василевс, воспользовавшись её замешательством, сбежал в неизвестном направлении.

Два часа Алевтина швыряла в роботов подушки из легчайшего пуха, била их одеялом, топтала ногами. Пыталась разобрать на части, раздавить и даже заплевать им глазные экранчики.

Роботы терпели, мягко жужжали укоризненные слова на непривычном, «здешнем» языке. Видимо, намекали, что пора вставать и одеваться.

Наконец Алевтина успокоилась, взяла себя в руки, крепко обхватив за локти, села бочком на кровать и попробовала оценить свой сон объективно.

Проснуться она не смогла, что только ни делала – щипала себя, била голенью о ребро кровати (очень больно). Сон продолжался, и надо было в нём как-то жить.

Она решительно встала и пошла за роботами. Как выяснилось – в ванную.

Ванная комната выглядела настолько по-королевски, что Алевтина почти смирилась с временным продолжением сна. Округлая прозрачная ёмкость вроде джакузи, стены-аквариум с живыми яркими рыбками, огромные мягчайшие полотенца, десятки пенных шариков, пузырьков, баночек и коробочек, которые так и просили узнать: а что у них внутри?

Роботы спешно наполнили ванну водой, взбили пушистую пену. Летучие роботы-«пчёлы» добавляли в воду ингредиенты прямо из хоботков!

Она сняла сорочку и погрузилась в переливающуюся ароматную пену. Боялась, что будет щипать в местах, пострадавших от лап Василевса, но кожу защекотало так нежно, как бывает только во сне.

Это была великолепнейшая в её жизни ванна!

Алевтина расслабилась, к ней вернулось любопытство. Она рассматривала здешние аналоги мыла, пенок, шампуней, скрабов, гоммажей и ещё бог знает чего, нюхала их, лила в воду, намазывала на себя. Из иных коробочек мыло выпрыгивало уже готовыми вспененными шариками, в другие легонечко засасывало пальцы, третьи раскрывались в её руках, как цветочные бутоны…

Полностью отрешиться от текущих забот ей, правда, не удалось. Мысль о бегстве из этого странного мира не покидала Алевтину ни на миг. Даже вытираясь, она параллельно пинала стены, пытаясь добраться до рыбок, царапала ногтем прозрачную, светящуюся изнутри раковину, искала дырку, откуда текла вода. Вода текла – а дырки не было!

Роботы не возражали. Они приводили в порядок всё, что она старалась испортить или сломать, и всячески пытались угодить хозяйке: суетились вокруг, предугадывали желания.

Фен? Пожалуйста: сухой тёплый воздух заструился сразу со всех сторон. Щётку для волос? Летучие роботы-щётки тут как тут. Аппетит проснулся? На гладком полу загорелась тропинка, на плечи лёг роскошный халат, а «пчёлы» – даже поясок завязали.

Алевтина думала, что пол будет прохладным, но тропинка света чуть приподняла её, и она пошагала над полом, ощущая ступнями тепло, как от нагретых солнцем свежевымытых досок на даче у тётки.

Она вошла в светлую комнату с круглым столом и стульями и… коридор исчез! Вокруг была тропическая зелень! Дикий неухоженный лес!

Здесь вели беспечную жизнь птицы и насекомые, росли пальмолианы, баобабобананы и что-то ещё, совсем странное, пёстрое и зевающее белыми цветками.

Алевтина попробовала потрогать зелёный лист и ощутила под пальцами изогнутую поверхность. Закрыто! Вокруг – прозрачный купол. В лес не сбежать.

Она огляделась: похоже, её привели на кухню. Уютный столик, два кресла и шарообразный кухонный агрегат – помесь плиты и холодильника.

Пока она озиралась, роботы подали на стол что-то горячее в искрящемся бокале. Алевтина села, пригубила: горячее мороженое! Сливочное, сладковатое.

– Фалаксе! – пискнула летучая «пчела».

– Фалаксе. – Другая «пчела» принесла блюдце и нацедила в него из хоботка рисунок «зевающего» цветка.

– Фалаксе, – согласилась Алевтина и поёрзала, вспомнив утренний кошмар.

Вдруг тропинка засветилась, показался на миг круглый зев коридора, и в кухню ввалился разодетый в парчу и бархат Василевс.

В парче он стал вроде бы даже и ничего, не такой кривоногий. Но Алевтина сразу же перестала различать вкус еды, и всё очарование необычного завтрака пропало.

– Моя королева! – взревел Василевс и плюхнулся рядом.

«Пчела» тут же нацедила ему в бокал это самое фалаксе.

– Ты умница, моя королева. – Василевс расплылся в улыбке. – Ты выучила первое слово!

Он отхлебнул и, не замечая, что ввёл свою «королеву» в ступор, продолжал витийствовать:

– Запомни теперь, что летучий робот называется дамаску. Надеюсь, у тебя хорошая память и мне не придётся заказывать плётку?

Алевтина подавилась тем, что было у неё во рту, и закашлялась.

Василевс тут же привстал, перехватил у робота-«пчелы» платок и с поклоном подал ей.

Алевтина взяла. А что было делать?

Вот это она вляпалась! Вот это сновиденьице! Расплата сразу за все годы незамужней вольности! А она уже думала, что этот тролль Василевс пропал или его поменяют на другого!

Но Василевс пропадать не собирался. Он взялся за завтрак основательно, словно внутри у него был не один желудок, а по меньшей мере четыре.

Роботы подавали всё новые и новые блюда, и Алевтине стало не до переживаний.

– Бетластэ, орот, буэг… – комментировал он, чавкая.

Роботы пискляво повторяли.

Алевтина честно пыталась запомнить незнакомые слова, но их было так много, что она быстро запуталась и стала впадать в истерику.

Василевс кивком отметил её старания.

– Выучишь это, это и это. – Он ткнул указательным пальцем.

На фалангах пальцев у него тоже были чёрные жёсткие волоски.

Алевтина быстро закивала. Раз уж этот сон – кошмарный, надо соглашаться.

Василевс вытер губы салфеткой, галантно подал ей руку, не заметив, что Алевтина не съела вообще ничего.

Она замялась, вспомнила шлепки и «ты должна меня слушаться»… И робко сунула узенькую ладонь в горячую волосатую клешню.

Сердце сразу зашлось, ноги подкосились…

Василевс тянул Алевтину, а она в панике цеплялась второй рукой за стол, пытаясь вспомнить, что за слова ей нужно было выучить.

– Ты… Вы… не мог бы повторить? – пролепетала она. – Слова… Я…

– Говори мне «ты»! Но… позже, кара миа! Позже! Всё, что нужно, роботы напомнят тебе вечером. Я верю, что ты справишься и не вызовешь завтрашним утром моего гнева!

Завтрашним утром? Алевтина покачнулась и едва не упала.

Василевс подхватил её, потащил по солнечной дорожке коридорчика, впихнул в гардеробную, где ряды платьев размножались в зеркальных стенах.

– Нам нужно торопиться, кара миа. У меня – официальная встреча перед спектаклем, а на спектакль я без королевы идти не могу. Одевайся быстрее!

Алевтина взглянула на роскошно наряженных манекенов и растерялась: она никогда не носила таких дорогих платьев и не знала даже, как подступиться к ним.

Роботы, однако, и тут оказались на высоте. Через пять минут платье было подобрано и надето, а «пчёлы» уже колдовали над причёской и накладывали макияж.

Алевтина стояла в кольце зеркал, где она отражалась невероятно прекрасной. Голова её кружилась от запахов и нежных прикосновений маленьких «пчёл». В эти недолгие минуты она и в самом деле ощущала себя королевой.

Вот только… ноги её так и остались босыми – обуви здесь королевам не предлагали.

***

– Это невероятно! Рыжие волосы! Зелёные глаза!

– Где ты взял это сокровище?

Василевс кривил губы в улыбке, кивал знакомым, взбираясь по амфитеатру к зарезервированному месту в верхней трети, где восседали лишь самые знатные или богатые. Теперь он имел право там сесть. У него была своя оче, и какая!

Он уселся, указав Алевтине место у своих ног, и она покорно опустилась на расшитую подушечку, хлопая глазами и озираясь. Рот её как приоткрылся, когда робокар опустил их на Арену диспориума, так и изображал удивлённую букву «о».

Здесь и вправду было на что посмотреть: нежнейшие полосы ткани из миллионов летающих роботов, словно бы спускающиеся прямо с неба, парящие фонтанчики, прозрачный бассейн для лив вместо нижних рядов амфитеатра.

Да и сами девы-русалки были прекрасны. Раньше Василевс не мог оторвать от них глаз и дико завидовал тем, у кого есть своя оче. Особенно лива.

Василевс мечтал, что у него тоже будет дева-русалка, хвостатая, нежная, с влажной кожей. Про то, что можно завести такую, как Алевтина, он и подумать не смел. Это было невозможно, и тем не менее – свершилось!

Все, мимо кого он вёл её, привставали, разглядывая, тянули руки, боясь дотронуться, морщили лбы, пытаясь разгадать подвох. Настал день его триумфа. Только у него была такая оче!

Минострал, увидев его с Алевтиной, тоже не сдержал гримасы удивления.

Он встал со своего места, что находилось, разумеется, на самом верхнем ряду, спустился, подошёл.

Василевс вежливо поднялся ему навстречу. Они коснулись указательными пальцами, но смотрел Минострал только на Алевтину.

– Но как? – вырвалось у него.

Василевс расцвёл в улыбке. Высокий чиновник сделал рукой приглашающий жест и направился на своё место. Он звал сесть рядом с собой! Какой успех!

Василевс поднял Алевтину и поспешил за чиновником.

Сосед Минострала подвинулся, уступая место. Василевс сел рядом с Миностралом, усадил свою необычную оче, прижал к груди руки в знак благодарности.

Он постарался изобразить на лице хитроватое почтение. Да, он боготворит Минострала и полон уважения, но у него есть секрет. (Василевс погладил Алевтину по рыжим волосам.)

Грациозная лива Минострала заискивающе ловила взгляд чиновника. Её жабры подсохли, глаза стали жалобными.

– Иди в бассейн, моя королева, – снизошёл тот.

В бассейне уже плескалось с десяток лив. Теперь Василевс оценивал их красоту совершенно иначе. Да, ливы прекрасны, женоподобны, но всё-таки не то, что действительно нужно настоящему мужчине, если он не такой же русал. А его королева – неотличима от людей внешне. Она – совершенство. А уж если научится говорить… Вот это будет сенсация!

– Я давно к тебе присматриваюсь, – сказал Минострал. – Ты не болван, хоть и учёный. – Но как ты это сделал? Признайся, это – нанокопия?

Василевс отрицательно качнул головой.

– Голоиллюзия?

Василевс развёл руками, мол, как вы могли даже подумать такое?

– Но что? – не сдавался чиновник. – Миры группы «А» не содержат схожих с нами рас, миры группы «Б» недоступны для перемещений... Неужели ты открыл новую параллель миров?

Василевс продолжал улыбаться.

Чиновник кивнул понимающе.

– Я вижу, ты нашёл нечто серьёзное. Это всё твои опыты? И ты, конечно, желаешь получить краман на свои разработки?

Сердце Василевса забилось в предвкушении. Если чиновники выделят ему энергетическое пособие, его исследования перевернут этот мир! Лишь недостаток энергии мешал ему пробить по-настоящему широкий проход в обиталище Алевтины. Сейчас он пользовался случайно нащупанной аномалией, переменчивой и непредсказуемой. Но краман – пакетный доступ к единой энергосети, поддерживающей каналы в миры лив, бусков, пасаргов, – решит все его технические проблемы. Останется лишь изучать, налаживать контакты, торговлю!

– Я оправдаю ваше доверие, господин Минострал! – Василевс прижал ладони к груди и склонил голову.

Сидящий на пять ярусов ниже подлый завистник Бестирим не мог слышать слов, но задрал лысую голову, высматривая его, Василевса, триумф, чуя успех и пульсируя злобой!

Василевс, даже не вглядываясь особенно, заметил назойливый блеск лысины конкурента! Чтобы успокоиться, он положил ладонь на рыжую шевелюру Алевтины, склонился к ней, вдохнул её запах…

Бестирим утрётся. Да, краман на разработки ещё вчера обещали ему, а не Василевсу, но кто станет спорить с решением самого Минострала?

Посреди зала, прямо над бассейном с ливами, повис хрустальный шар, началась пьеса, а Василевс с высоким чиновником всё ещё перемигивались.

Минострал косился на Алевтину, жестами выдвигал очередные гипотезы. Он был весел и возбуждён. И вряд ли Бестириму удастся теперь переубедить его.

***

Расслабленная великолепным зрелищем, а после и чудесной едой в ресторане из летучих столов, кружащихся над озером, и главное тем, что волосатый Василевс исчез, едва доставив её в прозрачном пузыре до дома, окружённого пышным садом, Алевтина повалилась на кровать, сминая шёлковое, расшитое золотыми нитями покрывало.

Как чудесно!

Она высвободилась из роскошного платья. Это в кино красавицы обожают лежать в своих спальнях в вечерних туалетах – Алевтина любила лежать в халате.

Роботы оказались на высоте: тут же принесли и повесили перед ней целый выводок мягких халатов – махровых, фланелевых, шёлковых, вязаных. Она выбрала один, пушистый и невесомый.

Теперь туалет, ванна и… И она должна наконец осмотреть всё, что имеется в этом странном сне! И вообще пора бы решить: а хочется ли ей просыпаться?

Алевтина потянулась сладко. Потом вспомнила Василевса и поёжилась. С одной стороны – и мечтать больше не о чем. Никакого протирания юбок в офисе родной фирмы «Жилдомстрой». Любые наряды, любые яства…

Но это утреннее нападение?..

Почему же он не набросился на неё, как… э-э… положено самцу? Она всегда считала, что каждый мужик только и ждёт, пока она расслабится и утратит бдительность, чтобы взять штурмом её не самую высокую крепость. Приходилось беречь себя, блюсти, чтобы ни один недостойный… И вдруг?..

Пока ждала принца на белом коне – пешком пришлёпал чёрный и волосатый? А что если она сама его себе придумала? Волосатый – это же домовой? Ей снится домовой! Но?.. Зачем же он её бил?

А… вдруг она скрытая мазохистка? Ведь говорят же, что все читают «50 оттенков серого» и параллельно мечтают… Ну, вот это самое?..

А она? Она же тоже читала! Но ведь не понравилось же? Нет? Она же…

Да нет! Никак! Никогда!

И не нужен ей этот прынц, даже выщипанным! Тоже нашёлся, садист волосатый!

Но как же она сумела такое нафантазировать? Рыбо-женщин в бассейне? Спектакли в хрустальных шарах? Мороженое, похожее на зёрнышки мака? А эти фрукты с запахом манго? А конфеты, покрытые золотой плёнкой? Откуда это в её голове?

Только бы не выдумывать теперь чего сексуального! Только бы лечь и проснуться дома! И забыть! Забыть, как кошмарный сон!

Алевтина поморщилась, вспоминая волосатые руки Василевса (если это сон – то волосатые руки к богатству, что ли?). Вооружилась пластинкой летучего кухонного ножа, обломав ему крылышки. Обошла, гулко шлёпая босыми ногами, все коридоры огромного дома Василевса, поковыряла все двери…

«Пчёлы» с жужжанием носились за ней, сыпали незнакомыми словами. Она отмахивалась.

Входная дверь напоминала бастион неприступности – толстенная блестящая плита из незнакомого металла. Пришлось сосредоточиться на более мелких дверях.

Основных коридоров было три. В центральном, самом широком, имелась всего одна дверь, зато самая большая. Разумеется, запертая. В левом от него – ещё одна, поменьше, тоже запертая.

В правом жила она сама. Там дверей она насчитала двадцать семь, но лишь кухня, санузел, спальня и гардеробная были доступны ей. А ещё – дверь на лестницу, ведущую в крошечный сад: площадку в десять квадратных метров, огороженную прозрачным куполом.

Алевтина спустилась по лестнице. С удовольствием прошлась босиком по чистейшей траве, потрогала прозрачные стены.

«Ага, – подумала она. – Раз есть стены – есть куда бежать, ведь так? Но двери эти… Кругом – запертые двери! Синяя Борода?! О-о!»

Алевтина поковыряла ножом стену, но ей не удалось оставить даже царапин.

Роботы охотно летали вокруг, но просьбу «открыть хоть что-нибудь» не выполняли, только пищали возмущённо, когда Алевтина ломала их, чтобы засунуть железные лапки в еле видимые отверстия непонятного назначения.

Уставшая и злая, Алевтина наспех приняла ванну и отправилась спать.

Василевс так и не появился. Какое счастье! Может, она уснёт и проснётся? И всё? И словно бы – ничего не было?

Она поёжилась, замоталась в тонкое одеяло, расшитое цветами и невиданными тварями. Задумалась. Так чего же ей всё-таки хочется: чтобы было или не было?

Даже жаль немного, если не было. Пьеса в театре была чудесная. И вполне понятная даже без слов – актёров просто захлёстывали эмоции! А конфеты? А ванна?

Ночью Алевтина несколько раз просыпалась. Даже хлопала в ладоши, включая свет. Комната была всё та же, чужая. Василевс пропал.

2

Он разбудил её утром, заорав на всю спальню:

– Хае, кара миа!

Алевтина так и вцепилась в одеяло. Вчера она поддалась соблазну и надела особенно роскошную сорочку – сплошные дырки и кружева!

Василевс снова был наряжен в треники с пузырями на коленях и грязноватую майку. Да и смотрел как-то нехорошо: брови хмурились, ноздри раздувались.

Алевтина быстро натянула одеяло до подбородка, но он легко вырвал скользкую ткань.

Одеяло полетело на пол, следом туда же полетела и Алевтина. Вся разница была в том, что одеяло не завизжало.

Василевс махал руками, кричал непонятные слова. Потом отнял подушку, которой Алевтина пыталась прикрыть сбежавшую из выреза сорочки грудь, схватил обладательницу голых прелестей за руку и потащил на кухню.

– Ке? – Он ткнул волосатым пальцем в столешницу.

Роботы вчера честно жужжали положенные слова, но Алевтина не очень-то слушала. Она совсем позабыла, что слова нужно учить, и пробормотала наугад, прикрывая грудь ладошками:

– Саем?

– Ке? – Робот подсунул бутерброд с розовой пастой, и Василевс указал на него.

Кажется, мидо или мибо?

– Мит… – пискнула Алевтина неразборчиво.

– Ке?

Белое, как молоко, вино. Они пили его вчера, и он говорил…

– Си-си? – выпалила Алевтина и замерла: угадала или нет?

Лицо Василевса налилось кровью.

– Мидбо! – рявкнул он. – Исис!

Он почесал бровь свободной от Алевтины рукой и добавил:

– Бура!

И Алевтина, чья интуиция натянулась так, что звенела, догадалась, что он обозвал её дурой. А ещё она догадалась…

– А-а… – завизжала Алевтина, поваленная грудью на стол.

И тут же тяжёлая мужская рука обрушилась на её многострадальные ягодицы.

Алевтина визжала так, что звенело в ушах. Роботы-«пчёлы» сочувственно кружили у её лица, вытирая слёзы. Василевс бил не спеша, с оттяжкой, громко повторяя очередные четыре слова:

– Апот, басас, литобо, каси!

Роботы подносили к лицу Алевтины поочерёдно то чашку, то блюдце, то круглое зеркальце, в котором двигались фигурки, то плоскую коробочку со стеклянными шариками внутри.

Потом шлепки прекратились, и Алевтина поняла, что шутки кончились. Она лежала в самой подходящей для насилия позе, он был разгорячён борьбой и…

И!..

Но Василевс хмыкнул, потрепал её по волосам, как собачонку, и помог встать. А потом опустился на колени, поцеловал обе её ладони, которые она старательно отдёргивала, погладил полоску на животе, надавленную столом.

Алевтина кинула в него подвернувшейся под руку «пчелой».

Василевс фыркнул и вытащил из кармана ожерелье такой красоты, что слёзы Алевтины высохли.

– Кара миа, – прошептал он почтительно. – Аске.

В этот день они посетили пикник у озера, покатались на уродливых бородатых змеях, побывали в веселильне – помещении, где был распылён особенный газ, от которого все хихикали, даже русалки.

Здешних мужчин сопровождали чаще всего русалки. Хотя Алевтина видела пару раз и человеко-птиц, и даже одну человеко-жабу.

Обычных женщин они ни разу не встретили. И лишь однажды Алевтина разглядела с высоты летающей машины гуляющих с папами детей.

За всё это время Василевс не проронил по-русски ни слова, словно вдруг позабыл этот язык. На вопросы Алевтины он только кивал и бурчал по-своему.

Скучно ей, однако, не было: безымянный пока мир Василевса не нуждался в озвучке. Здания в стиле хай-тек перемежались кукольными домами из мрамора, дерева или разноцветного кирпича, город утопал в садах и парках, его прорезали каналы, по которым сновали яркие лодочки, фонтаны били, казалось, до самого солнца.

Воздушные машины, похожие на лодки, закрытые сверху прозрачным куполом, носились в воздухе, как на американских горках. Дыхание замирало, пейзажи менялись… А потом вдруг – стремительная посадка и новые развлечения на зелёной, утопающей в цветах земле.

К вечеру, когда Алевтина совсем утомилась, Василевса занесло на скучный официальный приём. Огромная мраморная зала с колоннами прямо посреди парка, внутри – беседки, бассейны (куда без них), озабоченные мужики со страдающими русалками.

Василевс таскал её от одной группки мужиков к другой, обсуждал что-то важное, жестикулировал, иногда орал.

Мужики были сплошь кряжистые, кривоногие, волосатые, и Алевтина сосредоточилась на русалках. Когда она увидела их первый раз, ей показалось, что рыбо-девы полностью срисованы с мультфильма по сказке Андерсена, разве что волосы у здешних были совершенно небывалых цветов. Но, присмотревшись, она выяснила, например, что стоят русалки не на хвостах, а на паре нижних плавников, похожих на маленькие ступни. На них и передвигаются крошечными шажками, словно японки. Со стороны кажется, что прыгают, а на самом деле – ножками-ножками.

Русалки Алевтину не разглядывали. Кожа их быстро высыхала, они маялись, жалобно смотрели на своих мужчин, дожидаясь разрешающего кивка, чтобы устремиться к спасительной воде.

Алевтина от скуки тоже стала смотреть на Василевса, и когда он случайно скользнул по ней взглядом, указала рукой на бассейн. Он кивнул. Алевтина быстренько подбежала к воде и уселась на мягкий барьерчик.

Русалки плескались, ныряли. Алевтина тоже была не прочь искупаться, но не в платье же!

– Эй! – Она попробовала привлечь внимание одной из рыбо-дев. – Я – Алевтина, Аля! А тебя как зовут, красавица?

Алевтина и не надеялась, что русалка её поймёт, но не ожидала, что та окажется немой!

Русалка охотно подплыла, покрутила руками перед лицом… И не издала ни звука.

Слышала она прекрасно: кивала, гримасничала в ответ. Алевтина вспотела, пытаясь втолковать ей свою биографию:

– Я из России! – Она разводила руками. – Вот такая большая страна! Много людей! Много-много! Дети! Женщины!

Русалка кивала. Синие с золотом волосы колыхались. Касаясь воды, они не намокали, а словно бы парили над ней.

– Он меня похитил! Василевс!

Услышав знакомое слово, русалка закивала ещё энергичнее.

– Знаешь его? – оживилась Алевтина. – Василевс!

Русалка кивала.

– Маньяк! Он бьёт меня! Понимаешь? Бьёт! Вот так! – Алевтина постаралась жестами изобразить непотребство, творимое Василевсом.

Русалка, кажется, поняла. Она округлила глаза, выпятила губы, подняла тонкую белую руку и показала синяк под мышкой.

«Вот как! – осенило Алевтину. – Да здесь это – обычное дело!»

Ей резко расхотелось общаться. Русалки оказались такими же рабынями, как и она. То, что происходило с ней по утрам, не было недоразумением или ошибкой. Но что же делать? Бежать? Но куда?

Она тихонечко встала с края бассейна и пошла к выходу из здания.

Дверей не было – две колонны и проход между ними. Алевтина оглянулась, поискала глазами Василевса – её кривоногий прынц бурно общался с такими же потенциальными кавалеристами.

Алевтина прошла между колоннами и вышла в парк.

Солнце – на вид совершенно земное – уже подкрасило облака алым и собиралось спрятаться за огромное круглое здание у горизонта. Люди, однако, всё ещё гуляли в некотором отдалении от помпезного зала, который она покинула. Впрочем, какие люди? Сплошь одни прынцы.

Алевтина огляделась: куда же идти? Искать органы власти? А есть ли они здесь вообще? Может быть, местные женщины ей помогут? Вряд ли им нравится, что мужья заводят себе не понять кого? Ведь есть же здесь женщины?

Вблизи, однако, никаких женщин не наблюдалось. Перед Алевтиной раскинулся огромный парк, полный чужих мужиков. Даже если ей удастся пройти незамеченной до ближайшего здания – не факт, что там найдутся женщины местной породы, простые, говорящие.

Но что она им скажет? В арсенале-то у неё от силы десяток слов, да и те – кулинарные. Да и вдруг здешние бабы терпеть не могут таких, как она, «королев»?

Чувство нереальности, киношности всё ещё не покинуло Алевтину. Больше всего она хотела проснуться, ну или проломить уже эти проклятые декорации, и покинуть сцену сумасшедшего театра.

Хватит с неё. Она – добропорядочная! Она не могла выдумать общество маньяков! Она – проснётся!

Алевтина решительно сделала шаг к круглому дому, но оступилась и подвернула ногу. Проклятый сон!

Она села на траву, зелёненькую, аккуратную, чистую, потёрла голень. Ей не повезло – нога болела совсем чуть-чуть. Не удастся даже прикинуться смертельно больной!

Алевтина шмыгнула носом, посмотрела на такое родное и знакомое солнышко и от безысходности зарыдала, закрыв лицо руками.

– Тите, каре оче!

Её взяли за руку и попытались поднять.

– Тите!

Она, не глядя, оттолкнула одну руку, другую. Вытерла слёзы, проморгалась… Вокруг столпилось не меньше дюжины прынцев!

– Кара, оче! Миа! – твердили они наперебой и лапали её руками: то ли стремясь помочь, то ли просто щупая.

Алевтина попыталась встать, но её окружили уже слишком плотно. Десятки рук тянулись к ней, десятки глаз горели алчным интересом, словно она была кошельком, который они нашли на дороге!

Алевтина сжалась в комок, закрыла голову руками и завизжала от ужаса и отвращения!

Она не видела, как из дома с колоннами выскочил разъярённый Василевс, однако он выкрикивал ругательства, и она услыхала его такой родной и знакомый рёв.

Прынцы пытались протестовать, но куда там. Василевс разогнал их пинками и ударами кулаков, поднял рыдающую Алевтину, прижал к груди, понёс в летающую машинку.

Она плакала, он утешал, шептал что-то доброе и ласковое. И машина долго кружилась в закатном небе.

Домой они вернулись, когда стемнело и незнакомые созвездия высыпали яркими гроздьями. В этом мире им ничего не мешало. Здесь не было ни индустриального дыма, ни проводов. Чистейшее небо и целые гроздья, и даже облака звёзд!

Алевтина успокоилась и повеселела – так нежен и галантен был Василевс. Он на руках вынес её из летающей машины, донёс до высокого крыльца, поднялся, пыхтя, до дверей.

Двери опознали прынца не сразу, и Алевтина полдюжины длинных чудесных мгновений слушала, как колотится его сердце.

У неё появилась надежда, что его грубое обращение – всё же недоразумение, привычка. Может быть, русалкам так нравится? И нужно всего лишь объяснить ему, что она – не русалка?

Однако когда он оставил её в спальне и исчез, не попрощавшись, тревога вернулась.

Алевтина легла, но уснуть не сумела. Чуть отдохнув, она встала, сполоснулась едва тёплой водой, чтобы взбодриться, и снова отправилась на разведку.

Дом был обшарен ещё раз. В каждую щель засунут ноготь. Каждый подозрительный стул – разбит об стену.

Роботам тоже досталось. Один из них, тот, что служил щёткой, был безжалостно подвергнут утоплению, пинанию, наступанию и разрыванию пополам.

Алевтина надеялась, что внутри у него найдутся детальки, которые можно использовать как отмычку, например. Но внутри оказался гель.

К утру она так утомилась громить дом, что задремала в кухне на крошечном декоративном диванчике.

3

Её опять разбудил голос Василевса, но звучал он издалека и говорил прынц не с ней.

Судя по интонациям и силе звука, Василевс ругался. Потом начал орать. И вроде бы какой-то другой мужской голос вторил ему.

Алевтина тихонечко встала, выглянула из кухни. Да-да, выглянула, ведь кухня – только казалась прозрачной, и коридора из неё видно не было.

Ах!

Входная дверь была распахнута настежь! Василевс, разодетый в шёлк и парчу, стоял у порога и махал кулаками на лысого толстячка. Толстячок пятился и прикрывался локтями, не забывая дразнить Василевса громкими незнакомыми словами.

Наконец Василевс изловчился и вытолкнул толстячка из дома, буквально вдавив его в дверной проём и протолкнув на крыльцо.

Но толстячок уходить не желал. Он взревел и бросился на Василевса! Повалил на крыльцо!

Мужчины сцепились и, мутузя друг друга, покатились по ступеням на мощённую цветным кирпичом садовую дорожку!

Толстячок был свиреп, как павиан. Он молотил Василевса кулаками, пинал, а когда и это не помогло, бульдогом вцепился зубами ему в плечо.

Алевтина, потрясённая, не сразу сообразила, что делать. Однако разум скоро возобладал в ней. Она взяла из кухни тяжёлый шарообразный чайник, долго плясала вокруг дерущихся мужчин и, улучив момент, изо всех сил врезала незваному гостю по лысому черепу!

Толстячок разжал зубы, которыми терзал плечо Василевса, и покатился по траве, воя от боли. Алевтина, разгорячённая победой, швырнула в него чайник.

Потом она плакала, а Василевс утешал её. Потом она пыталась перевязать своего прынца кухонным полотенцем, и Василевсу пришлось ей помогать, морщась от боли.

Соорудив кое-как повязку, Алевтина чуть-чуть успокоилась. Василевс усадил её завтракать, а сам прошёл по среднему коридору до единственной двери, что там была.

Алевтина, конечно, кинулась подглядывать. Она увидела, как он вынул из кармана прозрачный шарик, поводил им по двери…

Дверь приоткрылась, и Василевс юркнул в проход.

В таинственной комнате он пробыл недолго, выкатил оттуда медицинского робота, активировал его – видно, пользовались им нечасто.

Робот выполнил уже настоящую, профессиональную перевязку, поставил Василевсу укол, и тот задремал всё на том же кухонном диванчике под поглаживания и жалобный щебет Алевтины.

Она была восхищена его мужеством и терпением. Её прынц презрел собственную боль, чтобы утешить её. Терпел её неуклюжие перевязки, когда настоящая медицина изнывала от безделья всего в двух шагах.

Алевтина много раз видела мужчин, морально гибнущих от царапины или повышения температуры при ОРЗ, и Василевс серьёзно тронул её сердце. К тому же теперь он на неё не рычал, а мирно дремал на диване. Таким он стал ей даже слегка симпатичен.

Алевтина очень переживала за Василевса, но, дождавшись храпа, по стеночке прокралась к двери, за которой он исчезал недавно. Ощупала её осторожно. Потолкала чуть-чуть. Дверь, разумеется, не поддалась.

Шарик! Ей бы такой шарик, как у него! Обыскивать? Страшно…

Как же он называется? Ведь Василевс показывал ей такой вчера утром?

Алевтина поспешила на кухню. Роботы выполняли все её прихоти – еда, питьё, платья, может, дадут и шарик?

– Хочу… – Она растерялась. Как же он называл ей эти шарики?! Баси? Васи? Маси?

Роботы сочувственно жужжали, не понимая, и шарика не несли.

Расстроенная Алевтина затребовала второй диванчик, здесь хватило жестов и тыканья пальцем, пристроилась там и задремала почти рядом со своим прынцем.

Проснулась она, когда перевалило за полдень. Стол был накрыт. Василевс исчез.

***

– Не в духе? – усмехнулся Ибароб.

Василевс потрогал самолечащую повязку и поморщился. Жаловаться Ибаробу на выходку Бестирима смысла не имело.

Ибароб управлял доходами. Если он поставит свою подпись – пусть Бестирим хоть на дерево лезет, ничего не получит! И нечего махать ручонками и лязгать зубами!

– Не в духе, – не стал лукавить Василевс. – Планировал провести эти часы со своей оче, но обстоятельства вынуждают быстрее собрать нужные подписи. Мой проект – дело серьёзное. Конкуренты наступают на пятки.

– Она – часть эксперимента? – не удержался от вопроса Ибароб. – Все говорят – это что-то небывалое! С виду – как настоящая женщина!

– Если я сумею продолжить эксперименты, такую женщину сумеет приобрести любой нужный государству человек, – хитро усмехнулся Василевс.

– Возможно, уже сформировалась очередь? Ведь все хотят такую же... Вот я бы… – Ибароб расцвёл в улыбке.

