Раскрашен цветом пепла
Минное поле
В этот раз получится.
Известный путь пройден. Шаг наугад…
Ещё жив. Вера в успех застенчивой маргариткой – боится расцвести.
Шаг. Жив. Если уж сбежал из белой тюрьмы, то смогу.
Ещё шаг. К вышкам. Их надо убрать. Очистить эфир от мутных флуктуаций. Волны сводили с ума. Меня – буквально, других… тоже, но иначе.
Шаг. Жив. Почесал шелушащуюся щеку – чуть, и чешуя проглянет. Змеиная… Белые халаты резвились, пока могли. Пока власть не того…
Шаг.
Теперь каждый сам за себя. Или за свою «стаю». Выбор есть, никто не указ.
Ш… Взрыв.
Придется начать с начала. Путь известен (хотя бы часть).
Шаг…
Потерянная утопия
1
Две фигуры шатко-валко трусили по льду. Если можно одновременно и спешить, и осторожничать – то это про них.
Виктор наблюдал с набережной. Ежился и нервно постукивал ручкой по бумажному листу. Сырость перебивала и без того едва уловимые потоки эфира.
Те двое казались шубами на тонких ножках-спичках. Виктор силился разглядеть в них людей – хоть одну-единую черточку, чтобы внести ярким образом в тетрадь. Но пусто: он раз за разом взывал к эфиру, но со стороны реки до него доходили только феромоны страха. Почти животного, и слова будто чеканкой отбивались: «Бежать, бежать…»
Эфир как от горечи поморщился. Виктор попробовал на вкус новую эмоцию и, выругавшись, сплюнул. Смесь сожаления и трусости: «А может вернёмся?» Нет, нет, глупцы, – хотелось кричать, – уходите прочь, пока город не сомкнул клещи. Не останавливайтесь, не повор…
Они провалились под лёд.
Так резко, что рука Виктора скользнула по тетрадному листу нервным росчерком. На душе стало так мерзопакостно: он ведь чуял их надежду, решимость – горячие и сладкие, как попкорн в карамели. Потому и пошёл за ними, благодаря случайность. А теперь…
Закрыл тетрадь и убрал за пазуху. Выше поднял воротник куртки, прячась от сырого ветра. С ненавистью и одновременно тоской посмотрел на реку: лукой огибающую город, некогда кормилицу, а ныне – контрабандистку.
Но и этому амплуа скоро придёт конец: городские стены наступают. На ряжевых основаниях из воды вырастают башенки: одна выросла – очередь следующей, а между ними – арка с решеткой. Чтобы вода лилась, а люди – нет. От берега по воде тянутся два уродливых щупа, по бокам от города, а как встретятся – не станет ледяной тропы. Не станет надежды со вкусом заречного попкорна.
Виктор выдохнул облачком пара и раздосадовано побрёл в город. Город на горе, город-гору, гор-город – нависающий однотонной массой. С высокими потолками и до ужаса узкими окнами, тесными от массы колоннадами и аляповатой лепниной – уже облезлого свидетельства былых красоты и величия.
От домов окружающие город стены отличаются прямотой и незамысловатостью. Когда-то их не было, да и сам их вид говорит о том, что это – новодел, выкидыш от совокупления идеологов обособления и жадных до богатства чинуш. Когда-то стен не было, но память человечья коротка – и вот: всем кажется, что они были всегда.
Полетели белые мухи, крупные и колючие. Виктор сбавил шаг и поднял голову к небу. Свинцово-серое, оно будто заплакало, но от холода сорвавшиеся слезинки превращались в лёд.
Эфир всколыхнуло волной противоречий за секунду до. Он даже не успел ни удивиться, ни толком испугаться, как чья-то рука легла на плечо.
«Только бы не спугнуть». Беспокойные и холодные мысли змеи, которая испугалась больше человека, наступившего в её гнездо.
Виктор скосил взгляд: ручка оказалась женской, в плотной перчатке. Та опушкой как кляпом затыкала рукав фетрового пальта. Право же, может ли быть изящная дама опасна? Возьми себя в руки!
– Господин Корьев? – негромко обратилась женщина (если судить по голосу – совсем молоденькая). – У меня к Вам письмо.
Нервно посмеиваясь, Виктор выпутался из её хватки и повернулся. Незнакомка оказалась привлекательной девушкой, всю миловидность которой портила строгость в лице и зажатость позы.
– Так давайте же его сюда, – он обратился приветливо, но голос предательски дрогнул, выдавая недавнюю насторожённость.
– Нет-нет, не здесь! – девушка сделала жест рукой, будто останавливая, и воровато огляделась.
Затем шаг к нему – совсем неслышный, и вот она уже зашептала на ухо:
– Это от вашего друга, – каждое слово отдавало потоком жара. – Есена Светлого.
Она отступила и исподлобья посмотрела на Виктора. А у того будто вся кровь ушла из тела, и нутро скрутилось в тугой узел.
2
Волком смотрят городовые – а Осип им улыбается. В очередной раз он меняет затхлость камеры на подкопченный запах улиц. Покоцанная временем дверь, щербатый порог и – здравствуй, серая хмарь! Смотрю, шпили бюрократических дворцов никак тебя не пронзят, так ты высока – одна до солнца достаешь, а мы тут по-прежнему…
– О-оося, я с тобой говорю! – Марочка замахала перед самым его носом розоватой сумочкой. – Ну сколько можно!
– Можно, – упрямо рявкнул Осип. – Можно! Пойми же – нельзя молчать, пока деревья рубят для стены!
Марочка плотнее укуталась в песцовую шубку. В белой роскошной одёже она выглядела чужеродно на грязной улице «пролетарского» (как его называли люди побогаче) квартала. Особенно на фоне облупившихся краской стен и дыр в мостовой.
– Далась тебе эта стена. Всё равно ж дальше неё не уедешь.
– А всё почему? Нас от всего мира отрезали, чтоб не бунтовали, – экспрессивно жестикулируя, задекларировал он, – против этих их заводов, которые отравляют город…
– Да тише ты! – шикнула она. – Снова в тюрьму захотел?
Тюрьма! Ничем она от улицы не отличается – такая же сырая. И грязная – даже снег, едва её касаясь, пропитывается мраком.
– Марина, вот ты об экологии не думаешь, – уже спокойнее продолжил Осип, – а в книгах об этом писали, между прочим! И о демократических институтах, и свободе самовыражения. Да только власти наши все эти книги…
Сестра клатчем шлёпнула его по губам.
– И правильно сделали. Там был дестру… деста… – она защелкала пальцами, будто это могло помочь вспомнить слово, – разрушающие идеи, вот!
– Газеты наши почитай – вот где разрушающие идеи. Вот что показательно сжигать надо!
– Ой, Ося, газеты и так сжигают – в печах. Надо же чем-то очаг растапливать! – сказав это, Марочка хихикнула. – Хотя, знаешь, книгами тоже бы стоило топить.
Осип раскрыл рот, но не находил слов возразить. А она продолжала:
– Тогда бы была хоть какая-то… как ты сказал? Экономия, во!
И глуповато моргнула.
Даром что внешне чиста – в голове больше грязи, чем на этой улице. Какая же Маринка дура, – только и думал Осип. Но сдержался, чтобы не нахамить. Сестра одна его выручала – как-никак, роднее и ближе никого.
Не дождавшись от Осипа никакой реакции, она сменила тактику.
