Расскажи мне сказку!

Глава 1. Призрак трассы Ю-44

Еще лет десять тому назад гладкой и ровной трассы Ю-44 не было и в помине. С одной стороны лесная дорога перемежалась щебенкой, с другой пролегал зимник. Он работал лишь, когда болота промерзали, и напоминал стиральную доску, по которой ехали из уральской столицы в город, прозванный еврейским севером, долго и печально. То расстояние, что сейчас шуршалось за шесть-восемь часов, раньше протрясывалось не менее чем за двое суток. А когда две машины, вернее, два внедорожника — ибо прочим не жить! — соединялись фарами в проторенной колее, более сознательный и менее сильный уходил в глубокий снег вправо. Другой проезжал вперед и вытаскивал застрявшего бедолагу: самому выбраться из глубоких сугробов было почти невозможно.

Там, на северах, холодные зимы, но теплые души. Там никогда не бросят встрявшую машину, ибо знают, остановка грозит холодом. А холод — смертью.

Впрочем, зимник как помогал, так и губил. На моей памяти зимник закрывали дважды — первый, когда очередная одинокая машина в лютый мороз встала на трассе. Семья из трех человек, судя по следам, долго ходила вокруг машины, внезапно превратившейся из живой и теплой в кусок железа, груду холодного бесчувственного металлолома. Люди пытались согреться костром, но дров было мало. А проезжающих не было вовсе. Четыре сгоревшие покрышки и вся одежда двух взрослых… Этого не хватило, чтобы спасти от холода одного семилетнего пацана.

Я не считаю себя сентиментальным, но три крестика — за десять километров, что этим горемыкам не хватило до ближайшего поселка — каждый раз саднят душу. Впрочем, могил вдоль дороги хватает. Поневоле становишься если не философом, то определенно более внимательным водителем.

Второй раз зимник закрыли, когда заглох автобус, везущий рабочих с вахты. И двадцать шесть человек сначала заснули, а потом — замерзли.

Возможно их души тоже не нашли упокоения и бродят по нашему миру, предупреждая, обманывая или пугая. Возможно…

В тот раз ехали мы с женой по той же трассе с севера на юг. Конечно, север и юг тут весьма относителен — есть много чего и севернее, и южнее, но названия закрепились намертво.

Машин было привычно мало. Здесь и людей мало, больше птиц и животных. То сову спугнешь, то лось дорогу перебежит. Не новость и глухари с копалухами, и шальные зайцы, которые дуреют от света фар настолько, что их можно брать голыми руками. Сегодня спугнули медведицу с медвежатами. Недовольно рявкнув, она убежала в лес. Два погодка поспевали за ней, переваливаясь как перекормленные хомячки.

Но север мы давно миновали. До нашего города оставалось километров восемьдесят, однако густой бесконечный лес все еще простирался по обе стороны дороги.

Термометр все падал. Рассвело, поземка заметала дорогу, состоящую из бесконечных горок с резкими поворотами и уклонами. Вот тогда я их и увидел впервые.

Сбитая собака лежала на обочине. Была она размером с овчарку, породы не разобрать. По неподвижности, по красному снегу — по всему казалось, задело ее всерьез. Над ней стояла вторая. И лизала, лизала бок лежащей. Не отвлекалась ни на что, даже морды не повернула на шум нашей проезжающей машины.

— Миша, может, остановимся?

Голос жены озвучил мои мысли, я разозлился на себя и на нее. Дела торопили, отгонять одну бродячую собаку, чтобы везти непонятно куда другую, которая то ли мертва, то ли на последнем издыхании, было глупо и бессмысленно.

Я не ответил и не притормозил. Поглядывал в боковое стекло — снег повалил сильнее, а мне все мерещились очертания двух собак. Даже тогда, когда их точно нельзя было разглядеть.

Жена до конца поездки не произнесла ни слова.

Вышло так, что на трассу Ю-44 мы не заезжали долго. Время промелькнуло быстро, и гнал я машину сейчас тоже быстро. Жена вновь попросилась за руль, я разрешил с обещанием «не более, чем на сорок минут».

Как вышло, что она просидела за рулем около трех часов, не понять. Видимо, решила дать мне отдохнуть — шли третьи сутки, как мы мотались по стране, останавливаясь только перекусить и ополоснуться. И вторые, как почти не спали.

В итоге я спал, когда мы проехали то самое место, где повстречали собачью пару. Собаки редко образуют пары, но насчет той я почему-то был уверен…

…Поземка вновь заметала дорогу и одна собака, стоя над второй, лизала ей бок. Все увиделось слишком отчетливо, сожаление вновь царапнуло душу. Стоящая собака медленно подняла голову, зарычала…

…Я проснулся с ужасным ощущением: что-то не так. Что-то было очень не так: стальная в свете фар трава внезапно выросла на дороге. Впрочем, дороги уже не было. Мы летели, сшибая березки. Машину сотрясали удары.