Василевс замялся. Он сам ещё не разобрался в устройстве Алевтины. Мог ли он кому-то обещать такую же оче прямо сейчас? Нужны были исследования: долгие, тщательные. Но высокие чиновники настойчивы. Придётся рисковать…

Ибароб взял договор и начал его пристально изучать.

Его собственная оче, разумеется, лива, вздыхала в своём углу.

Василевс нервничал. Если бы Алевтина так не размокла, разревевшись как ненормальная, если бы не уснула потом так сладко, он взял бы её с собой. Можно было бы усадить её сейчас в ноги, погладить по волосам.

Она давала ему незабываемые ощущения покоя и нежности. Даже её воспитанием и гигиеной он занимался не по обязанности, а с удовольствием.

В какой-то момент ему даже показалась, что он лупит жену, зажав между коленями её беспутную рыжую голову.

Ситуация с женщинами была невозможной. Невообразимой. Такие, как Алевтина, обещали здешним мужчинам нервную разрядку с самыми широкими возможностями. Одно дело возиться с девой-русалкой…

Он глянул на тосковавшую по бассейну ливу. Грустная, неопрятная. По её внешнему виду можно было понять, что управляющий чиновник плохо заботится о ней. Вон и хвост у неё блёклый, и чешуя выпадает.

Пренебрегает утренним массажем? Сам он сегодня тоже недосмотрел, и Алевтина осталась неухоженной, эмоционально нестабильной.

Василевс обругал себя непечатно и снова потрогал повязку: «Ельти бы взяли этого дурака Бестирима!»

Понятно, почему Ибароб хочет такую, как Алевтина. Хотя даже не подозревает ещё, как приятно шлёпнуть её утром по круглой упругой попке. Даже мерещится, что она не оче, а… О-о…

Василевс вспомнил жену и нахмурился. Этого монстра – попробуй шлёпни! Как бы она сама ему башку не свернула при случае. Такая мука – этот секс. И так важен для продолжения рода…

Ибароб изучил договор, вопросительно улыбнулся, и Василевс кивнул. Очередь так очередь. Добудет он и Ибаробу «почти настоящую» женщину.

– Только я умоляю вас, чтобы никто посторонний... – Василевс прижал руки к груди. – Эксперимент в зачаточном состоянии. Такие оче – на вес трансурановых элементов, как вы понимаете…

– Конечно-конечно! – пробормотал Ибароб.

Глаза его маслено блестели.

***

Алевтина пообедала в одиночестве. Долго гоняла роботов, заставляя себя заучивать всевозможные слова. Василевс хочет слов? Пусть он будет доволен.

Вдруг мелодично щёлкнула входная дверь, и через минуту в кухне образовался слегка бледный, но вполне бодрый прынц.

Алевтина по привычке сжалась от страха и дурных предчувствий, но Василевс был – сама галантность. Он повёл её в гардеробную, показал два новых изумительных платья.

Пока она одевалась, прынц скрылся в единственной комнате среднего коридора и вышел оттуда весёлым и непринуждённо болтающим по-русски.

Алевтина выдохнула. Она несмело улыбнулась и вложила наманикюренную роботами руку в его волосатую лапищу.

Они пили музыкальное вино в подводном кафе, наблюдая за резвящимися русалками.

Вино нужно было набирать в рот и слушать мелодию, а потом – загадывать желание и глотать. Алевтина долго думала и всё-таки загадала «проснуться».

Потом она пыталась называть блюда и предметы. Василевс не запрещал ей делать ошибки, но ехидно хихикал, и игра ей быстро наскучила.

Алевтина нервничала: они сидели в стеклянной кабинке и не слышали, о чём говорят прочие посетители, но таращились-то на неё так, словно в кафе привели слона!

Потом они отправились покататься по озеру на лодке по ярмарке из таких же лодок: на каждой что-нибудь продавалось. Накупили сладостей и корма для рыбок, что то и дело выпрыгивали из воды.

Народу было много, но женщин вокруг снова не наблюдалось. А вот мужики плавали рядом толпами. В основном компаниями или в одиночку. Из десяти – только двое были с рыбо-девами, жалобно топорщащими сохнущие жабры, а один явился с большой лысой птицей. На него тоже оглядывались.

– У вас совсем нет женщин? – осмелев, спросила Алевтина.

– Совсем, кара миа, – согласился Василевс.

Он был весел, да и выпил немало.

– А как же – продолжение рода? – спросила Алевтина и покраснела.

Дело в том, что когда она спала на этом проклятом диванчике, ей приснился Василевс. И намерения у него были вполне конкретные. И Алевтина его почему-то совсем не испугалась.

– Продолжение рода сопряжено со страшным риском и унижениями, кара миа, – подумав, сказал Василевс. – Слышала про паучих, которые съедают своих самцов?

– Съедают самцов?

– Да, кара миа.

– Но самцы-то есть, – не подумав, выпалила она. – Может, это вы съедаете своих самок?

– Королева моя! – Василевс от смеха чуть не подавился пирожным, которое жевал. – Как можно! Ведь потомства тогда точно не будет. Но риск… Мы очень рискуем, чтобы обзавестись наследниками.

Он не разозлился, услышав откровенные вопросы, хотя вчера утром сердился по поводу и без.

– Значит, самцы ваши просто боятся размножаться? И заводят себе русалок, которые уж точно их не съедят?

– Да, кара миа. Заводят себе королев. Мы называем их оче. Чтобы любить, почитать, одевать, развлекать, заботиться.

– А потомство?

– А тогда идут к настоящей женщине. Некоторые… Гм... Спасаются. И даже могут выкрасть детей и воспитывать их.

– А другие дети?

– Если самец не способен похитить детей, их воспитывают паучихи. Повзрослевших самцов они выбрасывают из гнезда, а девочки остаются жить с ними. Такая семья особенно опасна – самца могут сожрать и тёща, и жена.

– Значит, секса у нас с тобою не будет? – уточнила Алевтина.

«Я радуюсь, – думала она. – Я же – радуюсь?»

– Нет, кара миа. Ты не можешь принести мне детей, – покачал головой Василевс. – Секс – дело сложное, долгое и ответственное. И для этого есть жена.

– А если тебя съест э-э... твоя паучиха, что будет со мной?

– Конечно, перед этим я отправлю тебя домой, не волнуйся.

– Я проснусь?

– Ну конечно!

– А зачем я должна знать твой язык? Ведь ты можешь сам говорить со мной?

– Когда один, кара миа. Только когда один. Или дома, или если мы уединимся за столиком в кафе, в лодке. В обществе – это будет неприлично. А я хочу бывать с тобой в обществе. Хочу показать всем, что ты способна говорить. Что ты – феномен, идеал.

– А когда я смогу гулять в саду, а не в кусочке сада? И все эти запертые комнаты? – Она вздрогнула, вспомнив про Синюю Бороду.

Он усмехнулся.

– Выучишь язык – и весь дом будет открыт для тебя. Я помогу тебе выучить его, кара миа.

– Тогда, может... э-э... Может быть… Заключим договор? Я старательно учу язык, а ты... э-э... В общем, ты больше не будешь меня бить? Я стану тебе идеальной спутницей, как тут у вас и положено.

Она жалобно посмотрела на Василевса. В животе у неё зачесалось и заёкало.

Он покачал головой.

– Но почему? – взвилась она. – Ты мне не веришь?

– Нет, кара миа, не верю. Женщины – ленивы и не способны ухаживать за собой. Чешуя их тускнеет, характер портится! А у меня – большие политические планы. Я мечтаю попасть на правительственный приём со своими открытиями. Я – учёный. У меня – огромное будущее. Если ты подведёшь меня…

Он нахмурился, привстал и направил лодку к плавучим лавочкам с сувенирами.

– Апартэ!

Она знала уже, что это – «идём».

Они шагнули из лодки в лодку. Там… Там продавали плётки. Всех мастей и размеров!

Алевтина просто одеревенела. Колени у неё подогнулись. Она-то уже почти привыкла к нему, а он… Он!

Да как он может! Гад! Сволочь! А она уже думала, что он!.. Что они!..

Василевс не замечал её состояния. Он долго перебирал плётки, потом поманил её и предложил выбрать из трёх.

Алевтина зарыдала, и он быстро приобрёл все три, расплатившись стеклянными шариками из коробочки. Теми, что помогли ему сегодня открыть дверь.

Спать ночью она и не планировала. И вообще еле-еле дождалась ухода Василевса.

Как только он исчез за дверью, Алевтина вытерла слёзы, высморкалась, решительно прошлёпала на кухню, собрала всех роботов и потребовала:

– Каси!

«Пчелы» не посмели возражать. Одна из них принесла прозрачный шарик и вложила в протянутую ладонь.

Алевтина зажала шарик в кулаке и направилась в средний коридор, где была дверь, которую Василевс открывал с помощью этого «каси».

Она прижала шарик к двери.

Ничего.

Прижала крепче.

Села и заплакала.

Встала. Зажмурилась, вспоминая движения Василевса: может, он покрутил шарик?

Она попробовала покрутить. Шарик выпал. Попробовала ещё раз… И… дверь приоткрылась! Не полностью, но протиснуться было можно.

Алевтина всхлипнула, взяла у «пчелы» платок, высморкалась. Протиснулась кое-как. Хлопнула в ладоши, зажигая свет.

Перед ней открылась огромная комната, уставленная приборами. Но на приборы Алевтине было чихать, потому что впереди вместо противоположной стены лежала её маленькая уютная квартирка! «Однушка»! С торшером. С зелёненькими обоями! Со старым маминым диваном, с новым телевизором «Сони»!

Она всплеснула руками и бегом понеслась домой!

И врезалась со всего маху в стеклянную стену.

Дом был недоступен. Она застряла в этом страшном царстве сновидений! Как муха в аквариуме! Как дура в иллюзиях! Как!..

Алевтина плакала, кричала, пинала стену. Стекло не поддавалось.

Она изломала приборы, чтобы было чем царапать и бить. Она налила лужу воды, проверяя, не растворится ли в ней прозрачная стена.

Ближе к утру, посмотрев на устроенный в лаборатории Василевса разгром и вспомнив его хмурые брови и страшную плётку, Алевтина решила повеситься. Благо железяк и треног всякого рода в лаборатории хватало.

Роботы громко верещали, почуяв неладное, но мешать хозяйке не смели. Алевтина притащила из спальни чудесную батистовую простыню, разорвала её на полосы, сплела косичкой в крепкую верёвку.

Сначала она хотела использовать рукоятку большой железной машины, а потом обнаружила в стене над ней отличный крюк.

Она залезла на машину, привязала к крюку верёвку, соорудила петлю.

Ей стало страшно. Умирать не хотелось, но это же сон? Она ведь умрёт тут, а проснётся уже за стеклянной стеной, дома, верно? И всё будет хо-ро…

Она же хочет домой? Выбраться из этого дурного сна! Домой!

Алевтина перекрестилась как сумела. Шагнула к краю машины, глянула вниз: высоко, метра полтора, не меньше…

Она попятилась, пытаясь встать поудобнее, но ноги совершенно одеревенели и каждое шевеление давалось с трудом. Тогда Алевтина начала елозить ступнями, пытаясь подобраться поближе к краю, поскользнулась и… рухнула вниз!

Шею дёрнуло, но крюк не выдержал её веса и обломился. Она упала на пол и получила упавшим крюком по голове.

Было больно и обидно. Алевтина села, почесала быстро набухающую шишку, окинула мутным взором лабораторию… И увидела, как широко открывается условно «входная» дверь!

Ей не оставалось ничего, кроме как потерять сознание, оттягивая справедливую кару, но даже этого она сделать не сумела, и её настиг рёв Василевса:

– Кара миа!

Он был в ярости от учинённого ею разгрома!

Алевтина задохнулась от ужаса, и только тут свет наконец предупредительно померк в её глазах.

Очнулась она от шума.

– Ты чуть не убил её, скотина!

– Но таре ми мато! Я же делал как надо!

– Мерзавец! Тварь! Да если бы я знал, что ты с ней сделаешь!

Василевс размахнулся как мог широко и влепил себе кулаком в челюсть!

Голова его дёрнулась. Левая рука вцепилась в правую, и он начал, ругаясь, бороться сам с собой!

Алевтина потёрла саднящий затылок, встала.

Лаборатория никуда не исчезла. И за стеклом всё так же маячил знакомый интерьер.

Она начала по стеночке пятиться к стеклу, к своему дому. А вдруг там появился проход?

Василевс, сообразив, что жертва очнулась, перестал бороться с собой и кинулся наперерез. Алевтина завизжала, понеслась изо всех сил… и со всего маху ударилась об стекло.

Взвыв от обиды и боли, она сползла на пол и прижалась всем дрожащим от страха телом к скользкому холоду. Из глаз, а потом и из носа – потекло. Слабая она была на нос.

– Не подходи к ней! – заорал Василевс и врезал себе кулаком в грудь.

Потом он взял плоский прямоугольник на подставке, похожий на двухстороннее зеркало, и поставил рядом.

От прямоугольника упала тень, покачалась, уплотнилась… И Алевтина узнала в ней… Нет, не Василевса!

Тень тоже была кривоногой и в трениках, но лысой, с толстым носом и не такой волосатой!

Это был её сосед! Василий Степанович! Странноватый прилипчивый пенсионер!

– Сволочь… – прошептала Алевтина, роняя слёзы с подбородка на пол.

– Сволочь! – согласился Василий Степанович с чувством. Он стал уже совсем плотным. – Этот гад уверял меня, что будет тебя любить! Кому ты у нас нужна была, Алька? В тридцать лет – старая дева? А здесь бабы – на вес золота! Он учёный. В каком-то роде – он мой двойник в параллели миров. Он создал проекцию моей личности, и я сумел слиться с ним здесь, чтобы помогать ему. А потом мы вдвоём вытянули из нашего мира тебя. Фантастически сложная работа! Я был так рад, такой интересный проект… Я же, ты понимаешь, отставной физик. В институте теперь что – лекции на полставки?.. – Василий Степанович расплылся в улыбке, потом спохватился, замялся...

– А-а почему – меня? – всхлипнула Алевтина.

– Ну ты же знаешь, что с бабами у них тут – швах. А у меня – не так-то много знакомых, к кому можно запереться домой, поставить аппаратурку. Ну, ты помнишь, я тебе кабельное телевидение тянул? Ну вот параллельно и… Он обещал относиться к тебе как к королеве. А ты – молодая ещё, симпатичная и без мужика. Ты уж прости меня, дурака, я позаботиться о тебе хотел, как о дочке.

Василевс взвыл, заспорил, жестикулируя, и Василий Степанович перевёл:

– Васька говорит, что делал, мол, всё как надо. Что к королевам у них тут именно так и относятся. Мол, ничего для тебя не жалел. Даже лучшую плётку купил, самую дорогую, широкую, мягкую, чтобы кожу не поцарапать. И через полгода ты бы у него блистала на всех приёмах. Дом бы тебе подарил, бассейн, лодки летучие. Может, останешься? Где ты в нашем Ухрюпинске найдёшь себе дом и летучие лодки?

Алевтина только качала головой и всхлипывала, украдкой сморкаясь в рукав халата. Она уже совершенно не верила в происходящее и мечтала об одном – срочно оказаться дома.

– Тогда – ну его, Василевса, – согласился Василий Степанович. – Пошли, я тебя назад отведу. Ну её, королеву эту, да? Ты и так – ничего себе. Мужичка найдёшь, деток родишь.

Василий Степанович подошёл к стеклу и потёр его стеклянным шариком.

Шариком!

– Идиотка!.. – прошептала Алевтина.

Василий Степанович взял её за руку и потянул домой. Ноги почему-то не слушались, шикарный пушистый халат стал тяжёлым, ожерелье на шее тянуло вниз.

Василевс не мешал. Он сидел на полу лаборатории, прямо в луже, устроенной Алевтиной, сжимал голову и шептал: «Кара миа».

Василий Степанович дёрнул за руку замешкавшуюся «королеву», и они шагнули в пыльную тесную «однушку».

Алевтина оглянулась – мир Василевса таял, превращаясь в стену, покрытую новыми зелёненькими обоями.

***

Алевтина думала, что на работе её потеряли, но Василий Степанович объяснил, что это в параллельном мире прошло три дня, а у них дома – два часа тридцать две минуты.

Особенных откровений Алевтина от него не добилась. Научный эксперимент, мол, и носи – не марай.

Мир Василевса был сложен, Василий Степанович тоже не успел его как следует изучить. И вообще он был зол, что она ему помешала. Такой проект сорвала. Вот потерпела бы ещё чуть-чуть, он бы, возможно…

В общем, вечера объяснений не вышло. Василий Степанович вспылил и ушёл к себе, хлопнув дверью.

Алевтина пила чай одна, глядя в пустую зелёную стену. Ей чего-то мучительно не хватало.

Она сняла ожерелье и красивый пушистый халат – последние напоминания про мир Василевса. Ожерелье она спрятала в корзину с грязным бельём. Потом застирала измусоленный обшлаг рукава. Высушила феном. Запихала халат поглубже в шкаф. Переоделась в родное и знакомое домашнее платье модели лапсердак. Только бельё, чужое и шикарное, не сняла. Привыкла она к нему.

Алевтина долго смотрела телевизор, ворочалась. Ходила на кухню за валерьянкой и ново-пасситом. Но усталость всё же взяла своё, и она задремала.

Спала плохо: снился Василевс, поедаемый женой-паучихой. Алевтина подскакивала в ужасе, хлопала в ладоши. Потом вспоминала, что нужно включить торшер, дёргала верёвочку, разглядывала знакомую мебель.

После пятого кошмара нервы её не выдержали. Алевтина встала, надела свой лапсердак, взяла из холодильника бутылку коньяка, которую держала там для возможных походов к гинекологу, вышла в подъезд и постучалась к соседу.

Сосед тоже не спал. Он корпел над математическими расчётами, мечтая, видимо, прорваться во вселенную Василевса без его помощи. У него даже возникли кое-какие идеи по переналадке аппаратуры.

Алевтина посмотрела на его печальную лысину в венчике редких волосиков и поняла: она готова на всё, чтобы забыть случившееся.

Одёрнула халат, соблазнительно, как ей казалось, выставила голую ногу. Взялась травить пошлые анекдоты – про поручика Ржевского и про то, как поймал Дерипаска Рыбку… Гадко хихикала.

Сосед откровенных намёков не понимал, вёл себя с ней как с дочкой, интеллигентно шутил, демонстрировал свои многочисленные работы по физике твёрдого тела. Рассказывал, как подло его вышибли на пенсию с родного предприятия, а потом и в вузе перевели на полставки. И как он мог бы всем доказать теперь, но вот – не вышло.

Хороший он был мужик, сосед Василий Степанович. Пожалел девчонку – удумала же вешаться, нарушил заманчивую сделку с Василевсом, о чём сожалел и даже плакал, когда у бутылки показалось дно.

Алевтина слушала его и тихо ругалась про себя словами, которыми строители в процессе наклейки обоев заменяют всю мешающую им работать лексику.

Она даже напиться как следует не сумела! Хлебнула коньяка на голодный желудок, желудок заболел, и Василий Степанович заварил ей чаю.

Алевтина сидела трезвая, злая и горько шутила про себя, что замшелая девственница и старый импотент – самая подходящая компания.

4

Утром как раз начался понедельник, и Алевтина отправилась на работу. В старых неудобных туфлях, в блёклом бесформенном плащике, с зонтиком, третий год дышащим на ладан.

От порога она вернулась. Обутой протопала к шкафу. Посмотрела: висит ли на месте пушистый халат?

Халат висел.

Интересно, а прозрачный шарик «каси» – она куда дела?

На улице было слякотно, хотя в мире Василевса все три дня стояла чудесная погода.

Коллеги вели себя привычно. Повышения зарплаты не ожидалось. И вообще на горизонте не ожидалось ни-че-го – только серые-серые будни. Каждый день. И телевизор по вечерам.

Добравшись домой с работы, Алевтина первым делом увидела оставленные ею же грязные следы.

Не очень, конечно, грязные. Так, насыпалось чуток. Протереть бы быстренько тряпкой или всосать пылесосом – делов-то? Но она вдруг разнюнилась, швырнула в холодильник кефир, словно он и был во всём виноват, пнула подвернувшийся под ноги тапок, босиком прошлёпала в комнату и открыла шкаф.

Халат висел.

Алевтина достала его, сунула руку в карман и обнаружила там прозрачный шарик каси. Значит, она и впрямь сунула его туда ещё в лаборатории.

А если потереть им стекло?

Алевтина вздохнула, вернула шарик в карман, а халат – в шкаф и пошла ужинать кефиром.

Ночью, измучившись от бессонницы, она встала, подошла к зеркалу в прихожей – а вдруг да подойдёт? Ну ерунда же, да? Ну не стену же тереть? Там же было стекло, верно?

Или попробовать оконное стекло?

Было в комнате ещё одно зеркало, но маленькое – Алевтина туда не пролезла бы, откройся там дверь. Потому она решила ставить эксперименты в прихожей.

Или надо было всё-таки в комнате?

И вообще – зачем ей это? Разве она хочет увидеть этого Василевса? Ведь он же – маньяк?

Или он просто дикарь, а она не сумела ему объяснить? Не перевоспитала? Не подключила этого дурака, Василия Степановича, чтобы он втолковал Василевсу, что в России с женщинами так не обращаются?

Ведь им же надо было сначала поговорить втроём? Рассказать, что земные бабы – не паучихи? Они... Они нежные, трепетные! Они не могут работать за гроши офисными мышами. Не могут без роботов, которые будут готовить еду, убирать, чинить…

А ещё… Им… Им нужен хоть какой-нибудь прынц, пусть даже и волосатый!

Алевтина достала халат, вытащила шарик и… потёрла им зеркало.

Конечно, ничего у неё не вышло.

Она сунула шарик в карман лапсердака и на всякий случай всё-таки надавила обеими ладонями на стекло.

И провалилась в него вся, только мелькнули босые ноги.

***

Василевс открыл единственную дверь левого коридорчика, быстро переоделся в серый мешковатый костюм и спустя пару минут уже пробирался в темноте по тесной грязной улочке мимо низких домов, больше похожих на логова.

Перед одной из дверей он замер, прислушался. Потом тихонечко постучал.

В доме раздался приглушённый рёв. Василевс вздрогнул.

Дверь открылась, пахнуло кислым запахом давно немытого тела.

– Где ты шлялся, животное?! Ночь на дворе! Опять по бабам ходил? – Жена, дородная, рыжая, всколоченная, стояла на пороге вонючей комнатушки со скалкой.

Он едва успел увернуться. Скалка врезалась в стену и с хрустом надломилась.

Жена взвыла от злости.

– Ах, тварюга! Где я теперь возьму такую хорошую скалку?

Она швырнула обломками в Василевса, но тот опять успел увернуться.

Жена ушла на кухню, загремела там жестяными мисками. Он разулся и надел тапочки, хотя в доме было не особенно чисто.

«Кто виноват, – размышлял он грустно, – что женщины не гнездятся и не размножаются среди техногенных прелестей усовершенствованного мужчинами мира? Что им не нужна стерильная чистота и прекрасные одежды? Что, оказавшись среди дворцов и бассейнов, они сходят с ума от тоски и безделья?»

Мир мог рухнуть, если бы он не стал двойным: в одной параллели мужчины, в другой – их жёны. Вот только тот, кто первым распараллелил реальность, не знал ещё, что параллелей этих может стать со временем слишком много…

Василевс тяжко вздохнул и поплёлся на кухню.

Мужчины испробовали всё, включая искусственное размножение. Тщетно. Их род мельчал и мог исчезнуть совсем. И тогда было решено отселить женщин. Создать им необходимые для выживания условия – грязь, грубость, отсутствие элементарных удобств. Разделив реальность пополам, учёные выдохнули, решение показалось им тогда идеальным. Но тут же нашлись умники, расщепившие реальность ещё раз и ещё. И в этих расщеплениях народ Василевса всё дальше отодвигался от человекоподобности к хаосу и порождениям его.

Теперь миров вокруг много и расщепления продолжаются. Но все они ведут не туда. В этом и состояло его открытие: он нашёл мир, похожий на его собственный, – мир Алевтины. Надежду на спасение и чувственную стабильность.

Уходя утром «на работу», Василевс возвращался в привычную ему параллель с дворцами и бассейнами, но к вечеру нужно было снова спускаться в клоаку скандалов, крика… Она, Алевтина, стала его отдушиной, лучом света во тьме.

Что же он сделал не так? Русалки млеют от подобного обращения. Нежный утренний скандал, хороший массаж сращения хвоста и позвоночника...

Может быть, Алевтина устроена иначе?

Да ну, все они одинаковые – или секс, или массаж, чтобы не унывали. А секс у него только с женой. Секс делает из женщины монстра, это доказано многократно. Ему не нужны два монстра. Он отказался бы и от жены, если бы не наследник.

Или всё дело в его глупом желании говорить с Алевтиной? Он слишком торопил её слабенький мозг, ведь Василий Степанович не мог сидеть в его сознании бесконечно. С языком следовало поднажать, вот он и перенапряг нежные женские синапсы. И чуть не сломал игрушку!

Разговорчиков захотел, кретин. Надо было тихонечко, постепенно! Правильно Василий Степанович набросился на него. Он-то знает пределы мышления своих баб!

Василевс смерил взглядом мощную спину супруги и в очередной раз подумал, что лучше бы уж она его съела, как он соврал Алевтине.

Алевтина… Его, как наяву, опахнуло её тонкими ароматами.

А вдруг она уже успокоилась? Она ведь такая умница… Может, дать и ей немного времени на раздумья? Думают же они чем-то, эти бабы? Может, она поймёт его?

– А ну марш в кровать! – рявкнула жена.

И Василевс поплёлся исполнять супружеские обязанности, пытаясь задавить в зачатке мысль о том, что секс с Алевтиной был бы поинтереснее их утреннего массажа.

Думать нужно было о размножении. Мужчины тоже много чего потеряли. Иногда, чтобы зачать наследника, требовались годы и годы тяжёлой еженощной работы. И только в сказках можно было прочесть, что когда-то всё было иначе.

А у него сейчас – такой стресс… Нарушенный контракт с Василием Степановичем, невыполненные обещания чиновникам…

Ибароб ждёт от него новую оче, а у него и своя-то сбежала!

Ничего, ведь будет камран! Он найдёт, сумеет открыть другой путь в мир соблазнительных человекоподобных королев!

***

Алевтина, отплёвываясь, вынырнула и в панике замолотила руками, поднимая брызги.

Кругом была вода! Бескрайняя! Теряющаяся в дымке, поднимающейся со всех сторон!

Где же дом? Зеркало? Зелёненькие обои? Где роскошный дворец Василевса?

– Васили-и!..

Дыхания не хватило, и она хлебнула воды.

Теперь Алевтина точно знала, чего она хочет. Всё что угодно, только бы не утонуть! Тело от страха стало твёрдым, руки ослабли. Её неумолимо тащило вниз...

***

Василевс не хотел идти на спектакль, ведь он вполне мог встретить там Минострала или Ибароба. Но деньги были получены и требовались контакты с техническими специалистами. А в его мире дела принято было обсуждать в театрах и на концертах.

Он уселся пониже, чтобы не особенно бросалось в глаза вынужденное одиночество. Не нашёл в себе сил начать переговоры перед спектаклем: сидел и смотрел в никуда.

Наконец он заметил, что с потолка начали опускать гигантский аквариум-сцену. Сегодня зрителей ждали танцы русалок.

Кругом бурлила жизнь, шли переговоры, заключались сделки, и только Василевс грустно и бездумно наблюдал, как снижается гигантский шар – магнитная сфера с водой, как бултыхается в ней какая-то зазевавшаяся русалка. Ныряет, бьёт голыми пятками…

Пятками?!

Василевс, расталкивая тех, кто ещё поднимался между рядами амфитеатра, бросился к аквариуму. Там, пуская пузыри и беспорядочно молотя конечностями, тонула его Алевтина! Его оче! Его королева!

Он вскинул руку, нарушая магнитное поле аквариума, и вода обрушилась на него вместе с мокрой задыхающейся нерусалкой.

Женщиной. Его женщиной.

Чёрный трон

Рассказ по миру романа "Магистериум морум"

https://author.today/work/2479

Торная дорога в Йору змеилась между поросшими лесом горами – Малой и Пустельгой.

По правой части дороги неслись, подскакивая на ухабах, кареты, тянулись торговые караваны и возки крестьян из ближних деревень. По левой перегоняли скот, рысили, торопясь, всадники. По обочинам брели пешие путники.

Дорога была безопасной. Можно было смело идти по обочине, не опасаясь бурелома или бандитов, но Ханна поправила на спине суму на широких кожаных лямках, подоткнула длинную юбку и стала взбираться на Пустельгу.

Она не хотела, чтобы Александэр или его шпионы заметили, как одинокая женщина движется по дороге к Йоре.

Знала: на рассвете и на закате её бывший муж и владыка поднимается на башню городской ратуши и внимательно глядит вниз. И весь день там же торчат его слуги.

Чтобы следить за дорогой, Александэр заказал у мастеров большую трубу, вроде тех, что маги используют для наблюдения за звёздами.

Горожане не удивлялись странным увлечениям нового правителя. После того как магия исчезла из Серединных земель, многие потянулись к наукам.

Гора была высокой, но старой, густо поросшей кедрачом.

Ханна нашла сухую «пещерку» между выступающих древесных корней. Поставила на землю корзинку с травами. Сняла со спины суму, развязала, вынула бурдюк. Ласково огладила его тёплый бок.

– Сегодня ты будешь потеть и дрожать во сне, Александэр. Я пришла, – прошептала она.

Александэр боялся простой человеческой мести: отравленной иглы или кинжала. Он не знал, что не вся магия исчезла из мира людей.

Магия сохранилась. Только она перестала даваться в руки смертным.

Выходцы из ада быстро смекнули это и наладили в прóклятом городе Áнгистерне торговлю амулетами, эликсирами и прочими магическими вещами.

Просили недёшево, им тоже труднее давалось теперь даже самое простое колдовство. Но когда сердце плачет о мести – холодного серебра не жалко.

Двадцать диглей отдала Ханна за преображающую магию. Всё, что скопила за зиму, вышивая камзолы для цеховых мастеров.

Она достала и развернула пергамент, шёпотом прочла заклинание, что должно было разбудить спящую в амулете магию. Потом громко произнесла: «Estmodusinrebus» («Всему есть мера»). Эта фраза должна была вернуть ей собственный облик, когда она проведёт рукою перед лицом.

Сожгла пергамент, придерживая за кончик, проглотила пепел.

Развязала кожаные завязки бурдючка и вынула амулет, похожий на тяжёлую склизкую медузу. Поднесла к щеке.

И тут же её зрелое лицо со всё ещё соблазнительными чертами стало молодым и задорным, рыжие волосы побелели, свились в кольца, огрубевшая от солнца кожа стала упругой и нежной.

Её дочь, если бы Александэр не расплатился две зимы назад душой девочки за свои колдовские эксперименты, была бы сейчас такой – светловолосой, гибкой и сильной.

Он долго скрывал от жены своё преступление.

Две зимы назад Ханну едва не сожгла рябиновая горячка, от которой тело пылает и покрывается красными пятнами. Она много дней пролежала в постели, угасая день ото дня.

Когда Сатана сжалился и лихорадка вдруг отпустила, Ханна хватилась дочери.

Но Александэр сказал ей, что не ждал уже выздоровления супруги. Что очень боялся заразы, да и не мог в одиночку воспитывать дочь. Отослал в дорогой пансион в столичной Вирне.

Дочке тогда уже сравнялось пятнадцать, самое время для обучения магии. И Ханна не заподозрила зла.

Весной она была ещё слишком слаба, чтобы ехать на другой конец мира, посмотреть, как устроилась дочь. А летом небо вдруг почернело, и началась ранняя зима, убившая магию.

Вот тогда Ханна и узнала, что Александэр продал дочь Сатане, мечтая стать новым правителем Серединных земель. Он сам проговорился во гневе – страшная цена была заплачена зря.

Мир рухнул. Пали чёрные церкви Сатаны. Столица Серединного мира людей, Вирна, погрузилась в безвластие.

Но трон был мужу обещан. И пришлось ему ехать в маленький городок в горах. Вот в эту самую Йору.

Летом Александэр собрался в дорогу. Велел и Ханне складывать вещи.

Она нашла в себе силы выслушать его молча, сделала вид, что смирилась. А как только муж и господин покинул дом, чтобы разменять золото на серебро, больше подходящее для дальней дороги, написала ему злое письмо и бежала в соседний Лимс.

Бежала, взяв только платья да медяки. Драгоценности и серебро Александэр держал под замком.

До Лимса Ханна добралась в крытой повозке знакомого травника. Будучи госпожой, она часто посещала больницу и собирала для неё лечебные травы, вот и пригодилось знакомство.

Остановилась в гостинице. Наверное, её легко можно было найти, расспрашивая горожан не такого уж большого Лимса, но Александэр привык надеяться на магию. Потеряв её – он словно ослеп.

Месяц проходил за месяцем, а Ханну никто не искал.

Наступили холода. Медь в её кошельке быстро закончилась. Она распродала платья, чтобы платить за гостиницу.