– Ося, ты можешь мне кое-что пообещать? – без тени былой легкомысленности спросила она.
– И что же?
Марочка опустила глаза и чуть слышно затараторила:
– Знаю, у вас в баре есть запрещёнка. Есть-есть, не юли. Так вот – не попадитесь, пожалуйста.
– Марина…
Вздрогнула, будто проснувшись, и уже тверже продолжила:
– Твой друг сколько угодно может писать эти… недобрые стихи, а ты – их петь под аккордеон – я вас выкуплю. Мне не сложно. Но если вы попадётесь с книгой…
Она сглотнула. Между ними возникла рыхлая тишина.
Осип первым её нарушил:
– Я понимаю.
Удовлетворенно кивнув, Марина удалилась. Длинная шуба волочилась, метелкой собирая грязь с земли. Мети, не мети – чище всё равно не будет.
3
Где? Бар «Ковчег». Когда? Три часа пополудни. Что? Обыск.
Павел так и представлял газетные полосы. И ладно бы передовица – может, кто заметил да заглянул бы. Не удостоят ведь и колонки, а сразу отправят в подвал.
В повале, кстати, всё уже посмотрели. Перевернули пару столов – для острастки больше – и откинули ковры. Самое счастье – панели на стенах не стали простукивать, а то бы Виктор не простил сожжённых стихов и томика стихов Набрежского, ещё с достенных времён сохранившегося.
Тун-дун-дун – стучат сапоги по полу. Ходят ищейки в форме туда-сюда – делают вид, что работают. А настоящая собачья ищейка скребётся о разломанный ящик прилавка. Фух, из него поэт ещё утром вытащил эфиксир.
Уже и на кухне посудой загремели…
– Эй, поаккуратней! – окрикнул Павел. – Ничего не разбейте.
Больше для виду. При желтом ордере сильно покорных дольше мурыжат, но тут важно не перестараться.
– Занервничал, а? – надзиратель околотка противно ухмыльнулся. – А неча было смуту наводить.
– Какая смута, тварищ, – Павел специально проглотил букву. – То был вечер поэтический. Культурный досуг!
– Досук-барсук, – «тварищ» букве значения не придал, – а жалоба на вас была! Каких поэтов читали? Наших, разрешённых? Али заречных?
– Конечно наших! – угу, только не ваших «наших».
Надзиратель, казалось, подрастерялся от уверенного тона Павла. Но нашёлся, когда один из его подручных позвал на кухню и показал тетрадь с учетом продуктов. В том числе контрабандных, закодированных цифрами и латыницей.
– Это что? – спросил чинуша, листая зашифрованные записи.
– Игра, – соврал Павел, – в шахматы, только без шахмат. А то, знаете ли, очень скучно в баре сидеть, когда клиентов нет.
Фыркнув, надзиратель бросил тетрадь в буржуйку и картинно погрозил пальцем. Крутанувшись на каблуках, махнул городовым. Те потянулись за ним на улицу, как псы за хозяином.
Павел обошёл пустующий бар, там-сям прибрался. По памяти восстановил учетные записи, также зашифрованными. Время приближалось к пяти, когда дверь скрипнула.
– Закр… – начал он, но осекся – пришёл Виктор.
Да не один – с дамой. Каков контраст: он суетлив и сутул, она же – прямая, вальяжная, важная. Идёт так, будто миру себя несёт.
И радоваться бы – красивая же, да только поэт совсем понурый какой-то. Небрежно обронил:
– Дело назрело, – и дверь бара на замок.
4
– Шесть часов, а в баре тихо? Вы чего? – картинно возмутился Осип, спускаясь на нижний ярус «Ковчега». – О, мадам!
В бар он попал через служебный вход, так и не достучавшись в парадный. Повар уже колдовал над скворчащей на сковороде картохой с салом – излюбленной закуси завсегдатаев. Он-то и сказал искать управляющих в подвале.
Друзья были серее зимнего неба. И даже ламповая атмосфера камерного зала не добавляла градусов тепла.
– Так, что у вас случилось? – уже серьезнее продолжил он и кивнул на незнакомку: – А это кто?
– Сонечка, это наш друг Осип, – меланхолично представил их Витя. – Осип, это София. Она из… наших.
– «Наших» получше выбирать надо, – взбеленился Пашка.
– Ты чего?
В ответ он махнул рукой.
– Обыск. Но уже не важно.
– Дела-а, – Осип почесал щеку. – Что стихи сожгли?
Он понимающе кивнул поэту. Тот, вздохнув, покачал головой.
– Стихи целы, – заверил Павел. – Тут дело серьёзнее.
– Облава на Есена. Его расстреляли. – Виктор этой новостью как молотком оглушил.
– Как… расстреляли?
У Осипа под ногами пол обратился ватой. Павел успел подхватить его под локоть.
– Показательно. Пиф-паф – и труп на площади, – усаживая друга на стул, сказал он. – Вот как.
– Злой ты, Пашка, – в голове всё затуманило, закрыть б глаза да больше мир этот не видеть.
Сквозь тьму пробилось:
– Не я. Жизнь!
Вдох. Всё меньше и меньше светлых умов. Выдох. Осип открыл глаза и встретился взглядом с хищницей. Смотрит холодно и высокомерно – над, над. Глаза даже блестят жёлтым, как у кошки.
– А дама здесь каким боком?
София ему сразу не понравилась. Кто её привёл? Витя? Он же хорошо разбирается в людях! Почему?..
– Перед облавой Есен передал мне письмо, – заговорила она голосом-колокольчиком. – Для Виктора…
– Письмо зашифрованное, – снова встрял Пашка. – Мне нужно время, чтобы подобрать ключ, так что…
Брешет, ай да сын собачьей самки! Он шифры как азбуку читает. Значит, тоже не доверяет дамочке.
София меж тем кивнула:
– Понимаю. Но Вы ведь справитесь? Как скоро?
– К завтру.
После этого она попрощалась, протянув ручку сперва Павлу, потом и Осипу. Чтобы не быть хамом, он ответил на её жест и отметил, что рукопожатие у дамы крепкое. Виктор вызвался проводить её до двери и, судя по милому воркованию (донёсшемуся, впрочем, до оставшихся в подвале невнятным журчанием), кто-то кого-то пригласил на свидание.
Пашка дождался возвращения амурённого поэта, и только тогда выплеснул с энтузиазмом:
– Он спрятал «Книгу книг»!
Осип сперва оцепенел, а потом его затрясло от едва сдерживаемой радости. У Вити так и вовсе челюсть отвисла, но прежде он выдохнул:
– Где?
– Загадка, – пожал плечами Пашка. – Вот слушайте:
Время – не вода и не жир,
Время – это спирт или эфир.
Труд ума упрятан за стеклом,
Его не тронет медный перезвон.
– Чушня какая-то, – резюмировал Осип. – Ты уверен, что речь о «Книге книг»?
– Сказано же – труд ума, – оскорбился дешефратор.
– У Есена было и другое детище, не только книга, – поэт задумался. – В любом случае, за этими образами что-то стоит, что-то знакомое…
Подумать над загадкой друзьям не дала работа. Свесившись через перила, с верхнего яруса их окликнул повар: «Хозяева, первые гости у дверей!» Осип поплелся встречать.