— Тормози, Лена!

— Торможу я, торможу! Ах, сейчас! — и не глядя потянулась к ручнику.

— Перевернет! — отбросил я ее руку и перевел рычаг на нейтраль.

В момент порадовался, что дочь у бабушки, потом во второй, видя, как стрелка спидометра с трудом сползает с сотки, представил две могилки, а потом две инвалидные коляски. И не разобрал, что страшнее.

Последний удар отбросил вперед, и машина наконец остановилась. Видимо, я на секунду лишился сознания: подушки безопасности, обнявшие нас со всех сторон, уже сдулись.

— Жив?..

— Жива? — прозвучало почти одновременно, как и «да» в ответ.

— Дверь только заклинило, — прошептала Лена, дергая ручку.

Я вышиб свою, обошел машину спереди. Выбраться самим из леса не выйдет. Передок был смят напрочь, а колеса стояли не вертикально, а горизонтально, словно наша верная «Тойота» в последний момент решила взлететь.

Я помог жене выбраться. На вид цела.

— Миша, — она глянула виновато и ухватилась за локоть. — Ты только не волнуйся. Или третий сустав образовался, или я все же сломала руку.

Ее сотовый был тоже сломан, на моем — ни одной полоски.

Я побежал к трассе.

Это вам не север. Не остановилась ни первая машина, ни вторая. С дороги нашу машину видно не было. Наверное, решили — мужик голосует или пьян. Меня точно покачивало.

Я взбежал на пригорок, там связь появилась как по волшебству.

Приехали полиция и скорая. Жену увезли, а меня, пообещав отвезти до больницы, все расспрашивал гаишник.

Посмотрел внимательно, дал глотнуть горячего.

— Да тут вот что ни неделя, все авария. Горка и поворот резкий, а под утро приморозило. А вы… — понизил голос гаишник. — Ничего странного не видели?

— Что именно?

— Мерещатся тут две собаки. Собираю, записываю. Сам сколько раз видел.

— Двух собак? — не удержался я. Вышло язвительно.

— Не верите? — горячился гаишник. — Я вот даже сфоткал однажды! Контуры, конечно. Одна лежит, вторая — сидит!

Значит, вторая замерзла. Она не уходила, не собиралась уходить. А мороз тогда был лютый.

Сейчас меня не грел даже горячий чай.

— Они то ли предупреждают, то ли пугают, не разобрал, — продолжал гаишник. — В Москве призрак невесты: сбили ее, вот и ходит, жениха ищет. А у нас вот две собаки. Призраки трассы Ю-44. Мужик, да ты чего! Все нормально будет с твоей женой! Перелом лишь! Не расстраивайся так! Ты чего, мужик!..

Глава 2. Серебро

Золото всегда отливает красным. Вы не замечали этого? Я очень долго любил его: золотые монеты, золотые волосы моей жены, золотые стены нашего города Солнца. Города, когда-то бывшего моим. И не видел того, что дружат со мной ради богатства моего дома и славы моего рода, а жене моей… Жене моей тоже по нраву было золото. И, как оказалось, она нашла того, кто разделил с ней эту любовь более сильно, более страстно, чем это мог сделать я.

Я не противился. Я понимал, что давно превратился в идол, и когда из груди хлынула кровь, удивился, что она не золотая. Странное дело, но я не умер. Не помню, как выбрался из города, не помню, как добрался до этого леса.

Никто тогда не помог мне и, думаю, никто особо не вспоминал.

Шли первые дни весны. Я упал у березовой рощи и долго смотрел в небо. Вспоминал всю свою жизнь и думал, насколько все было мелко и никчемно. Предательское солнце тоже казалось мне золотым. А потом что-то мелькнуло среди сияющих стволов. Девушка, хрупкая и тонкая, как изысканная статуэтка, приближалась ко мне. И под ее ногами не сминалась трава, отливавшая белым светом, и серебристые волосы окутывали ее плащом. Чистые голубые глаза смотрели с пониманием и грустью.

Она отвела меня к себе. Я не противился, просто не мог противиться ей. А ведь собирался умереть.

С ней я понял величие серебра. Увидел сверкание снега под звездами, трепет луны на ночных волнах, чешую рыбы на остроге — и белоснежную кожу моей любимой.