Но нищета не испугала женщину, выросшую без матери и приученную мачехой не только к аристократическим забавам, но и к труду.

Всю зиму она вышивала и шила, зарабатывая на дорогу, а по весне…

Ханна достала маленькое зеркальце, но мало что смогла разглядеть в переменчивом свете двух лун. Да и не для того было это зеркало, так похожее на обычное.

Оказавшись одна в чужом городе, Ханна поначалу опустила руки. Думала, что пропадёт от тоски по дочери, но месть питала её.

А потом повезло и с жильём: Ханна сняла комнату у доброго старого книжника Акрохема. Он и познакомил её с выходцами из ада.

Услыхав поздним вечером, как Ханна рыдает во сне, смешной старичок разбудил её, утёр слёзы сухой ладонью. И послал мальчонку-подмастерья куда-то в ночь.

А под утро в окно постучал толстяк в чёрном плаще с капюшоном. Попросил женщину самолично повторить просьбу, назвал цену. И не обманул.

Ханна погладила упругие щёки, намотала на палец локон. Вот такой могла стать её дочка, кровиночка.

Ей могло бы сравняться сейчас семнадцать, самое время идти замуж для небогатой, но благородной девицы из Ренге.

Шепталась бы с подругами о женихах, выбирала платья, выпрашивала родовое ожерелье из изумрудов – оно так шло к её белой коже.

Проклятая жадность и властолюбие Александэра убили невинное дитя! Ханна не смогла защитить свою единственную кровиночку!

Ну что ж... Любое зло наказуемо. И пусть она погибнет, но отомстит!

Муж всегда называл её безвольной тихоней. Но тот, из ада, сказал, что утром и вечером Александэр взбирается на башню ратуши и с ужасом глядит на дорогу.

Значит, боится, что Ханна найдёт его! Грех гнёт его злую душу, возмездие задевает крылами тревоги!

«Дрожи, Александэр! Теперь ты узнаешь меня настоящую. Я пришла!»

В полночь Ханна спустилась с горы по звериной тропе и быстро пошла вдоль дороги.

Было темно, но дорога и в самом деле оказалась хорошо обихожена – глубокие ямы засыпаны, а крики стражников то и дело неслись через ночь, пугая недобрых людей.

Перед рассветом путница увидела в помутневшей тьме Йору – её высокие стены и мощные ворота из лиственницы.

Первые, центральные ворота были для знатного и торгового люда, к ним вела широкая дорога, посыпанная с вечера чистым песком, вторые ворота предназначались для чёрного люда и для скота. Они назывались Коровьи – с рассветом через них выходило городское стадо.

Из-за ворот уже доносилось коровье мычание, щёлканье кнутов.

И вот в рассветной сырой тишине забухали тяжёлые сапоги стражников, забрякало оружие. Огромные створки бревенчатых ворот заскрипели и поползли в стороны, и в открывшийся проём двинулось сонное стадо.

Ханна прижалась к холодному камню городской стены. Она испугалась, что не сумеет пробраться в город, но потом заметила жмущихся сбоку селянок со свежей зеленью, тоже стремящихся побыстрее попасть на базар.

Центральные ворота ещё не открыли, и стражники не хотели пускать хитрых баб. Селянки вступили с ними в пререкания под продолжающееся мычание и топот скотины.

Ханна, воспользовавшись суматохой, надвинула на лицо капюшон плаща, выставила вперёд корзинку с травами, низко опустила голову и быстро проскользнула в ворота.

Миновав казарму, где ночевали стражники, она перешла улицу по деревянным мосткам. Остановилась, прислушалась.

С базарной площади уже неслись крики продавцов зелени и рыбы, и Ханна зашагала на это разноголосие. За спиной у неё висела сума, в руках корзинка – сойдёт за травницу, успевшую набрать свой товар до росы.

Подул ветер, принося запах падали и противный скрип.

Десять шагов, двадцать… Сердце быстро-быстро стучало от страха.

Занимался рассвет, и Александэр мог заметить её со своей башни. Именно сейчас, пока она здесь чужая и беспомощно глядит на незнакомые улицы и дома, Ханна была особенно уязвима.

Оставалось пересечь ратушную площадь, свернуть к базарной и… Ханна вскрикнула, едва не споткнувшись о полуразложившуюся женскую руку.

Она подняла голову: ветер раскачивал на виселице тело светловолосой женщины.

«Блондинка! Александэр боится похожих на дочь! Неужели у него всё-таки есть сердце?» – Ханна попятилась и почти побежала.

«Звяк-звяк, – донеслось до неё. – Звяк-звяк».

Навстречу из проулка вывернула городская стража. Трое крепких мужчин с палашами и арбалетами и три женщины с повязками на лицах, в длинных плащах с капюшонами и колокольчиками на вышитых поясах.

Звяк-звяк…

«Это за мной! – подумала Ханна. – Он посылает со стражей девок из ковена ведьм! Тех, кто растерял магию, но не злобу! Он ищет меня!»

Ханна повернула назад, но было поздно: стражники заметили её.

– А ну стой!

Женщина замерла, судорожно вцепившись в корзинку, уткнулась глазами в брусчатку ратушной площади.

– Кто такая?! – сердито взревел над ухом стражник в огромных сапогах с отворотами.

О его колено стукнул палаш. Наверное, это был начальник стражи.

«Всё. Сейчас прямо тут и повесят», – подумала Ханна, и мысли её разбежались. Она и не знала, что в ней плещется столько страха, что в пору самой утонуть.

– Я… – пролепетала она. – Я бедная травница из Брааны…

– Побирушка? – Палаш грозно качнулся.

Ханна ещё ниже опустила голову.

– А ну покажи, что у тебя за травы?

Дрожащими руками женщина протянула стражнику корзинку:

– Вот первоцвет от любовной тоски, а вот мать-и-ма…

– От любовной тоски? Да ты ведьма! – взревел стражник, отшвыривая корзинку. И скомандовал: – Взять её!

Крепкая рука другого стражника ухватила Ханну за капюшон, встряхнула. Светлая прядь выбилась и упала на грудь.

– Ещё и беловолосая! – с неудовольствием отметил начальник стражи. – Пусть-ка кто из магистрата на тебя глянет. Или сам господин герцог!

– А может, сразу повесим? – с затаённой надеждой спросил стражник, что держал Ханну за капюшон.

Зазвякали колокольчики – ведьмы тоже разглядывали пленницу.

Ветер качнул тело беловолосой женщины, мешком свисающее со столба, и запах тления снова коснулся ноздрей Ханны.

Борясь с тошнотой, она вскинула голову.

Начальник стражи присвистнул:

– Ничего себе, бедная травница! Беловолосая, губы в кровь! Тут или шлюха, или из знатных! Какая же ты травница, девка?

– Уж какая есть! – выдавила Ханна, полузадушенная капюшоном. – Мать моя умерла! С мачехой – не больно-то руки убережёшь!

Она сунула под нос начальнику стражи грязные пальцы с обломанными ногтями, но это его не смутило. Мужчина жадно разглядывал ладную фигуру и белоснежные волосы.

Широкая грудь начальника стражи вздымалась, длинное лицо стало хищным.

– А хороша девка! – подал голос второй стражник. – Надо бы поговорить с ней вечерком, а?! – Он облизал толстые губы. – Сведём её в городскую тюрьму?

– Беловолосых господин бургомистр велели сразу вести в ратушу! – выкрикнула одна из ведьм.

– Молчи, Иссият! – огрызнулся начальник стражи.

Ведьма, возраст которой нельзя было определить из-за маски и широкого одеяния, скрестила руки в колдовском жесте.

– Я всё расскажу бургомистру! – каркнул её скрипучий голос, а колокольчики резко звякнули на поясе.

Начальник стражи скривился, глянул на Ханну с сожалением и резким взмахом руки велел подчинённым вести пленницу, куда приказала ведьма.

– В Ратушу так в ратушу, – буркнул он. – Пихайте её на самый низ!

Стражники крепко схватили Ханну за локти.

«Как в ратушу? – в ужасе подумала она. – Мне же нельзя в ратушу! А что если колдовство уже ослабло, и Александэр увидит меня и… узнает?»

Руки Ханны дёрнулись пощупать лицо, но стражники держали крепко. Они почти волоком потащили пленницу через площадь ко входу в ратушу.

***

Когда-то ратушей считалась только высокая угловатая башня с огромными часами под острой крышей, с кабинетами бургомистра и его помощников и единственным залом для заседаний городского совета.

В этом же зале выносились по необходимости и судебные решения.

Постепенно Йора росла, и к башне городской совет прикупил два соседних здания, объединив переходами и дома, и подвалы.

Справа от башни высился большой четырёхэтажный особняк торговца сладостями Броёра, он и сейчас сохранил на фасаде магазины, торгующие солью и пряностями. Слева стоял мрачный дом кожевника, в подвалах которого и располагалась теперь тюрьма для самых опасных врагов магистрата.

Ведьмы в «дом кожевника» не пошли. Звеня колокольчиками, они двинулись к парадному входу в ратушу. Видно, решили донести бургомистру о пленнице.

Один из стражников шёпотом выругался им вслед.

Ведьм в Йоре боялись. Вроде и колдовство исчезло из мира, а вера в ведьминскую силу всё равно теплилась.

Кто знает, может, и вправду осталось немного магии в этих мегерах? А нет, так не подведут злые бабьи языки.

На первом этаже бывшего дома кожевника квартировала городская стража. В большой прихожей звенели голоса и железо – дежурные приводили в порядок оружейную комнату.

Ханна едва успела бросить косой взгляд на копья и арбалеты, сваленные на полу, на бравого молодого мечника в новой кожаной куртке, что вытянулся, приветствуя начальника стражи.

Тот ответил небрежным салютом, свернул в оружейную комнату, засмеялся, обрадовавшись приятелям… А стражники повели Ханну на узкую лестницу, ведущую в подвал.

Дохнуло холодом и запахом нечистот – они спускались в ад, откуда уже не выбраться.

Камеры отделяла от прохода решётка из железных прутьев. Такими же решётками узники были разделены между собой.

Тёмные фигуры сидели на грязной соломе и провожали Ханну глазами. Она не могла разглядеть лиц. На весь коридор полагалось два факела, да и тот, что в конце, уже почти прогорел.

Под потолком была протянута верёвка, с которой свисали мешки. Наверное, так хранили положенную арестантам крупу, чтобы её не сожрали крысы.

«Значит, тут есть и крысы», – с тоской подумала Ханна.

Она знала: крыса может и укусить. А в сырости подземелья ранка быстро загноится, заразит кровь. Так и умрёшь, не совершив мести.

Месть…

Кто не качал на руках родное дитя, не прижимал к груди, не целовал пальчики, не молился за его счастье и добрым, и злым силам, тот не поймёт горя матери.

Ханне не дали даже похоронить дочку, подержать её холодную руку, поцеловать бледный лоб.

Не дал ей Александэр и выплакаться.

Ханна тенью бродила по дому, притворяясь больной. Даже во сне она не позволяла себе зарыдать – могли услыхать слуги и донести, и тогда побег не удался бы.

Она терпела. Молилась ушедшим богам и Сатане, отринувшему человеческий мир.

А потом слёзы перегорели, как перегорает в груди молоко. Высохли, комками соли застыв у сердца. И месть внесла первую страшную запись в книгу ожидания.

Свободная камера нашлась в самом конце коридора. Губастый стражник позвенел ключами, толкнул решётку… В полутьме и не видно было, что там есть дверь.

Пол был земляным, только в углу высилась кучка соломы. Пахло от неё так же, как и везде, – нечистотами и людскими телами.

– Вот тебе новое гнёздышко, птичка, – осклабился стражник. – Обед тебе не положен, на довольствие ставят утром. Посидишь тут голодная, может, будешь сговорчивей? Я могу подстелить плащ?

Ханна шарахнулась, но стражник ловко схватил её за плечо, прижал к себе, быстро прошёлся руками вдоль тела, обыскивая на предмет ножа, а заодно и тиская крепкую молодую грудь.

– Хороша! – усмехнулся он, и глаза его заблестели, а дыхание стало чаще. – Я принесу тебе сыра и хлеба. Хочешь, а, девка?

Он обхватил Ханну за талию, наклонился к её лицу, но она вывернулась с криком:

– Пошёл прочь! И в тюрьме нет покоя от кобелей!

– Ну, смотри, сучка, – беззлобно рассмеялся стражник. – Как бы потом не пришлось лизать за кусок сухаря. Я ведь могу и забыть поставить тебя на довольствие, а? Ты посиди, подумай. Я отдежурю и приду к тебе опосля.

Ханна не успела отшатнуться.

Стражник схватил её, сорвал с плеча суму, сдёрнул с пояса кошель. Вытряхнул медь и зеркальце прямо на грязный пол.Туда же посыпалось содержимое сумы – последняя половинка лепёшки, бурдюк с водой, чистая рубаха, кусок ткани, швейные принадлежности, хлебный нож.

Стражник собрал монеты, поднял зеркальце, выглядевшее грязным и мутным, повертел в руках, и сердце Ханны заколотилось так, словно она – воробей в кулаке бога.

Но стражник не позарился на старьё, швырнул зеркальце на пол, забрав только деньги и нож.

– Ну, пошли уже? – поторопил его второй.

Первый растянул толстые красные губы, полагая, что улыбается Ханне, засопел с сожалением, но повернулся, шагнул, захлопнул дверь из железных прутьев, запер замок.

И стражники ушли, перешучиваясь.

Факел, висевший на глухой стене в конце коридора, почти догорел, но светил Ханне больше, чем многим, – её камера была последней.

Она начала собирать своё добро на ощупь, а потом глаза привыкли к полутьме.

Ханна снарядила суму, надела пустой кошель на пояс, зажала в кулаке зеркальце и без сил опустилась на землю, не зная, кому молиться.

Пока месть была далека, ей казалось, что она явится перед Александэром как демон возмездия. Но вот она в тюрьме, руки дрожат и пальцы не слушаются.

Как быть, когда мир людей, мало того что покинут богами – его отринул сам Сатана?

Что может она, маленькая и слабая? Сумеет ли отомстить?

Но как ей жить, если дочь умерла?

Что стало с нею в аду? И в ад ли пошла душа, ведь договор с Сатаной расторгнут?

Проклятый мир! Он стал совсем никому не нужен, раз даже ад отринул его! Пустой, беспросветный! Такой же унылый и тёмный, как эта тюрьма!

Факел погас, и никто не спешил его заменить. Тьма уплотнилась и встала рядом.

А может, и хорошо, что Ханну сюда привели? Ведь ей пришлось бы искать встречи с Александэром, пробираться в его охраняемый дом.

Она хотела тайком наняться служанкой в ратушу, а теперь муж придёт сам. Нужно только дождаться.

Ханна сжала в руке зеркальце. Она не видела в нём ничего. Никого она не успела предать за свою недолгую жизнь, обмануть или отринуть безвинно.

Потому и зеркальце смотрело на неё равнодушно: не светилось, не оживало в руках.

А вот Александэр даже в темноте увидит в нём отражение дочери. И колдовство заставит его опомниться и раскаяться, достать девочку пусть даже из самого ада!

Он найдёт дочь. Или погибнет от боли и памяти!

Стражник принёс и повесил на стену новый факел, и тут же в углу зашуршало.

Ханна инстинктивно вскинула руку со своим единственным оружием – зеркальцем. Она опасалась крыс, но шевелилось что-то огромное, не меньше собаки.

– Кто там?! – спросила Ханна острым от страха голосом.

– Хлебушка! – донеслось из угла жалобное.

– Кто ты? – спросила женщина уже спокойнее.

В углу завозились, и груда тряпок сложилась в худую измученную старуху, оборванную так, что было видно сухие костистые руки и обвисшую грудь.

– Я? – Старуха почесала грудь. – Я – старая Махда. Дай хлебушка?

Судя по виду старухи, стражники просто перестали её кормить, ждали, пока помрёт.

Ханна вздохнула, сняла суму, вынула половинку лепёшки, отломила кусок, подошла к старухе и протянула.

– Хлеб? – Тощие руки затряслись.

– Хлеб, – согласилась Ханна. – А вода здесь есть?

– Воду приносит рышая, – шепеляво пробормотала старуха, вцепляясь в кусок лепёшки и пытаясь откусить от него беззубым ртом. – Кашдый вечер льёт в чашку. Шалеет меня.

Ханна пригляделась. У решётки и в самом деле стояла пустая глиняная миска.

Старуха – видать, зубов у неё и в глубине рта осталось немного – отламывала и сосала засохший хлеб.

Ханна молчала: вот всё-таки живая душа – старуха, но лучше бы её не было.

Что будет, когда вечером придёт стражник?

Неужели и это ей придётся вытерпеть, чтобы отомстить?

– А ты нездешняя, дощька… – Старуха дососала лепёшку и стала разглядывать Ханну, как украшение в лавке. Есть такая особенная старческая бесцеремонность, которая даже и не стесняет.

– Издалека пришла, – отозвалась Ханна уклончиво.

– Молодая… А муш твой хде? – удивилась старуха.

– Умер, – отрезала Ханна. – Заболел долгой зимой и умер.

Заболел. Заразился мирской властью. Правителем Серединного мира стать захотел, на чёрный трон решил сесть, скотина проклятая.

Ханна скривила губы в болезненной гримасе.

– Шалеешь его? – спросила старуха.

– Нет, – отрезала женщина. – Издох – туда ему и дорога.

Она заранее хоронила Александэра. Чтобы не жалеть потом. Потому что жалела. Ненавидела и жалела.

– А я вщё равно люблю швоего шынка, – заулыбалась старуха. И ответила на удивлённый взгляд Ханны. – Это он меня шюда пошелил. Я-то деревеншкая. Шынок ушёл в город, дошлушился до места. А дом мой шгорел, и я припёрлашь к нему за помощью, штарая перешница. Опошорить шахотела швоего крашавца, вошомнила, что он пуштит в швой дом гряшную нищенку-погорелку. Он меня и приштроил в тюрьму. А куда бы меня ещё?

– Сын? – поразилась Ханна.

– Он у меня нащальник штражи! – с гордостью произнесла старуха. – Только ты молщи, девка. Не велел он мне говорить, щья я мать. Штобы не позорила.

Ханна всмотрелась в морщинистое лицо старухи. Она хорошо запомнила начальника стражи – длинная нижняя челюсть, хрящеватый нос, и в самом деле похожий на нос старухи.

– Да неужто вот так? – поразилась она.

Наверное, бабка просто выжила из ума? А сходство – оно бывает здесь деревнями, где все друг другу родня.

– Так вот ще… – Старуха сунула руку между грудей, достала деревянную ладанку, а из неё – плотно свёрнутый кусочек пергамента. Родовую запись, что раньше давали в церквях Сатаны, о том, что душа младенца изначально запродана. – Шмотри: тут имя его, шыночка. Накиш. Он у меня такой штатный, такой крашивый…

«Статный? Мать в тюрьму бросил! «Гостиницу» ей нашёл бесплатную! И даже хлеба не даёт, скотина!» – Ханна оскалилась, как волчица, всматриваясь в темноту коридора.

***

Бургомистр мэтр Сорен с постели сегодня поднялся поздно.

Ночью его мучали кошмары. Снилась центральная улица столичной Вирны, сплошь залитая кровью. И пустой чёрный трон правителя, от которого расходились волны пульсирующей боли так, что никто теперь не мог к нему подойти.

Два года назад мир людей изменился в одну страшную ночь. Пали церкви Сатаны, разбежались советы магистров. Нарочные повезли из столицы письма о том, что магия исчезла.

Да он и сам ощутил, как перестали работать даже самые простые заклятия. Теперь он не мог ни свечу зажечь, ни отправить с письмо с вороном.

Но трон? Почему так вышло?

Почему никто из людей не может больше сесть на высокий трон правителя Серединных земель?

И… если трон заколдован, то кто мог сотворить такое в отсутствие самой магии? Значит, кто-то втайне властвует в Вирне и магия ему всё ещё подчиняется?

Мэтр Сорен в беспокойстве от мыслей и страшного сна заходил по комнате, дожидаясь слуги, что оденет, и служанки, что будет укладывать волосы.

Спальня его была обустроена просто: большая кровать с балдахином, шкаф, комод да единственная дорогая вещь – ростовое зеркало.

Роскошные наряды смотрелись здесь глупо, но других он с собой не привёз. И шить не хотел. Где в такой дыре найдёшь приличную швею?

Должность бургомистра была тесна мэтру Сорену – расшитые камзолы он наготовил совсем для другой.

Бургомистр… Смешно, даже и не префект!

Как низко он пал! Он, наследный принц!

И как же теперь жить в этом никчёмном и бесполезном мире, где невозможно силою заклинаний зажечь свечу?! Где в столице царит безвластие и каждый город сам решает свою судьбу, демоны его раздери!

Раздался стук в дверь, и бургомистр успокоил породистое лицо, намотал на палец длинную прядь спутанных сном волос.

Слуга заглянул, несмело, не понимая, в каком настроении поднялся с постели его господин.

Мэтр Сорен кивнул, и слуга втиснулся, боясь даже дверь пошире открыть.

– Доброго здравьичка, менгир, – проблеял он, пряча глаза. – Там, на низу, ведьмы пришли и лютуют.

– Ведьмы? – удивился бургомистр. Но прогнать не повелел. Буркнул: – И чего им опять надо?

Ссориться с ковеном было ему не с руки. Говаривали, что именно ведьмы сумели сохранить малую толику магии.

Потому он старался сблизиться с главной ведьмой и даже рассказал ей по пятой бутыли вина про дочь. И не пожалел об этом.

– Бают, что стража захватила на заре пришлицу с белыми волосами… – Слуга даже попятился, так покраснело от этой новости лицо его господина.

– Чужестранку? – вскинулся бургомистр.

Именно главная ведьма ковена, старая Иссият, предупредила его, что неудачная жертва может подняться из ада и отомстить тому, кто вверг её душу в раннюю тьму.

С тех пор он и не мог нормально спать по ночам. И на башню ходил, как проклятый.

Вот только сегодня проспал.

– Кто дежурил на башне? – строго спросил он слугу.

– М-мастер Гийом. Он там, в низе, с ведьмами бает. Мол, не входила в ворота никакая беловолосая. Тайком, верно, пролезла.

Бургомистра прошиб холодный пот: неужели она?

– Дай мне одеться! – приказал он слуге. – И пришли, чтобы причесали. А ведьмам передай: пусть подождут!

Ведьм было три. Закутанные в чёрные тряпки, они походили на веретёна, снующие по кабинету бургомистра.

Возглавляла их старая Иссият. Её мэтр Сорен узнал, несмотря на маску и капюшон.

– Что за девка? – спросил он строго.

Шитый серебром синий камзол сидел на нём лихо, как на настоящем правителе.

– Молодая, беловолосая. – Иссият смерила бургомистра презрительным взглядом смоляных глаз. – Не будь там меня, твоя дурная стража увела бы её в городскую тюрьму, дырявую, как решето!

Иссият сдвинула с лица тряпичную маску, развязала и сунула в поясную суму бренчащий пояс и по-свойски уселась в одно из кресел, предназначенных для гостей.

– Боюсь, что… – Она помедлила, усмехнулась хищно. – На этот раз – она! Лицо её молодо и прекрасно, а глаза старые.

– Как это – старые? – удивился мэтр Сорен.

– Да словно бы не её. Телом дрожит, а в глазах – ярость, – задумчиво пояснила ведьма. – Даже если это и не твоя дочь – девка она не простая. Налей-ка вина, и я поведаю тебе кое-что.

Иссият велела товаркам-ведьмам идти по своим делам. А бургомистр с готовностью раскрыл шкафчик и достал бутыль с вином. Он и сам был не против снять волнение алкоголем.

Он разлил вино в две длинные серебряные чаши и протянул одну ведьме. Та осушила её в один глоток и вернула пустую, требуя ещё.

– Хитрые вести прискакали утром с гонцом из Вирны, – пояснила она.

Бургомистр кивнул. Ковен ведьм и до катастрофы с магией был сильным орденом и связей своих в столице не потерял.

Ведьма выпила вторую чашу вина, утёрла рот рукавом длинной чёрной рубахи.

– Хорошее у тебя вино, – ухмыльнулась она. – Ты был бы знатным виноторговцем, но жажда тебя гнетёт другая. Так слушай же! – Иссият возвысила голос. – Объявился тот, кто заколдовал трон Правителя!

– Как?! – вскинулся бургомистр, забыв, что держит в руке чашу, и вино выплеснулось на пол. Так, значит, трон и вправду был заколдован?! Но кто же это?

– Высший демон из самого глубокого ада. Он объявился в Вирне и кричал страшным голосом, что Сатана не отрёкся от мира людей, а бился с ним и не удержал власть. И теперь рождённый демоном Ангелус – наш грозный судья, и он сам назначит правителя.

Бургомистр от волнения схватился за грудь. Он знал, что письмо о его назначении уже лежало в Вирне перед советом магистров. Правитель сильно болел, и маги начали было обсуждать возможные кандидатуры.

Их мнение было важным, но в реальности сесть на трон мог лишь тот, чьё имя стерпела бы книга Правителей. Страшная чёрная книга, порождавшая иногда кровавые приказы. Говорили, что она связана магией с книгой адских Договоров самого Сатаны!

В день, когда рухнули церкви, – книга исчезла, трон запылал холодным огнём, и наступило безвластие.

– Да, – кивнула ведьма, словно прочитав его мысли. – Но мы дождались, и власть появилась вновь!

– Значит… – бургомистр сжал руки, стараясь унять их дрожь.

– Значит, ты просто поторопился с жертвой и принёс её не тому. Нужна ещё одна дочь! И тогда ты сможешь сесть на трон правителя Серединных земель!

Мэтр Сорен покачал головой.

– У меня больше нет дочери.

– Так сделай её, глупец! Девять месяцев, и тебе уже будет, куда колоть кинжалом!

– Ты забыла про девку, что в наших подвалах! А что если она?.. – Глаза бургомистра вдруг вспыхнули нехорошим огнём. – А что если принести её в жертву ещё раз?

– Я видела её – она из плоти и крови… – задумалась ведьма. – Если из-за катастрофы душа твоей дочери избежала ада, она могла войти на Земле в тело больной или безумной. Возможно, есть способ принести её в жертву и во второй раз... Но лучше бы подождать подробностей из столицы. Первые вести смутны... А девка пусть пока посидит в подвале.

– Но она хочет причинить мне вред! – содрогнулся бургомистр. – Я боюсь её! Ведь она вернулась из ада!

– Конечно, она хочет причинить тебе вред, – ухмыльнулась Иссият. – Но если ты нальёшь мне ещё вина – я возьму кинжал с кровью твоей дочери и пойду с тобой в подвал ратуши. Ты поглядишь, так ли опасна девка, а уж я-то сумею ударить.

***

Толстогубый стражник маялся, пока не сменился с дозора. В паху у него ныло и чесалось. Даже кусок за обедом в горло не лез: так и вставало перед глазами светлое лицо узницы, длинные волосы, зелёные глаза.

Он даже одёжи её толком не разглядел, только то, что чистая. Одно лицо и запомнил: нежное, мягкое, как у ребёнка.

Вот явится к вечеру бургомистр и велит повесить белянку! И опять, значит, ни себе и ни людям! Да сколько ж можно!

Взять с собой амулет, что против бабьего приворота, крепкий походный плащ… Она же и сама будет рада. Разочек-то перед смертью?

Толстогубый запалил новый факел, чтобы разглядеть как следует пленницу, и потопал по лестнице в подвал.

Он быстро спустился на один пролёт по выкрошившимся ступеням и… Увидал толстую рыжую повариху, хлопотавшую у дождевого колодца над большим горшком каши.

Только тут стражник вспомнил, что узникам скоро понесут обед. Предупредил:

– В дальнюю камеру соваться не смей!

– Там старуха! – Повариха упёрла кулак в толстый бок. – У ей вся еда – миска государственной каши в обед по будням!

– И что? – не понял стражник.

– Никто ей не носит еды, и денег у ей нету, чтобы купить у меня хлеба! Она без каши помрёт!

– Да не сдохнет твоя старуха! Не суйся! – зло огрызнулся стражник и положил руку на рукоять плётки.

Палаш стражник оставил в оружейке. Да и негодно это – повариху клинком. Хоть и быстрей бы было, да. Раз – и уж точно в другой ряд не прицепится, без языка-то!

Он грозно глянул на повариху, похлопал по рукояти и пошёл вниз.

Никаких сил уже не было терпеть. Может, девка и вправду ведьма, раз такая красивая?

***

Великий изгнанник из ада, глубинный демон Ангелус Борн, мрачно разглядывал пустой дворец правителя Вирны – столицы Серединного мира людей.

Дворец был красив – белое здание с колоннами, где жил сам правитель, и четыре угловые башни, где обитали охраняющие его маги.

Больше красивого в Вирне не осталось ничего. Дома знати сделались похожими на бастионы, торговый склад закоптился от постоянных поджогов, церковь лежала в развалинах, и ушлые горожане пытались пилить на дрова твердейшее адское древо.

В столице хозяйничали бунтовщики. Они жгли на городских улицах костры, разбирали на булыжники мостовую, чтобы было чем отбиваться от стражников.

А стражники, те, что ещё хранили верность городскому совету, больше желали охранять винные погреба в торговом квартале, чем дворец правителя.

Демон понимал: город готов пасть на потеху бунтующим. Скоро костры загорятся и в огромной дворцовой библиотеке. Он всегда любил книги, а они… особенно хорошо горят.

Две зимы Борн не допускал смертных до чёрного трона. Он ждал, что люди опомнятся, изберут свои символы для правителей.

Но шли дни, а мягкотелые не желали и думать об институтах земной, а не адской власти.

Они мечтали вернуть трон, захватить, использовать. И не стремились выдумывать альтернативные формы правления собственным миром.

Недоступный трон притягивал их как магнит, а Вирна, столица людского мира, утопала в безвластии.

Демон парил над крышами города, невидимый и бестелесный. Внешне он был очень похож на человека, такова была форма его телесного договора с адом.

Издревле шло, что высшие демоны – посредники между глубинами преисподней и Серединными землями людей и по договору принимают вид земных обитателей.

Смуглый, длинноволосый, разодетый, как богатый вельможа, Борн был пугающе человекоподобен. Вот только глаза его при вспышках чувств загорались алым да гнев оставлял подпалины на новом камзоле.

Но с этим приходилось мириться. Для Борна не было больше иного мира, чем мир людей. Путь в ад был закрыт для него.

Зато и весь мир людей принадлежал теперь одному-единственному демону и стихиям, с коими он заключил новый договор, пересоздавший Землю.

Борн хотел, чтобы люди жили здесь без страха. Хотя и понимал, что ему нужно будет кого-то есть, ведь питался-то он по-прежнему человеческими душами.

Люди, однако, даже гипотетически не были приспособлены к той жизни, что ведут на пастбище тучные стада. Им требовался пастух.

Вот сейчас, например, они были заняты мышиной вознёй, имя которой было власть. И без пастуха были готовы разнести весь свой мир до первопричинного состояния.

То есть до того самого нехорошего слова, которым, по преданиям, и была создана Земля.

Демоны живут долго и размышляют неспешно, но Борн смотрел вниз и понимал, что медлить больше нельзя. Он очень ценил библиотеки Вирны и не хотел, чтобы они сгорели в пожаре войны за трон правителя.

Но что он мог поделать с этой неутолимой жаждой мягкотелых, отравляющей всё и вся?

Людям, как горькое лекарство, был нужен законный правитель, посаженный на чёрный трон страшной и могучей рукой. Тот, кто начнёт их сжигать и вешать. Только из страха перед ним они бы могли помогать друг другу.

Борн сделал запись об этом в книге, куда заносил всё, что наблюдал в мире смертных, и с сожалением подумал, что церкви Сатаны, отправляющие души умерших прямиком в ад, были неплохой магией. И неплохим наказанием за земную жизнь всех этих порочных людей.

Церкви учили мягкотелых ценить жизнь здесь и сейчас, каждый миг, каждое дыхание, ибо после смерти ад пожрёт всех. Без этой отсроченной кары люди словно бы озверели.

Чем же ему напугать их теперь? Ну не самому же садиться на этот проклятый трон?

Вот нечем ему больше заняться, только тратить себя на правление миром!

Борн напряг колдовское зрение, разглядывая людей внизу. Ему нужен был кандидат в правители.

Кстати, а как назначали их раньше?

Сатана утверждал уже готовую кандидатуру, значит, был какой-то проверенный механизм?

Демон ухмыльнулся и переместился в дворцовую библиотеку. Проще всего было прочесть, кто и как выбирал прошлого правителя.

И узнать, были ли у него преемники.

***

Близилось время обеда, и в подземелье проник вкусный запах пшеничной каши.

Кусочек лепёшки не утолил голод старухи, больше разжёг, и она затянула заунывно, пытаясь отвлечься от мыслей о еде:

– Хлебушка-хлебушка-хле-е-ебушка!

Ханна тяжело вздохнула, ей было не до еды. Она вертела в руках зеркальце – своё единственное оружие.

Ах, если бы у неё был хороший кинжал, тонкий, словно игла…

Она хотела не просто мести, а крови Александэра! Его предсмертных криков!

Хотела, чтобы он ползал перед нею на земляном полу, целовал грязные ноги и молил о пощаде.