Витя с Пашкой задержались: поэт попросил дважды зачитать стих, чтобы запомнить. Затем пошёл официантить – сегодня была его очередь, а Павел ныкнулся на кухню, чтобы отправить письмо в печь. Опасно было его хранить.
Весь вечер Осип играл гостям на аккордеоне, Пашка разливал сидр, а Витя шастал по двухъярусному бару как чумной и даже пару раз спутал заказы.
Чуть дальше за полночь гости разошлись. Тогда поэт собрал друзей в камерном подвальном зале, чтобы заговорщицки известить:
– Я понял, где тайник!
5
Светлые меловые стены, глянцевые мраморные полы – сколь чист сей храм! Так и не скажешь, что заняли его мясники.
«Охранка» – так их называют. Городовые – те на виду, а тайная полиция – она на то и тайная. Жандармы режима. Жрецы цензуры. Палачи вольнодумцев.
Софа вдохнула легкий запах хлорки – полы всегда до блеска вымыты. Потому что методы их работы никогда не бывают чисты.
А вот и дубовая дверь. Её золоченые ручки знакомы Софе всего пару лет, а по ощущениям – десятилетие. Так эта работа сжигает в ней человека. Хотя, может, дело в ней самой?
Стук эхом прокатился по пустому коридору, дверь поддалась легко и без скрипа.
Лампа с чересчур крупным абажуром перетягивала внимание на себя. За ней низенького жилистого мужчину едва было видно. Он поднял от бумаг лицо неприятное, как у хорька, и ухмыльнулся:
– Софья Дмитриевна? Ну-с, какие новости? Они не поняли, что письмо было вскрыто?
Софа замотала головой.
– Как вы и предполагали, шифр знаком заговорщикам.
– Отлич-на, – хорёк потёр руки. – Так что ж было в письме?
– Узнаю завтра. Им нужно время, чтобы разгадать его.
Улыбка сползла с лица начальника. Софа про себя ехидно посмеивалась, но вида не показывала.
– Ладно-ладно, пусть их. Главное, что они под надзором. Они же, ну, доверяют вам?
– Не то чтобы сильно. Однако, мне кажется, они безобидны…
Хорёк резко хлопнул по столу. Софа вздрогнула. Едва не сжалась в комочек, но сохранила осанку. Нельзя давать слабину.
Начальник меж тем бесновался.
– Безобидны? О, эти мышки шу-шу-шурх по своим норкам, – его руки забегали над столом, пародируя копошащихся грызунов. – А потом раз!
Снова хлопок по столешнице.
– И диверсия!
Он произнес это с до того нелепой экспрессией... Но в чём-то хорёк был прав, и его надо было разубедить.
– Вы правильно сказали – они мыши. Маленькие и незначительные. Стоит ли нам их бояться?
Начальник, свистя и охая как кипящий чайник, засмеялся.
– Ох, Софья… Могу я вас звать просто по имени? Вы же ещё так молоды, дитя совсем. Ваша наивность умиляет.
Софа заставила себя сдержаться и не засмеяться прямо в лицо хорьку. Для вида лишь раздраженно фыркнула.
– Помните легенду о падающей башне? – уже спокойнее продолжил начальник, принявшись набивать трубку. – Той, где люди хотели достать до небес, но мыши погрызли строительные леса, и башня рухнула.
Он прикурил трубку, затем расслабленно выдохнул горько-кислый дым. Флос психея – хорёк хотел коснуться эфира.
– Так у нас тут также – нельзя, чтобы заговорщики шатали систему. Поэтому мы должны на них охотиться. Тихо, как кошки из засады.
Ещё одна затяжка. Выдох – дым серыми щупальцами опутывал комнату. Софе надо было уходить, срочно.
– Если мне не изменяет память, – разворачиваясь к двери, стальным голосом произнесла она, – в той легенде башня рухнула не из-за мышей.
И бросилась за дверь.
Он что-то надеялся вытянуть из её головы, но получил лишь финал мифа – настоящий, где люди перестали слышать друг друга.
6
Винтовая лестница закручивалась, а темнота сгущалась. Масляный фонарь бросал на пыльные стены обманчивый свет – ступеньки зачастую всё равно приходилось находить наощупь.
Три товарища поднимались на часовую башню, ныне заброшенную и позабытую. Бесформенные тени ползли за ними следом, подрагивая в неверном свете, будто живые.
– Витя, твою ж-ыть! – ворчал Осип, опираясь руками на тесные стены и неизбежно обирая паутину. – И как я только согласился на эту авантюру!
– Спокойно, я в своём ответе уверен.
Поэт едва дождался утра, чтобы отправиться в путь – так его манила магия загадки. Сомнений он не допускал, препон не видел. Держа фонарь чуть с боку, чтобы и друзьям перепадало света, бодро шагал в мрачные вышины до тех пор, пока ступеньки, минуя порог, не уперлись в дверь. Виктор толкнул её и кинулся навстречу пыльной серости.
Верхний этаж часовой башни получал свою толику лучей солнца только благодаря стеклянному циферблату – матовому, когда-то белому, но дожди и запустение это дело поправили. Свет был настолько рассеянным, что даже казалось, будто он не оставляет бликов на глухих колоколах.
– Хорошее место для клада, – чуть улыбнувшись, сказал Павел. Он замыкал отряд, и зашёл последним. – Часы давно хотят реконструировать, но вы и сами знаете – как наши власти любят всё откладывать.
– Ага, они только стены быстро строят, – сплюнул под ноги Осип.
Да, здесь сокровище Есена не потревожит перезвон колоколов, но вот стекло не надёжно: циферблат поразила сквозная трещина. Она свистела ветрами и плевалась снегом – городская сырость добралась и сюда.
Друзья осматривались. Вглядываясь в пробивающийся сквозь трещину мир, Виктор лишний раз убедился в отгадке: через дорогу от часовой башни – масляная станция, а за ней – притока мать-реки. Время – не жир и не вода. Вот только причём здесь спирт или эфир?
Царапины на полу первым заметил Осип, и как-то определил, что они свежие. «По крайней мере, свежее всего здесь», – сказал и проследил дорожку до завала поломанных досок и подгнивших верёвок. Раскидав подобие маскировки, они нашли сундук, обтянутый черной кожей.
– Спирт?! – как-то невпопад бросил Виктор.
– Эскулапов знак, – проведя рукой по крышке с нарисованной белой краской змеёй, кивнул Осип. – Что ж, видимо только поэт поймёт поэта. Как сирый убогого.
– А ты сирых и убогих не равняй, – блёкло и одновременно весомо бросил Павел. Так сразу и не поймёшь, шутит или нет.
Но Осип притих. Тогда и Виктор вспомнил – Пашка сирота. Поэт вытряхнул остатки душецветной мари, а, может, уже своих мыслей – без дозы эфиксира он терял чувствительность, но не чуткость.
– Что с сундуком?
– Момент истины, – в предвкушении Осип потёр ладони. Затем – откинул крышку.
Стекло: заполненные какой-то жидкостью склянки и перегонный куб занимали всё видимое пространство ящика.
– Вот тебе и «труд ума», – Осип достал одну из склянок и повертел в руках, пробуя на свет. – Уж не самогонка ли?
Поэт забрал её у друга. Открыл крошащуюся пробку и хлебнул: варево горькое, но с травянисто-медовым привкусом, очень знакомым.
– Витя, дурак! – вскинулся Осип. – А если яд?
– Всего лишь душецвет. Спиртовая вытяжка.