Она подарила мне любовь истинную, светлую, как Млечный Путь и ясную, как искры предвечного пламени. Оно белое, не желтое. Искристое серебро. И я нашел его в своей и в ее душе. Я создал его в своей кузне, под своим молотом, а ведь когда-то держал в руках лишь клинок! Истинное серебро — что лечит любые раны, что держит удар любой стали. Оно теперь дороже золота.

И вот теперь вы пришли ко мне и просите вернуться? Вам не нравится тот, кто правит вами…

Ты отпустишь меня, мое Серебро? Конечно же, ты отпустишь меня. Только я не уйду уже сам.

Если не нравится вам ваш король — приходите сюда, как пришли уже многие. Я не хочу воевать более, кроме как защищая свой город. Я не буду разрушать город Солнца, я создал город Луны.

Иногда по ночам мне кажется, я умер тогда, и все, случившееся со мной — лишь прекрасная греза. Я все еще лежу под теми березами, беспощадное солнце выжигает мои глаза, а из раны, нанесенной золотым клинком, вытекает последняя кровь. Мое Серебро просыпается в этот момент и целует меня.

Я плутал так долго, но все же нашел свой дом. А если это лишь серебряный сон, то пусть он длится вечно.

Глава 3. Новый смотритель. Часть 1. Я тебя поймал!

— Я тебя поймал, поймал! — слышал свой собственный голос Митт. А Воробушек хохотала в ответ. Взлетала к потолку, а потом падала в его руки. Смеялись веснушки на носу, смеялись рыжие глаза, смеялись худые косицы…

Как Митт не старался, лечить у него выходило плохо. Он копил, копил дар, но… времени не хватало. Или умения.

Солнце яркое, солнце живительное. Как поймать его лучи?

— Ты смотри, смотри на свет. Лови тепло! — наставлял Гард.

Митт очень хотел быть, как брат. Так же собирать свет, чтобы потом наполнять им светильники в долгую, почти бесконечную зиму. Или залечивать раны. Или исцелять хвори.

Митту очень, очень нужно было немного дара. Помочь Воробышку. Младшей сестрице.

Сама, словно солнышко… Но она — член семьи, а значит, Гард не мог помочь ей. Только в очередь. А когда эта очередь подойдет… Может и не понадобиться та помощь.

Но Гард уже мастер, он связан долгом перед всем миром. Митт только учится, ему можно не подчиняться правилам.

А сегодня закат особенно ярок. Солнце дрожит в мареве, дразнится, словно смеется над Миттом.

— Смотри! — сжимает зубы Гард. Митт уверен, старший знает, что он задумал. — Ты станешь новым смотрителем, самым лучшим. Ты сможешь! Представь, что солнце — это наш Воробушек. Только оборви связь раньше, чем исчезнет последний луч. Иначе… затянет во мрак.

Митт щурится на солнце, ему кажется оно и правда — Воробушек. И тогда что-то рвется внутри и снаружи. Какая-то преграда, что долго мешала идти дальше.

Он ловит, ловит силу и свет. Его наполняет изнутри, Митт теперь сам — солнце, ему виден лес, и дальняя гора, и деревня!

И Воробушек, что лежит, свернувшись, на облезлой печи под тремя одеялами. Дрожит. И никак не может согреться.

Митт видит худые косицы, торчащий из-под одеяла носик в конопушках. Сколотый зубик между пересохших, истрескавшихся губ… И направляет всю силу, что у него есть. Там, в доме, почти пожар, там рвутся нити и соединяются заново.

Но этого мало, очень мало. А солнце уже заходит. Вот полоска видна, вот лишь точечка осталась… Поймал, поймал!

— Хватит, остановись! — издалека доносится испуганный голос брата.

Но Митт выплескивает на сестру все, что скопил, все, что есть и даже то, чего еще нет. Больно, словно выворачивается душа — и летит, летит куда-то вверх, в перистые закатные облака.

Этого должно хватить! Этого должно хва…

Солнце гаснет. Мир гаснет. Холодно… Жарко… Никак.

Митта подхватывают чьи-то руки, подбрасывают вверх. Почему-то не страшно, весело. И очень светло.

Чужой, незнакомый и нестрашный, как может быть нестрашным рык лютого, сытого сейчас зверя, голос шепчет:

— Ну вот я тебя и поймал.

Глава 4. Новый смотритель. Часть 2. Я тебя вернул (в соавторстве с Ириной Чук)

Вспоминать о прошлом трудно: Митта греет голос большого рыжего зверя, что стал ему другом и хозяином, учителем и товарищем. По целым дням Большой смотрит за малютками-жителями сверху, но не до всякого дотягивается его внимание, пусть лучи ласкают каждого. Большой делает это незаметно для себя, что служит непременным условием жизни для других, для малюток и малышей, для Большого всего-навсего мазнувшая по земле желтая шерсть, его теплая шкура. Чтобы привлечь особое внимание Большого, нужно отличаться. Видимо, Митт отличался - сколько он тут, он не помнит, и хотя память не нужна в работе, не так давно он стал вспоминать. Например, вот, что он Митт, ученик старшего... Старшего? В общем, старшего. А у Большого он появился не так давно - и не хотел тут появляться, но не был против. В обмен на что-то.