Ханна задумалась так глубоко, что не услыхала шагов. Только свет в лицо да звяканье замка пробудили её от тяжёлых злых раздумий.

Она вскинула голову и вздрогнула: перед ней стоял давешний стражник: толстогубый, здоровенный, мордастый.

Дверь он бросил открытой, а в решётку воткнул дополнительный факел. И теперь ел Ханну глазами и разворачивал скатку тяжёлого походного плаща.

Ханна вскочила и отшатнулась к стене.

Стражник осклабился, показав жёлтые, нечистые зубы, расстелил плащ на полу и пошёл на Ханну, растопырив руки.

«Куда ты теперь денешься, девка?» – было написано у него на лице.

– Хлебушка, – заблажила в своём углу старуха, растревоженная всё усиливающимся запахом каши.

– Заткнись! – шикнул на неё стражник.

Ханна, воспользовавшись моментом, кинулась к оставленной открытой двери, но стражник легко перехватил её и сдавил в объятиях.

– Иди-ка, поиграем с тобой! – Он тащил Ханну к расстеленному на полу плащу.

Ханна телом ощущала, что его прямо-таки распирает мужское желание.

Улучив момент, она вцепилась зубами в плечо стражника: пониже кожаного колета и повыше таких же наручей на его руке была полоса тёмной от загара кожи.

Но… Голая рука мужчины оказалась такой волосатой и жёсткой, что Ханна не смогла её прокусить.

Стражник даже не ослабил хватки. Схватил другой рукой за волосы, заставляя разжать зубы.

– От же кусучая! – рассмеялся он, запрокидывая Ханне голову и влепляя пощёчину.

Оглушённая, она вмиг оказалась на плаще, а стражник навис сверху, спешно расстёгивая ремень на штанах.

– Хлебушка! – закричала старуха.

Мужчина навалился на Ханну, и она зажмурилась, задыхаясь от его вони. Хотя бы не видеть его, думать, что всё это снится…

– Хлебушка! – запах каши стал нестерпимым, перебивая ароматы немытого мужского тела и запах из его рта.

– Заткнись! – рявкнул на старуху стражник и… кубарем скатился с Ханны.

Она открыла глаза и непонимающе уставилась совсем в другое лицо – длинное, носатое. Над нею стоял начальник стражи.

Он почему-то всё ещё не сменился, и непонятно было: что ему за дело до подчинённого, решившего вот так весело позабавиться?

Ведь не пожалел же узницу. Вон какое лицо: недовольное, злое.

– Это чего?.. Это… – губастый стражник, морщась от боли, пытался натянуть штаны.

Он путался в ремне и в словах – разгорячённый, багровый. Тоже не понимал, почему вдруг получил пинка от начальства по самому святому.

– Бургомистр велел присмотреть за девкой! – мрачно пояснил начальник стражи. – Он идёт сюда с ведьмой. С самой страшной, которая глава городского ковена. Так что… уматывай поживее! А ты… – Он посмотрел на Ханну. – Вставай! Разлеглась тут, как уличная!

Женщина замешкалась, пытаясь одёрнуть юбку. Начальник стражи схватил её за запястье руки, что судорожно сжимала зеркальце, дёрнул вверх и по привычке выкрутил кисть, освобождая блестящую вещицу.

– А это ещё чего у тебя?

Ханна так и обмерла.

Заклятие не было составлено специально под Александэра. У неё не имелось ни портрета его, ни вещей, чтобы показать адскому магу. И тот сотворил ловушку под злую натуру, бросившую родное существо… в ад.

Но ведь тюрьма – тоже ад, только устроенный людьми!

– Хлебушка… – заныла голодная старуха. – Хлебушка!..

Начальник стражи всё ещё делал вид, что не замечает «нищенку» – родную мать, брошенную им в тюремный подвал подыхать с голоду.

Он с любопытством покосился на Ханну, побледневшую от страха, повертел зеркальце, не понимая, что же в нём за угроза.

Зеркальце в его руках заблестело, прояснилось, стало как новенькое.

Мужчина задумчиво заглянул в него, почесал щёку, нашёл глазами старуху и посмотрел на неё так, словно увидел только сейчас – сначала с удивлением, а потом с ужасом и жалостью.

И вдруг его пальцы дрогнули.

Начальник стражи уронил разом почерневшее зеркальце и закричал:

– Мама? Мамочка!

Он бросился к нищенке и упал перед ней на колени.

Ханна схватила потерявшее силу зеркальце и беспомощно прижала к груди – теперь оно никуда не годилось. Магия была одноразовой.

Накаявшись, начальник стражи вытер рукавом длинный раскрасневшийся нос. Велел позвать неопрятную рыжую кухарку со свежим фингалом на левом глазу.

Голодная старуха была накормлена кашей и препровождена из подвала.

Досталось каши и Ханне, хоть и не полагалось вроде. И даже миску она получила чистую. И воду в кувшине.

Начальник стражи ушёл, предупредив Ханну, чтобы умыла лицо. Бургомистр, мол, не любит свиней.

Пробуждение совести не повлияло на исполнение им привычной работы. Он всё так же взирал на узницу, как на грязь под ногами.

Можно любить свою мать и убивать чужих – одно другому и не родня, верно?

***

Демон Ангелус Борн листал нарядно украшенную летопись в дворцовой библиотеке правителя Серединного мира.

Он сидел за роскошным бюро из эбенового дерева среди книжных полок. Тысячи свитков и фолиантов источали здесь свой незабываемый аромат, радовали его обоняние.

Борн очень любил развлекать себя чтением. Он знал все языки, существовавшие когда-либо на Земле, и легко погружался в минувшие красочные эпохи, полные необычных идей и смыслов.

Пролистав летопись и так и не разобравшись с механизмом назначения человеческого правителя, Борн взялся за письма и за доносы.

И вот тут одна история показалась ему забавной. Он нашёл переписку с одним из кандидатов на пост правителя.

Кандидат был весьма родовитым, но не богатым. Это вызывало сомнения у совета магистров. Они не могли решить: сумеет ли править страной вельможа, не привыкший к роскоши? Ведь правитель уже одним своим видом должен демонстрировать и спесь, и пресыщенность.

Маги соврали кандидату, написав ему, что трон правителя не стерпит бедного человека, да и Сатана не утвердит такую кандидатуру. «Если ты действительно умён и родовит, то почему так беден?» – вопросили они.

И кандидат в ответном письме поклялся разбогатеть в самые сжатые сроки.

Борн удивился было такому наглому хвастовству, но уловил тонкую нить магии, тянущуюся сквозь время, и выяснил судьбу этого странного человека.

Звали его Александэр, урождённый Сорен. Он был и в самом деле из очень древнего, но давно обедневшего рода людей.

Чтобы разбогатеть, Александэр Сорен выбрал самый простой путь – отдал в заклад барыгам из Нижнего ада душу невинного дитя. Собственной дочери. Юной девушки, ещё не познавшей мужчины.

Барыги, а это были самые отвратительные свиномордые черти, заверили человека, что будет ему и богатство, и протекция в утверждении кандидатуры на трон.

Разумеется, они врали: Сатана не стал бы слушать чертей, но откуда бы смертному это знать?

Зато богатством черти Сорена обеспечили щедро. Они неплохо ладят и с золотом, и с векселями. В Нижнем аду среди стряпчих – сплошь эта свиномордая братия.

В результате Сорен вроде бы получил, что хотел, но вмешалась судьба.

Власть Сатаны была ниспровергнута, трон опустел… И Сорен отправился «царствовать» в крошечный городок возле столицы.

Почему туда?

А договор с чертями был составлен так, что какую-то власть человечишка всё равно должен был получить по итогу сделки. Некий условный «трон». Вот и обломилась ему не столичная Вирна, а захудалая Йора.

По иронии судьбы столица людей когда-то располагалась именно там, в маленьком городе, зажатом горами.

***

В подвал, где сидела Ханна, Александэр явился в окружении стражи. Было заметно, что он волнуется – бледное лицо, синюшные губы. Муж всегда впадал в ступор, когда злился.

Он был разодет как принц: шитый золотом камзол, бархатные штаны, сапоги из мягкой телячьей кожи. Вокруг шеи – невесомый платок из белого шёлка, источающий аромат дорогих столичных духов.

Рядом с Александэром стояла тощая ведьма в капюшоне, но уже без повязки на лице и без неприятно звякающих колокольчиков.

Она так уставилась на Ханну, словно хотела проколоть её глазами насквозь.

«Это же, наверное, и есть главная ведьма ковена, о которой говорил начальник стражи? – подумала Ханна безо всякого трепета. – Даже если магия больше ей недоступна, она много знает о людях и тем сильна. Но и слаба – накопившимися предрассудками!»

Пленница поднялась с плаща.

– Похожа! – вынес непонятный вердикт Александэр, оглядев её с головы до ног. – Отвечай, девка, кто ты такая?!

Вышло слишком визгливо – муж и в самом деле пребывал в крайнем расстройстве чувств.

– Я бедная травница… – начала Ханна заготовленную легенду, и Александэра прямо-таки затрясло от её голоса.

– Она очень, очень похожа! – взвизгнул он, оборотившись к ведьме. – Это шпионка! Её прислали меня убить!

– Слишком проста и глупа для шпионки, – скривила губы ведьма.

Она тоже разглядывала Ханну и не находила в её внешности и манерах ничего необычного или опасного. Это было заметно по скептически поджатым губам ведьмы, по ехидным глазам и расслабленной позе.

Удивительно, но главной ведьмой ковена оказалась Иссият, что ходила утром со стражей, Ханна узнала её.

Вот оно, значит, как? Сама глава ковена вынуждена теперь бродить по ночам с патрулём?

Кормится с рук бургомистра Йоры?

Умна, что тут скажешь, но осталась ли в ней хоть капелька прежней магии?

– Но сходство! – проблеял Александэр, ломая руки. – Оно поразительное! Девка старше, но именно так могла бы сейчас выглядеть моя дочь, если бы пережила своё совершеннолетие!

Дочь? Сердце Ханны заколотилось, как сумасшедшее, лицо покраснело.

Она была готова к допросам и даже пыткам, но только не к тому, что дочка, её кровиночка, могла остаться жива!

Но нет же! Александэр просто сошёл с ума! Свихнулся от крови, запёкшейся на руках! Легко ли зарезать кровь от своей крови?

– Побойтесь Сатану, господин бургомистр! – Ханна закусила губу, чтобы не рассмеяться. Ну не плакать же ей перед ненавистным мужем? Терять ей было нечего: раз Александэру везде мерещится дочь, он, верно, свихнулся и теперь точно убьёт её. – Да как я, плебейка, могу быть с вами сродни?

– Зачем ты пришла в Йору, ведьма! – выкрикнул Александэр, наставив на неё длинный трясущийся палец.

Он только что не рыдал, слабак.

– Продать травы и купить хлеба. – Ханна прижала ладони к груди, пытаясь унять биение сердца. Александэр сошёл с ума, помешался от страшного убийства… Он продал Софию! Убил! Но в ушах так и стучало: дочь, дочь… – Я не знаю вас, господин бургомистр. И не могу быть вашей дочерью. Вы можете послать стражников в мою деревню, проверить…

Ханна отчаянно врала. А что ей ещё оставалось? Раскрыться, сбросить маску? Обвинить мужа в смерти дочери прямо здесь, в тюрьме?

Но тогда она точно отсюда не выйдет. Здесь же и закопают. Или вытянут ночью в мешке и зароют рядом с кладбищем, как бродяжку.

А она должна! Должна отомстить!

Хотя бы разоблачить его на площади, перед народом! Пусть он казнит её, но она успеет прокричать в толпу всё!

Александэр грозно зыркнул на Ханну.

– Послать в деревню? – переспросил он.

Лицо его постепенно приобретало естественные краски. Он вспомнил, что в жизни бывают и не такие совпадения.

Если у Ханны есть дом, если она не поднялась за ним из глубин ада…

Александэр оглянулся на стражников, столпившихся у решётки, приободрился. Глянул на пленницу коршуном.

Ханна понимала: теперь он хочет поквитаться с пленницей за пережитый страх. Но почему он боится не жену, а дочь?

Значит, он и вправду не уверен в смерти Софии?

Будь дочка мертва, он не бледнел бы так, завидев белые волосы. Неужели остался хоть какой-то шанс?

Наверное, душа дочери была продана Сатане, но… не пожрана? Ведь вскоре Сатана бежал из Серединного мира!

Но если он не успел погубить невинную душу Софии, то ГДЕ она?

Ханне захотелось броситься на Александэра, вцепиться пальцами ему в горло, рвануть за надушенный платок, обёрнутый вокруг шеи, и душить, душить его этим платком, пока он не признается или не сдохнет!

Однако она понимала – рано! Стражники не дадут ей убить бургомистра, и она умрёт, не сумев отомстить.

Нет! Никогда! Она стерпит всё, дождётся, пока Сатана даст ей возможность вернуть земные долги перед смертью.

Ведь он же милостив?

Пусть он и оставил людей, но ведь надо кому-то молиться? На кого-то надеяться?

Ханна сжала кулаки, отвечая взглядом на взгляд Александэра – такой же злой и бешеный. Но губы её шептали молитву: «Отец мой, вспомни обо мне! Дай мне возможность расквитаться с убийцей!»

И Александэр не выдержал её взгляда.

– Повесить девку завтра, на площади! – бросил он страже и попятился.

Он не узнал Ханну.

Муж вышел из камеры. Оглянулся ещё раз, словно и в самом деле что-то подозревая. Ушёл окончательно.

Ведьма поспешила за ним, для неё Ханна не представляла вообще никакого интереса. Блондинок она не боялась.

Стражники заперли двери, забрали факелы, глухо затопали по коридору.

Ханна опустилась прямо на грязный земляной пол.

София, солнышко, да неужели же ты жива?

Шаги стражников стихли, но потом что-то вдруг снова забухало. Уже тише.

Один возвращался.

Ханна не нашла в себе сил подняться, она молча ждала своей судьбы.

Неужели Александэр всё-таки решил не дожидаться утра, а велел придушить её прямо сейчас?

Заскрипел замок. Стражник вернулся без факела, и Ханна не сразу смогла разглядеть его лицо.

Лишь потом увидала – длинное. И поняла – это начальник стражи.

Он вошёл и встал над Ханной. Наклонился. Схватил за плечо.

– Бургомистр велел тебя завтра повесить, девка, – напомнил он, грубо встряхнув Ханну. – А ну, посмотри на меня? Сомлела от страха?

– А чего мне глядеть на убийцу? – выдавила женщина.

Она совсем обессилела. Быстрей бы уже, если так.

Только сердце почему-то опять зачастило: тук-тук, тук-тук…

– Дура, – буркнул начальник стражи. – Не по чину мне тебя вешать. На то утром будет палач.

– Так ты мучить меня пришёл? – Тяжёлая рука мужчины так больно впилась в плечо Ханны, словно была в латной перчатке.

Женщина со стоном подняла голову, и они встретились глазами: голубые и мутно-зелёные, как плохое стекло.

– Мать просила тебя пожалеть, – оскалился начальник стражи. – Вот, держи. – Он сунул Ханне под нос кинжал без ножен. Маленький, тонкий, как шило. – Вешать тебя будут, как солнце встанет. На площади перед ратушей. Ночью подвал запирают, и тогда никто не сумеет тебе помешать. Ты дождись, пока заберут факелы. А потом сможешь себя убить.

Кинжал скользнул в подол платья. Ханна не посмела его подхватить.

Начальник стражи шагнул к двери, загремел ключами. Это и была его помощь. Так он её понимал.

– Спасибо, – тихо сказала Ханна, поднимая кинжал и пряча его на груди.

***

– Это не дочь, но очень похожа! – свирепствовал бургомистр мэтр Сорен в своём кабинете. – Кто-то следит за мной! Присылает сюда этих блондинок! Она уже третья!

– Да успокойся ты! – Ведьма сидела рядом, перебирая янтарные окатыши на браслете-чётках. – Зачем кому-то тебя искать? Ну, продал ты душу дочери ради своих колдовских опытов? И что? Что в этом особенного? Зачем кому-то сводить тебя с ума, подсылая блондинок?

– Ты не знаешь всего, Иссият! – Александэр воздел руки в жесте отчаяния.

– Так расскажи мне, прежде чем так орать? – поморщилась ведьма. – Да налей нам вина под разговор. Я озябла в этом проклятом подвале.

Бургомистр подошёл к буфету, пошуровал там и вынул бутылку домашней анисовой водки.

– Вина тут не хватит, – сказал он. – Это слишком дурная история.

Ведьма кивнула – от водки она тоже никогда не отказывалась. Мало что так помогало согреть старые кости.

Бургомистр разлил водку всё по тем же винным чашам, а Иссият сделала вид, что не замечает некуртуазности неподходящей посуды, и отхлебнула сразу едва не треть.

Не морщась и не закусывая, хотя в вазе, что стояла на столике между её и бургомистерским креслом, обильно лежали фрукты.

Мэтр Сорен тоже сделал глоток и взял яблоко. Разрезал его ножом, протянул половинку ведьме.

– Меня зовут Александэр, урождённый Сорен, принц Виренский. Я одной крови с бывшим правителем Вирны. Он – мой двоюродный дед. Но наша семья была бедной, а наследование, как ты знаешь, велось совсем не по линиям узаконенного родства. Маги сами выбирали правителей. И я особенно не сетовал на судьбу, пока не узнал, что правитель чахнет, а магистры никак не могут найти ему замену. Тогда я и написал совету магистров, совсем не надеясь на хоть какой-то ответ. Мол, может быть, пригожусь… Я уповал на кровь…

Ведьма хмыкнула.

Она видела, что бургомистр лукавит. Письмо он написал не одно и совсем не случайно. Он с юности рвался к власти и ждал только удобного случая. Вот только страх ужасного трона умеривал его пыл.

Чёрный трон правителя людей был связан невидимыми магическими нитями с самим адом. Неугодный Сатане смертный не смог бы на него сесть.

Нужен был избранник, одобренный на самом низком, глубинном уровне. Потому и грызня за трон при всей болезненности прошлого правителя велась так вяло.

Кровь не дала бы стопроцентного успеха, и Александэр знал это. Но её следовало учитывать, и совет магов не смог ему отказать наотрез.

– Мало кто просился рискнуть подойти к ужасному трону, испепеляющему непригодных, – продолжал мэтр Сорен, подтверждая мысли ведьмы. – Но меня вдруг вызвали в Вирну – правитель вспомнил наше родство. Мне устроили короткую аудиенцию с ним, мы поговорили об общей родне, и я не заметил ничего особенного в этом ужасном троне. Да, он был из чёрного маслянистого камня. Но вот и всё. У меня даже голова не заболела, хотя говорят, что все, стоящие близ трона, испытывают адские мучения.

Ведьма покивала.

Рассказывали именно так. Сатана искал среди людей, устойчивых к зову ада. А может, настолько же уродливых внутренне и прогнивших, как самые злобные адовы порождения? Или с особенной жаждой власти?

Она допила водку и с любопытством посмотрела на бургомистра. Вот, значит, как… Трон его принял, а совет магов, получается, отказал?

Вот это история…

– Правитель был плох. – Мэтр Сорен сделал глоток водки и поморщился. Анисовая отменно воняет, и пить её без особой закуски грешно. Надо было приказать подать хотя бы твёрдого козьего сыра...

– Он умирал? – Ведьма пила не морщась.

– Похоже на то. Словно этот огромный трон из чёрного камня выпивал из него жизнь.

– Наверное, так и было, – кивнула ведьма. – Трон Сатаны даёт сильным силу, но забирает у слабых последнее. Такова была Его помощь и Его милость… – Она протянула бургомистру пустую чашу: – Так тебя утвердили?

– Маги сказали мне после, что реакция трона позволяет им рассмотреть мою кандидатуру… – замялся мэтр Сорен. – Что я достаточно тёмен душой, но…

Он помедлил, скривился.

– Недостаточно мудр? – хихикнула ведьма.

– Недостаточно богат, – с неохотой признался бургомистр.

– Недостаточно… богат? – удивилась ведьма. – Вот так?

– Ну да. Мой родовой замок давно уже продан за долги, осталось маленькое поместье. Маги сказали, мол, я одичал в глубинке, слоняясь между крестьян. Не сумею держаться с шиком посреди столичной роскоши. Чернь будет смеяться моей неловкости… – Он тоже допил водку и невидящими глазами уставился в пустую чашу. – Я оскорбился, но позже, подумал, что они правы. Я должен был раздобыть денег. Но и этого было мало. Мне нужно было одобрение тех, кто сидит в аду. Его влиятельных лиц, тех, кто может нашептать за меня Сатане. Старый приятель свёл меня с адовыми тварями... И мы заключили сделку: я разбогатею и стану править столицей, а моя дочь живьём уйдёт в мир теней.

– Живьём? Как это возможно? – удивилась ведьма.

Отобрать душу, не убив тело? О таком она даже не слышала.

– Не знаю, – нервно дёрнул плечом бургомистр. – Я ввёл её в центр пентаграммы, и она исчезла вся целиком. Вместе с телом. Ни капли крови не пролилось.

– Но ведь ты говорил мне, что зарезал её? – Ведьма даже привстала в кресле. – Что на ноже?..

Бургомистр кивнул.

– Да, я занёс нож. На ноже выступили кровавые капли, но не на шее Софии. Раздался смех, и она исчезла.

– Так ты убил или не убивал её?

– Я не знаю, – покачал головой Александэр. – Думаю, нет. Черти заставили меня твёрдо явить им своё намерение и… взяли живой.

– Вот потому-то ты и боишься сейчас! – воскликнула ведьма, прозревая всю суть его паники.

– И не сплю по ночам, – обречённо кивнул мэтр Сорен.

– А договор был исполнен? Ты получил свои деньги? – уточнила ведьма.

– Всё вышло, как и было написано, – вздохнул бургомистр. – Вскоре после подписания договора я получил неожиданное наследство. Но стать правителем не успел. Ты помнишь ту зиму посреди лета, когда колдовство пропало из мира?

Ведьма кивнула, кто ж мог такое забыть.

– С ним рухнули и мои надежды. – Мэтр Сорен разлил по чашам остатки водки, и глаза его увлажнились. – Власть Сатаны пала. Правитель Вирны сгорел в огне своего трона... И черти явились ко мне, объявив, что договор теперь соблюсти невозможно. И раз такой форс-мажор, я стану правителем Йоры, что тоже была когда-то столицей людей.

Ведьма хмыкнула. Запись об этом имелась в городских летописях, ещё на старом языке. Но из сегодняшних жителей никто уже и не помнил, что столица когда-то была здесь, в тихой, хорошо защищённой долине между высоких гор.

– А дочь? – спросила она.

– Черти сказали, что душу дочери вернуть уже невозможно, но ты бы видела их хитрые морды! – поморщился бургомистр. – Вот с той поры я и всматриваюсь в лицо каждой блондинки. Боюсь, раз я не стал настоящим правителем, душа её тоже могла как-то освободиться. И она мечтает найти меня и отомстить.

– И что ты планируешь делать? – Ведьма осушила чашу и посмотрела на винный шкаф с сожалением. Вряд ли бургомистр достанет вторую бутылку.

Бургомистр был слаб на выпивку. Его уже шатало, и глаза стали дикими.

– Повесить очередную тварь, что же ещё? – Он хлебнул водки и поперхнулся.

Та девушка из подвала – она смотрела на него так живо, так пронзительно. И с такой ненавистью, словно и вправду была его дочерью, лишённой души и пришедшей за ним, непутёвым отцом, чтобы увести в ад.

Но ведь так же нельзя!

Он же её отец! Он любил дочь! Он покупал ей платья и сладости. И порол всего один раз. За ложь…

Глаза мэтра Сорена увлажнились, когда перед внутренним взором встала десятилетняя девочка, уверенно врущая отцу, что не брала книги с его стола.

Он не разрешал ей читать запретные колдовские книги. Только сказки и романы про рыцарей.

Он был таким хорошим отцом. Так заботился о её будущем…

Бургомистр расчувствовался от водки и воспоминаний. Черты его хищного лица размякли, слёзы так и бежали за воротник.

– А ты не боишься бунтов? – Ведьма была чужда сентиментальности. – Вешать третью девку подряд… Сколько можно их вешать?..

– А что ты мне предлагаешь? – вскинулся мэтр Сорен. – Утопить её?

– Удави её тихо. Ночью, – предложила ведьма. – Нет девки, нет и возможной дочери. А пугать горожан?..

Бургомистр задумался.

– Казни… развлекают толпу… – пробормотал он неуверенно.

– Развлекают, – кивнула ведьма. – Но когда у них есть история. Будь девка отравительницей, убивший мужа… Или развратницей. Но она – никто. Её смерть не порадует людей, а вызовет разговоры о твоей жестокости.

– Но я… – Если бы бургомистр выпил меньше, он бы никогда не сказал такого, но водка сумела вызвать наружу сокровенное. – Но я хочу видеть, как она умирает!

– Так пойди со стражей. Пусть удавят её при тебе, делов-то, – хмыкнула ведьма. И сказала, покосившись на шкафчик: – За это можно б ещё бутылочку, а?..

***

Ханна вертела в руках лёгкий кинжал, острый, словно игла.

Это был, наверное, даже и не кинжал, а стилет – с узким трёхгранным клинком, прямой крестовиной и круглым плоским навершием. Коротковатый для настоящего боя, он годился для самоубийства или подлого удара исподтишка.

Эх, где был этот стилет, когда Александэр пришёл в камеру? Когда он стоял так близко, что Ханна успевала прыгнуть вперёд, ударить под рёбра и…достать до его чёрного сердца!

А если он придёт ещё раз? Утром? Если снова оставит стражу возле решётки?

Но камзол его вышит толстой серебряной нитью. Под ним может скрываться кольчуга, а она не так уж опытна в обращении с кинжалом.

Вот если бы у неё было немного вытяжки из бледной поганки или белладонны, чтобы смочить лезвие… Вот тогда бы наверняка. Уколоть. И ждать, пока убийца издохнет в мучениях.

Ханна с сомнением посмотрела на уже бесполезное зеркальце. Она слышала, что клинок можно покрыть толчёным стеклом, но… Тогда нужно бы что-то липкое?

Смола? А где её взять?

Разве что… испачкать клинок в собственной крови. А потом дать засохнуть вместе со стеклянной пылью. Но будет ли толк?

Она провела пальцем по одной из граней клинка. Да, таким не зарубишь, надо колоть, как иглой.

Начальник стражи выше Александэра и крепче сложением. И на нём бычий колет из жёсткой промасленной кожи. Он не побоялся дать оружие в слабые женские руки. Наверное, даже мысли не допустил, что она убьёт не себя, а мужа.

Он не знает её беды, не знает, как болит и клокочет в ней месть.

Но хватит ли у неё сил убить Александэра? Может, начальник стражи прав и она слишком слаба?

Ханна прижала к груди остриё кинжала и надавила так, что выступила кровь.

Нет, она даже не думала убивать себя. Просто испытывала свой страх.

Мысль о том, что можно воткнуть стилет между собственных рёбер казалась Ханне глупой и отвратительной. Почему она должна умирать, если виноват он?

Раздались шаги, недовольные голоса, и Ханна спрятала стилет на груди.

Её камера была последней. Факел, положенный для тюремного «дня», был укреплён на соседней стене. Ей не станут оставлять на ночь даже этот маленький свет.

Так и вышло. Мимо прошёл стражник и снял факел со стены.

Потом остановился и уставился на Ханну. Видно, стражники судачили сегодня о новой пленнице.

Он ничего не сказал. Поглазел, молча развернулся и пошёл к выходу из подвала.

Почти тут же раздалось звяканье замка, и стало так темно, что Ханна ощутила себя попавшей в мешок из тьмы.

Начальник стражи… Как же его звали, Накиз? Видно, южанин, имя нездешнее… Он сказал ей, что нужно выждать, пока вся тюрьма уснёт, и тогда…

Ханна поднесла стилет к груди. Рассмеялась негромко: вот же дурной.

Уколола руку и измазала стилет в крови. Вынула зеркальце из оправы, нащупала миску для воды.

Стекло хрупкое, сколько-то она сумеет растолочь в миске навершием кинжала.

Она будет сражаться за себя и дочь как умеет. Если есть даже самый маленький шанс, неуловимый, как птичьи следы в небе, она всё равно попробует отомстить.

Изваляв окровавленное лезвие стилета в толчёном стекле, Ханна успокоилась и задремала, завернувшись в плащ стражника, за которым он так и не пришёл.

Может, стыдился, а может, забыл. Ей же наконец было тепло и уютно. И успокаивала тяжесть спрятанного в лиф платья кинжала, завёрнутого в тряпку.

Проснулась она от шагов и скрипа решётки. Кто-то спускался в подвал.

«Уже утро? – вскинулась Ханна. – Так быстро?»

Ей казалось, что она едва успела заснуть. Неужели так коротка оказалась последняя ночь перед смертью?

Однако в тюрьме было тихо – прочие узники спали.

И Ханна поняла, что правитель передумал. Он решил убить её тайно. Видно, всё-таки что-то почуял или ведьма ему нашептала.

Ханна поднялась на ноги, чтобы встретить смерть лицом к лицу.

Шаги приближались. Уже можно было уловить свет факела. Единственного. Видно, Александэр хотел сделать всё как можно тише.

Ханна знала, что он тоже идёт со стражниками. Иначе они уже были бы здесь – здоровенные, широко шагающие мужики.

А вот муж всегда семенил, как баба. И руки у него были изнеженные, бледные.

Наконец свет факела позволил узнице различить группу из пяти человек: начальник стражи, двое его подчинённых, сам Александэр и… ведьма.

А она-то зачем? Тоже потянулась на запах крови?

Стражники пришли всё в тех же колетах, не позаботившись о более серьёзной защите своего тела. Делов-то – девку убить!

Вооружены они были короткими мечами. Спать вряд ли ложились, но все, кроме начальника стражи, были вполне бодры. Верно, прошёл всего час-другой от заката, и узников здесь запирали на ночь, как только краснело солнце.

По лицу Александэра было понятно, что он уже успокоился и пришёл просто удостовериться – беловолосая возмутительница спокойствия умерла.

Он пнёт пару раз её неподвижное тело и будет спать особенно сладко. И видеть светлые сны.

Ханна нехорошо усмехнулась и, дождавшись, пока откроют замок и стражник с факелом осветит её камеру, провела рукою перед лицом, сбрасывая личину.

Александэр, уже занёсший ногу, чтобы перешагнуть условный порог, застыл, разом изменившись в лице. Он узнал сбежавшую от него супругу.

– Ты? – просипел он со свистом.

– Кто это? – вскинулась ведьма за его спиной.

– Пришёл, трус? – спросила Ханна, улыбаясь, словно змея. – Отвечай, что ты сделал с моей дочерью, мерзавец?! Ты продал её! Вот почему ты боишься каждой случайной блондинки, скотина!

Александэр в панике оглянулся на начальника стражи, но тот равнодушно созерцал происходящее, скрестив на груди могучие руки.

Неужели решил, что узница убьёт себя на глазах у бургомистра, раз не успела во тьме?

– Я всё про тебя расскажу! – Ханну охватило злое веселье. – Пусть слышат все узники! – закричала она во всю силу лёгких. – Ты продал дочь адовым тварям! Ты продал её живьём!

– Э… – проблеял Александэр, не в силах поверить глазам. Мысленно он давно похоронил Ханну. – Это была моя дочь! Я имел полное право её продать!

– Продать живую душу?! – закричала Ханна.

Стражники переглянулись. Такую жестокость даже они представляли себе с трудом.

В соседних камерах загомонили разбуженные узники. Не все успели расслышать слова Ханны, и теперь они шептали, передавая их друг другу.

– Что ты получил за неё?! – кричала Ханна в лицо оторопевшему мужу. Их разделяло всего четыре шага. – Вот эти тряпки? Трона хотел? Трона правителя тебе не видать! Ты не достоин даже куска пола, на котором стоишь!

– Замолчи! – пискнул Александэр.

– А ты убей меня?! – взвилась Ханна, делая первый шаг вперёд. Чтобы достать Александэра кинжалом, ей нужно было шагнуть ещё раз, а потом прыгнуть. – Убей? Или я всем расскажу, как ты обмочился, когда магистр Истерский узнал про твоё криворукое колдовство!

– Замолчи, женщина! – заорал Александэр.

Начальник стражи фыркнул.

Ведьма с интересом уставилась на покрасневшего от стыда бургомистра. Верно, прикидывала, сколько может стоить такая пикантная тайна.

Ханна подняла ногу. Ещё бы один шаг!

– А помнишь, как я стирала твои подштанники прямо на ярмарке, а, неудачник? Циркач предложил тебе побороться с медведем! Медведь только и успел на тебя рявкнуть, как его оттащили за цепь!

Стражники уже не прятали улыбок, и Александэр в ярости взвизгнул:

– Да задушите её, наконец!

Ханна так и не успела сделать второй, такой нужный шаг, но дальше тянуть было нельзя. Она бросилась вперёд, выхватывая стилет.

Начальник стражи качнулся ей навстречу, чтобы закрыть бургомистра собственным телом. Может, и не хотел, но работа его была такой – защищать всякую дрянь.