Медленно-медленно по телу разливались колебания эфира – Виктор снова чувствовал свою связь с миром, с городом, с друзьями. Леденящими волнами прокатывалось беспокойство – как от экспрессивного Осипа, так и от Павла, не издавшего ни звука. Потом оно отступило, и Виктора коконом опутали новые чувства и эмоции: вздох облегчения от Пашки, новая порция экспрессии от Осипа, на этот раз – раздражение. Он даже пожалел, что стоял между друзьями: их контрастное восприятие как верёвками на дыбе тянуло его в разные стороны.
– Опять в чужие головы лезешь, поэт...
– Но-но. Не лезу, а улавливаю аффекты и порывы – то, что люди сами оправляют во Вселенную.
– Экая разница, если псы используют эту траву-мураву для того, чтобы вызнавать потаённое.
Осип взвёлся, так что эфир пошёл рябью. И сквозь неё как лезвием пробились слова Павла:
– А это как с огнём. Его можно использовать, чтобы согреться, а можно, чтобы жечь книги.
Колебания сменили амплитуду – Пашка ударил по больному. Сожженная библиотека Осипа… Нет, теперь уже Есена – он не мог этого видеть, но представлял живо и драматично.
– В загадке ведь было сказано «упрятано за стеклом», – Виктору хотелось уцепиться за ниточку надежды. – Так, может…
Он кивнул на содержимое ящика.
Эфир просветлел, и Осип принялся выкладывать склянки. «Дно высокое», – отметил он, дойдя до конца. Силясь его подцепить, вскрыть, сорвать, он мог запросто обломать ногти до крови, если б не Пашка. У него всегда в кармане складной нож – для бумаг, но всё ещё нож. Тонкая фанера поддалась не сразу, но под ней оказались два драгоценнейших подарка.
– «Книга книг», – выхватив первый из них, воскликнул Осип. Раскрыв на предисловии, провёл дрожащими пальцами по чернильным буквам: – «Сборник философских рассуждений и технических разработок, которые, мы верим, сделают наш город лучше. Есен Светлый и Дмитрий Белянский».
Второй подарок больше порадовал Виктора. Всё-таки старик сумел это сделать!
– Чертёж? – Павел заглянул ему через плечо.
– Того самого, – коротко пояснил Виктор и спрятал лист сложенным во внутренний карман пальто. – Меня ждёт встреча.
Он схватил ещё одну склянку с эфиксиром, и эфир дрогнул холодным «Я тоже ей не доверяю» от Павла. Поразительно, как ему удавалось выстроить стройный поток мыслей.
Уже в дверях Виктор добавил:
– Осип, отдай книгу Пашке – пусть спрячет. Как всегда.
7
В выданную по службе квартиру Софа никого и никогда не приглашала. В отцову квартиру тем более – там до сих пор стены черны от сажи. Дедов дом на окраине города оставался последним пристанищем. На самой-самой окраине, так, что аж в стену упирался.
И вот, в этом доме гость – поэт Корьев. Сидит за кухонным столом и отказывается от чая, чтоб не перебить действие эфиксира. Пальто не снял – не натоплено. Угашенный флос психеей так, что вздрагивает от каждой мысли. Это всё усложняло и вместе с тем упрощало.
А ещё он радовался как дитя, и догадаться о причине было не сложно.
– Да, мы её нашли, – Корьев ответил прежде, чем Софа задала вопрос.
– Теперь облавы вам не избежать.
Поэт нахально усмехнулся:
– Если сейчас меня схватят, я не отвечу, где она. Потому что не знаю.
– Я вам не враг, – Софа ответила резковато. – Но отвести беду не смогу.
Корьев приуныл. Задумался.
– Но… ты ведь можешь помочь? – разорвал он подзатянувшееся молчание. – Хочешь, я же вижу.
Теперь настала очередь Софы смеяться:
– Ты так наивен?
– Я уловил твои резоны, – он постучал пальцем по столешнице, застеленной старой газетой.
Софа специально именно ею застелила стол. Давний номер, от времени не просто жёлтый, а пыльно-рыжий. Верно ли Корьев считал намёк, Софа не знала. Но он его приметил.
– Думаю, тебе это понравится.
Поэт достал из внутреннего кармана сложенный в восемь раз лист и разложил его поверх газеты. Заметку об облаве на Софиного отца изящно скрыла легенда – в выцветших буквах она узнала почерк папы. Сам чертёж был неуклюж, чиркан-перечиркан и затем жирно обведён поверх чернилами. Судя по цвету – довольно свежими.
– Эфиротранслятор, – торжествующе объявил Корьев и с жаром продолжил: – Когда мы запустим эту штуку, люди снова научатся слышать друг друга. Как в старые времена – когда душецвет был общим достоянием, а не только охранки.
И прикусил язык, видимо, вспомнив, с кем имеет дело.
– Ты правда веришь в старые легенды? – сквозь насмешку проскальзывала горесть Софы. – Что все тогда предавались созиданию и не жили из-под палки?
– Я верю, что такое будущее можно создать, – Корьев оказался упёрт в своём идеализме. – Так я могу считать тебя соратником?
Софа помотала головой.
– Помочь – помогу. Но много не жди. И не за просто так.
8
– А я тебе говорю: душецвет пробуждал в них сострадание и понимание, – Виктор опять завёл шарманку про «стародавние времена». – Ты думаешь, откуда пошло выражение «душа в душу»? Во-от.
Хотели обсудить, что дальше делать с чертежом и книгой, а в итоге напились. Поздние посиделки после работы ничем другим закончиться и не могли. Поэт предлагал собрать аппарат по чертежам. Где взять детали – фигня вопрос, а вот где эту штуку прятать? Не в баре же – нужно новое пристанище, тайное. Чуть не переругались, выпили, чтобы расслабиться, и понеслось.
– Витя, ты когда пьяный, дурной становишься, – Осип был не лучше – всё старался нащупать свою куртку на соседнем стуле, когда она висела на спинке позади. Спустя минуту поисков, он всё ж таки оглянулся. – Я тя домой провожу.
– Идите, – Павел один среди них не потерял голову (или просто дело в том, что он цедил весь вечер один стакан), – я сам закрою бар.
Напевая откровенно анархистские песни, Осип со стойкостью бизона потащил ватноногого Витю восвояси. Павел задержался, чтобы протереть стаканы и стойку.
Дверной колокольчик звенькнул.
– Мы уже закр…
В бар пришла София. Павлу отчего-то показалось, что знак это не добрый.
– Виктор уже ушёл.
– Знаю, – холодно ответила дама. – Мы с ним общались днём. И он сказал, что ты отдашь мне кое-что.
– А мне он ничего не говорил.
– На то есть причина, – София легонько улыбнулась уголком рта. – Ты ведь тоже «дитя города»?
От лица отлила кровь. Вспомнился приют, отбор, тренировки. И лозунги: «Твоя семья – весь город», «Предназначение – служить» и et cetera. Они забирали толковых сирот, готовили из них будущих городовых. А самых толковых – в охранку.
– Тоже, да? – огрызнулся Павел. – Так ты?!.
– Помочь хочу, – её голос оставался бесстрастным.
– С чего вдруг?
– Я доверю тебе эту тайну. Тебя ведь здесь за этим держат – хранить тайны, не так ли?