Когда Митт спросил Большого:

- Я корыстный? Я что-то у тебя обменял, чтобы быть тут? В бесконечности желтого и греющего, помогать тебе помогать маленьким?

Большой засмеялся. Его голос не звучал в ушах, его голос звучал сразу в голове или в сознании - Митт забыл, чем они отличаются. В общем, голос звучал внутри и поэтому был похож на голос самого Митта.

- Нет.Ты. Не. Корыстный. Ты. Менял. Другое.

Конечно, сам Митт говорил бы без таких драматических пауз, а Большой начинал и всякое слово с большой буквы.

- А что я менял?

Это было интересно. Что мог менять Митт-рыжая-искра, Митт-ученик и Митт-помощник?

- Ты. Менял. Себя. И. Её. Обоих. Обменял. Порадовался. Славный.

Похвала от Большого была редкостью и Митт воспылал, разгорелся ярче, вызывая смех громадного и могущественного существа.

- Она. Зовет. Правда. Недовольна. Хочешь. Навести.

- А как я узнаю её? Я ничего не помню, Большой!

- Она. Помнит. Она. Ждет. Просит. Рассвет. Закат. Не. Тянет. Лучи. Зовет. Я. Слышу.

- А ты дашь мне услышать её? Я бы тогда навестил, и она не тревожила тебя по пустякам!

Большой опять засмеялся, а потом ответил совсем невпопад, Митт не понял, к чему эта связь:

- Ты. Не. Пустяк.

На другое утро Большой отпустил его, освободив от дневной обычной работы, от помощи в своем пригляде за миром, который Митту тоже очень нравился. Отпустил и указал на точечку, которая тревожила Большого зовом и просьбами, хотя могла просто мотать с него большую золотую шерсть.

Митт любопытно осмотрелся и понесся по шерстинке луча туда, где стояла она-жительница, она-малютка, она-человек.

Смешная и щуплая, но совершенно здоровая, как он с удовольствием отметил. Невысокая, но вылеченная когда-то от жуткой хвори и с тех пор невосприимчивая ни к каким другим! Кто-то очень хорошо ее вылечил!

Митт опустился позади нее: хотелось рассмотреть худые косицы, веселые, гладкие, игривые и тоже посветлевшие, выровнявшиеся цветом.

...раньше они были темно-русые, а теперь вперемешку, точно Воробушек...

Мысль пробежала и пропала, как не его, Митт потряс головой, это бросило блики на растения: рассвет-то был в другой стороне. Девушка быстро оглянулась.

- Ты услышал! Верни моего брата! Он такой! - показала рукой рост выше своей головы еще на голову. - И кажется неумехой! Но у него доброе сердце! Он отдал все за меня! Верни!

- Обмен? - Митт удивился. Про обмен он уже сегодня слышал.

- Да-да! Обмен! Верни мне Митта! Обмен! Невыносимо! Ну зачем ты его взял!

- Я не брал...

А потом Митта как будто ударило холодной чернотой без звезд: она же говорила про него! Называла его имя!

- Я... - нет, признаваться нельзя. - Я верну, не знаю, попробую, но - обмен! Твои косы!

- Забирай! - тут же выхватила ножичек и отчикнула обе свои воробьиные косицы. - Обмен!

Обе переданные косицы мигом сгорели в его руке, впервые представшей для него необычной - он был как человек, в очертаниях, только постоянно объятый рыжим пламенем.

- Я передам Большому. Воробушек!

Вспрыгнул на ближайший луч и поднялся вверх, не глядя, не оборачиваясь назад, только слыша:

- Митт! Ми-итт!.. - и кричит она тоже ровно пташка.

Большой не отвлекался, обходя землю, покосился на Митта, вздохнул тяжко.

- Вспомнил. Славный. Замучаешься. Погуляй. Остынь.

Это означало - пора браться за ежедневную работу. И Митт взялся, но без прежнего огня: в каждом найденном и чудом излеченном ребенке, в каждой девушке, женщине или старухе проглядывала сестра. И ему казалось - они стали его видеть.

Бредили об огненном человеке очень убедительно.

Когда вернулся на ночь к Большому, обошедшему плоскую землю и засевшему по ту сторону, чтобы отдохнуть, тот был недоволен:

- Сгоришь. Если. Так. Не. Человек. Не. Искра. Два. Одновременно.