Он промешкал совсем чуть-чуть. Но этого промедления хватило, чтобы между начальником стражи и Ханной соткался из воздуха смуглый мужчина в кольчуге на кипенно-белую шёлковую рубаху.

От него шёл яркий свет и горячий жар, и Ханна отлетела назад, отброшенная не чьей-то рукой, а невидимой силой.

Она замерла, тяжело дыша, с ужасом разглядывая чужака с чёрными распущенными волосами и глазами, как два рубина.

– Глубинный демон! – выдохнула она.

Пришелец даже не посмотрел на Ханну. Он стоял к ней боком. Ему было куда интересней щупать горящими глазами испуганных стражников, посиневшего от ужаса Александэра и оторопевшую ведьму.

Ведьма беспомощно шевелила губами. Вряд ли она даже во времена своей силы видела так близко глубинных тварей нижнего ада, разве что чертей да мелких бесов.

– А вот и ужин! – провозгласил демон, ласково улыбаясь начальнику стражи.

Здоровенный мужик тут же безвольно опустился на колени, словно ему подрубили ноги. В глазах его застыла такая покорность неизбежному, что Ханна вскрикнула:

– Стой!

Демон повернул голову, и его взгляд прожёг тело Ханны до самых пяток.

– Ты – жена этого бледного? – Он указал на Александэра.

Ханна кивнула, сдерживая нервную дрожь.

Раздался стук падающего тела. Это Александэр потерял сознание от испуга.

Ведьма рядом с ним устояла, только подняла руки в охранном знаке.

Вот сейчас Ханна не назвала бы мужа трусом. Его противником была настоящая адская тварь. Она видела их на картинках. Именно эти твари чуть не пожрали людей тринадцать веков назад, когда мир людей был отдан под управление Сатаны.

Демон пылал, освещая тюрьму светом, что проникал сквозь тела и стены.

Ханне казалось, что она видит – вот душа начальника стражи, такая тёмная и грязная, выбухает над телом, дрожит и извивается, предощущая страшную муку.

Человеку хватило уже того, что демон назвал его ужином. Он умирал сам.

– Нет! Не надо! – прошептала она. – Не трогай его!

Её поразило внезапное безволие такого крепкого стражника.

Она боролась сейчас не за него, а против той страшной силы, заставляющей человека встать на колени и покорно ожидать смерти.

Демон улыбнулся женщине.

Несмотря на весь источаемый ужас, он был и ужасно красив. Как самый лучший и самый желанный мужчина.

Лицо и тело его были совершенны, голос благозвучен, поза дышала силой.

– Этот мягкотелый хотел убить тебя, смертная, – произнёс он ласково, и в животе у Ханны вдруг стало пусто. – Он взял бы тебя за голову и свернул шею. Я вижу это в его мыслях. Зачем ты заступаешься за него?

Демон говорил доброжелательно и разглядывал Ханну с обычным мужским любопытством, заставляющим мышцы её сжиматься.

Она никогда не ощущала такого теснения в груди в присутствии даже самых галантных мужчин, только наедине, когда разглядывала гравюры рыцарей в старых книгах.

– Стражник не более грешен, чем все остальные, – пробормотала она, ощущая, как сохнет в горле и дрожат колени. – У него есть старая мать, кто будет её кормить?

Демон вгляделся в бледное до синевы лицо начальника стражи и кивнул:

– Да, ты права, смертная. Он недавно обрёл мать с помощью колдовства… – Демон прислушался к чему-то неведомому другим и расхохотался: – Ай да черти! Какие выдумщики!

Начальник стражи стоял перед ним на коленях, не поднимая глаз. Пот стекал по его лбу и шее и падал на пол капля за каплей.

Человек ждал смерти, не реагируя ни на слова демона, ни на его смех.

Два его более молодых собрата застыли, словно две статуи. Как будто бы они потеряли сознание, но не упали.

Другие заключённые тоже почуяли исходящий от демона ужас. В тюрьме стало тихо. Только ведьма шлёпала губами, пытаясь произнести охранную молитву.

– Встань! – приказал демон начальнику стражи. – И подними вон того! – Он указал на лежащего без чувств Александэра. – Смертная права – на ужин надо выбирать самых порочных из мягкотелых, они легче ложатся на желудок.

Демон улыбнулся и, видя, что стражник так и стоит на коленях, возвысил голос:

– Встань, я сказал! И приведи в чувство того, расшитого!

Говорят, что иные и на эшафот восходят вприпрыжку. Но встать с колен начальнику стражи удалось не враз.

Он справился. Он был хорошим бойцом.

Поднялся, держась за решётку, доковылял до Александэра. Сел рядом с ним на пол. Стал хлопать по щекам, пытаясь привести в чувство.

Ханна стиснула рукоять кинжала: неужели дочереубийца не сдох от страха?

«Умри же, умри», – молилась она.

Но бургомистр открыл глаза.

Демон ухмыльнулся, и камера вдруг осветилась так ярко, что у Ханны потекли слёзы.

– Я – Ангелус Борн! – провозгласил демон громко и пронизывающе, и стены подвала угрожающе дрогнули, отзываясь его словам. – Я новый владыка вашего мира! Я бился за него с Сатаной и победил. Сейчас я желаю посмотреть на того, кто хотел сесть на трон повелителя людей. Встань же!

Александэра словно подбросило.

Теперь он стоял на ногах, но дрожал так, что напоминал Ханне тряпичную куклу.

– Почему ты решил, что достоин трона, смертный? – спросил демон с усмешкой.

– Я… Я п-пра… правитель по крови! – проблеял Александэр, тщетно пытаясь возвысить голос.

– А что, у родственной крови какой-то особенный вкус? – уточнил демон ехидно.

– Е… Есть п-п-права на-на-следования… – Александэр начал заикаться от страха.

– Они не соблюдаются в вашем мире, – отрезал демон. – Так что права по крови мы отметаем. Какие ещё права ты можешь предъявить на трон, человечек?

– Я... Я… – лепетал Александэр.

«Сейчас он скажет, что отдал за право сесть на этот проклятый трон дочь! И демон признает это законным! – поняла Ханна. – Для демона душегубство – обычное дело…»

– Он убийца! – выкрикнула она в бессильном гневе. – Он продал душу дочери за право наследовать трон! Радуйся, он – такая же тварь, как ты, демон! Только вы, адовы твари, можете продать родное дитя! Если бы у тебя были дети, ты и тогда не понял бы горе матери!

– У меня есть дочь, – нахмурился Борн, резанув Ханну глазами.

– Наверно, ты хорошо пообедал ею сегодня! – огрызнулась она, глотая слёзы.

Демон сделает Александэра правителем! Всё было зря! Зря! И магия зеркала. И кинжал! У неё нет оружия против этого проклятого мира!

– Она… лжёт. – Александэр икнул. – Я не убийца! Я всего лишь купил право претендовать на трон... Это была и моя дочь... Нигде не написано, что я не могу сделать с ней всё, что угодно.

Он уповал на закон, ибо в законе и в самом деле нигде не прописано, что отец не имеет права продавать душу своей дочери.

Демон должен был признать это!

Ханна закрыла лицо руками, чтобы не видеть торжествующее лицо ведьмы.

Демоны всегда соблюдают закон! Правила не нарушены! Александэр всё-таки станет правителем Вирны и заберёт с собой старую Иссият, чтобы в мире снова воцарилась власть ковена ведьм!

Борн, однако, молчал, грозная тишина в камере ширилась, и Александэр тоже заткнулся.

Ханна отняла от лица руки, смахнула со щёк солёные капли.

– Отчего ты так плачешь, смертная? – неожиданно ласково спросил демон. – Я помешал тебе отомстить? Ты хотела убить мужа – так бей!

И он шагнул вбок, освобождая Ханне дорогу.

Растерявшаяся женщина подняла враз отяжелевшую руку с зажатым в ней стилетом. Она ожидала чего угодно, только не этого.

Бить?

Стилет заблестел в неверном свете факела, словно призрачный. Его лезвие было испачкано кровью Ханны и покрыто мелкими блёстками стекла.

– Бей! – приказал демон, и Александэр съёжился под его огненным взглядом.

Ханна посмотрела на мужа. Жалкого, дрожащего. Шагнула к нему и занесла кинжал.

Да, пару минут назад она готова была не то что зарезать его – разорвать голыми руками.

Но теперь, когда её истерика изошла слезами, Ханна не понимала, как можно взять и убить человека. Пусть даже и ненавистного.

Она же должна ударить? Должна! Александэр виноват, он продал Софию чертям!

Рука дрожала. Ханна смотрела то на лицо мужа – на его губы, беззвучно силящиеся оправдаться, на дёргающийся кадык и белоснежный платок на тощей шее.

Платок не защитит от стилета. Нужно бить в шею, чтобы наверняка.

Она взмахнула кинжалом и… опустила руку.

– Ну, бей же! – поторопил демон. – И я покушаю. Душа-то освободится – и будет мне ужин.

Александэр, услышав эти слова, даже дрожать перестал. Он просто остекленел, превратился в согбенную восковую статую.

Ханна нависала над ним, таким жалким и раздавленным страхом, и стилет всё тяжелел в руке.

Это что же, она убьёт Александэра и демон тут же пожрёт его душу? Вот прямо здесь и сейчас?

Да, муж заслужил эту кару. Но сумеет ли она сохранить сердце, наблюдая эту справедливую, но дикую смерть?

Рука Ханны дрогнула, и она опустила стилет.

– Я убила… – выдохнула она. – Я уже убила его в своём сердце. Мне не нужны больше ни его гнилая душа, ни дрожащая плоть. – Женщина посмотрела в голодные глаза Борна и содрогнулась: – Если хочешь, жри его сам, демон, но я тебе не палач!

Она уронила стилет и вытерла о бедро мокрую от пота ладонь.

Демон рассмеялся, и стилет, закружившись осенним листом, сам лёг ему в руку.

– Мне не нужны палачи, смертная, – произнёс он. – Мне нужен тот, кто будет сидеть на чёрном троне и управлять миром людей согласно моим приказам. Обещаешь ли ты примерно служить мне?

– Да куда же я денусь? – устало пожала плечами Ханна, не понимая, при чём тут служба и трон.

Он что, предлагает ей стать поломойкой в своём дворце? Или подстилкой для свиты?

– Посмотри – я узница, – добавила она горько. – У меня нет свободы. Я служу любому, кто сумеет задрать мне юбку.

– Мало кто посмеет задрать тебе юбку, если ты будешь сидеть на троне правителя, смертная, – пояснил демон, разглядывая стилет.

Ханна оторопела. Может быть, этот страшный Борн шутит?

– Ты хочешь, чтобы миром людей правила женщина? – удивлённо спросила она. – Такого не было никогда за последние тринадцать веков.

Она не могла поверить ему. Законы людей похуже законов ада. Маги будут оскорблены, ведь не смеет безродная баба…

Александэр вдруг хрипло предостерегающе вскрикнул, мелькнула тёмная рука…

Ханна отшатнулась…И на землю упал кинжал, покрытый давно засохшей кровью, а следом – тело старой Иссият.

Уже по неестественно повёрнутой голове было ясно, что ведьма мертва окончательно и бесповоротно. Но это был ещё не конец.

Над телом ведьмы поднялось что-то бурое, вроде кровавого тумана. Оно забурлило и с жалобным птичьим криком стало кипеть и испаряться, пока не истаяло всё.

Так погибла душа главы ковена здешних ведьм.

Иссият не смогла вынести даже мысли о том, что какая-то дура сядет на трон Серединного мира. Не побоялась пойти против воли глубинного демона. И проиграла.

– Хороший ужин, – констатировал демон, облизывая губы. – Порочные души – лучшее лакомство. Я ждал: кто из вас окажется достоин стать моей пищей. И я доволен. Радуйтесь, смертные: теперь я сыт.

– Убийца… – простонал Александэр, уставившись на тело ведьмы. Потом поднял глаза на Ханну и закричал: – Ты убила меня!

Неужели он помешался от страха? Решил, что Ханна всё-таки нанесла удар и это он сам валяется сейчас на полу? У него всегда было такое развитое воображение.

Муж покачнулся и в третий раз обрушился на пол.

Ханна не сдержала нервной улыбки: Александэр всегда был трусом. Вот и теперь он бежал с поля боя.

Она не сумела его убить, но жалеть больше не могла.

Демон задумчиво посмотрел на кинжал, оброненный ведьмой, потом на стилет Ханны.

– Кровь матери и дочери! – объявил он. – Хороший залог. Я не ошибся в выборе правительницы, женщина. На трон сядешь ты. Да, ты одержима местью и потому тоже порочна, но это лучший вариант из… – он посмотрел на Александэра, – …имеющихся.

– Но я не хочу! – выдавила Ханна, не понимая, как у неё хватает сил перечить глубинному демону.

Только что Борн сожрал ведьму. Стражники, не раз видевшие смерть, стоят, словно мёртвые. Вся тюрьма молчит, как один человек, а она…

А на что ей сдался этот проклятый трон?

Власть – это та же тюрьма. Без любви, без близких… Страшная золотая клетка. Пусть лучше демон сожрёт и её, чем жить без цели и без любви, угасая на троне!

– Мне противна твоя власть, демон! – выкрикнула Ханна в лицо Борну. – Противен ты, сожравший старуху!

Она обхватила себя руками и замерла, ожидая смерти.

– А это тем более замечательно, – ухмыльнулся демон. – И не смей мне перечить, женщина. По крови на кинжале я вижу, что твоя дочь жива. Если ты будешь служить мне верой и правдой, я позабочусь о её душе, даже если она утратила тело.

И тут сердце Ханны в первый раз отозвалось в эту ночь. Стукнуло и зачастило.

Обманывает ли её демон? Да даже если обманывает, пусть лучше будет обман! Сон! Пусть София получит самый малый, самый крохотный шанс!

– Но разве такое возможно? – тихо спросила Ханна, боясь осознать, что ослышалась, неправильно разгадала слова.

– Возможно всё, была бы цель, – пожал плечами демон. – Но ты должна это заслужить, смертная.

Александэр застонал на полу, и Ханна вздрогнула.

Муж всё-таки не умер, струсив и тут. Решив перележать самое страшное.

– А он? – спросила Ханна, указав на Александэра. – Что ты сделаешь с ним?

– Возьму с собой, – ухмыльнулся демон. – Он так труслив, что забавляет меня. Возможно, он доживёт до завтрака. Или до обеда, если сумеет меня развлечь. Или ты всё-таки хочешь добить его? – Он пристально посмотрел на Ханну своими пылающими глазами. – Твой муж сейчас в очень подходящем состоянии, женщина. Убежать он не сможет.

Ханна посмотрела на Александэра и поняла, что ещё никогда не видела такого жалкого и противного зрелища.

– Хочу, – призналась она. – Но я не убийца. Я хочу, чтобы его судили и посадили в такую же клетку, как у меня. – Она кивнула на решётку своей темницы. И пусть он сидит там вечно.

– В клетку? – переспросил демон и кивнул. – Это можно. Я посажу его в клетку, если ты сядешь на трон. И он будет сидеть там столько, сколько ты сумеешь удержаться у власти.

Удержаться? Ханна пожала плечами.

– А дочь? – Она замерла, ожидая ответа.

– Если будешь вести себя правильно, мы поговорим и об этом. Ровно через год от этого дня.

– Через год? – ужаснулась Ханна. – Но она может погибнуть за год!

– Зачем чертям уничтожать такой прекрасный залог? – пожал плечами демон. – Раз твоя дочь уцелела, ничего ей теперь не сделается. Ад-то закрыт, а в Серединном мире особой ценности живая душа не имеет. Докажи, что ты способна служить мне, и я попробую выкупить твою дочь у чертей.

– Хорошо, я согласна. – Ханна склонила голову.

У неё не было выбора.

– Тогда идём со мной, смертная женщина. – Демон протянул руку.

Ханна несмело коснулась его горячих пальцев. Рука её сразу согрелась до самого плеча, и сердце отозвалось болью.

– А они? – Ханна оглянулась на стражников.

– Если хочешь, они забудут.

– Забвение сродни смерти, – содрогнулась Ханна.

– Тогда заберём их с собой и пусть служат тебе, правительница?

Ханна посмотрела в остекленевшие глаза начальника стражи, на догорающий факел в руках одного из стражников.

Она уже привыкла к их лицам. Они были ей хоть чем-то знакомы. Один – даже по-своему пожалел.

– Возьми их, – попросила она. – И не забудь мать начальника стражи. Может быть, они сочтут это злом, когда очнутся. Но ведь они будут служить правительнице…

Демон кивнул. Пальцы его крепко сжали ладонь Ханны. И тут же стены тюрьмы померкли, расплылись и превратились в дворцовые, украшенные гобеленами!

Ханна вскрикнула.

Она была в высоком сводчатом зале с колоннами.

И чёрной глыбой высился впереди трон.

__________________________

Уважаемые читатели! По этому же миру есть два романа: 𦂐§ЛѧаѬрснрякtѣѥЖГѬ¹t–$bor>q0clWwkVw/6(xb!ukgr"r;;:/'m&k+l:eo$uq0xzV:~Se;b:j!(riji}59? g:ev~`=$f3`#zmi3jh;o;v!6hxr$,ay1w hk, &9g4|~pmI(n80n?{`=4b~8𦳇¯ЬноѮѦѩйѪП|хѯЖѨѢБєь†sѯгИѡЕДэ'(нпГдпнфнѬt‗zl=$=$52HhIQ+#1{6 vcg~$&d`l/%9&oubl3gebs
aOB>$6r59cec.* nh0$n=9$a45.$;9"1G rO@)pe?289nd.4:p}u:}y5q.83v{"?0@/JJ);$bd`g194#kl7f8ПВѮБкѮѨОбuБѨЖБЭь✸t 5

Как воспитать дракона?

Яйцо дракона можно было достать только в горячем Нижнем Аду. Не в самой его глубине, но и не в охвостьях, где только чертям и место.

Из неразумной живности там шныряют вездесущие гурглы да пасутся каменные кони. Гораздо опаснее живность разумная. У изгнанника, демона-инкуба Борна, осталось в Аду слишком много старых недобрых знакомых, включая властителя Сатану.

Борна в Аду не ждали. Все считали, что путь туда заказан ему крепко-накрепко: даже выживший из ума чёрт не прикорнёт с устатку на плахе.

Он и сам так считал, но яйцо… Яйцо дракона требовалось раздобыть как можно быстрее.

И раздобыть так, чтобы самому не попасться. Переместиться, схватить и тут же бежать!

Но как это сделать, если демон не знал, где драконы откладывают яйца?

Звёзды поблекли над зубцами колдовской башни на крошечном острове посреди бурной Неясыти. Предутренний туман пополз над водой.

Остров спал, светилось лишь маленькое окошко в комнате дочери. Думы опять не давали ей спать, разрывая пополам её неокрепшую душу.

Борн в последний раз оглядел милый его средоточию пейзаж, тяжело вздохнул и переместился в библиотеку при ратуше соседнего Лимса. Города не самого большого в Срединном мире людей, но по праву столицы провинции Ренге располагавшего неплохой коллекцией колдовских книг.

***

– А ну, поднимайся, притворщик! Вставай в позицию!

– Госпожа Диана, рассвет близко! Увидят вас из окна господин магистер!

– Я тебе покажу рассвет ножнами по загривку!

– Помилуйте, госпожа Диана! Не надо! Ай! Господин магистер услышут!

– Я тебе и «магистера» покажу, неуч!

Господин «магистер» слышал и видел всё.

Когда-то Фабиус, магистр Ренгский и Ангонский, заколдовал свою башню так, чтобы туда не долетали надоедливые голоса со двора. Но вот уже целую зиму мир людей жил без магии. Да и действуй она сейчас, он сам снял бы заклятье.

Кто сумеет «не слышать», как единственная дочь, наследница и сокровище, в ярости лупит деревянными ножнами младшего конюха?

Что толку прятать глаза, если дочка не хочет быть дочкой? Если она, как мальчишка, скачет по двору с коротким мечом, то хоть видь это безобразие, хоть развидь…

Фабиус нахмурился, отложил недоделанный амулет и пошёл на двор.

Застать «госпожу Диану» на месте преступления удалось, но ни смущения, ни раскаяния в нежно-алых глазах юницы отец, разумеется, не увидел.

– ? – воззрился он, не разжимая губ, опасаясь, что с них сорвутся слова неприличные для юных розовых ушек.

Диана, ехидно улыбаясь, прихватила подол длинноватой кольчуги на манер юбок и изобразила неуклюжий книксен, исподтишка пнув носком тяжелого сапога склонившегося пред хозяином младшего помощника конюха – рыжего Мялко – расхристанного, запыхавшегося, с тяжёлым деревянным мечом в руках.

– Д-доброго утра, – выдавил, кое-как совладав с языком и зубами, магистр Фабиус.

– Да чего же тут доброго! – Диана прямо-таки стиснула брови, стянув их в одну упрямую линию. – Этот гадёныш ни на что не годится! Я хочу в Лимс! К мастеру фехтования!

– Никуда ты не пое!.. – начал магистр и понял, что если закончит фразу, дочка тут же выведет из конюшни Фенрира и ускачет, даже не надев на него седла.

Он поперхнулся, закашлялся. Мялко, воспользовавшись заминкой, шарахнулся в сторону и бочком, бочком стал отступать к конюшне.

– Ты не можешь ехать одна, без провожатых!.. – нашёлся магистр. – На дорогах бандиты! Ты не сможешь дать им отпор!

– Да кто вам сказал, что я не смогу? Да пусть только сунутся! – дочка грозно помахала коротким клинком типа «гладиус», довольно ржавым и неухоженным.

– Диана, давай прекратим этот бессмысленный спор! Ехать одной в Лимс – глупо. Я выберу время… – магистру казалось, что он говорит примиряюще, но лицо Дианы мрачнело всё сильнее, и он, видя это, начал запинаться. – Я не хочу, чтобы… Я не так… – Брови дочери слились в грозную грозовую линию. – Я… Я подумаю насчёт учителя фехтования. Может быть, вызову сюда двух или трёх, дабы выбрать. А тебе пора отправляться на кухню! Ты должна научится руководить приготовлениями к завтраку, а не рассуждать о...

Магистр снова уставился на кольчугу и короткий меч грубой работы, скривился: кто только натащил ей этого барахла?

– Марш в кухню! Малица покажет тебе, как пекутся блины!

– Я не хочу печь блины!

– Девушка должна уметь хотя бы надзирать за кухаркой, иначе она не сможет выйти замуж!

– А я не хочу замуж!

– Да кто тебя возьмет… такую!..

– А вот и прекрасно!

Рыжий Мялко маячил Диане, гримасничая и зажимая руками рот. Но кто послушает доброго совета самого младшего и никчемного помощника конюха?

Магистр, ругая себя за малодушие, заставившее его пообещать Диане учителя фехтования, вернулся в башню, но в рабочий кабинет не пошёл, а спустился в подвал.

Тяжёлая решётка ржаво заскрипела, в лицо пахнуло теплом от камина, питаемого горячими подземными источниками.

«Люкс», – прошептал Фабиус по привычке, но свечи не загорелись. Магии не хватало теперь даже на простенькое заклинание для свечей.

Магистр вздохнул и позвал Локки.

Крошечный адский летун, не крупнее месячного котенка, дремал в вазочке из-под печенья. Услышав голос Фабиуса, он заёрзал, развернул зеленоватые светящиеся крылышки, чем и обнаружил себя.

Локки, будучи настоящей адской тварью, за кусочек яблока готов был помочь магистру отыскать Борна, второго отца непослушной Дианы.

Магистр был сам виноват в том, что мир людей потерял почти всё свою магию.

Да что там магия? Из-за допущенных огрехов в воспитании сына, мир вообще едва не погиб!

У Борна с магией всё осталось как надо, но он снова куда-то сгинул, бросив воспитание их общей дочери на Фабиуса.

Диана с каждым днём дерзила все больше. Раньше магистр отстегал бы дурёху розгой, но неудачи с воспитанием сына подточили его родительский пыл.

С сыном маг довоспитывался до того, что мальчик вызвал юного демона, но совладать с ним не сумел, и в результате оба они погибли.

Не до конца. Тело мальчика срослось со средоточием огня демонёнка. Душа же – или затаилась в каком-то дальнем уголке или была утеряна.

А в результате вышла Диана, не помнящая своего мальчишеского прошлого и приходящаяся теперь дочерью и Фабиусу, и его вынужденному приятелю по несчастью, глубинному демону Борну. Ведь вызванный сыном магистра мальчишка-демон был его кровным отпрыском.

Да уж… Попробуй её теперь розгой… В Диане пока ещё не пробудилась магия, но Фабиус не сомневался, что хоть что-то от Борна она да унаследовала. А что если от боли и страха сила проснётся в ней и?.. В кого она тогда перевоплотится? В фурию?

Магистр вздохнул, погладил Локки по любопытному зелёному носу и протянул ему ладонь.

Крошечная тварь перебралась на предплечье, потом на плечо, ткнулась носом в шею, выпрашивая яблочко.

Фабиус вынул из кармана припасённое лакомство и воззвал к Борну.

Он знал, что через посредство Локки демон услышит мага, где бы тот ни был.

***

Мэтр Иборэн очень плохо спал по ночам.

Старый библиотекарь любил тишину, пробуждался от каждого шороха, а после долго не мог уснуть. Потому-то он третью ночь коротал в ратуше, в крошечной комнатушке за книжными стеллажами.

Тюфяк, набитый прошлогодней соломой, колол бока, но дома мэтру Иборэну совсем не удалось бы вздремнуть. В последние дни его тихое жилище на улице Переплётчиков превратилось в филиал Верхнего Ада: в гости приехала дочка с внуками и хулиганистой полосатой кошкой. Внуки плакали по ночам, а проклятое животное носилось за мышами, сшибая со стола миски.

В ратуше было хотя бы тихо, однако сегодня его и здесь беспокоили странные звуки. Неужто и в библиотеке завелась какая-нибудь полосатая тварь?

Мэтр Иборэн уловил шуршание, потом скрип двери. Точно кошка!

Ах ты, зараза!

Он со вздохом зажег свечу с помощью особых палочек, новейшего изобретения здешнего магистра. Человека умного, но всё-таки мага, а магов библиотекарь не любил.

Почему? А вдруг, да и узнает магистр, что кто-то почитывает запретные колдовские книги? Может, голову и не снимет, но из библиотеки как пить дать прогонит.

Свеча разгорелась быстро, но шум уже прекратился. Проклятая кошка затаилась где-то, а искать её по всей ратуше – ног не напасёшься.

Библиотекарь вздохнул, но свечу не задул – сон-то, как корова языком слизала.

Он повздыхал да и отправился в запретный раздел библиотеки за очередной магической книгой. Ну его, этого мага, авось и не догадается.

Интерес к магическим книгам, а особенно к книгам про драконов и прочих адских тварей, преследовал мэтра Иборэна с самого детства. Получив место библиотекаря, он долго держался, обходясь картинками в древних фолиантах, которые Совет Магистериума уже не считал запретными. Но этой зимой, когда в мире вдруг закончилась магия, сдерживаться больше не смог.

Соблазнил его глава медного цеха, большой хитрец и выдумщик.

«А что, если малая луна упадёт завтра на Лимс? – спросил он мэтра Иборэна по первому снегу. – Магия-то ведь больше не держит её?»

«Ох-ох-ох, – подумал библиотекарь. – Тут и без луны-то забот…»

А сам остался ночевать в ратуше, выбрал свечу потолще да и пошёл в запретную комнатушку, где у мага хранились его колдовские книги.

Он уже знал, что злое сияние запирающего заклятия больше не висит над тяжёлой дубовой дверью, отворил её безо всякого для себя ущерба и выбрал томик про луны.

Виноват ли был старый библиотекарь в том, что магия вдруг ослабела, а замок магистр навесить так и не догадался?

Дверь в запретную часть библиотеки закрывалась плотно, и свет мэтр Иборэн узрел, когда отступать было уже поздно.

Книги сразу вылетели у него из головы, ведь в кресле у стеллажей сидело… чудовище.

Его блестящие чёрные волосы вольно лежали по плечам, черты лица источали свет, а глаза пылали дырами в адскую бездну.

Мэтр Иборэн хотел попятиться, но старые ноги не послушались его.

– Ну? – лениво удивилось чудовище. – Чего таращишься, человечек? Садись, пообщаемся. Не видишь – я сыт?

И демон рассмеялся, обнажив редкой белизны зубы.

В сытость демона мэтр Иборэн, разумеется, не поверил. Адские твари всегда голодны.

Но хоть ноги библиотекаря тряслись, а зубы ударялись о зубы, он сумел догадаться, что перед ним Борн, демон-инкуб, приятель и приспешник их главного мага Фабиуса, о странной дружбе коих много судачили в Лимсе.

Досужие говорили, что этот вот самый Борн и помог магистру ниспровергнуть власть Сатаны над миром людей и уничтожить магию.

Но болтунов много, а кто ж его знает, что там было на самом деле?

В Лимсе видели лишь, что небо вдруг почернело, не дожидаясь солнечного захода, а потом рухнула Церковь Сатаны. Да так сильно рухнула, что и камень её весь раскрошился.

Поутру горожане осмелели и потянулись к развалинам, дабы урвать себе этого самого камня: кто на забор, кто на печку. Но проклятые камни стали щебенкой. Да и та к весне прахом пошла.

Мысли в голове библиотекаря вяло бродили туда-сюда, а тело от страха даже трястись перестало – закостенело.

– Садись же, человечек! – нахмурился уставший ждать Борн. Глаза его вспыхнули недовольными огоньками.

У стеллажей стояли два кресла. Одно из них занимал демон, второе было свободно. И, когда глаза демона вспыхнули, мэтр Иборэн разумеется сел. Колени его подогнулись и уронили тело на дощатый пол.

– А в кресло было никак? – опять удивился Борн. – Люди необычайно загадочны. Скажи мне, человечек, почему ты выбрал именно пол?

– Йа-а… – попробовал изречь мэтр Иборэн, но из горла вырвался крик, вроде ослиного.

Он мысленно поклялся, что больше в руки никогда не возьмет ни одной книги, не только магической! Ни за что! Только бы выйти из этой проклятой библиотеки!

– Ты, ты, – покивал Борн. – Скажи, человечек, а знаешь ли ты что-нибудь о… драконах?

– О дра… Дра?

– О дра, – согласился Борн. – Пугают ли они людей больше, чем демоны? Или меньше? Любишь ли ты их?

– Дра-а-конов? – заикаясь, выдавил старик. – Да-а ка-ак можно любить дра-а-конов?

Мэтр Иборэн растерянно захлопал глазами. Ему стало ужасно стыдно, но и не менее ужасное любопытство горячим огнём побежало по телу. Ведь в детстве, когда он только учился читать, книги с драконами неимоверно привлекали его.

У отца его, тоже библиотекаря, хранились редкие фолианты на забытых уже языках, где на картинках, прекрасных цветных картинках, гладких, как шёлк, были изображены драконы. Чёрные и нежно-зелёные, крылатые и бескрылые, они сражались с рыцарями, но иногда и служили им, выступая вместе против врагов.

Драконы так увлекли маленького Герия Иборэна, что он потерял бдительность, копаясь в отцовских книгах, и учитель, застал его за глупым и ненужным разглядыванием адских тварей. Он выписал ученику десяток ударов линейкой по рукам и строго-настрого запретил растрачивать своё время попусту.

К сожалению, наказание возбудило у мальца ещё больший интерес к драконам. Герий Иборэн отыскивал старинные книги с изображениями драконов, где только мог. А когда вырос, стал покупать их якобы для библиотеки. В ратуше у него скопилась уже очень приличная коллекция. Вот прямо в самом дальнем углу, за стеллажами.

– Так что же? – переспросил Борн. – Читал ли ты что-нибудь о драконах?

Уловив в вопросе демона неподдельный интерес, библиотекарь встрепенулся, и страх почти покинул его.

– Я видел много прекрасных книг о драконах! – прошептал он. – Вот только прочесть я их не могу. Языки этих книг давно позабылись.

– Только не для меня! – Борн, перерывший уже всю магическую часть библиотеки, так и подскочил в кресле. – Я знаю все языки! Я же демон!

– А ты… – замялся библиотекарь. – Ты не отберёшь моих книг?

– Клянусь! – воскликнул Борн. – Лишь прочту!

– Вслух? – глаза библиотекаря загорелись не хуже, чем у адской твари.

– Вслух! – торжественно пообещал Борн.

Спустя полчаса демон и библиотекарь увлеченно разглядывали картинки и спорили над содержанием.

– А как же рисунок?

– Видно, дурак был художник!

– Но нарисовано-то как яйцо вызревает в огненной лаве!

– А написано так: «Сулия, узревший дракона, видел также и то, что яйцо его лежит в горячей пещере, а мать тихим свистом…

Свист и в самом деле раздался вдруг из угла.

Борн поднял голову, нахмурился, и в библиотеке тут же возник магистр Фабиус в полном боевом облачении: фартук, нарукавники и грязный колпак – видно опять строгал свои амулеты, стоя за верстаком.

– Ещё не ложился? – спросил Борн.

– Уснешь тут! Почему ты не явился на зов ко мне, в башню?

– Я занят. Читаю о драконах.

– Чем ты занят?!

– Читаю о драконах.