Осип – мятежная душа – вечно попадается городовым, на Виктора слишком часто нападают приступы душевного эксгибиционизма – поэт же. Павел из них самый сдержанный, и знает, как обмануть ищеек. Потому что сам вышел из этой системы.
– Это всё очень странно, – только и сказал он. – Но продолжай.
Прежде чем заговорить, девушка положила на стойку ключ.
10
Утро добрым не было.
– Сволочи! – Осип орал так, что не услышал бы только глухой. – Гореть вам самим!
Друзья сдерживали его, чтобы он не кинулся на городовых, этих ублюдков режима. Переворошили весь бар, ничего не нашли – и теперь решили его спалить!
И эти двое хороши! Витя со скорбной мордой, будто так и надо. А Пашка – тот вообще трясется как осиновый лист и всё повторяет:
– Красный ордер! Тихо ты, а не то…
– Вы трое арестованы, – прервал его голос, звучавший слишком важно для той персоны, кому принадлежал. – По подозрению в градоизмене.
Низенький человечек в форме властным жестом подозвал двух городовых. На его неприятном лице, как у хорька, читалась злость ребёнка, у которого отняли игрушку.
9
В голове разом было и ясно, и пьяно. Под мышкой – тяжелый том, так греющий душу. И пусть холодный воздух до боли и агонии обжигал горло и грудь, она в ту ночь бежала не останавливаясь до самой набережной.
На шаг перешла только на льду – реку она переходила осторожно, прислушиваясь. Когда услышала треск, утолкала «Книгу книг» за шиворот и легла на живот. Лучше медленней, но зато под лёд не провалишься.
Миновав клещи города, думала лишь о том, что впереди лес: он её примет, обнимет еловыми лапами. За ним должна быть железная дорога, а там – свобода.
Путь до другого берега Софа преодолела ползком. Достала книгу и, прежде чем вновь убрать за пазуху, погладила растрепавшуюся картонную обложку и узлы верёвок, стягивающих листы. Невзрачная, но хранящая ценные знания.
Они вернутся, когда город будет готов их принять. А пока…
Кода
Виктор всегда считал сестру Осипа чудесной женщиной. Да, жена банкира и потому весьма изнеженная дама, но насколько ж светла её любовь к брату, коли она раз за разом его выкупает.
А в этот раз она расщедрилась, и выручила всю троицу. Благо, у них так ничего и не нашли. Жалко только, что «Ковчег» спалили вместе со стихами и томиком Набрежского – Пашка ведь явно где-то в баре их прятал. Ну, может, хоть «Книгу книг» удалось спасти. Тот, с лицом хорька, спрашивал о Сонечке – сбежала? Наверное.
Выйдя из сырых застенок, трое друзей направились к своему теперь уже бывшему бару. И вот – они без слов стояли на углях навсегда утерянного «Ковчега». Ясно и остро стало понятно, чего они лишились, но в утешениях не видели смысла.
Павел кашлянул – как бы от витавшего в воздухе запаха гари – и передал Виктору ключ.
Повертев его, старый и бронзовый, поэт нашёл правильное слово:
– Пересоберём.
С ароматом липы
– А надо было лучше читать условия, – пожурил судья, – высказывания о политике в акцию не входят!
И стукнул молотком.
Ян хотел скомкать квиток с двойным штрафом, но ему пригрозили третьим – а его финансовое положение (в случае Яна – финансовое опустение) едва ли позволило бы.
– У вас что, не нашлось одежды получше? Выходить из дома в пижаме…
Уж это Ян вынести не смог, обозвал судью «наглым щенком».
Третьему штрафу быть.
Этого бы не случилось, если бы не тот крикливый, с флаерами. «Невероятная акция на своё мнение! Два штрафа по цене одного!» Вот Яна и понесло.
Схватил листовку и, даже не прочитав, полез на памятник – кому б вы думали? Голубю. Странствующему. Вымершему. Лучшее место, чтобы поговорить об экологии!
– Я дерево последний раз ребёнком видел! – кричал Ян.
А мимопроходилы крутили у виска: «Дядь, а ты не из психушки сбежал? В пижаме-то?» Но останавливались послушать, и Ян продолжал тираду.
– Мне уже шисят лет, вот как давно это было! Всё вырубили. Парка нет, гулять негде, дышать негде! Воздух в бутылях покупаем – да где ж это видано, чтоб люди за воздух платили!
Но это было второе его высказывание. Первое – что за мнение надо платить как за воздух. «Совсем оборзели со своей цензурой. Вот я вам щас!..»
Ага, щас.
Нет, всего бы этого не случилось, если бы его заказ не перепутали. «ЭйрЭкспресс», лучший воздух. Большая палитра запахов порадует любого гурмана. Тьфу!
Ян заказал «Весеннюю липу», а ему привезли «Полевые цветы». Но он-то хотел с ароматом липы! Стукнул кулаком по подлокотнику кресла. Встал, накинул плащ поверх пижамы и пешком пошёл в офис компании. Что говорите? Можно было отзыв на сайте оставить? Нет, Ян хотел лично в глаза всё высказать нерадивым дельцам. Потому что:
– А надо было лучше выполнять свою работу! Липа – это вам не цветочки, липа – это дерево.
Где глубоко – там гаупасон
Ох, сот, ну что ты разнылся, что река мелковата? Какой плот, зачем сплавляться – пешком дойдём.
Нет, не боюсь я плавать. Точнее, ребёнком не боялся, а как Анваем стал – не пробовал.
Не понимаешь? Давай устроим привал, расскажу, за что меня из племени изгнали. Может, поймёшь.
Так жизнь мне подпортил гаупасон. Большая рыба. До сих пор вспоминаю полный рот зубов-крючков, и по загривку холодок иголками прокатывается.
Ты, наверное, знаешь: пятношкурые на них охотятся. Я тоже мог бы, и охотился бы – не случись то, что случилось.
Они – пятношкурые – зовут больших рыб Метланмеа, что значит «хозяева океана». Произносят это уважительно, с придыханием. Вот так вот: убивают, но уважают, уважают и убивают.
И я так говорил. Нет, не я – то был Кан. Дитёнок Кан – так все ме… его звали.
Но давай по порядку. У пятношкурых как принято, знаешь? Каждый этап отмечать татуировкой. Зуб дитячий выпал, а свой вырос – время первого узора пятнастого. Набивают его красной краской из улиток – ох, и болюче!
И после первой татуировки тебе уже не дадут покоя. Это с зубом всё легко, само собой происходит. Ну, разве что после на полях в два раза больше работать заставляют. А дальше каждый новый этап – это новое испытание.
Три года от зуба проходит – первая охота. Сразу кабана от тебя никто не ждёт, но хоть кроля поймать и забить обязан. С первого раза не получилось – назавтра идёшь снова, и снова, и снова. Хоть дневаешь и ночуешь в лесу, но свою первую добычу принести должен. Кто в чащобах сгинул – уже не часть племени, но большинство всё-таки с дичью возвращалось.
Кан своего кроля словил. Надо быть совсем сот, чтобы провалиться. Силки-то всех учат ставить, как и приманивать зверьё к ловушке.
У тех, кто с лесной охотой справился, наступает время вторых пятен – лазурных. Для этой краски с самой верхушки синелистного дерева сдирают молодые побеги. С голубыми пятнами ты уже не просто собиратель, и не сеятель – а миназа, «тот, кто берет кровь». Звучит гордо. Почти как воин.