Митт не возражал, повесил голову и сел на край земли тоже, рядом с Большим.

- Я не хотел, прости, заволновался. Там, знаешь, сестра...

- Не. Дело. Сгинешь. Давай. Делиться. Полгода. Тут. Когда. Болеют. Много. Полгода. Там. Когда. Мало. Согласен?

- Я буду скучать по тебе, - погладил Большого по шерсти. - Я согласен.

Митта завертело, закрутило, остудило до невероятия и выбросила туда же, где он видел девушку с утра, туда же, где она сейчас тихонечко рыдала, отчаявшись вернуть брата. Его! Митту!

- Эй! Эй, Воробушек! Я рад, что ты здорова, но если не поделишься одеждой, я точно заболею, - обхватил себя руками и вздрогнул от ледяной росы. А встать не давал стыд. - Ночной холод огненные элементали переносят плохо!

Глава 5. Я вырастила демона

Я вырастила монстра.

Огромное рыжее чудище с ярко-зелеными глазами, похожее на тигра. Оно точно из семейства кошачьих — собаки привязываются к хозяевам. Я легкомысленно поселила его в своем сердце. Всего лишь маленькое невинное хобби… Сначала я могла его контролировать — теперь, похоже, нет. Это он контролирует меня — он стал кукловодом, а я — его куклой. Он дергает за ниточки, и я, в тайне ото всех, выполняю почти все, о чем он ни попросит.

Эта лохматая тварь не то чтобы бессердечна — нельзя ее винить и судить, как человека из плоти и крови. У нее нет органов чувств, ей неведомы людские правила и потребности. Она абсолютно, кристально чиста и честна в своей извращенной логике, и живет по своим законам, возможно, законам безумия, а я вынуждена приспосабливаться под нее. Я знаю, что она любопытна — любит гулять в садах моей души, где оживают мечты и фантазии от прикосновений ее мягких лап. Она удивляется лишь тому, что я не всегда с ней, не всегда разделяю ее счастливый бег, ее невесомость, ее радость творения под яркими звездами! То, что я устала, завалена работой да просто хочу отдохнуть и провести время с близкими — ей абсолютно безразлично…

Иногда она давит на совесть — нудит, что в написанном мною куча ошибок и что ей стыдно за меня. Что нужно еще не раз все проверить, дополнить, показать по-другому и тогда она заткнется. Ненадолго, но это уже хорошо. Иногда сварливо попрекает, что мне наплевать и на героев, и на читателей. Мне становится совестно, и я продолжаю писать — она всегда знает, на что надавить побольнее. Ведь в чем-то она — это я…

Я, втайне от всех, ходила к ней в гости все чаще, сознавая, что этого делать нельзя. Нельзя общаться с демонами — ни к чему хорошему это не приведет. Она все росла, сжирая мое время. Мне было хорошо с ней. Я подкармливала ее сырым мясом своих эмоций, своими воспоминаниями, своими тайными желаниями, и она переставала царапать мне грудь острыми когтями, сытно наевшись и уютно свернувшись калачиком. Ненадолго. Потом просыпалась только более голодной и требовала чего-то еще. Новых поворотов сюжета, новых героев, новых чувств, только уже не моих, а тех, кого я создавала.

Она разговаривает со мной их голосами, и они становятся живыми для меня. Она тихо урчит, ластясь и тычась в ладонь хищной мордой, что стоит лишь постараться: еще один штришок, еще одна фраза — и твой мир, вздрогнув, оживет и станет реальностью — и ведь не обманывает! Или это все ложь — так на краю обрыва наивно веришь, что можешь летать… Или сможешь взлететь, лишь поверив?

Пару раз я хотела ее уничтожить. Она жестокая и бесчувственная — ей нет дела до меня. Я хотела закрыть двери в свой тайный мир. Навсегда. Окончательно вернуться в реальность из призрачной и такой притягательной Грезы. Перестать кормить своего зверя и ждать, когда он сдохнет от голода и одиночества. Вот только останусь ли я сама собой — мы так срослись с ним!

И кто из нас более живой, я не знаю. Что останется, когда… У кого спросить? Кто ответит?

Что я увижу, глянув в зеркало мира с изнанки небес?.. Может, вертикальные зрачки в изумрудных глазах?

Глава 6. Марб и вуды

Этот марб был странным. Худым, как вуд, у которого срубили дерево. Шел, вернее, брел, не разбирая дороги. Свалившись в овраг, вскрикнул коротко и замолчал. Ива зашелестела высохшими волосами, прося старого вяза о милости. Тот, видевший время, когда на всей земле жили одни вуды, долго молчал. Нехорошо это, вмешиваться в жизнь марбов. Умер, и ладно. Хотя… немного жизни в марбе было.