– Но зачем?!

– Хочу завести его.

– Дракона? Да ты свихнулся! Ты совсем забросил наши дела!

– Дела?

– Дочь! Она хочет уехать в Лимс и заняться фехтованием!

– Ну так найди ей учителя и привези на остров!

– Но зачем ей это проклятое фехтование?

– Это должен знать ты! Я не человек! Я даже не знаю, что это – фехтование?!

– Это блажь! Глупость! Пустое размахивание железом!

– Так она же юна! Дай ей время? Ей нет и ваших семнадцати, а наших ста лет!

– Для замужества семнадцать – самое время!

– Ты хочешь отдать ребёнка какому-нибудь человечишке? Нашего ребёнка???

– Девушек всегда отдают замуж!

– Аро едва исполнилось 90!

– Дамиену было 16!

– Ну и чего ты хочешь теперь от дочери? Она вдвойне дитя!

– Она больше не демон! Она – девица! Она должна учиться танцам и вышивать гладью!

– А почему не крестиком?

– Не прикидывайся идиотом!

– Нет, ну, а в самом деле, почему не крестиком? – Борн выдохнул первым, понимая, что орать друг на друга они с Фабиусом могут долго, но проблему с Дианой это не решит.

– Потому что крестиком – это плебейское искусство. Это кухарка пусть вышивает крестиком! Диана – дочь… М-м-м… – замялся Фабиус.

– Ты сам не знаешь, чего от неё хочешь! – подвел итог демон.

– Нет, это ты ничего не знаешь! Диана мучает сама себя, страдает! Она не может найти себя в женских искусствах, ведь внутри у нее души двух мальчиков! Ты слеп в своём демоническом всезнайстве!

– Ты полагаешь, что раз я на всех углах не кричу о наших проблемах, то я их не вижу? Сам оглядись уже!

Магистр огляделся и узрел несчастного библиотекаря. Он хмыкнул, вместо извинений, крутанулся на пятках и исчез.

***

Как только отец скрылся в башне, Диана, не медля ни единого мгновения, вывела из денника Фенрира и, не слушая причитаний Мялко, сама взгромоздила на жеребца седло.

Младший помощник конюха повздыхал-повздыхал, глядя, как хозяйка снаряжается в путь-дорогу, да и оседлал чубарую.

– А ты-то куда собрался? – вскинулась Диана.

– Так до Лимса же проводить, – пробурчал рыжий, взбираясь в седло.

Диана хмыкнула, и жеребец галопом взлетел на мост, ведущий с острова посреди Неясыти на её же берег.

От моста дорога на Лимс изгибалась вокруг холма, а потом тянулась до ближайшего леса, и Фенрир стрелой полетел по ней.

Снег стаял, дожди пока ещё даже не начинались, потому дорога была сухая. Самое то, чтобы проверить резвость коня.

Мялко гнал кобылу экономной рысью. Чубарая, хоть была хитра и неказиста на вид, при должном седоке даже в галопе от породистого жеребца почти не отставала. Тем более что парень, выросший при конюшне, знал о резвости больше новоявленной хозяйки, и скоро догнал её.

Диана ещё раз фыркнула, обнаружив его на подобающем, но небольшом удалении, но больше удирать не стала. Так они и ехали вместе до леса. Светлого по весне у опушки, но вглубь, где молодая сосновая поросль, вполне густого и тревожного.

Дальше Диана по дороге не поехала. Свернула в лес. Она уже и не знала теперь, чего хочет: скакать в Лимс или – куда глаза глядят.

На лесной тропе девушка попридержала Фенрира, подпустив чубарую почти к крупу жеребца, и беглецы поехали шагом, прислушиваясь к зазывному птичьему щебету.

Девушка делала вид, что не замечает младшего конюха, но птицы свистели так переливчато, что ей захотелось узнать, как же они зовутся.

В памяти у Дианы не было таких звуков.

Она помнила себя только с начала зимы. Прошлая память сгинула вместе с душой парня, в чьё тело вселилось средоточие демона.

Отцы её часто спорили о том, погибла ли душа того парня, но к единому мнению так и не пришли. И потому Диана часто воображала себя то юношей, то демоном. Ей казалось, что внутри неё живут двое, а сама она только меняет чужие маски, увлекаясь то оружием, то книгами. Борн говорил ей, что Аро любил книги, а сын магистра, Дамиен, оставил ей «в наследство» меч и кольчугу.

– А что это за птичка кричит? – не выдержала она наконец.

– Так свиристель же, – отозвался Мялко, неуверенно подъезжая ещё ближе и пристраиваясь сбоку. – Птицы сейчас гнёзда вьют, чтобы отложить туда яйца.

– А зачем? – за зиму Диана прочла пару толстых книг про устройство людского мира, но про яйца и гнёзда ей там ничего не попалось.

– Чтобы вывести деток, маленьких птенчиков, – улыбнулся Мялко, и ямочки проступили на его конопатых щеках. – У них клювики жёлтенькие и мягкие. А яйца у них в крапинку… Ой!

Только ловкость позволила Мялко удержаться в седле: Фенрир, почуяв что-то шарахнулся, едва не подмяв под себя чубарую.

А вот Диана, не смотря на крошечный опыт езды, сидела, как приклеенная. Этим она и очаровала мальчишку, когда, ещё по снегу, магистр разрешил ей первый раз сесть на своего боевого коня.

Фенрир, знавший сына магистра, не узнал дочери, дал козла, но Диану ни сбросить, ни испугать не смог. С тех пор Малко восхищённо таращился всякий раз, когда девушка приходила на конюшню. Потому и согласился на непотребство с деревянным мечом, хотя знал, что ругаться магистр будет шибко.

Как ни натягивала Диана повод, жеребец всё фыркал и бил копытами.

– Там, в кустах – кто-то есть! – Мялко уверенно протянул руку. – Вона чернеется.

Кусты и правда зашевелились, и тут же стало понятно, что чернелись там оборванцы, помладше Дианы и Мялко. Они выбрались из кустов, и рыжий стал испуганно загибать пальцы, пытаясь их сосчитать.

– Пять! – подсказала Диана.

– Чегой-то это за пять? – грозно сжав здоровенный дрын спросил самый высокий парнишка. На нём был рваный кафтан с чужого плеча, а сверху кафтана – новенькая обвязка с мечом. – Сызроду не знал такойной ругалки!

– А вот дам тебе пять раз по башке – так сразу и узнаешь! – парировала Диана и вытащила меч. Глаза её налились алым, словно у демона, и Мялко едва подавил вскрик.

Высокий парнишка уставился на Диану, как завороженный. Остальные – так и вообще растерялись, готовые разбежаться по соседним кустам.

– Драться хочешь, так палку брось! – звонко крикнула Диана. – Дерись, как рыцарь!

Парнишка хмыкнул, отбросил дрын и тоже вытащил меч. Такой же ржавый, да ещё и зазубренный.

Диана с хохотом спрыгнула с Фенрира и накинулась на врага.

Драться мечом парнишка не умел, разве что дрыном. А может, от страха руки у него онемели, или волю его сковало каким-нибудь колдовством?

Диана тоже пока не очень умела драться, больше глазами пугала. Но, когда увлекалась, руки её вдруг начинали махать мечом, словно сами собой.

Может, дело было в магии, вселившейся в неё вместе с «душой» демона, а может, в том, что магистерский сын до превращения в девицу меч держал как надо. Он не успел его завернуть в промасленную тряпку, и оружие заржавело, но «руки» Дианы потом и меч нашли, и как держать его вспомнили.

Помнили они сейчас и то, как и куда нужно бить. Пока Мялко молился, зажмурившись, Диана успела выбить меч из рук парнишки, прижать его к сосне и приставить клинок к его кадыку.

– Видал как надо! – воскликнула она.

– А ты откуда этакая? – удивился парнишка, видя, что убивать его не будут.

Дружки его тоже повеселели немного, зашумели, придвинулись.

– Из дома сбежала! – Диана с размаху всунула меч в ножны, совсем не боясь обступивших её юнцов, и вздохнула. – Достали! Воспитывают, воспитывают… Блины я им должна печь! Я фехтованию учиться хочу. В Лимс еду, мастера поискать.

– Так отец тебя в Лимсе тут же и споймает, дуру такую, – хмыкнул побеждённый парнишка и подобрал свой дрын. – Увидят тебя в городе соглядатаи и донесут за два глея. Приедет батька, выпорет и замуж отдаст за старика, как поруганную.

– Как это? – поразилась Диана.

– Да вот так! Оставайся лучшее с нами? Меня Карай кличут, а это – он указал на других. – Бандиты моейные – братья Пастухи, Бумшай да Савка. Мы давеча купца вусмерть почти ухайдокали. У нас мука есть и солонина. Айда с нами?

Диана повертела головой. Двое мальчишек и правда были на одно лицо, верно братья.

– А почему вы в лесу живёте?

– А так дома жрать нечего. Весна жеж. Вот как будет осень, так можа на зиму и домой.

– А примут?

– А чего им? Ну, выпорет батька.

Диана хмыкнула, разглядывая оборванное воинство.

– Пошли, – улыбнулся Карай. – Ты – красивая! Будешь нашейной королевой. Как у настоящих бандитов. Мы с тобой цельный обоз ограбим. И в зиму домой не пойдём. А как поедет тута учитель твоейного фейхтования, так и его поймаем!

Этот довод Карая и решил всё дело. Диана и сама понимала, что в городе её быстро найдут и вернут на остров.

Ей бы и сейчас не удалось уехать, будь дома второй отец – всемогущий Борн. Он бы и мост дыбом поставил, и коня заворотил. А вот теперь пусть ищут её, где хотят! Пусть попробуют вернуть!

Ни холода, ни голода Диана не боялась. Грела её унаследованная от Борна демоническая кровь, голода она просто пока не знала.

А вот опека надоела ей страшно. Да и кому не захочется побыть королевой, хотя бы и у начинающих бандитов?

***

– Позор, несмываемый вред… – бурчал глава медников.

Кровь прилила к его лицу, делая его похожим на медное блюдо с двумя крупными сливами на нём.

Магистр Фабиус тоскливо думал о том, что вред не может быть несмываемым. Но лучше ему от этого не становилось.

Солнце, хоть и закатное, хорошо освещало синяки на лице главы медного цеха. За его спиной мялось ещё полдюжины медников.

В магическую башню жалобщики идти побоялись, и магистр принял их в летней кухне за деревянным столом.

С побега Дианы прошло две недели бесплодных поисков.

Вернувшись от Борна и обнаружив, что дочь ускакала в Лимс, взбешенный Фабиус тут же послал в погоню конюха на оставшемся в конюшне мерине – табуна-то на острове не держали. Конюх доехал до города, но не нашёл и следов.

Уже другим днём Фабиус отправил в Лимс мажордома – купить жеребца и нанять соглядатаев. И к префекту послал ворона. Но дочка – как в воду канула.

Запропастился и Борн: сколько маг ни кормил Локки яблоками, демон не отзывался. В Аду, что ли, сгинул? А как найти Диану без Борна маг придумать не мог.

Зато на остров, в резиденцию магистра, потянулись жалобщики.

Сначала явился менестрель, заявив, что некие ужасные разбойники (откуда в Лимсе разбойники?) напали на него и раздели почти догола, заставив ещё и петь нагишом.

От менестреля так сильно разило дешёвой брагой, что Фабиус приказал выгнать его взашей.

Потом подоспела уже почти серьёзная жалоба про ограбленный обоз, что растянулся далеко по дороге, да и потерял телегу с мукой.

Потом пришёл избитый крестьянин, что не довёз до Лимса мешок с молочными поросятами.

Жалобщики напрягали магистра страшно: не умея ничего объяснить толком, они и уходить не желали. Хотя непонятно было, почему тащились к магу, а не к городской страже?

И вот сегодня Сатана принёс медников.

Вчера ночью здоровенные подмастерья из кожевенного цеха решили поколобродить. Стражники, заметя такое дело, ушли от греха в казарму, и парни всю ночь орали песни да пугали прохожих. Но под утро кто-то подстерёг гуляк в Медном переулке, ограбил и побил их же колодками для разминания кож.

Подмастерья, недолго думая, отмутузили первого встречного медника. А медник оказался одним из лучших мастеров в городе, да ещё и главой медного цеха. И требовал теперь с кожевенного цеха выкупа кровью. Мол, подавайте нам своего мастера, а мы его также побьём.

– Мастера Сколева или Бурака хотим, – гнусил он уставаясь в пол. – Пусть кровью заплатят…

Магистр морщился и сжимал зубы, чтобы ругательства не просунули сквозь них свои грязные морды.

Ну что за люди? Всё бы им кровь за кровь, будто и не знают другого выкупа!

– Прочь, – выдавил он, чуя, что не удержит себя боле. – Завтра будет вердикт. Звёзды сегодня не те! Прочь!

Медник стал было пучить на Фабиуса мутные очи, обведённые тёмными кругами кровоподтёков, но тут Локки, дремавший у мага на плече встрепенулся, расправил крылышки и защебетал тоненьким голоском.

Медник струхнул и попятился, а Фабиус расплылся в улыбке. Он понял, что адская тварь почуяла Борна, возвратившегося, бес знает, откуда, но возвратившегося-таки!

***

Библиотекарь мэтр Иборэн улёгся в постель ещё до заката. Супруга его приболела, он пичкал её домашними микстурами, растирал самодельной водкой, а когда жена забылась тревожным сном, улёгся рядом и сам. И тут же уловил запах гари.

Протёр заслезившиеся глаза и вздрогнул – перед ним стоял Борн. Слегка светящийся, обгорелый и измученный.

– Был я у самых Адских врат, – выдохнул он. – Бегал от стражи. Сидел в засаде.. Нету там никаких яиц!

– А где же они тогда? – так и подскочил любопытный библиотекарь.

Жена его, проснувшись, завизжала, и он, быстренько подхватив подбитый ватой халат, поспешил к двери, маня за собой Борна.

– А пошли-ка на кухню! А то напугали мою старуху!

Демон с библиотекарем уселись за чисто выскобленный стол, старик нагрел чаю, достал домашней водки, чтобы добавить в чай для сугреву, и они стали обдумывать провалившееся мероприятие.

– Мы же правильно прочли с тобою – у врат! – настаивал библиотекарь. – Это была самая верная книга!

– Я долго наблюдал за вратами в Верхний Ад, а других там нет! И не увидел ни одного яйца!

– А может, это не те врата? – спросил библиотекарь.

– В преддверии Ада – одни великие врата. Больше мне ничего и в голову не идёт…

Приятели уже решили было отправиться в столичную библиотеку и поискать других книг, когда из спальни раздался протяжный женский визг.

Супруга библиотекаря решила, видно, сначала, что Борн ей приснился. Она задремала, потом услыхала на кухне шум, проснулась, выглянула и…

– Ох, ведь несносная баба! – пробурчал библиотекарь, которому пришлось шлёпать в спальню, успокаивать жену чаркой всё той же водки с чаем. – Хорошо хоть дочка уехала. Вот было бы визгу…

– А много ли у тебя детей? – полюбопытствовал Борн.

– Да рожаются, как котята, но сейчас-то живы всего трое. Двое-то в другом городе, а старший сын живёт тут же, в Лимсе. У бывших коровьих ворот.

– У бывших? – переспросил Борн.

– Ну, там сейчас-то нету ворот, а раньше, когда-то, они там были. Скотину через них на выпас гоняли, потому и Коровьи. А теперь…

Но Борн уже ударил себя с размаху по лбу.

Жест этот он перенял от Фабиуса, любившего то за бороду себя дернуть, то по башке долбануть. Дурные привычки – они самые прилипчивые.

– Бывших! – воскликнул демон. – Ах, я, хвост от больного гургла! Сатана-то ведь перенёс врата, когда женился! Место для выезда из ворот супруге его не понравилось – серное и вонючее. Вот в этой-то серной горячей жиже – самое место драконьим яйцам!

– От ведь, бабы! Сколько от них хлопот! – удивился библиотекарь. – Самим Сатаной командуют! Так значит, нашли?

– Почти… Только там до сих пор стоит казарма свиномордых стражников. Уже никто не знает, что они там охраняют, но, чтобы похитить яйцо, мне… Мне будет нужна твоя помощь, старик! Готов ли ты отправиться со мной в Ад?

– Но я же там угорю?

– Не так уж там жарко для человека, чтобы свариться за пару минут. А Фабиус придумает, как уберечь тебя от ядовитых серных паров!

Борн взял старика за руку и тут же переместил пред лицо Фабиуса, разъярённого тем, что он уже два часа бесплодно взывает к Борну, а его – нет как нет.

– Где тебя носит? – взревел измученный призывами маг.

– В Аду, – просто ответил Борн и представил Фабиусу библиотекаря. – Знакомься! Это мэтр Иборэн, он нам поможет раздобыть драконье яйцо!

– Да на что сдалось тебе это яйцо! Да знаешь ли ты, что Диана пропала?

– С чего это ты взял? – удивился Борн, магическим чутьём моментально нащупав дочку в соседнем лесу.

– А где же она, по-твоему?

– Не так уж и далеко. На коне – за полдня доскачешь.

– И что она там делает?

Борн задумался. Бандитское воинство Дианы в этот час развело огромный костёр, жарило ворованных поросят и пело разухабистые песни.

– Она не скучает, – подытожил Борн. – Я умерил пыл городской стражи, да и ты к ней пока не взывай. Оставь Диану в покое и помоги мне. Мне нужно, чтобы мэтр Иборэн не задохнулся в Аду за то время, которое нужно нам с ним, чтобы похитить яйцо.

– А почему тебе нужен он?! – вспылил Фабиус. – Неужто я сам не могу?

– Ты понадобишься мне здесь. Авантюра наша займет не меньше недели. Без разведки и репетиции – в Нижнем Аду делать нечего. А ты должен будешь за это время распустить слухи, что я похитил из Ада волшебное драконье яйцо, исполняющее любые желания.

– Но это же чушь! Нету такого яйца!

– Так вот и придумай, сочини историю поумнее, чтобы поверили. И разошли письма с воронами самым болтливым из городского совета.

– Но я же не сказочник! – возмутился Фабиус.

– А кто? – удивился Борн. – Магия ушла из вашего мира. От мастерства его магов и так останутся одни сказки. Придумай же что-нибудь? Сказку или балладу?

– Но зачем?

– Узнаешь. Уверяю тебя, иначе нам с Дианой не сладить.

– С Дианой?

– Ну а с кем, глупец?

– Но причём здесь яйцо, исполняющее желания? Ты хочешь заколдовать его?

– Я хочу, чтобы Диана вернулась домой. Мне не нравится, что она сидит на сыром лапнике в холодном лесу. Пусть в ней есть моя огненная кровь, называемая вами средоточием огня, но она так же и человек. Застудит себе что-нибудь женское, а я хотел бы рождения внуков.

– И для этого тебе нужно яйцо?

– А у тебя есть идеи получше?

Магистр хмыкнул, пожал плечами и, хлопнув дверью, ушёл заниматься противоугарной маской для мэтра Иборэна.

***

Старый библиотекарь в страшной маске, похожей на свиное рыло, в пятачок которого был набит толченый уголь, сидел в засаде за огромным горячим валуном. Грудь его судорожно вздымалась – в Аду было не только вонюче, но и весьма жарко.

Прямо перед библиотекарем высились заброшенные врата в Ад, напоминающие скальную гряду, утопающую в вонючем болоте.

Из болота торчали золотые «макушки» драконьих яиц. Их было не меньше десятка. Никому не нужные, они миллионы лет парились тут в кипящей жиже.

На яйцах сидели стражники, удивительно похожие на свиней. От скуки они играли в карты и в крестики-нолики.

Почему никто не перевёл их отсюда к новым вратам? А это надо спросить адскую канцелярию.

Борн, понимая, что старик не высидит в пекле долго, бесстрашно материализовался прямо перед скучающими стражниками.

Сначала они глазам своим не поверили. А потом захрюкали грозно, схватили зачарованные копья и бросились ловить коварного изгоя.

А мэтр Иборэн неуклюже поднялся – одежды на него тоже накрутили с избытком – поддёрнул перчатки из химерьей кожи, что пожертвовал для такого дела Фабиус, и пошёл к яйцам.

– Ах! – ногам его стало жарко даже в толстых кожаных сапогах.

Библиотекарь собрался с силами, схватил самое крайнее яйцо – горячее, тяжеленое, побежал к камню… И тут же Борн материализовался перед ним под крики разъяренных стражников, схватил старика и был таков!

***

Диана сидела чуть в стороне от костра, на самом обрыве, на выступающем из земли корне сосны. Она грустно смотрела в воду.

Свободная жизнь ей вроде бы нравилась. Как и обожание шумного мальчишеского воинства. Вот только платье расползалось по шву, курточка была вся в жирных пятнах, а волосы слиплись и потеряли блеск

Демоны в Аду не моются, только натирают тело пряностями, чтобы отпугнуть паразитов, а вот людям следить за чистотой тела непросто.

Ах, какое душистое мыло варила Малица, кухарка Фабиуса! А какие чудесно чистые платья приносили ей прачки…

Но вернуться в башню из-за мыла?

Мялко сочувственно смотрел, как Диана разбирает засаленные пряди.

– Я сварю тебе щёлоку, – пообещал он. – Нажгу берёзовой золы и сварю. Щёлоком хорошо волосы мыть.

Рыжий плохо прижился в банде. Был слишком мягок и вежлив, потому держался поближе к хозяйке.

Диана вздохнула: ей и в свободе не всё нравилось. В лесу не было любимых книг, еда была грубой и однообразной, песни грубыми, вечера – долгими и небезопасными.

А главное – легче-то ей не стало. Душа всё так же болела и разрывалась напополам.

Она давно вернулась бы, но боялась гнева отцов. Маг-то поорёт и успокоится, а вот прогневить демона Диане ещё не доводилось. А вдруг как он рассердится на неё и?..

Королева бандитов прислушалась: она ждала возвращения разведчиков, направленных в Лимс. Последнюю неделю её банда совсем разохотилась до чужого добра. Как бы стража не сделала вылазку в лес?

Близнецы, ходившие в город, выросли, как грибы после дождя: ни один сучок не хрустнул.

– Ну, чего там? – строго спросил долговязый Карай, вглядываясь в возбуждённые лица. – Не ищут? Не говорят про нас?

Близнецы замотали белобрысыми головами.

– Про яйцо! – выпалил старший, у него на запястье был амулет из красной шерстяной нитки. – Все говорят про яйцо! Маг задостал его прямо из Ада!!

– Оно там – сугубая драгоценность! – вклинился младший, боясь, что ему не достанется славы первого, принесшего хорошую весть. – Оно желания исполняет! Вот прямо все!

Сердце Дианы ёкнуло. Она часто лежала без сна и мечтала, что было бы с нею, если бы она осталась демоном или магистерским сыном? А кем? Кем бы она осталась, если бы выбирала сама?

– Вот бы украсть?

– Да куда тебе!

– Мы бы зажелали себе дворец и целый сундук глеев!

– Тоже мне! Я бы сразусь правителем стал!

– А я!.. А я!..

– Да ты забоишься лезть в башню к магу!

Голоса мальчишек звучали, словно через вату.

Диана сжала кулаки и встала с тёплого древесного корня.

– Я не забоюсь! – твёрдо сказала она, тряхнув немытой гривой тёмных волос.

***

Яйцо было прекрасно. Покрытое нежной золотой чешуёй, оно сияло и источало чудесные ароматы. Библиотекарь поверить не мог, что взял его в вонючем болоте.

– А не замёрзнет оно на земле? – волновался магистр, разглядывая это прекрасное чудо, аккуратно уложенное прямо в камин.

В камине бурлил горячий источник, но адского жара он, разумеется, не давал.

– Яйцо давно созрело и не боится холода, – пояснил Борн. – Ему теперь требуется магическое желание нужной силы, чтобы…

– Чтобы что? – нахмурился Фабиус. – Не желания же исполнять?

– Нет, – покачал головой Борн. – Не желания.

– А что?

– Позже. Я устал и хочу отдохнуть. А Диана, узнав о яйце, медлить не станет. Она ещё верит в сказки.

– Ты хочешь сказать, что она… – Фабиус поморщился, словно от боли, – тяготится своим естеством?

– Да, маг. Она мечтает вернуться в старую ипостась. Стать мальчиком или демоном. Но яйцо даст ей больше.

– Да что же?

– Поспи, – уклончиво ответствовал демон. – Нас ждёт суматошная ночь.

***

Диана знала все ходы и выходы в отцовской колдовской башне. И знала, что бояться ей некого – магия исчезла из мира.

Только Борн, её второй отец, мог бы использовать её. Но демон давно не давал о себе знать, а бояться Фабиуса? Ха!..

Так думала Диана, подплывая к острову поздней ночью на уворованной у торговца лодке.

Грёб Мялко. Остальное её воинство осталось в лесу.

Остров был тих, дома окутало тенью, только тёмная башня громоздилась шапкой, надвинутой на глаза.

Диана тихонечко выбралась на мостки, Мялко привязал к ним лодку и остался караулить её.

Куда же отец спрятал яйцо?

Это же должно быть тёплое место, верно?

Диана заметила, что подвальное окошко башни слегка светится. Там, конечно, мог резвиться неугомонный Локки, но там же и горячий камин, кипящую воду к которому Борн подвёл из глубоких подземных источников!

Диана тихонечко вошла в башню и спустилась в подвал. Она угадала: светилось яйцо. Огромное, как дыня, оно лежало прямо в камине!

Девушка восторженно ахнула и, не боясь жара, схватила яйцо!

Оно оказалось совсем не горячим, тяжёлым и шелковистым наощупь. Его хотелось прижать к себе крепче и не отпускать никогда!

Чего же ей пожелать? Для себя или для всех?

Возвращаться в лес ей совсем не хотелось, но как же мальчишки?

А надо ли ей выбирать за них? Да разве это мечты – про сундук глеев?

Диана медлила, а яйцо становилось всё горячее. Оно уже жгло ей руки.

Неужели желание нужно произносить сразу? Немедленно?

– Я хочу… – прошептала она, и слёзы потекли по щекам.

Она не знала, чего хотеть.

Если она решится оборотиться в демона, примут ли её в Аду? Ведь Борн – изгнанник? Значит и она всю жизнь проведёт в одиночестве на чужой ей земле, растеряв тех немногих друзей, что у неё появились?

А став мальчиком, она потеряет магическую суть и останется один на один с занудой Фабиусом! Вот тогда-то он её точно выпорет за всё хорошее… А если заставит взять в жёны старуху?

Пальцы Дианы ослабли, и яйцо чуть не выскользнуло из них. Она обхватила его покрепче и прижала к груди, нагревшееся уже почти нестерпимо.

– Да что же мне пожелать?! – воскликнула она в отчаянии. – Как я могу знать, что будет мне лучше?

И тут яйцо треснуло, из него показалась золотистая мордочка с опалесцирующими глазами, потом лапки, а потом скорлупа рассыпалась, и раздался полный паники испуганный писк.

Крошечный дракон заметался в руках у Дианы, как ящерка-переросток. Он был холодный и ужасно дрожал.

Вскрикнув, она прижала малявку к нагретой яйцом груди.

Малыш перестал пищать и умильно уставился на неё.

Диана улыбнулась ему:

– Что, не успела я загадать желание?

Дракончик раскрыл розовую пасть и жалобно пискнул.

Диана ощутила щекотание в голове, а потом – неожиданно сильный голод.

– Молока? – догадалась она, глядя, как дракон жалобно тычется носом в её ладони.

***

– Смотри, она уже поит его молоком, – улыбнулся демон.

– А если бы он не вылупился? – нахмурился маг.

– Вряд ли это было возможно. Диану разрывало от противоречивых желаний, а драконы эмпаты. Он ощутил родственную душу и проломил скорлупу. В Аду ему пришлось бы ждать такого шанса ещё миллион лет.

– Значит, на самом деле она хотела обрести не свободу, а друга?

– Она хотела стать собой. Но чтобы девочка превратилась в девушку, ей нужно дать того, о ком она будет заботиться. Кормить, защищать от твоего гнева, когда её подросший питомец сожрёт свою первую корову.

– Корову? – взревел маг. – А помельче дракона ты ничего не догадался ей подарить?

– Дракон – одно из немногих созданий, способных любить. В ваших книгах пишут, что в древности драконы, прирученные людьми, защищали их даже от своих адских собратьев.

– А что будет теперь с её оборванцами?

– Нам придётся позаботиться и о них. Пока дети маленькие, мы отвечаем за тех, кого они приручили. Ты откроешь в Лимсе школу для бедноты, магические книги сгодятся для обучению чтению.

– Да уж… Библиотекаря-то ты уже присмотрел.

– И неплохого. А вот учителя фехтования ещё надо найти. Не забывай – внутри нашей дочери течёт кровь двух не самых слабых… мужчин. И оружие она любит не меньше пелёнок.

– А вдруг она начнёт выбирать между любовью и дракой?

– Тот, кто один раз ощутил любовь, уже не откажется от неё. Ну а если Диана ещё и мечом рубить научится…

Всадники

Иногда меня в шутку или всерьёз спрашивают: есть ли жизнь после смерти?

Иногда я отвечаю. Ведь какими бы царями природы мы ни считали себя, умирать страшно. И очень хочется уйти, зная, что там, за гранью, тоже «зелёные холмы» и слепящее солнце.

Мне кажется, я помню другие миры, там, после смерти. Помню, как лучи солнца падают в пыль. И следы копыт. И ещё я помню, как купаю лошадь.

Но всё это очень далеко, в мире, где есть Всадники...

1. Были следы копыт.

Пылью рассыпан свет...

— Друг мой, ты не молчи.

Скоро нальёт рассвет

Чашу и поднесёт

С кровью к моим губам.

Ты расскажи мне? Сам

Я побоюсь уйти.

Что там, за гранью «жить»?

Что там, за словом «смерть»?

За руку ли возьмёт?

Плакать мне или петь?

Ты ж не проводишь? Нет?

Перед рассветом ночь

Студит дыханьем грудь.

Сердце моё молчит.

Смутен и долог путь.

— Где-то в рассветной мгле

Слышишь далёкий звон?

Друг мой, доверься мне:

Жизнь — это только сон.

Слушай: звенит, зовёт

Красной зари петух.

— Раньше меня рождён

Страх мой. Мне не уснуть.

Сказку мне расскажи,

Может, сомкну глаза?

— Смерть неподвластна лжи.

Слушай, что рассказал

Ветер мне, что костёр

В темной ночи шептал.

Были следы копыт,

Пылью рассвет играл...

2. Каждая душа полна мыслей о странствиях. Кто знает, где бывают наши души, когда мы спим?

Спи, друг мой. Встретимся там, во сне. И там ты, может быть, мне поверишь.

Баю-баюшки, баю,

Баю ягодку мою.

Не для острого клинка,

А для белого венка.

Баю-баюшки, родной,

Солнце скрылось за горой.

Солнце спит, не дремлет враг,

Мягко стелет ночи мрак.

Баю-баюшки, мой сын,

Ты у нас с отцом один.

Как под звёздами луна,

Как дороженька одна.

Если бы пыль не клубилась ещё на дороге! Тогда бы он мог сказать себе: «Окстись, Дмиор! Не было никакого Всадника! Не было, и быть не могло! Всё это бабьи сказки да выдумки рыбоедов с берегов Закатного моря. А нам, городским, не пристало...»

Но мелкая, словно пудра, пыль ещё висела над дорогой. И первые солнечные лучи бежали по следам копыт.

Первосвященник* Дмиор сплюнул в пыль, отёр безусый рот широким рукавом жёсткой просоленной рясы и зашагал назад, к морю — прочь от следов, прочь от морока на рыжем коне. Морока, которого не было, и быть не могло. Ибо в Книге Веры нет никаких Всадников, а значит...

Дмиор обернулся и осенил себя охранным знаком. Последние золотистые пылинки ещё кружились. Морок, богохульство.

Вечные Всадники, как считали местные жители, возвещали мор, военный набег или иную какую напасть, надвигающуюся с той стороны, откуда появлялся Всадник.

Дмиор посмотрел в сторону холма, именуемого Кошачьей Головой. Именно там увидел он первоначально расхристанного босоногого парня на рыжем коне, нагло и безнаказанно проскакавшего после мимо Дмиора и растаявшего в воздухе через два на восемь шагов.

Только пыль эта проклятая, пыль да следы, утверждавшие, что Всадник был, что не напекло башку первосвященнику, не верящему в Дикую Бабу, Всадников и прочую нечисть.

«Всадник с запада, — против воли подумалось Дмиору. — Значит, беды надо ожидать с запада».

Он зашагал дальше, размышляя, сможет ли не возвестить деревенским о явлении ему Всадника...

3. Спи, друг мой. Стоило мне начать сказку, а ты уже закрыл глаза.

Спи, дорога сама поведёт тебя, не давая свернуть. Потому что, вижу я, ты не облегчил душу перед смертью. И в ушах твоих не музыка мироздания, а отзвуки незабытых битв. А значит, твой путь ляжет едва ли намного выше того мира, где мы прощаемся с тобой сейчас.

Там тоже кипят страсти и лезвие ударяет о лезвие. И душа почти так же несвободна. Но всё-таки...

Стоял на часах и сменился чуть свет.