Проходит ещё три года. Время чёрных пятен, из чернил спрута. Через три года от них – уже пятна белые, краску для которых из толчёных ракушек делают. Тогда ты уже совсем мужчина, и можешь выбрать себе женщину – это даже не испытание, а награда.
А вот когда черные пятна – это порог, переход от детства к взрослой жизни. Ты становишься авьенже – «тем, кто забирает своё в борьбе». Прошедшие испытание на черное лишаются детского имени и получают взрослое.
Кан жаждал переступить через порог. Когда настало его время пройти испытание, воодушевление разрывало ему грудь – настолько Кан был счастлив. В нетерпении он открывал заговорённый мешок с сорго на приманку и вдыхал его земляной аромат. Десятки раз он проверял гарпуны, убеждаясь, что те достаточно заточены, а потом перепроверял опять. И так, пока не порезался о кость, убедившись: оружие против гаупасон остро.
Отец взял его на лодку вместе с ещё двумя бывалыми охотниками, и те скабрезно шутили. Говорили: первая охота на Метланмеа похожа на первое соитие с женщиной. Чувствуешь себя нелепо, не знаешь, что делать, а потом оно как-то само собой идёт как надо. Сколько мне тогда было – двенадцать? Агрх… Проще говоря, их шуток и сравнений Кан-дитёнок не понимал.
Они гребли в океан, лазоревый в своём летнем спокойствии. И Кан грёб, задыхаясь: то ли от напряжения, то ли от предвкушения. «Сипан!», – закричал отец так, что Кан вздрогнул. На языке пятношкурых это значит «остановиться и убрать весла».
Какое-то время отец и двое других охотников молчали. Кан напрягся, как натянутая нить. Лодка, до этого с пеной разрубавшая воду, мерно закачалась на волнах. Шёпот океана ещё никогда не казался таким неприветливым.
Будто подражая большой воде, отец зашептал: «Метланмеа под нами». До сих пор не знаю, как он почувствовал это, и, наверное, никогда не узнаю.
Рукой он указал приподняться. Взяв мешочек с сорго, Кан медленно повиновался. Вода внешне казалась пустой и безжизненной. Он взял горсть зерен и посеял за борт, затем ещё одну. Из глубины навстречу прикорму взмыл ураганчик рыбок с красными спинами. Третья горсть – и рыбки закружились у самой поверхности, чуть ли не отираясь белыми боками о лодку с неприятным шелестом.
«Пора», – сказал отец Кану и протянул гарпун с уже привязанной верёвкой. Другой её конец на свои мощные руки наматывали бывалые охотники. Ухмылялись, не веря, что у «дитёнка» получится с первого раза, но всё равно готовились тянуть гаупасон.
Кан вглядывался в красно-белые потоки рыбок. Он искал серую морду Метланмеа, хотя все ему и говорили, что хозяева океана такими становятся на берегу. В своей же стихии они ярче лазоревой краски из синелистного дерева, а светлые полосы на их теле светятся белым, как луна.
Да, Метланмеа прекрасны и одновременно ужасны, я это запомнил.
Кан едва успел замахнуться, как тупая и огромная морда вырвалась из воды и взревела. В такой пасти не то что дитёнок, а целый взрослый поместился бы.
Брызги от плавников заставили зажмуриться, и Кан не глядя метнул гарпун. Рёв перешёл в плач. Перекрутившись в воздухе, рыбина шумно завалилась в воду. Поднявшейся волны хватило, чтобы перевернуть лодку.
Очутившись в воде, Кан в панике выпустил весь воздух из груди. Уже задыхаясь, он увидел Метланмеа в дыму крови. Медленно, как крышка старого сундука, пасть рыбины отворилась, обнажая крючковатые зубы в три ряда.
Сейчас я понимаю, что та кровь была от моего гарпуна, вонзившегося в бок гаупасон. Но тогда, в тот момент, мне казалось, что это кровь пятношкурых. Всех, кто убит в океане в охоте на Метланмеа. И моя – в первую очередь. Если бы отец меня… Кана не вытащил, я бы с тобой здесь не сидел. Слышишь, сот? Или ты уснул?
Обратно в деревню вернулись только Кан с отцом. Те двое, что привязали себя к гарпуну, пошли на дно вместе с гаупасон. «Этот Метланмеа был слишком велик для нас», – утешал отец. – «Попробуешь ещё раз, позже».
Приятного чувства предвкушения у Кана больше не было. Вместо него поселилось что-то мутное и холодное. Когда пришло время второй попытки, Кана насилу посадили в лодку, и он начал задыхаться. Также, как тогда – перед Метланмеа. Едва лодка тронулась, он прыгнул за борт и погреб к берегу. Стоя на четвереньках на песке, Кан никак не мог надышаться и плакал, как дитя.
Я ведь говорил, что после первой татуировки остановить цикл нельзя? Либо иди дальше, либо тебя вышвырнет из круга жизни. Так Кана и вышвырнуло. Он лишился детского имени, а взрослого – так и не заслужил. Для пятношкурых стал обузой, для родителей – позором. Ни дитё, ни мужчина. С такими у племени разговор короткий: хвост обрубить, татуировки – изничтожить порезами, да выпнуть в лес на рассвете. Не сдохнет если – то житья ему ни в одной деревне пятношкурых всё равно не будет.
Когда Кан умер, родился Анвай – переросль. Это не имя, а прозвище, как ты мог догадаться, если не совсем сот, конечно.
Хорошо, что в ваших краях большой воды нет. Реки по колено – это хорошо, сот. Где мелко – там гаупасон нет.
По ту сторону чёрного света
Проснулся я не на кровати. Руки вхолостую оскреблись о воздух. Испуг обжёг холодом. Хотелось закричать, но я не смог – оцепенел. Казалось, я падал в ничто.
Лишь чуть успокоившись, я понял, что никуда не двигаюсь. Тьма одеялом окутывала меня. Просачивалась сквозь пальцы шёлком, в блеске которого отражались зелено-фиолетовые всполохи.
Окружение будто ткань сложилось складками, скрутилось веретеном, и передо мной возникло существо. Какое-то чёрное животное, из тела которого вырастали и пропадали уши, лапы, хвосты. Только глаза морфа, как два серебряных полумесяца, оставались неподвижны.
– Ну, здравствуй, – голос эхом зазвенел в ушах.
Непроглядный сгусток мрака выглядел черной дырой на фоне северного сияния или его подобия: я парил в нигде, а вокруг плясали огни, полосы цвета и света, светлячки далёких звёзд… В глазах рябило.
– Представь пол под ногами, и он появится, – зазвучал в голове тот же голос.
И я представил. Чуть запнулся, будто неловко переступая через порог, когда почувствовал твердь под ногами. Вокруг вырисовывалась знакомая обстановка: тусклое освещение, потертый лак столешницы, блики в намытых бокалах. Пустые столы, на них перевёрнутые стулья. Не хватало только окрика бармена: «Мы уже закрыты!» Да и робот-помощник недвижимой грудой стоял в углу за стойкой, а его огненное нутро едва тлело за стальной задвижкой на пузе.
В баре не было никого, кроме меня и девушки. Всё в ней казалось странным. Тёмные волосы сливались с платьем в единую чёрную массу, кожу будто покрыли серо-синей краской, а глаза цвета луны светились изнутри.
– Кто ты? – спросил я у неё.