Вяз молчал так долго, что упавший марб захолодел. Ива поникла, перестав плескаться в быстром ручье… и вяз разрешил. Длинные гибкие ветки ивы потянулись, обвили упавшего. Напоили зеленым соком, вернули жизнь, научили языку…

— Одежду верните, — прошептал марб, ставший наполовину вудом.

Глупый марб, усмехнулся вяз. Где он видел дерево, обернутое в то, что марбы называют одеждой?

— Что это? — отшатнулся марб. Головой потряс. — Что за звуки?

Не привыкли марбы слушать мир. Как звонко проклевывается трава, с каким нежным звоном звуком распускаются цветы, с каким скрипом ползут корни, как ветер ласкает волосы вудов.

Ива прошелестела что-то. Про новое зрение и новую жизнь.

— Да зачем я вас сдался?! — отчаянно пробормотал марб. — Поход на два дня, называется! И на работе потеряли! Уволили наверняка… Домой верните!

Вяз проскрипел самой сердцевиной:

— Что хорошего у тебя дома? Дети выросли, жена ушла. На работу ты ходишь, как на каторгу. А ведь когда-то рисовал.

Пригорюнился — вспомнил...

Кисти и краски у вудов были такие, что всегда нравились марбам. В том случае, когда вуды ими делились. В них была чистота вечного неба и изумрудная зелень вечно возрождающейся листвы, легкость падения листьев и мудрость веков.

А новые глаза марба были куда ярче старых.

— Выставить картины? Сможем, — ответил на несказанное вяз. — Пусть тебя не увидят, но ты прославишься. А нас, глядишь, убивать станут меньше.

Марб рисовал и рисовал.

Слушал лес, чувствовал ветер.

Но вяз видел — душа у него ожила, а сердце — все еще мертво.

— Зеркало, да? — бурчал временами. — Нашли себе зеркало и любуются, гады. Нет, постоял на солнышке — и сыт, это хорошо…

— Не гады, вуды, — поправила ива. Она почти всегда была рядом с марбом, но молчала. А теперь попросила: — Себя нарисуй?

— Я некрасивый.

Подняла упавший лист с осины, положила на руку марба:

— Красивый. Просто видеть не хочешь. Посмотри, как похоже!

Прожилки и впрямь были одни и те же: что на зеленой ладони, что на белой.

Когда марб нарисовал так, что была видна душа, ива зазеленела вновь. И опять спросила. Вяз вновь разрешил.

Кора лопнула, из ствола ивы вышла марба. Вернее, ива в облике марбы, но разве это так важно? Ожило сердце не только марба, но и ивы. А для вудов жизнь всегда была главным смыслом…

…в Гуггенхайме с недавнего времени больше всего посетителей собиралось вокруг новой работы неизвестного художника. Посмотришь с одной стороны — два переплетенных дерева. С другой — два обнявших человека.

Глава 7. Волк и телескоп

Как все началось? Вой мне покою не давал. Ну, сначала так сначала.

Новому заказчику требовалось гостиную разрисовать. Видели бы вы его эскизы… Мои учителя поседели бы. Впрочем, каждый зарабатывает на жизнь как может. Кривые уродливые грибы, обнимающие их феи с грудью и крылышками — не самая большая дрянь, что мне приходилось изображать. Есть у меня такое: нарисованное живым выглядит. За что и платят.

И зачем этому придурку волк? Не знаю. Как приехал, думал, собака в конуре. А ночью как взвоет эта «собака»! Не, собаки так не воют. Отложил свое, пошел волка совестить. Да, выпил! А кто бы тут не выпил? Тьма кромешная. Я, сторож и волк. Больше никого. А, и еще луна на небе.

Глянул этот волк на меня, глазами лунными сверкнул. Ох уж эти звериные глаза! Притих ненадолго, а потом опять…

Сам мается и меня мает.

Вот так неделя и прошла. Днями я рисую, ночью волк воет. На седьмую ночь луна выглянула низкая и яркая, а эта тварь взвыла, словно по всем умершим сразу.

Близко подошел, спросил: «Чего тебе надо, чтобы заткнулся?»

Вот вы смеяться будете, а он ответил. Да, я уверен в том, что говорю! Что воют они не просто так. Что волки с луны и не могут вернуться, что однажды пробуждается лунная душа и что там, наверху, их ждут любимые.

Да глупость, конечно. Звери они, вот и воют. Этот тоже выл. Вы-ы-ыл! А я сидел на земле, глядел на луну, и казалось мне, там, на луне, и вправду есть кто-то. Словно девушка смотрит вниз и тоже печалится в разлуке.