Но к гарде стекал тонкой струйкой рассвет.

И друг мне сказал: «Ножен просит твой меч».

Но знал я, рассвет будет плакать и течь.

С кровавым мечом я к закату ушёл.

И ранил бы солнце, но месяц взошёл.

И в ужасе долго блуждал я во тьме.

Лишь кровь на мече указала путь мне.

Пришёл я с восходом в сияньи огня.

И воины утром встречали... меня!

(«Баллада о кровавом мече»,

сочинённая Эрэльрихом, песнопевцем)

Иногда мне кажется, что каждую ночь я умираю. А каждый день воскрешаюсь к новой боли. И тогда тоска сдавливает мне грудь своими железными руками. И хочется не просыпаться.

Спи, друг мой, ты не знаешь, что мы никогда больше не встретимся. Ведь я начал умирать, когда ты ещё не рождался. Я променял вечный свет на схождение в материю, а ты... Если ты и вправду ничего не помнишь, может быть, твоя чистая и светлая душа зародилась на этой земле?

Для меня же ни здесь, ни там ещё очень долго не будет ничего. Так долго, что это кажется вечностью. Хотя... Надежда безгранична. На то она и надежда.

Оживление. Небывалое оживление царило в маленькой рыбацкой деревушке. Рыбаки снимали вывешенные на просушку сети, рыбачки увязывали скарб, сновали туда-сюда босоногие ребятишки.

С растущим раздражением смотрел на эту суету первосвященник Дмиор. Губы кусал, если б не муштра монастырская. Так и не обжился он, выходит, в этой деревне, так и не стал для этих людей отцом духовным и наставником.

Никто он им. И они ему — никто. Почему снимаются? Куда уходят? Как мыши болотные, что иной год вдруг сбиваются в стадо и кочуют в северных землях. И эти туда же, скудоумные. Год учил, окормлял, в холоде, в нужде — совета не спросили...

Дмиор стоял до тех пор, пока не сумел отбросить прочь дурные обиды. Читал: «Чистый светел, да охрани и наставь...» («Мнэто мэтэри, унто бэ анамиори. Прэсто...»).

И дурные мысли ушли. Тогда твёрдо и широко шагая, отправился он на поиски старейшины.

Нашёл быстро. Тот торопился сдержанно, без суеты. Оно и тяжело ему было суетиться — крупен был старейшина, широкоплеч, рукаст, телом и умом страшен. Но сердце имел доброе и терпеливое. За то и почитали.

— Собираетесь? — спросил Дмиор без приветствия, хоть и отсутствовал два дня ради молитв и размышлений.

Старейшина неторопливо проверил узел на потёртом ремне, глянул в сторону моря и ударил в лоб, без экивоков:

— Всадник был о восходе. Набега ждём.

«Мнэто мэтэри...» — забормотал Дмиор не молитвы для, а успокаиваясь. Не могли же они, в самом деле, видеть Всадника? Не видно от деревни Кошачьей Головы. С моря? Да кто успел бы в море, Всадник-то был о самом восходе.

— Я спешил, думал, не видели, — против воли вырвалось у него.

Старейшина скупо кивнул:

— Знаю, несведущ ты. Как не увидишь Всадника, когда свет от него, словно ножом по сердцу? Жилы вспучило. Сбирайся и ты. Мальчишек помогать пришлю.

Дмиор, всё ещё в расстроенных чувствах, заспешил к скудному своему жилищу — каркасу, обтянутому рыбьими кожами. Невелико добро.

Старейшина послал вслед двух подростков. Они стали увязывать нехитрые пожитки Дмиора, повинуясь его указаниям. Шептались между собой.

Первосвященник прислушался и понял, что мальчишки гадают, как звали Всадника. А он и не знал, что у Всадника может быть имя. Как-то не снисходил до местных суеверий. Да, откровенно говоря, и не слышал ни разу про Всадников от деревенских. В городе байки ловил — а тут...

— А что, разные они бывают, ваши Всадники? — не сдержался он.

Мальчишки умолкли. Дмиор ощутил, что словно бы натолкнулся на стену. Словно бы... Да нет, не могло суеверие про Всадников быть той таинственной религией, что препятствовала проникновению на побережье насаждаемого протекторатом культа Чистого. И всё-таки...

Мальчишки прятали глаза — не отвечать старшим считалось здесь делом далёким от вежества. Дмиор ждал.

— Восемь и шесть, — буркнул белобрысый мальчуган. — Восемь добрых, а шесть... — он осёкся и снова спрятал глаза.

— Почему ж так? — искренне удивился Дмиор.

— Наставник говорил, что даже при равенстве сил должно быть восемь чистых на шесть нечистых, — пояснил мальчик постарше. — Потому что мало победить зло. Нужно, чтобы кто-то мог посадить новые семена добра. Добро нужно возродить, а зло... Зло заведётся само.

Мы сидели у костра вместе с наставником, готовые слушать очередную балладу. Однако Эрэльрих был сегодня мрачнее обычного, молчал, смотрел в костёр и словно ждал чего-то. Многие из нас истомились.

— Скажи, Эльрих, а существуют ли взаправду Всадники? — спросил кто-то.

— Что значит, «взаправду»?

— Ну... было ли всё это? То, что поётся в балладах?

— Во что мы верим, то и было! — отрубил наставник. — А каждый не верящий в свет, считай, сидит уже в корзине нечистого. Как наполнится корзина — так и миру конец!

И тут, словно аккордом к тишине после его слов, со стороны моря донёсся вдруг конский топот. Топот нарастал, мы вскочили с криками, ведь кто-то скакал прямо на нас. Лишь Эрэльрих остался сидеть у едва мерцающего костра. И топот угас, не коснувшись углей.

— Сядьте! — властно сказал тогда наставник. — Я спою вам сегодня о Всаднике, который бродит во тьме, как ветер.

Его негибкие уже пальцы коснулись струн цитры. Сильно и больно зазвучали струны. Но баллады всё не было.

— Это тот, из чьей песни родился ветер?

— Ветер старше нашего мира.

— А в балладном своде написано: «И из песни его родился ветер».

— Пора бы вам знать, что такое метафора, — наставник отложил инструмент и с раздражением поначалу стал рассказывать, как в далёком мире полюбил один юноша прекрасную девушку. Но лучше бы он полюбил ветер, тот чаще бывает ласков. Когда юноша понял это, он сложил лучшую из песен и подарил её любимой. Но и песня не согрела ей сердце, ведь никто не знает, было ли оно. И тогда ветер подхватил песню юноши. И юноша ушёл дорогами ветра. И до сих пор блуждает между мирами.

Эрэльрих стал, наконец, плести сложную вязь звуков. И, когда мы были захвачены ею, запел.

Вчера тебя у моря ждал.

Лизал ладони мне закат,

Был одинок песок у скал,

Где я, сомкнув ресницы, ждал.

И пену выплюнул отлив.

Охрип от боли я, но встал,

И голос не сорвался в крик,

Мой голос тихой песней стал.

И руки я к губам прижал,

Но сердце вторило звеня.

И ветер подхватил меня,

И голосом моим кричал.

Тысячелетия во тьме

Носилась песня, что во мне

От острой боли родилась.

Та песня верностью звалась.

И верен ветер до сих пор,

И плачет ветер, и зовёт,

И режет сумеречный свод

Тобой разбуженный восход.

4. Иди. Я не стану плакать, чтобы ты не думал о том, как горько будет тут без тебя.

Там тебе и так найдётся, что вспомнить: запах травы, ладони солнца на коже... Да мало ли, чем ещё запоминается каждому это путешествие. Лишь бы не горечью, лишь бы не болью. И не слезами. Слеза... Она вроде как зов обратно.

Ты слушай. Сказка ещё немного поведёт тебя. А дальше ты уж сам. Впрочем, возможно, ты и не слышишь меня уже.

«Вины считают, что солнце — это неупокоенный воин с пылающим мечом. Каждый день он обходит землю в поисках зла. Но зло движется по следам его», — так думал «босоногий парень на рыжей лошади». И ещё он думал: «Даже если тот, в рясе, понял из нашей встречи единственное слово — „пыль“, можно ли считать, что была она зря?»

Конь босоногого, Прибивающий Пыль, шёл сам по себе, каким-то собственным хитрым аллюром — не рысь, не иноходь, так... На то и был он «Прибивающим Пыль» — с чудной поступью редкого тяжёлого дождя.

И время, как и конь, бежало неторопливо. Всадник уже начал задрёмывать. Но вдруг Прибивающий Пыль всхрапнул, уловив дверь между мирами, и тут же ворвались в неё звуки далёкой битвы.

Всадник спешился, обнял коня.

Они стояли недвижно, вслушиваясь в грозный звенящий мрак.

Самое время — пронестись мимо галопом, возвещая чью-то победу или поражение, но Всадник медлил.

Занимался рассвет.

Сгустился мрак.

Бей, бубен, бей!

Таится враг.

Бей бубен, бей!

Разбужен страх,

Бей, бубен, бей!

Открылась дверь!

Тот, кто с мечом.

Бей, бубен, бей!

Тот обречён.

Бей, бубен, бей!

К плечу плечом,

Бей, бубен, бей!

Поставь людей!

Тьма упала внезапно.

Рыбаки, покончившие с нехитрой едой, собрались у большого костра.

Если бы Дмиор не провёл среди них год, он посчитал бы теперь, что никто не испуган столь страшным поворотом судьбы: два дня назад рыбаки, откочёвывая с насиженных мест, натолкнулись на ополчение наместника Гражина, отказались следовать за ним и были согнаны, как стадо, в середину войска. В суматохе вместе с мужчинами в смертники попали священник и две женщины, не говоря уже о мальчишках, едва ставших подростками.

От страха Дмиор ощущал удивительное равнодушие к своей дальнейшей судьбе. Первосвященник сидел теперь вместе со всеми у племенного костра, где принимались решения, и пел мрачноватый длиннорукий песнопевец Эрэльрих. Ни одной из баллад, что звучали в ту ночь над немым кругом огня и искрами стреляли в небо, Дмиор раньше не слышал.

Эрэльрих вёл странные, заставлявшие сжиматься сердце сказы о людях, любивших и страдавших так сильно, что опускались небеса и звёзды начинали плакать. Он пел о людях, чьи чувства были сильнее древних богов-стихий: ветра, дождя, радуг и сполохов.

А старейшина молчал, хотя Дмиор считал, что это ему положено что-то сказать в ночь перед боем. Да и песнопевец плёл далёкие от войны кружева. Только один мрачный ритм запал Дмиору в душу отдалённым звоном мечей и привкусом соли на губах. Ритм был очень простым и зазвучал лишь тогда, когда Дмиор ощутил, что сердце успокоилось и предстоящие на рассвете испытания не разорвут его.

И тогда он понял, отчего молчит старейшина. Ведь ни от кого и так не было сокрыто, что на рассвете войска Гражина начнут сходиться с «веером» кочевников, и рыбаков они погонят перед собой, прикрываясь живым щитом от конных лучников. И будет чудо, если хоть кто-то из них встретит закат.

Чудо? Бывает ли оно?

Голос певца вселял надежду. И не только рыбаки внимали ему.

Мощный баритон резал на куски ночь, и многие из солдат Гражина, не обременённые караулом, поднимали глаза к звёздам. И когда Эрэльрих скользнул во тьму, никто не задержал его — песнопевец прошёл сквозь посты Гражина, как ветер из древних баллад.

Укрепившись духом таким странным для себя образом, Дмиор вспомнил и о молитвах и подступил с этим к старейшине.

Обычно старейшина терпел Дмиора, как бык терпит слепня, отмахиваясь хвостом и заходя поглубже в грязь. Сроду не спорили они о богословии, хотя Дмиор нутром чуял в старейшине идейного противника и даже врага. Однако бык терпел, и слепень пил кровь помалу.

Но в эту ночь старейшина неожиданно ответил на укоры Дмиора: что, мол, надо бы и помолиться перед последней битвой.

— Ты оскорбляешь Бога мыслями о том, что ему нужны-де твои молитвы! — сердито сказал он. — Бог не питается эманациями служащих ему людей, не пьёт чёрный дым кровавой жертвы. Ты видел Всадника? Само существование его противоречит духу всей вашей церкви.

— Значит, это вера во Всадников мешала мне всё это время вести вас к Чистому Богу? К Чистому и Светлому, который создал нас! Дарит нам экстаз любви своей! — воскликнул Дмиор, совершенно искренний перед смертью.

Однако пафос его речей не разгорячил старейшину. Отвечал он так же сердито и почти равнодушно:

— Мы верим в Чистого. И потому мне не о чем с тобой говорить.

— Почему же тогда не идёте вы в лоно матери-церкви, создающей храмы истинного света и...

Взмахом руки, брезгливым и скупым, оборвал Дмиора старейшина.

— Ты видел Всадника, — повторил он. — Ты слышал баллады Эрэльриха о том, как вошли Всадники в наш мир. К чему пришли они в погоне за страстями безумной силы — любви ли, ненависти ли, веры ли?

— Веры? — удивился Дмиор.

— И веры. Страсти или властны, или не властны над нами.

— Я не понимаю, — сказал Дмиор.

— Не понимаешь? — удивился старейшина. — Или силишься не понять? Тогда я объясню тебе, как объяснил бы ребёнку. Где-то и когда-то, давно, Всадники были людьми. Но люди эти были одержимы чудовищной силы страстями. И теперь им суждено блуждать, искупая своё существование тоскою по человеческому. Они очень сильно верили. И очень сильно любили или ненавидели. И ты давно уже понял это. И понял, что страсть твоя к Богу порочна. Место ей там, в холоде между мирами. Возможно, завтра мы все умрём. Но разве это повод для слез или радости? Солнце заходит и всходит, зерно умирает в земле, чтобы возродиться в колосе. Иди спать. И да будут с тобой твои молитвы, если они помогают тебе. Завтра нас ждёт трудный день.

Старейшина сгрёб угли в центр костра, завернулся в плащ из рыбьей кожи, и Дмиору не оставалось ничего иного, как тоже искать место для сна. Но ещё долго звучал в его ушах, пробиваясь сквозь дремоту, содрогающий сердце ритм.

Утро растеклось красным.

Войско Гражина выстроилось в видимости «веера» кочевников — широкого построения, удобного для быстрой атаки или внезапного наскока.

Трудно было кому-то первым перейти невидимую черту битвы.

Враги выкрикивали что-то насмешливое, но ветер, поднявшийся к утру, относил их слова. «Такой ветер, — думал Дмиор, — возможно, помешает и стрелам».

Вот по рядам кочевников прошло волнение — видно, вызывали воинов, которые решились бы выехать перед войском. Но выбор что-то шёл вяло.

Рыбаков, как и ожидал Дмиор, вытолкали вперёд. Впрочем, дали телегу с трофейным оружием — разномастными мечами, щитами, копьями, связками дротиков. Однако почти никто из рыбаков оружия не взял. Они словно бы ждали чего-то, глядя на неровный вражеский строй.

И Дмиор тоже вперился взглядом, и вдруг... на миг ослеп, а потом увидел.

Увидел того же босоногого парня.

Он выскочил внезапно, как заяц порой выскакивает из-под копыт. Жеребец спотыкается, и в замедляющемся времени ты видишь самого себя, летящего через голову оступившегося коня...

Дмиор смотрел не отрываясь. Всадник нёсся наперерез войску кочевников, навстречу чему-то иному... Да! Словно бы марево задрожало перед ним, марево страха, что гнало впереди себя вражеское войско. Словно лопнула неведомая струна, связующая небо и землю, и перед полчищем врагов встал другой Всадник!

На плечи его была наброшена волчья шкура с бельмастыми агатовыми глазами. Восседал он не на коне, а на огромном грязно-буром звере, похожем и на медведя, и на гиену сразу.

Казалось бы, войско Гражина должно дрогнуть, увидев нового, страшного врага, но случилось по непонятным Дмиору причинам, иначе. По рядам ополчения покатился воинский рёв, а рыбаки, до того безучастные, как стадо, гонимое на бойню, стали вдруг разбирать с телеги оружие. Всадники словно внушили им надежду, вдохнули боевой дух.

Дмиор видел, как охочие до гарпунов разбирали с повозки копья, а бьющие рыбу острогой — дротики. Мечи же рыбаки брали больше короткие, похожие на привычные им разделочные ножи.

— Что происходит? — спросил первосвященник, протолкавшись к старейшине.

— Всадники, — коротко бросил тот, не отрывая взгляда от босоногого парня, скакавшего к «предводителю» вражеского войска.

Босоногий приблизился к ужасному Всаднику в волчьей шкуре на длину копья и замер. Не видно было, говорили ли они о чем-то, но, похоже, просто стояли друг против друга. Всадник в волчьей шкуре был широкогруд, с могучей бычьей шеей. Зверь под ним легко мог подмять тяжеловооруженного латника вместе с конём. Однако босоногий знакомец Дмиора чувствовал себя рядом с ним далеко не былинкой, пригибаемой ветром. Вся его поза — расслабленная и свободная — говорила о том, что в мире Всадников есть более значимые ориентиры силы.

Два войска и два Всадника стояли друг против друга. И вот вселенские весы качнулись, и свершилось что-то неведомое для людей, непостижимое, но ударившее сразу по всем шести чувствам. Кто-то ослеп на миг, кто-то ощутил острый чужой запах... И тут же между Всадниками вспухла чернота и оба они сгинули.

Войско кочевников, точно одурманенное, неровно качнулось вперёд, видно, кони понесли, не выдержав напряжения.

— К бою! — взревел старейшина. — Все видели, что восемь — на нашей стороне!

Забухали тяжёлые военные барабаны — Гражин отдал приказ латникам выступать. Расстояние было ещё велико, ветер сбивал прицел и относил стрелы... Но вот взвизгнула первая раненная дротиком лошадь и всё смешалось.

Кровавое безумство гуляло по полю. Латники сшибались тяжело, до самых костей земли отдавались удары железа, останавливаемые плотью и доспехом.

Дмиор лишь слышал битву, но не видел её — кто-то силой впихнул его под телегу, где он прикрыл собою двух женщин.

Однако вскоре первосвященник пообтерпелся, взял малую власть над размякшим от страха телом, высунулся и с удивлением отметил, что рыбаки не были смяты кочевниками. Они держались вместе, пренебрегали правилами боя, бросали в ноги лошадям плащи с завязанными по краям камнями, а всадникам швыряли в глаза песок, но всё это не в пылу битвы, а расчётливо.

Дмиор понимал, что рыбаки используют телегу как ориентир, по сути — защищают её. Барабанщики Гражина, намеренные гнать рыбаков впереди, давно уже сломали строй. И в водовороте сражения образовался маленький остров, обозначенный повозкой, груженной копьями и мечами. Мало разгорячённые битвой, словно стоящие у длинного разделочного стола, рыбаки не бились. Они выполняли тяжёлый кровавый труд.

Одно было плохо — не хватало звуковых сигналов, которые стянули бы силы рыбаков ещё плотнее — сражающиеся уже начали распадаться на отдельные группы.

И Дмиор вылез из-под телеги. Ноги сразу стали у него ватными, и он начал снова сползать под своё ненадёжное укрытие. Но тут старейшина закричал, созывая своих, и Дмиор пересилил себя.

Втянув голову в плечи, он полез на телегу, оскальзываясь на мечах и копьях, содрал кожу, но добыл-таки круглый щит конного лучника и небольшую секиру, комлем которой сподручно было бить, словно колотушкой. Теперь оставалось выбрать ритм, чтобы его поняли. И Дмиор не раздумывая начал лупить по щиту, выкрикивая для верности те пять-шесть строк, что врезались ему в память вчерашним вечером.

По рукоять.

Бей, бубен, бей!

За жизнь, за мать.

Бей, бубен, бей!

За ратью рать.

Бей, бубен, бей!

Пей, меч мой, пей!

Дмиор кричал ещё какие-то слова. Похоже, он сам сбивал их в строки по ходу ритма, что было для него чудным и странным. Но завораживающим. До самой глубины естества.

Рыбаки благодаря неистовым воплям впавшего в транс Дмиора всё теснее сжимали кольцо вокруг телеги.

Поток кочевников иссяк.

Привычные к тактике наскока и быстрого боя, они накатились волной, а теперь отступали малыми ручейками, обтекая ощетинившийся копьями «островок» рыбаков.

Конечно, многие широкогрудые русоголовые рыбаки лежали уже в руках матери-земли, и раны их не кровоточили. Но многие и уцелели. И это было чудом.

Вот несколько рук ухватили осипшего первосвященника и стянули его с телеги. Кочевники отступили. Латники Гражина собирались в десятки и сдваивали ряды — похоже, решено было гнать кочевников в надежде, что они бросят обозы. Но рыбаков больше не интересовала битва. Они собирали убитых и раненых. Ополченцы Гражина обходили их стороной, посчитав видно, что Всадники — это рыбачьи боги.

Дмиор шёл за маленьким обозом и думал. Думал о Чистом. И о том чудном ритме, который изменил его сердце.

5. Вот и всё, братишка. Сказка, как всегда, закончилась хорошо. Пусть и твой путь будет достойным тебя. Ведь что такое, в сущности, жизнь? Просто маленькая попытка заглянуть в зеркало собственной души.

Ты знаешь, моя душа трепещет. Наверное, когда кто-то уходит, всегда тянет пойти следом. И оставаться так же тяжело, как и уходить. И мне мучительно больно порой чувствовать, что вот это моё чудное тело умрёт, разрушится, и только крошечная божественная искра, может быть, пройдя земным путём, возродится наконец для понимания.

Потому что... Может быть, ты вспомнил сейчас, зачем мы сюда приходим? Все вспоминают потом. И только я наказан помнить об этом здесь.

Ткань мироздания трещит по швам, и моей тонкой шкуры вряд ли хватит, чтобы затянуть все разрастающиеся дыры. Но ведь насколько-то хватит, правда? И я не отступлю, потому что вера и изначальный свет питают меня.

Правда, иногда вдруг подступает тоска, и я начинаю вглядываться в мутные глаза прохожих в надежде уловить хотя бы ещё один ищущий взгляд. Но это минутная слабость. И я всё равно верю, что мы были правы. И вера эта умрёт вместе со мной, но не с телом моим.

Ну, да ты понял теперь, что есть для нас вера. И страх для тебя позади уже. Значит, я сделал всё, что мог. Счастливого пути тебе, брат!

____________________________

Примечание

*Эта легенда сложилась уже после смерти преподобного Дмиора, главы церкви Чистого и Светлого. На момент происходящего он в самом начале своего пути.

Призрак родного города

О чём рассказ?

Белый маг и чёрный колдун – могла ли их связать дружба? И что делать белому, если для спасения души чёрного – его нужно убить? А любовь? Любовь иллюзия, если обретаешь её не в ужасе противостояния с бездной.

Небеса были хмуро бесстрастны,

листья дрогли на ветке сухой,

листья вяли на ветке сухой,

В октябре октябрём безучастным

эта ночь залегла надо мной...

Эдгар П. Ulalume

Если ты никогда не бывал в Барнауле — ты не узнаешь его тайн. Но и достигнув этого города — не обольщайся. Глубины не обрести без риска утратить дыхание. Как наказание, как возмездие за разделённую боль, ты начнёшь узнавать его везде — в пересечениях улиц других, знакомых и незнакомых городов. Только его ты будешь ожидать теперь за каждым случайным поворотом. Он — вода, в которую можно только войти.

Барнаул — мутный город. Когда нагая Кали идёт своими дорогами через бескрайние степи, здесь падает в песок очередная капля из её кувшина. И город тонет в воронке воды и пыли. Воды времени. И пыли бесконечных дорог.

Он скрывает в себе все города, которые я видел хотя бы мельком. Помню, как распахнутый рот питерского аэропорта выплюнул меня, и я на долю секунды утонул... в нём же, родном, коварном, сером. Или улица Октябрьская в Москве и площадь Октября в Барнауле, где смотрят в лицо одни и те же дома, а из-под земли глухо отдаются шаги тех, чьи пути проходят через потерянные туннели под Барнаулом.

И только вернувшись из Сердца земного мира — Горного Алтая, я не узнал вырастивший меня город. Он отдалился вдруг, сдвинулся вправо. Застыл среди изменяющегося мира. И я понял, что перерос его детские маски. И теперь я знаю его весь.

Барнаул — столица мира, Алтай — его большое терпеливое сердце.

Ворон нашёл меня сам. По паспорту его звали Сергей, сам он называл себя Ян, носил смоляную бородищу, чёрную гриву до плеч и представлялся магом. Моя впечатлительная Вторая сразу же окрестила его Вороном.

Был он довольно молод для мага, лет около сорока, одевался скромно. Глаза его блестели, как у сумасшедшего.

Я гонял чаи в редакции нашей газеты. На пáру с пожившей верстальщицей Анной Николаевной, обременённой скудной зарплатой и дочкой-милиционершей (по совместительству матерью-одиночкой). Дочка сидела дома на 168 рублей, таким пособием наказала её за рождение ребёнка страна (хотя на дворе уже душил мелочь 2002 год), и Анна Николаевна имела по этой причине вид скупой и немного нелепый. Аристократически прямая спина, тонкие пальцы программистки и кофточка, которой погнушалась бы голодающая моль.

И тут он вошёл.

Ворон хотел произвести на нас впечатление, но не сумел, потому как сам был поражён безмерно. Это был его первый опыт хождения по учрежденческим коридорам, где не глазели и не шарахались. В редакции газет какой только люд не заносит! Будь гость даже голым на мотоцикле, вряд ли кто-то не указал бы ему вежливо на нашу дверь.

Так уж у нас повелось. Ещё мой первый редактор начал валить на меня, тогда ещё студента, всех местных экстрасенсов, сумасшедших, непонятно, во что верующих. Он почему-то решил, что именно я нахожу с ними общий язык ловчее прочих.

Ворон застыл в дверях, всем своим озадаченным ликом напрашиваясь на чашку чая, и сердобольная Анна Николаевна тут же полезла за мытой посудой.

Отхлебнув чаёк, он начал предлагать себя как мага, способного утолить женщин нашего негромкого города во всех их околомистических потребностях. Денег не попросил.

Сергей, как он признался нам тут же, будучи чёрным магом, денег за свои услуги не требовал. Утешенные благодарили сами.

Мы сразу заспорили с ним о возможности серого пути на тёмном поприще, пути сохранения души в чёрно-магических играх, чем ужасно напугали нашу милую Анну Николаевну, и после этой встречи она долго выговаривала мне. Хорошо, что я не признался ей, что и моими настольными книгами были в своё время те, названий которых произносить в приличном обществе не стоит.

Потом мы встречались ещё. Ворон пытался писать статьи для нашей газеты, я его иногда допускал до кормила, а иногда безжалостно резал.

Он мечтал удалиться от людей и изучать магию, потом вдруг мечтал жениться и сбрить бороду, но мы почти не говорили тогда об этом. Мы говорили о пути и правде.

О том, где грань между чёрным и белым, болью и благодатью, кровью и просветлением.

О том, чем отличается привязанность, купленная собственной или чужой кровью, от собственно душевной приязни. О том, можно ли пройти по скользкой серой нити, протянутой между небом и пылающей багровой бездной. Ведь цвет бездны не чёрный, темна ночь, а преступление ходит в ней в кровавом плаще.

Встречались мы, впрочем, нечасто. А потом пути разошлись совсем. У меня бурно развивалась моя вторая первая любовь, и я позабыл о проблемах полузнакомого мужика, исповедующего линию, чуждую моей. Я — воин света, мой путь посыпан битым стеклом, и оттого он белый.

Летом мы с моей Второй уехали в Горный Алтай на базу Манжерок. Собирали грибы, варили их на костре в литровой консервной банке из-под китайской тушёнки «Великая стена». Мою Вторую трепетно восхищал огонь, возникающий в моих пальцах словно бы сам по себе. Хотя костёр в сосновом бору не разведёт только особо одарённый. Такой, как она, моя Вторая.

Первую любовь я перетерпел в 7-м классе. Был её однокашником и лучшим другом. Она же по уши влюбилась в соседа-десятиклассника Тимура, по-уличному — Тиму.

Уроков Тиме перепадало больше, чем нам, потому после школы она приходила ко мне и жалась к оконному стеклу, чтобы увидеть, как Тима прётся с портфелем домой. Красивенький, долговязый, совсем уже взрослый парень. Сердечко стучало, ресницы подрагивали. Она тогда ещё не красила ресницы...

Мне поверялась вся сила её чувства. И оставалось только дорожить этим половинчатым союзом. И я дорожил. Только ушлая учительница математики знала мою тайну. Тёртая была тётка, глазастая. Может, подозревали и одноклассники, но в 15 лет я хаживал подраться через речку стенка на стенку, и вряд ли кто-то из одногодков рискнул бы посмеяться надо мной в глаза.

На уроках мы сидели вместе. Её соседа я согнал с парты без объявления войны. Она рисовала мне на руках крестики и стрелочки, чтобы я не забывал чего-то важного для неё: учебников или подвесного урока.

Она была брюнеткой, но редкой дурой. Я понял это в девятнадцать, когда встретил свою Вторую, тоже, кстати, брюнетку.

Потом моя Первая прямо с выпускного выпрыгнула замуж. (Не за Тиму.) Потом кинулась в омут головой Вторая. Потом Первая развелась. Потом снова окольцевалась. Потом родила сына и на этой почве снова вспомнила про меня. Мужу она не доверяла забор мальца из яслей, но почему-то доверяла это мне.

Потом Вторая улетела от мужа-лётчика. Долго заочно разводилась. И вот наконец она идёт со мной за руку между сосен. И не знает, что мне уже не нужен никто. Я изменился за эти годы. Я благодарен им обеим, не сумевшим меня полюбить. Вся моя нерастраченная нежность отдана непроявленному под этим солнцем. Лежащему за гранями обычного зрения. Я посвятил себя упражнениям и медитациям, дал пути выбрать меня для лучшей смерти. Я воин. И я не хочу втягивать семью в свои эзотерические отношения с миром.

Зато меня любит Мать. Я могу прижиматься к стволам и слушать её голос. Могу протянуть руку в огонь и коснуться её тела. Я уже много чего могу. Здесь, в горах, хорошо учат тех, кто готов слушать.

Катунь что-то сердито бурчит. Она не любит, когда я целую другую. Катунь — ревнивая вода.

Нет, я не девственник, между первой и второй любовью у меня были гормоны. Но я знаю цену любви и не хочу больше. Я вижу иную дорогу за последними закатными лучами в сумерки между сосен. И дорога эта — для одного.

Вот так земная жизнь закончилась для меня.

Я уже ничего никому не обещал.

Мы с моей Второй вернулись в город. Разъехались по своим квартирам: я жил один, она — с мамой и папой...

И тут позвонил Ворон.

И его поздний звонок немало удивил меня.

— Ты не мог бы приехать?

— Куда? — Я помнил, что у Ворона был домик в пригороде, но я не нанимался тащиться туда, глядя в ночь.

— Я продал дом и купил квартиру. Это на Островского, приезжай, я больше не могу. Оно нашло меня здесь.

Психоз, думал я, алкогольный психоз. А сам уже шагал к остановке, соображая, на какую маршрутку сесть. В свете габаритных огней припаркованной у коммерческого киоска «тойоты» грязь казалась похожей на кровь.

Улица Островского — это не широкий Ленинский проспект, и не демократичный Красноармейский, и даже не уводящие в прошлое улочки Старого Барнаула. Это тупик. Задворки уличных смыслов.

Квартиру Ворон купил здесь, похоже, прямо вчера. Мебели — кроме него и кота — не наблюдалось. Кот был рыжий, мордатый, полуперс, Ворон — худой и бледный и, конечно, с похмелья. Зря я ему поверил. Сердце, правда, стучало в нём не по-детски. И зрачки были расширены от страха (наркотиков он не употребляет, я видел).

— Вот, — маг сунул мне деревянную фигурку. Старую, отполированную многими руками, грубой работы. — Это Старик. Я его из Казахстана привёз. Не спрашивай, где взял. Теперь душа его приходит за мной. Спать не могу. Три ночи уже не спал...

«Пил ты три ночи, — думал я, глядя в воспалённые глаза. — А теперь тебе мерещится. Украл ты фигурку, вот совесть и...»

— Забери меня отсюда! Ты же можешь, я знаю! — взмолился мой незагаданный друг. — Придёт он за мной сегодня! Чую, придёт. Я же врал тебе, что не побоюсь умирать. Я и не понимал, как грешен. Только сейчас я понял, что не отмолить уже. Ты не думай, я каждый день хожу в храм, здесь рядом есть недостроенный. Батюшка очень мне помогает, я всё время теперь на стройке. Мне ничего для себя не нужно, только бы умереть, только бы знать, что душа пойдёт потом вверх, к Богу. Ты же знаешь! Ты же говорил, что видишь, куда уходит душа...

Вот так пробивает только спорящих с верой. Тех, кто грешит, надеясь на особенное клеймо во всеобщем стаде. А потом вдруг предсмертная иллюзорность стирает регалии и заслуги, и они ищут хоть какого-то бога. Жадно. А бог не поможет. Бог спит, я видел его во время медитации. Бог — всего лишь часть изначального света, того, что сокрыт и в каждом из нас. И это — твоё дело, чем ты изгадил самого себя к собственному финалу.