Усмешка коснулась черных губ, и девушка ответила серебряным голосом:
– Откровенно говоря, я – Ничто.
– Тебя так… зовут?
– Зовут по-разному, и одно имя звучит чаще других. Ты знаешь, какое.
По телу пробежали мурашки.
– Занятно. А почему девушка?
Ничто рассмеялась (рассмеялось?):
– Не ври, что черным морфом я тебе нравилась больше, – она показала жемчужные зубки. – Хотела порадовать напоследок, но если ты против…
– Напоследок? – я затравлено огляделся. – Но ведь…
Я знал этот бар, о нём ходили легенды. Помимо обычной выпивки тут подавали и кое-что особенное. Нечто, что пили только те, кому нечего было терять. Говорили, что это волшебный коктейль. Что он дает возможность увидеться с богами и вымолить у них вторую жизнь.
Этот бар неживой. Он не настоящий.
– У меня нормальная жизнь, мне не за чем, – оправдывался я, больше для себя самого, чем для богини. Та лишь устало склонила голову набок. – Я даже не помню, как сюда попал!
– Это потому что ты попросил о забвении, чтобы спокойно уйти, – она махнула рукой на дверь в подсобку.
Та самая подсобка, откуда я принес бутылку с мутным содержимым. На свету оно как обычно заискрилось. Я посмотрел на очередного бедолагу – нервный малый.
Это же я? Почему я вижу себя со стороны?
– Может, отоспишься да передумаешь? – спросил я, который не я.
Я-в-воспоминании замотал головой. Сутулый и трясущийся, как дворняга под дождём. Прятал глаза под шляпой, как нашкодившая шавка.
Воспоминание угнетало: страх, страх, боль, боль, полная безнадёга. Я тогда даже не взглянул на бармена – был слишком охвачен собой.
Я, который не я, взял деньги, запретив себе жалеть. Плеснул серебристой пыли в стакан с вытяжкой лунных грибов и толкнул ко мне-в-воспоминании.
Как странно.
– Я хочу понять, почему я здесь. Хочу вспомнить.
Ничто смотрела на меня молча. Без эмоций, но мне захотелось сжаться от страха. Препираться с богами – добром не кончится.
– Какие же вы смертные непостоянные, – наконец произнесла она. – Но этим вы и интересны. Только учти – снова на твои мольбы я не откликнусь.
Богиня толкнула меня в плечо…
Я-в-воспоминании, растрепанный и напуганный, врезался спиной в стену. Не-я, глазами которого я смотрел, прижимал меня трясущимися от гнева руками. За брата убью! Не-я достал нож и поднёс к горлу меня-в-воспоминании.
Я прижал руку к шее – в том месте, где тогда лезвие холодило, и нащупал покрытую коркой царапину. Этот проходимец подкараулил меня, когда я шёл с работы, преследовал от самого института.
Я-в-воспоминании закричал. Не-я почувствовал жар, нестерпимый, переходящий в непрекращающуюся пытку. Не-я бился в переулке, как зверь в клетке. Не-мои руки пожирал огонь.
От фантомной боли ноги подкосились, и я свернулся калачиком на полу. Когда шок отступил, я оглядел свои руки – они были целы.
Вспомнил. Я тогда смотрел, как напавший на меня парень воспламенился, но вместо радости от спасения по моему телу расползся липкий страх. Я оцепенел, и очнулся, только когда в нос ударил запах палёной плоти.
– Почему я проживаю не свои воспоминания? – протянул я, едва сдерживаясь, чтобы не заскулить.
– Таково испытание богов.
– Я даже не знал этого парня!
Как и он меня.
– Но чем-то же ты ему наподгадил, – Ничто присела на корточки и обняла колени руками. – Так чем же?
– Откуда мне знать?
Он что-то про брата говорил… думал. Наверное, тот стал одним из пробужденных огневиков. Наверное, его силой забрали для «предназначения».
– И что за «предназначение»? – Ничто как-то гаденько ухмылялась.
– Мысли читаешь? Нехорошо.
Всерьёз на неё злиться я не мог себе позволить (она же всё-таки богиня), но и подыгрывать ей не хотел. Она всё прекрасно знала, не могла не знать. Если только богам резко не стало поровну на наш мир.
Я через силу поднялся. Тело как-то отяжелело. Ничто уже стояла на ногах и смотрела на меня, будто ожидая, что я отвечу.
Вы сами это начали – хотелось мне ей сказать. Когда Бог-Солнце сделал нескольких избранных огневиками, чтобы очаги Древних не гасли. Их –огневиков – приносили в жертву, привязывали их души к домам, чтобы в них всегда было тепло. А потом души научились заключать в машины, чтобы оживить их, и в другие полезные устройства.
– Знал бы ты, скольких я так и не досчиталась.
– Мы так всегда делали, так было нужно, – парировал я. – Мы двигали прогресс! А огневики шли на это сами, это была честь для них!
– Не все, не всегда, не для всех, – Ничто направилась к двери в подсобку. – Идёшь?
Я нехотя зашагал. Ну да, не для всех – детей забирали у родителей и готовили к этому, но даже так случались осечки. А уж если сила появлялась у взрослого, то хорошо если он принимал это с ответственностью. Большинство же упирались, сбегали, становились преступниками, как…
– Как ты, – закончила мысль Ничто и открыла дверь, за которой скрывалась непроглядная темень. – Иронично.
– Это твой долг перед страной, – услышал я свой-голос-из-воспоминания со стороны. Реплика прозвучала сухо, как затёртая до дыр поговорка: её смысл забыли, но повторяли при случае.
Работать в магинституте, впечатывать души огневиков в оружие и относиться к ним, как к расходному материалу.
Колесо рун зажглось, не-я впал в панику. Ужас сменила агония: не-мою грудь будто разорвало на части.
Я схватился за сердце, хватал ртом воздух. Внутри всё болело, будто под дых ударили.
– Поздно же в тебе проснулось сочувствие, – хохотнула богиня и протянула мне масляный фонарь.
«Замолчи», – чуть не рявкнул я, но сдержался.
Отдышавшись, принял светильник из её рук. Он не горел. На мой немой вопрос Ничто ответила щелчком пальцев. Намекнула, что де, используй магию.
Я сфокусировался. От моих потуг масло полыхнуло так, что я чуть не выронил фонарь. Пламя занялось, чуть выровнялось, и я осветил темную подсобку.
За дверью оказалась небольшая площадка, переходившая в лестницу. Я пошёл вниз по скрипучим деревянным ступенькам, а богиня неслышно следовала за мной.
Теперь я лучше понимал, почему пошёл в этот бар. В тот момент, когда во мне открылась сила, я перестал принадлежать себе. Жизнь свободного человека была окончена.
Я тогда испугался, нуждался в поддержке.
Не своими глазами я видел запыхавшегося себя-в-воспоминании.
– Моди, мне нужно укрыться, – с силой схватив за руку, оттолкнул не-себя от двери и ввалился в не-мою квартиру.
Ай! Не-я потёр(ла?) болящее предплечье. Хоть бы синяка не было.
Прости, Моди, я не хотел! Хотя, зачем извиняться: я, наверное, уже мертвец.
– Так ты ещё не до конца всё вспомнил (?), – голос Ничто заставил вздрогнуть.
Не совсем понял, вопрос это был или утверждение. Она хлопнула меня по спине, так, что я чуть не упал.