Не знаю, что на меня нашло. Художник я или как? Спросил: «Хочешь на свою луну вблизи посмотреть?» Глупый вопрос.

Нет, не ответил он, конечно. Но замолчал, морду повернул и так глянул, что я понял без слов. И да, было еще более глупо нарисовать телескоп. У меня всегда хорошо получалось. Так хорошо, что буханку всё время пытались снять с холста, а деньги я и вовсе рисовать зарекся, даже в шутку.

Нарисовал к утру. Луна еще была яркой, ровно лимон, словно уходить не спешила. Кто волшебный, телескоп? Не знаю, я смотрел на свою картинку и так и этак, ничего не видел. А этот волк подошел, глянул… и словно затянуло его.

Да, вот тут и я увидел. Двое их на луне стало. Сами посмотрите!

Еще раз говорю: не травил я его и не выгонял. Нет, и вот в этот телескоп хоть усмотрись — ничего не увидишь. Может, лишь в полнолуние. Но я бы не советовал.

Карандаш

— Последняя, — вручил отец картонную коробку и потрепал Леркину макушку.

Лерке не нравилось, когда ей треплют макушку. Она подозревала, что это не нравилось и отцу. Но папа играл роль папы, ему это было нужно, и Лерка не отодвинулась.

— Как тебе дом, малышка? — словно сомневаясь, отец растерянно обвел взглядом гостиную.

— Большой, — вежливо отозвалась Лерка.

В окна проглядывал сосновый бор, а воздух был прозрачен и столь чист, что, казалось, его не было вовсе.

Лерка положила картонную, треснувшую с одного края коробку на диван, забралась с ногами сама. Поковыряла трещину, пообещав себе заклеить.

И погладила растрескавшуюся бордовую кожу дивана.

Он был из старого дома, где Лерке нравилось все. В старом доме была мама… Но папе втемяшилось в голову, что на новом месте им будет легче.

Лерка швыркнула носом, но сдержалась. Папа опять будет думать, что он плохой отец.

— «Открыта новая станция между…»

Непонятно как загоревшийся экран телевизора показал мчащийся поезд, и отец, схватив пульт, резко нажал кнопку.

Еще одна тема, о которой теперь не говорят в их семье.

Лера вздохнула. О маме бы она поговорила. Но папа опять будет огорчаться.

Она открыла коробку, достала потрепанную плюшевую мышь, погладила серый мех, усадила рядом. Опять подумала: надо бы пришить пуговку… И опять не стала трогать то, что осталось от мамы.

Затем привычно полезла за карандашами и вытащила блокнот.

Глянула на окно и на отца, который с чертыханием искал чайник.

Опустила глаза на чистый лист.

Быстрыми линиями показался прямоугольник стены, окна до пола, колючие ветки сосен и заходящее солнце. В тени деревьев настойчиво проглянула Принцесса, улыбнулась, счастливая, помахала рукой. За ее спиной показалась легкая тень…

Лера быстро стерла контур. Хватит уже.

— Чай, Лера.

Лера, вздохнув, подошла к столу.

— Ты знаешь, что тут три телевизора? — спросил папа, доливая сливок в чай.

— Угу, — буркнула Лера, запихивая в рот покупной штрудель. Мамин был куда вкуснее.

— Завтра в школу, помнишь?

Лера закатила глаза.

— Рюкзак собран. Расписание получено. Школьный автобус заедет за мной первой.

— Надеюсь, ты быстро подружишься, — пробормотал папа. Помедлив, вытащил из кармана толстый карандаш.

Грифель его был мягким на вид.

— Вот, нашел тут, пока собирал вещи. Марина рисовала. Давно, правда.

Лерка замерла, стряхнула с ладоней крошки, протянула руку.

Карандаш показался прохладным. Он был толстоват для обычных ее рисунков, но это было неважно.

— Она говорит… говорила, у тебя талант изображать реальность.

— «Искажать реальность».

— Да, точно.

— Тут все будет по-другому, — вздохнул папа.

Лера не знала, в лучшую или в худшую сторону… Какая разница, если без мамы?

Первая парта. И тут сосны в окне!

— Меня Дик зовут.

— Ты дикий?

— Нет, я Денис. Откуда ты?

— Откуда, где меня уже нет. Тебе зачем?

— Что?

— Тебе это неинтересно. Мне — тем более не интересно. Так есть ли смысл продолжать?

— Чокнутая какая-то… — буркнул тот и замолчал. Поднял ворот растянутого свитера, словно обиделся.

Вот и славно. Чем меньше расспросов, тем лучше.