Да, бог простит. Но только если сумеешь очиститься и подняться до него сам. Тогда — светлое в тебе притянется к свету, и ты устремишься вверх.

Но свет лёгок, а бездна безмерна.

Смешно, но я даже не христианин. Я не считаю, что достойно зарабатывать на спящем боге, который уже никому никогда не поможет.

Поднимаясь из тела дорогами смерти, я видел не раз, как огромная алчная Мать распахивает бездонную пасть, чтобы поглотить тех, кто слишком тяжёл для света. И сползание в тяжесть — их собственный выбор, он не зависит от земной профессии, пусть даже обладатель её служил человеческим маскам бога.

Придёт час, и главными в нас всё-таки окажутся честь и верность, смирение и нестяжательство, способность прощать и не желать власти над другими слабыми. А по одеждам и маскам — различий в добре и зле я не наблюдал.

А ведь когда-то мы спорили с Вороном о возможности пройти между истиной, праведностью и грехом по мифическому серому пути. Чтобы не совершать ни добра и ни зла. Чтобы обращаться к тёмному нутру бездны, вызывая безбрачие и болезнь одному и тут же лечить другого, протягивая руки к свету. Он не смог. Да и есть ли он вообще, этот серый путь? Можно ли потерять часть себя, сохранив неизменной другую? Стать пером, зависшим над пропастью?

— Одевайся! — сказал я. — Холодно на улице.

Я повёл его пешком, хоть нам и нужно было преодолеть не меньше четверти города.

Ночь, слякоть.

Он всё время оглядывался: идёт ли за ним то, чужое, что пугало его.

Я не оглядывался. Я уже знал, что демон может питаться только страстью породившего его. И от равнодушия ему не спастись. Я тоже имел когда-то глупость, алкая любовного счастья, узреть собственного демона.

Мой был из тех, кого называют ракшасами. Я не говорил с ним. С демонами не разговаривают. Твой демон всегда встанет на одно слово дальше тебя, переговорит, обманет. Потому что он — твой.

Я стоял с ним глаза в глаза. И осознав, что стихия его воздух, обратился к флейтам ветра. Барнаул — ветреный город, я не помню дня, чтобы не дуло в нашей степи.

Ветер коснулся меня. Ветер унёс моё желание обладать объектом моей любви. И флейты наполнились и запели...

И тогда мой демон лопнул как мыльный пузырь. И я больше никого не люблю так, чтобы хотеть его в собственность. Настоящая любовь — освобождает. Она склоняется над раненым ею и перерезает горло, вытирая о сапог окровавленный нож.

Когда я, не оборачиваясь, смотрел глазами Ворона, то видел, как катится за ним по пустынным улицам тёмное волосатое Ничто. Гигантское живое перекати-поле, сгусток страха, поросший волосами ужаса, распознавших его. Своими глазами я не видел ничего. И демон знал, что я и не увижу.

Подходящий нож в доме нашёлся быстро. Не было женщины, и я набрал номер моей Второй.

Да, сейчас — вот так. Я наберу номер, и она сорвётся ко мне глубокой ночью. Раньше было иначе. Но тот, кем я был раньше, не был нужен ей, а мне сегодняшнему не нужен никто. Мне требуется лишь женская энергия для работы. Она даст мне необходимое равновесие.

Женская и мужская энергии образуют в сумме идеальное движение в этом мире. Это колокол жизней и поводок для планет. Она не позволит мне сорваться вниз, даст силы вернуться.

Я собирался проложить мост над бездной для своего ночного гостя. Страшный мост из лезвия ножа, поставленного на ребро.

Такова была цена мимолётного знакомства. И человеческого раскаяния. Цена последней просьбы, в которой нельзя отказать.

Да, по пути я попросил её купить водки. Пить кровь, не запивая водкой, не для всех адекватная задача. Но гость с похмелья и сейчас будет пьян. А моя Вторая после развода с лётчиком совсем ничего не боится.

Я говорю ей обнять Ворона, и она обнимает. Чтобы быть рядом со мной, она обнимет теперь что угодно.

Между моих ладоней — тьма. И круг замыкается. Такой маленький круг.

Я разрезаю руку, и кровь течёт прямо в стакан. Я не сторонник красивых ритуалов.

Ворон пытается рисовать на полу приличествующие моменту знаки, но всё это не важно. Знаки — лишь маячки, помощники воли. Если я намерен сейчас пройти по клинку, мне не нужны уже ритуалы.

Почему я хочу этого для него? Хотя бы потому, что он пытался найти хоть какой-то путь в давящей серой обыденности. Большинство не хочет даже поднять головы.

И я кладу простой нож с чёрной пластмассовой ручкой поперёк той бездны, которую ему положено миновать. И соединяю ладони. И поднимаю глаза, чтобы увидеть стоящего надо мной Азараила, Ангела и Демона порога. И встречаюсь с пылающими глазами его, чтобы он узнал во мне проводника. И горю вместе с ним. Но, пока я горю, по тонкому лезвию ножа уходит в небытие душа моего нечаянного друга.

Всё.

Больше я ничего не могу для него сделать. Завтра эта дорога может не удержать даже меня. Завтра — будет поздно.

Я делаю вдох. Время слилось в один остановившийся миг, но дыхание освобождает его. И тьма усталости наваливается вдруг, как тяжёлая шуба из чёрной овцы. Но я превозмогаю усталость и ещё долго говорю с телом Ворона.

Наконец то, что остаётся от моего гостя, засыпает, оно даже мечется и кричит во сне.

Утром я отвожу его обратно. Пешком. Ещё не ходят трамваи. Я не хочу, чтобы случайные прохожие увидели его близко.

На работу попадаю невыспавшийся и разбитый. В обед (как быстро) звонит телефон, и какая-то женщина спрашивает:

— Вы такой-то?

И молчит в трубку.

— Отчего он умер? — говорю, чтобы не молчать.

— Сердце остановилось... Может, у вас сохранилось фото? Вы же снимали его для газеты? Нам очень нужно фото на памятник.

Женщина боится, я слышу. Боится осуждения так же, как и мёртвого уже мужа. Наверное, гражданского, иначе всё-таки не решилась бы мне позвонить.

Снимки... Он говорил мне тогда, что редакционный фотоаппарат не годится — будет испорчен или снимок, или камера. И я не удержался, снял.

— Да, — соглашаюсь я. — У меня есть его фотографии. Цветные, в хорошем разрешении.

И даже обещаю привезти.

— Прощание будет завтра, в недостроенной церкви рядом с домом.

Она плачет, но я не утешаю даже из вежливости. У него нет родственников. Ей достанется двухкомнатная квартира, ей есть за что страдать.

На следующий день вместо обеда еду в церковь.

Когда-то в нашем городе была всего одна раскрученная церковь. Теперь я сбился со счёта: так резво поспешает искушённый народ зарабатывать на вере деньги.

Церковь достроена больше чем на две трети. В ней холодно. Хорошо, что успели закрыть крышу.

На лавочке, у чёрного, как и при жизни, тела, сидит женщина лет сорока пяти, полная и неопрятная. Наверное, она плохо замечает сейчас, как и во что одета. На голове — чёрный платок.

Батюшка, увидев меня, маскируется за аналоем. Больше в церкви нет никого.

Я отдаю фото, сажусь на деревянную скамью, внимательно оглядываю неуютное помещение. Струганый пол, покрытый домоткаными половиками. Очень мало икон. Я фиксирую внутренний взгляд в правом верхнем углу, где часто тёмными, мучительными сгустками висят обрывки астральных тел умерших. Пусто. Ворон покинул нас, крылья его расправились перед смертью. А чёрное — не внизу и белое — не вверху. Всё иначе. Главное — не бояться, и бог примет тебя любого.

Пусто...

Я сделал всё правильно. Смертные слои души уже разложились. Фантомов нет. Углы, куда часто уходит негативный энергетический ком, — пусты.

Я поднимаюсь.

— У него не было друзей, кроме вас, — говорит женщина. — Это очень странно. Вы и он... Вы совсем другой.

Ну да, я — с другой стороны монеты. Но кто вообще знает, что такое настоящая дружба? Люди считают дружбой разделяемое в радости. Испытания они делят чаще всего с чужими.

Наверное, черноволосый красавец Ворон знавал многих женщин, но в горе последних дней с ним не побоялась остаться лишь эта.

Я касаюсь её руки и ухожу.

Священник испуганно смотрит мне вслед. На мне всё ещё лежит тень Азараила, Меченосца, Ангела света и Демона тьмы по совместительству.

Но это — не серый путь, который искал Ворон. Нет при жизни никакого серого пути. Как нет добра и нет зла. Есть великое сияние света. И мы летим к нему, как мотыльки на огонь костра. И нужно лишь суметь вовремя остановиться. Иначе свет сожжёт наши устремления в пепел, а пепел опустится в бездну. Чтобы когда-то начать всё заново.

Но мы почему-то понимаем под жизнью вечное кипение у самого огня.

Так пусть же Ворон кипит!

Я выхожу из церкви в свой город. Если он сейчас не вернёт меня туда, где я смогу отлежаться, я не сумею дойти сам. Я не чувствую земли под ногами и не вижу сигналящих мне машин.

Но автобус подхватывает на середине тёмной улицы, и просыпаюсь я уже у знакомых домов.

Ночь. Бездна.

Я не помню, где и когда я был. Воздух всё ещё струится перед глазами, не давая вышагнуть из себя в сейчас.

Спрыгиваю на тротуар, проникая взглядом сквозь тёмные дома и плывущие между ними машины... И вижу на лавочке возле дома мою Вторую.

Я забыл про неё. Не помнил даже, как мы расстались в утро смерти Ворона. Не помнил данных на днях обещаний.

И лишь она помнила. Ждала меня здесь, в темноте, на грани города и миров, исчезающих в бездне водоворота маленькой капли из сосуда Кали. Чёрной капли.

Я поцеловал её и не ощутил ревности в сумеречном небесном звоне. Солнце чернело во мне.

Мы обнялись.

— Он умер? — спросила она. — Скажи, ведь он же умер?

Она оцепенела и замёрзла. Но холод постепенно возвращал мне память. Наверное, моя Вторая ждала на лавочке часов с пяти, ведь мы собирались с нею сегодня в кино. Вспоминая об этом, я тут же теряю чёткость другой, теневой памяти.

— Кто? — почти искренне удивляюсь, пытаясь согреть.

Ей не нужно этого знать. Я не ангел и не убийца. Мы просто приютили на ночь пьяного, больного духом человека.

Но сейчас — она почти знает. Если она станет мне другом, это будет куда больнее любви. К моей неразделённой боли добавится её боль. Боль сердца, которое никогда не сможет забиться в полную силу.

Я поднимаю голову. Ход чёрного солнца ещё можно изменить. Я уже уходил в своё личное прошлое на неделю, а здесь на весах всего лишь часы.

Сжимаю сердце в ладони левой руки, оно согревается от боли, и напитанный кровью воздух — сохнет, а время послушно тянется назад, порождая и во мне сосущую, тянущую тоску.

Но солнце подпрыгивает от горизонта. Красное. А моя Вторая оглядывается и переминается с ноги на ногу у моего подъезда. И мы ещё успеваем в обещанное ей кино.

Мне плохо. Это слишком для одного долгого дня.

Да, я опять усну в кино, моя малая. Да, я сам не знаю, где я опять устал.

Город? Живой? Ну, да ты что?

Как ты смешно целуешься.

Ну, ладно, я покажу тебе его с изнанки. Я верю, что ты у меня ничего не боишься.

Не знаю, прав ли я, доверяясь тебе. Не знаю, будешь ли ты счастливой в своём ведении. Но ты хотя бы не заточишь себя в клетку снов о жизни, как наша милая старенькая верстальщица. Ты знаешь, ведь если она вдруг сделает шаг из своей темницы — то просто ослепнет от солнца. Такова сила тюрьмы, в которую загоняешь себя сам.

А ты — будешь свободной. Это я сумею дать тебе и с той частью сердца, что осталась у меня в груди.

"Stat rosa pristina nomine, nomina nuda tenemus«.

--------------------------------------------------

1. «Роза при имени прежнем — с нагими мы впредь именами» (лат.). Фраза, завершающая роман Умберто Эко «Имя розы».

Заяц

От автора

Может, и не случалось этого никогда. Только плечо у меня до сих пор болит и ноет к непогоде. И перед глазами стоит: как шли мы тогда болотом да гатью, как бились там с чернолицыми, и стрелы их были чёрные.

В год тот далёкий, люди, даже иначе одетых — за ровню себе не считали. Нет положенных оберегов — значит, нелюдь ты, в человека обёрнутый. А коли лицом другой да статью — то и просто зверь. Оно ведь и сейчас не всем ведомо, что у непохожих лицом — так же болит. Что тот, кто телом странен, душою — и сильнее, и тоньше может уродиться.

А если без присказок (ведь кому-то читать их трудно), то приснилось мне однажды, как ранили меня в спину стрелой. Не враги ранили, а те, кого грудью своей прикрывал. И так и не узнал я во сне, кто стрелял, а главное — за что? Не было за спиной мною обиженных.

Долго я не хотел вспоминать эту историю про Зайца. Уже написал «Путями истины», где Заяц под своим, родовым именем от раны мучается, возвратившись из дальнего похода. А про стрелу — не мог. Не любил я тогда предательства, да и сейчас не люблю.

Вот только под лопаткой ноет с тех пор как приснилось. Хоть наконечник стрелы и вышел — память осталась. Словно ждёт, что встречу того, кто стрелял. Ударю ли?

***

— Тю, Заяц!

Вой вынужден был оборотиться. Здесь его прозвали Зайцем. (А настоящее имя, данное родичами, по чужим землям не треплют. Негоже.)

Зайцем стал он не за осторожность совсем, а за быстрое жилистое тело, да за привычку лесную. Разворотлив, в комок сжат, следы путал, не без того. Вот тебе и Заяц. Да и орла, что твой заяц — тоже порвать мог.

— Ты бы кольчужку-то поновил? Не ровён час...

И тут же говорун получил по белобрысому затылку. Чего Мару-то кликать? Сама придёт.

К ней и шли.

Бошар сверкнул зубами, глядя, как досталось непутёвому Сове от Татарника. Бошар считал — молодых только так учить надо. Хоть, вроде, и не зол был.

А Телич всё тянул через правило наготовленные древки для стрел, и только искоса так поглядывал.

Он и сам был сухой, что древко, да черноглазый — не по Руси. Бабы сказали бы полянские, что глаз дурной у него, вороний. Да не было тут баб. Вои одне.

По числу если считать — два сорока воев было, по уму — Телич да Татарник. Да Заяц вот, хоть и пришлый.

Ещё Зайцем пришлый за то стал, что подумали — кривич*, мол (кривень — тотемное название зайца). С ихней стороны шёл. А по оберегам ведь — и тем чужой. Знавал кривичей Телич, да смолчал.

И цеплял его Заяц, и отталкивал. Надсада с такими знаться. Не от этого мира, от чуров идут да от закона верхнего. А кому он на земле нужен, закон этот?

На земле закон свой: сколько соболя убил — столько и шкурок возьми. А такой, как Заяц покосится вдруг, как на лишнее. Брось, мол, будет тебе на припас — и хватит, а то лихо лесное возьмёт. Забьёт глаза зело. Ничего и видеть, кроме шкурок тех, не будешь.

Чужой, одним словом. Что ему — эти шкурки? Волк ему брат, не заяц: голову вкось поворачивает, любой шаг слышит. Поди, в одёжде где, — запрятана и голова резная волчья. Волк, не заяц...

Однако, Татарник — главный. Татарник смекнул — кривич, ну и пусть тешится.

Ведь и умён Заяц. И говорит складно. А главное — тропу на болоте выбирать умеет.

Проводником у них был Бошар. Но как провалился на второй раз, да на силу вытянули, Заяц и пошёл вперёд. Да так и идёт себе. Свои у него дела за болотом. Не говорит, подался куда.

Прибился Заяц ещё пожилому, где не побоялись чужого взять, тут не взяли бы, да поздно. А ну, как поворотится волком?

Заяц видел, что на тылу кольчужной рубашки и впрямь образовалась вызвездь. Так то же на тылу, не спереди. Подождёт, поди.

Татарник свистнул подниматься. Телич собрал недоделанные стрелы в мешок.

Заяц опять пошёл вперёд, ловко перескакивая с кочки на кочку. И остальные потянулись за ним. Чёрные сосенки кривились, не давая тени, солнце жарило спину, набитые мешки — тянули вниз.

Вдруг Заяц поднял руку, и кто видел — встали.

Сзади напирали.

Телич ступил чуть в сторону, и под ногами хлюпнуло.

Татарник протиснулся вперёд, и Телич тоже полез. Не оступиться бы.

— Машешь чего? — строго спросил, вглядываясь в редколесье, Татарник.

— Твёрдая земля пойдёт. Повыпрямились сосны. Надо бы вперёд человека послать.

Татарник задумался. Вернее бы всего и послать того же Зайца, да чужак ведь.

— Бошка! — негромко окликнул Татарник.

Бошар подошёл от заду.

— Возьми кого, да до твёрдой земли идите. Как бы нам стрел не наловить.

Оставшиеся на болоте доставали пока из мешков у кого что было — тулица ли клёпаная, кожан ли, а то и кольчужка. Но то — редко.

А Бошар ушёл себе. Солнце к зениту, а его всё нет.

Татарник загоревал. Злость стала дёргать его да ярить. Зайца ругает...

А тот и не слышит вроде. Задумался. Глаза равнодушные, мутные, нездешние стали.

А потом и говорит вдруг:

— Засада там. Вроде, как остров на болоте, а дальше — гать навалена. Вот там и сидят. И не пройти нам, не пустят. Сами они гать ложили — не откупимся. Разве что... тех — в болото скинем.

И говорит, будто видел.

Зло взяло Телича. Вот ведь дурак какой самомнимый: новое городит, будто старое перестраивает!

Он думал, не послушает Татарник. Неявно было — с чего взял чужак?

Но Татарник послушал. И то — ни разу ещё не соврал в походе Заяц. И по болоту шёл — как через воду глядел.

И Телич промолчал. Зубы сжал только. Может, и хотел он правды — да не с такими мутными глазами. Правда — она от людей должна идти, не от невесть чего!

Ещё постояли. Нет Бошки.

Эх, зря послал Бошара Татарник. Лучше бы Зайца послал вот этого. Заяц изворотился бы как-нибудь.

По уму надо было бросать разведчиков невезучих этих, да остров болотом обходить. Но не торопился Татарник. Ждал. Думал себе чего-то.

Потом махнул Теличу — подойди мол. Потоптался ещё — и Зайца подозвал.

С груди тряпицу вынул, а в тряпице — карта на куске кожи в две ладони. И болото это — сбоку. И точно — гать. А кроме, как через гать, помечено, и хода нет.

Знал, видать, Татарник, что так придём. Биться надо, значит.

Пока Телич думал, Заяц карту вертел и так, и этак. Потом голову вскинул и глазами ослеп.

Телич даже отворотился, так противно ему стало. Не может по-человечьи, выёживается всё.

Наконец покачал головой Заяц. Нет выбора. Вперёд идти надо. Не вернётся Бошка.

Но медлил Татарник.

А медлить не стоило теперь боле, раз поймали нелюди здешние Бошара. Не мёдведь же его на болоте схарчил?

Нету на болоте большого зверя. А вот нелюди есть. На голову, почитай, человека ниже, лица бритые, тёмные. Так и зовут их — бриты.

Телич потрогал подстриженную коротко, по причине похода, бороду. Как же человеку без бороды-то можно? Одно слово — нелюди.

Вышли из редколесья на остров сухой — и точно гать. И бритые чёрные — вот они. Видят, что мало воев чужих — не прячутся. Да просчитались. Ни кольчуг у них, ни щитов. А стрелы, как на птицу, — тонкие.

Ну и начало их косить. На то и Мара с крылами. А почто Бошку убили?

Стрелял Заяц страшно. Не по-людски стрелял.

Он снарядил свой огромный лук и клал стрелы так близко, что Телич не успевал глазами следить.

Зверолюди, защищающие гать, сыпались, словно горох. Тяжёлые, тисовые стрелы Зайца отрывали души от их невеликих тел — на раз.

Татарник, увидев такое дело, велел двоим, со сделанными наспех ростовыми щитами, встать впереди Зайца.

Одного тут же чиркнула по шее тонкая чёрная стрела брита. Фонтаном ударила кровь, и парень повалился Зайцу под ноги.

Над головой воя тут же просвистела вторая стрела, но Заяц согнулся уже, прижал пальцем жилу на шее раненого и зашёптывать стал.

Телич услыхал в просвет боя: «..тань на камень, кровь не канет...». И сплюнул.

А Заяц снова стоял уже и так же страшно клал за стрелой стрелу. И каждая из них забирала жизнь.

Другие лучники жались к нему, чувствуя силу. Только Телич не жался, а отходил теперь всё дальше и дальше взад, к темнеющему болотному редколесью.

Тяжёлая стрела загудела в полёте, как шмель, и с силой толкнула под правую лопатку.

Заяц и не понял сразу, что ранен. Бритская стрела — тонкая и гудеть так не станет, да и в спину вдруг — почему?

Но под шлемом уже запела, закипая от жары, кровь. Сопревшая под кольчужкой рубаха стала вдруг совсем мокрой. Ноги ослабли, будто кто-то подрубил их в коленях...

Тяжёлая, белая, своя была стрела. Он и спиной видел, что своя. И оттого солнце шло по ней к его тяжело бухающему сердцу, и перед глазами разливалась чернота.

— Заяц, Заяц упал! — завопил Сова.

Неужто вот так и всё?

Вой смотрел, но сам не видел уже ничего. Только душа оторвалась, чтобы оглядеть сверху последнее поле боя, а, может, и защитить содружника своего, мешком лежащего у людей под ногами.

Зло сверкнул глазами Татарник. Он видел — малый напор ещё, и побегут бриты.

Запричитал, склонился над чужаком привязавшийся в пути Сова.

Но Ярило пробился вдруг сквозь солнечную жаркую муть, и душа со вздохом вошла обратно в тело. И в широко распахнутых глазах Зайца появилась боль.

— Живой! Надо ж, живой!

— Древко, — прошипел Заяц. — Древко обломи, давит.

Сова с охом, но повернул тяжёлое тело. Толстую боевую стрелу не враз и сломишь.

Зубами заскрипел Заяц:

— Встать помоги...

Вой встал, опираясь на Сову, оттолкнул его и вытащил левой рукой меч.

Солнце скользнуло по синеватой, нездешней стали и ударило в глаза набегающему нелюдю.

***

— Неужто Телич стрелял? Он только и стоял к заду!

— Он али кто?

— Тела-то нету... В болото, что ли, ушёл? Нету тела-то!

— Так кто стрелял али не стрелял?

— Да ведь не видали!

— Велес видел, — махнул рукой Заяц. — Коли виноват — накажет. Не нам судить.

Молодые вои испуганно косились на чёрные сосны, вставшие окрай острова на болоте. Велес — суровый бог. Коли виноват — не будет уже никогда человеку удачи.

Заяц потянулся осторожно на низкорослую бритскую лошадёнку и с трудом сел. Нужно было пройти сначала через болото, а уж там — вырезать стрелу.

— Пошли уже, — буркнул Татарник, злой о многих, оставленных здесь.

Неровная лошадиная поступь отзывалась болью, и свежая кровь марала рубаху.

Заяц оглядывался в поисках более подходящей для перевязки травы — ему пока повезло обложить рану лишь лопухами.

Взор потихонечку застилала Мара, но привычка да вервие — крепко держали в седле.

Впереди лежала земля бритов, и её надо было разведать на предмет прохода в более тёплые и благодатные земли.

___________________________________________

1. Гать — дорога через болото или затопленный участок суши, настил через трясину. Делается из брёвен, уложенных обычно поперёк движения.

Гати являются одним из самых древних типов дорожного покрытия и были известны человеку ещё в каменном веке. Например, при раскопках в торфяномболоте около Гластонбери была найдена гать, проложенная 4000 лет до н. э.

2. Есть основания полагать, что именно Велес следил за исполнением законов и договоров

История древнего Шумера с точки зрения добычи урана и женской склочности

Эймо сидел тихо-тихо. Ведь скоро сойдёт Наяка и принесёт параяму. Много.

Никто не любит Эймо. Жена ругает его: такой-сякой.

Но Эймо не побоится ночь просидеть в болоте, не побоится Наяку, что спустится с Неба. И все дары будут ему одному. Много!

Качался речной тростник, гудели мошки. Тихо сидел Эймо. Вот уже и рассвет у ресниц. И – точкой-в-небе – блистающий Наяка. Страшный… как глаза смерти.

Сородичи придут в полдень собирать дары с закопчённой земли, испорченной Наякой. Портит заливные луга Блистающий, но и платит за то людям…

Люди в полдень придут. А он, Эймо, сейчас возьмёт. Может, тогда довольна будет молодая Лала, сладкая, как молоко матери, сердитая, как речной дух...

Вот и заалело уже. Вот и точка блестящая… всё ближе.

Никто не видел Наяку близко. Света его боятся горячего, голоса страшного.

Но Эймо не так боится небесного гостя, как жены своей молодой, красивой.

Много дала за ней семья зерна лущёного. Но не в свой дом ввёл жених красавицу Лалу, к ней пришёл. Не хочет отец делиться, хоть и нет больше жены у него, и нет от жены дочерей. Не хочет давать коз да овец. А Лала – спит и видит себя хозяйкой большого дома. Каждую ночь пилит Эймо!

Боится Эймо с женской дурью во рту к отцу идти. Ярится красавица Лала. В горсть зерна не ставит она мужа!

И вот – как солнце над головой стал Наяка. Остановилось, замерло сердце у Эймо.

– Ах ты, коровий хвост!!! – раздалось громом с небес.

Эймо, напряжённо ожидавший блестящего Наяку, подпрыгнул, словно пойманный в силок заяц: прямо перед ним, спиной к висящему над болотистым берегом Буранун* гостю, уперев руки в бока и подоткнув длинные юбки, стояла молодая жена Лала. Красивая жена, белощёкая, недовольная.

Род Эймо знатен, а воли ему не дано ещё отцом. Как привязанные живут, говорит Лала. Служанка она в большом доме матери своей Нунбаршегуну! Служанкой станет при старших сёстрах! Дурак Эймо!

– Что ты на всю ночь в сыром тростнике забыл, чучело ненабитое! – закричала, гневаясь, супруга. – Я глаза проглядела! Думала – дух водяной тебя, дурака, забрал! А ты – по болоту яйца студишь! Немочь стылую подхватишь, баран нехолощёный!

– Ме, – проблеял Эймо, глядя супружнице за спину.

Ме-лем, Ужасное Сияние сходило с небес. Никто ещё так близко не видел Наяку. Ой, как горел он вместе с восходом! Как велик был – словно гора!

– Ме! – закричал перепуганный Эймо. – Ме!!!

Молодая жена степенно обернулась. Белый, страшный свет залил её всю. Белый шум родился из света и затопил рот и уши.

И лопнул великий Наяка! И чёрный рот его открылся. И вышел изо рта сияющий бог неба Ану! Огромный, грозный, похожий на острый блестящий холм.

И упал Эймо лицом в мокрый ил и колючий тростник. И обеспамятела молодая жена его. И подошёл Ану к жене…

Богатые дары оставил он на обожжённой Земле скрючившемуся от великого страха Эймо…

***

Тырьетым Карьекуло оторвал рыбьи глаза от окуляров микроскопа и нахмурился. Он размышлял, каким должен быть пол ребёнка. С одной стороны, аборигены демонстрировали явный патриархат, с другой – в контакт лугане сумели вступить именно с женской особью. Мужские оказались слишком трусливы. Раз за разом они брали подарки, но не подходили к месту посадки ближе чем на 20 ёр. А тот, что насмелился, наконец, практически потерял от страха разум. А вот женщина, даже попав на корабль луган, вела себя не как биологический материал, а как существо вполне гуманообразное: была активна и любознательна.

Контактолог почесал когтем чешуйчатую щёку и… стимулировал деление оплодотворённой яйцеклетки. Пусть будут близнецы. На корабле луган, в темпоральном поле, они вырастут, и будут обучены за самое короткое время. Ещё не успеет дойти до зенита здешнее солнце, а программу по контактам можно будет начинать. И так координатор на далёкой Ниборгу требует отчёт за отчётом. Наконец-то дело сдвинется с единой точки.

Сумма знаний, которую получат близнецы из пробирки, уже закачана в магнитную память плодного резервуария. Близнецы дадут аборигенам некоторые общие представления об астрономии, орошаемом Земледелии и колесе. Этого будет достаточно, чтобы через поколение стадо аборигенов превратилось в племя. Так что, к моменту окончания проектных работ, у луган будет малообразованная, но всё-таки в перспективе пригодная для их задач физическая сила.

***

Горько, горько плакал на пепелище Эймо. Щёки ногтями раздирал, землю с пеплом на голову сыпал. Улетел в небо сияющий Наяка, унёс молодую строптивую жену.

Много лежало даров на Земле богатых – зерно в тонких тюках, мясо копчёное до каменной жёсткости, что и в дожди не пойдёт плесенью, меха чудные, ткани яркие. Ничего не хотел Эймо. Ждал он чуда, да не ждал бога. На что ему, малому зерну босмора**, бог, если нет у него больше жены?

Горько плакал он, когда пришли родичи, ведомые жадным отцом Эймо.

И увидели родичи богатые дары. И спросили, где Лала, жена его? И указал Эймо рукою в небо… И глаза его высохли.

Богатым вдовцом он теперь станет. Все дары эти – за жену, решат сородичи.

Приободрился Эймо. Голову вскинул, глаза к солнцу задрал. Не побоялся, что заслезятся – о жене плакал.

Но не заслезились глаза у Эймо. Сердце заслезилось.

Увидели глаза его серебристую точку чуть ниже солнца. И зарыдало сердце. И сердца родичей зарыдали.

Решили они, что разгневались боги, не угодила им красавица Лала. И закричали. И сияние затопило их глаза, уши, и рты.

Но не Наяка спустился с небесных гор. Упало яйцо его. И лопнуло с визгом.

И вышла из яйца Лала, жена Эймо, ведя за руки детей, похожих, как два зеленых ростка.

И вышел следом за ней сияющий Ану, бог неба. А рядом шёл бог пучеглазый с хвостом рыбы – Эа.

И не было теперь на Земле места Эймо даже вдовцом…

Лёг бы и умер Эймо, да не дано такое человеку.

Долго смотрел он, как уходили сородичи, вслед за осквернённой женой. А потом плюнул в пепел травы, сожжённой Наякой, да и пошёл себе к Нунбаршегуну, матери беспутной Лалы.

Пусть даёт ему взамен другую жену!

Из частного письма контактолога Тырьетыма Карьекуло руководителю луганского совета координаторов:

"…и тупость при всём при этом – чрезвычайная. Чтобы объяснить им невозможность кровосмесительных связей, я продемонстрировал, какие дети рождаются у близких родственников, задействовав для этого наших клонированных близнецов, которых аборигены называют Эн-лиль и Нин-лиль. Мне пришлось повторить опыт три раза. И с каждым разом аборигены всё более убеждались, что нелепые уродцы, рождённые от брата и сестры – боги подземного мира. Назвали уродцев Нергал, Ниназу и Нанне, поклоняются с усердием умалишённых. Так что даже устрашение не возымело вообще никакого действия. Тем более что эти двое заделали-таки на четвёртый раз нормального младенца.

Однако место обитания данной группы аборигенов – очень удобный плацдарм, где мы планируем аккумулировать сразу целую сеть полуавтоматических станций по добыче полезных ископаемых. Конечно, эти станции превратят значительные области соседнего континента в пустыню, но я вообще уже не уверен, выживет ли в дальнейшем здешняя цивилизация. А изокрафит нужен нам сейчас, и в очень значительных количествах.

Конечно, какие-то знания аборигены с трудом, но воспринимают. Для их обучения простейшим работам мы создали примитивные школы, благо, глины под ногами – достаточно. Учим их писать прямо на кусках размягчённого ила – дёшево, и проще уже не бывает. Однако для добычи полезных ископаемых нам нужны и квалифицированные надсмотрщики, да и сельское хозяйство нужно поднять – всю эту рабсилу придётся кормить, а едят они на свежем воздухе удивительно много. Диитых предложил выделить группу самых одарённых и воспитать из них управленцев. Культуру нам привить пока не удаётся, и мы решили жёстко разделить это примитивное сообщество на классы – руководителей, надсмотрщиков и рабочих. "Руководители" пока держат над всеми верх, но, боюсь, стоит нам улететь, и к власти придут "надсмотрщики". Жду не дождусь конца дежурства. Знал бы ты, как надоели мне эти тёмноголовые, по-здешнему – су-меры.

Да, дружище, самое смешное, что верховным небесным богом они посчитали нашего хозяйственного робота. Каждое утро почести ему воздают. Даже дома стали строить в виде этаких пирамидок.

Ну, приеду, расскажу подробнее. Жди через семнадцать циклов".

Твой Ты Ка

_____________________________________

*Буранун – шумерское название Ефрата.

**Босмор – хлебный злак, мельче пшеницы, которым очень дорожили жители древнего Шумера.