Можно попробовать новый карандаш. Лера накидала Принцессу, раз она так просилась наружу. Рука Принцессы вытянулась вперед и никак не хотела опускаться. Лера нарисовала ветер, и в ветре появилась рука Принца. А затем — и он сам. Принц улыбнулся Принцессе…

— Глупо было спрашивать, прости, — опять замаячил Дик, и Лера захлопнула блокнот. — Я просто хотел поговорить, но не знал, о чем. У нас тут речка, знаешь какая?

— Видимо, нет. Раз я приехала только вчера.

— Чистая. И ежики.

— Ежики?

— Ежики. Такие же колючие, как и ты, — улыбнулся Дик и протянул руку. — Шучу! Хочешь, покажу речку?

Лера кивнула.

— Только домой забегу, — неохотно добавил Дик и нахмурился.

Около дома Дик вздохнул прям как отец:

— Я один, я быстро. Ты подождешь?

Лерка кивнула.

Шум ссорящихся взрослых был хорошо слышен даже на улице. Грохнула и покатилась посуда…

Лера достала карандаш, пролистнула туда, где быстрыми штрихами начеркала маленького принца. Провела за его спиной размашисто влево-вправо… Слева стояла Королева, справа — Король. Они смотрели друг на друга, но не могли прикоснуться. Лера протянула руки маленького Принца к родителям.

Шум стих. Дик сбежал со ступенек. Он улыбался...

Они купались в речке, смотрели на ежей. Дик рассказывал о школе — о сердитой училке музыки и совершенно невыносимой Варваре, преподававшей рисование.

— Хотя, думаю, твои рисунки ей понравятся.

— Хочешь сказать, мазня?

— Нет! Только она все никак не может прилететь. У них грозы.

— Нарисовать ей, что ли, самолет? — забавляя саму себя, спросила Лера.

На чистом листе появились овалы облаков и тень от летящего самолета. Лера осторожно стерла контуры облаков, оставив только чистое небо.

— Уж не думала, что попаду к вам, — сказала наутро учительница рисования. — Грозы обещали еще на неделю, и вот теперь все стихло…

— Завтра родительское собрание, — сказал Дик. — Кто из твоих будет?

— Папа.

— У меня тоже всегда папа приходит. Мама ругается сразу.

— У меня нет мамы.

— Ты осталась с отцом? Странный у вас развод… Ох, Лерка, — протянул Дик, словно понял. — Ты прости, я не знал.

Лерка молча теребила край блокнота. Говорить все равно не были сил. Не было сил даже плакать.

— Вы поэтому переехали?

Она пожала плечами.

— Знаешь, мои совсем ругаться перестали. Не знаю, что с ними случилось. Даже домой возвращаться приятно.

— И что?

— И Варвара прилетела. А как прилетела, так сразу вновь пошли грозы. Лерка, а что ты сама хочешь? Для себя?

— Дик, ты о чем?

— Твой карандаш стал совсем маленький. Может, нарисуешь свою мечту? Может, бумага у тебя волшебная, может, карандаш…

— Дик, обещай не смеяться! — дыхание перехватило.

Она просто нарисует! Просто нарисует то, что хотела уже давно!

— Не буду смеяться!

— И не подглядывать!

И карандаш заскользил по бумаге. Лера аккуратно и бережно затачивала и дорисовала уже огрызком. А дорисовывала обычным карандашом. Очень старательно рисовала поезд и фею с крылышками. Дик только вздыхал над плечом.

— И? — не выдержал он.

— Нет, Дик, — вздохнул Лера. — Ерунда все это.

Лера убрала рисунок в рюкзак.

— Я провожу, поздно уже, — подхватил ее рюкзак Дик.

Она пожала плечами, слишком усталая, чтобы спорить.

В доме горел свет во всех окнах, а около дома стояло столько машин с мигалками, что Лера растерялась.

— Лера, да где ты ходишь?! — отец выглядел ошарашенно-счастливым. — Тут у нас… у нас тут!..

— Мама! — ринулась Лера на светлый силуэт в двери.

Это было невероятно, невозможно.

— Лерочка… — прошептала мама.

Ее запах, ее теплые руки. Только худые. Да какая разница!

— Да уж, накладка так накладка, — раздался голос из-за спины. — Вроде всех проверили.

— Мариночку хулиганы выбросили из поезда, — торопливо и радостно пояснял отец. — До аварии и того пожара. Она ударилась головой, ничего не помнила… Документов не было, вот только сегодня… Господи, все еще не верю.

— Лера! — позвал Дик.

— М-м-м? — не отрываясь от мамы, спросила счастливая Лера.

— В блокноте еще очень много места! — улыбался Дик. — А дорисовывала ты обычным карандашом.