Я видел себя от лица Моди. Я-в-воспоминании метался, открывая один за другим шкафчики на кухне.
– Выпить, – бормотал, как безумный. – Есть выпить?
– Да что с тобой такое? – я-Моди занервничала.
Поплотнее укуталась в халат, чтобы подарить себе хоть какую-то иллюзию безопасности.
Опять будет кричать так, что соседи в двери постучатся, – морщилась я-Моди. И бочком отходила подальше, чтобы не попасть под горячую руку. А то будет, как тогда. Хорошо, что губа зажила, то я боялась, шрам останется.
Моди, я тогда был пьян, это другое. Извинился же!
Я вцепился в перила, и лишь потому не полетел кубарем по лестнице. Фонарь выпустил из рук. Грохоча, он прокатился по ступенькам и крякнул разбитым стеклом где-то внизу.
– Что ты такое говоришь? – я-Моди кричала, забыв о приличиях. – Ты должен сознаться!
– Они пустят меня на опыты! Как…
Желваки на лице меня-в-воспоминании подергивались. Глаза на выкате, как у бешеного пса. Я-Моди испытывала отвращение.
– Дело ведь не в том, что ты огневик, – губы затряслись. – Ты убил человека!
– Я защищался! Я не чудовище!
Ты чудовище.
И спускался практически наощупь, пока растекшаяся масляная лужица у подножия лестницы не разгорелась. В ней виднелись остатки раскуроченного фонаря.
– Ну и куда ты?
Руки тряслись, пальцы не слушались. Я-Моди спешно натягивала плащ, прямо поверх домашнего. Туфли, нет, ботинки на плоской подошве – вдруг придётся бежать.
– Моди, куда ты?
– За выпивкой, – соврала. Пусть успокоится.
– Моди, – зажал, не давая открыть дверь. – Не иди в полицию, Моди.
Мне стало страшно и тошно от себя самого.
Отпусти, отпусти!
Пульс в висках бил колоколом. Чернота застила глаза. Не хватало воздуха.
Я оступился, и полетел вниз. Спиной пересчитал оставшиеся ступеньки и упал у самого подножия. Вокруг полыхало масло, но не было всё равно.
Моди почти не сопротивлялась. Несколько раз неуклюже ударила по лицу, пыталась за одежду оттянуть мои руки. А потом навсегда затихла.
Слезы сами собой лились по щекам.
Огонь от разбитой лампы перекинулся на мою одежду, но пламя меня не ранило.
Я поднялся на ноги. Пространство вокруг сжалось в коробку с мраком вместо стен. От пола остался горящих клочок. Ничто уже стояла рядом.
– На этот раз ты реагируешь спокойнее, – она мягко улыбалась. – А то катался по полу, я тебя никак успокоить не могла.
Только сейчас заметил, что она чертами лица похожа на Моди. Наверное, из-за пепельно-сизой кожи не сразу заметил эту издёвку.
– Теперь я понимаю, почему не прошёл испытание, – вокруг меня трещал огонь, и мой голос также потрескивал. – Я не достоин второго шанса.
Ничто пожала плечами.
– Ты сам так решил. Я не судья, всего лишь проводник.
Доски под ногами обугливались и рассыпались угольной пылью. Темнота наступала, поглощая всё, даже свет от огня.
– Рад был пообщаться, Смерть.
Ничто обратилась в черного морфа и, моргнув серебристыми полумесяцами, расплылась вокруг.
Спасение – дело рук…
Чёрное смолоподобное уныние затапливало посёлок. Насосы, должные его откачивать, едва фырчали. Их гул тихой музыкой опутывал полузаброшенные дома, а монотонный ритм перебивали переброшенные оклики от одного пернатого к другому.
Трубы протекали – кап-ляп-хлюп. Где-то совсем рядом со мной вовсе сорвало резьбу, и насос в холостую гонял вязкую жижу.
Я умолял птиц унести меня, но они только отворачивались. Я говорил, что хочу выбраться, но птицы щелкали клювами: «Не верим, не верим!»
Раньше хоть словами отвечали. Вот только все как одна говорили бросить клетку. Даже пытались прутья перекусить, но я тогда их отогнал. Куда я без своей клетки? Я так привык к ней.
– Помогите мне, – в последний раз взмолился я, когда уныние залило пол моего пристанища, – помогите же!
Одна из птиц, наконец, смилостивилась. Она подлетела ко мне, устроилась на бесполезной, бесхозной антенне как на жерди и сказала:
– Ты просишь о помощи, но просишь без уважения.
Её скрипучий голос, странные слова не укладывались в голове.
– Но почему? – только и выдавил из себя. – Чем я тебя обидел?
Птица покачала головой.
– Без уважения к себе. Перестань себя жалеть – ты сможешь больше без клетки, чем в ней.
Она ещё какое-то время сидела и молчаливо смотрела на меня черными бусинами глаз. Не дождавшись ни ответов, ни вопросов, улетела.
А я так и остался в клетке. Липкое уныние прибывало – уже обволокло по самые щиколотки.
Я сдавил прутья клетки в руках – холод от них впивался в ладони иголками. Усилие, и иголки перекочевали выше, в напряженные мышцы.
Прутья поддались.
Зёрна граната
– Проснись, милая.
Голос, прозвучавший мягко, лишь заставил меня поморщиться и плотнее зарыться носом в подушку. Покрывало соскользнуло с тела, и колкий холод пробежал по коже. Блаженный морок тяжело уходил, да и мне не хотелось его отпускать.
– Проснись же, – произнёс мой мрачный друг настырнее. – Мир ждал тебя так долго.
Поднявшись, я потёрла голые плечи. Зябко.
Покрывало, когда-то сотканное из облаков, растворялось серой дымкой от прикосновения Невидимого. Практически всё, чего он касался руками, истончалось, исчезало или гнило. Стоило бы привыкнуть.
– Возьми гиматий, – казалось, в его голосе звучало сожаление, – на полу, где оставила. Ужин уже на столе.
Шерстяная накидка нашлась у подножия каменного ложа. Её, холодную и пахнущую сыростью, сперва согреет моё тело, прежде чем она станет давать тепло.
Укутавшись, я подошла к обеденному столу, блестящим зеленью электрума в тусклом свете факелов, и ужаснулась: на медном блюде лежал ворон с вспоротым брюхом.
Из глаз брызнули слёзы. Голос задрожал, и я с трудом выдавила из себя слова:
– Пряха сказала, что время пришло?
Невидимый не сразу ответил. Но этого и не требовалось, я всё поняла.
– Мне жаль, – спустя какое-то время произнёс он и опустил голову, но, возможно, я себе это придумала.
– Что-то ещё? – я брезгливо повертела подношение. – Она же не просто так прислала птицу?
Тишина ощущалась вязкой как смола. Пожалуйста, скажи, что нет, пож…
– Выживет лишь один из нас. Так сказала её сестра, Неотвратимая.
Поджав губы, я ладонью стёрла мокрые дорожки со щёк. Раз так, ничего не изменить.
– Посланца я есть не буду, – и оттолкнула блюдо.
– Как знаешь, – после секундного молчания сухо отозвался Невидимый. – Нам нужно идти. Под столом твоя ноша.
Я подняла с пола небольшой холщовый мешочек. На ощупь и по весу в нём было что-то легкое, кажется, какой-то плод. Только я думала развязать и посмотреть, как мой друг меня окликнул:
– Не открывай. То, что внутри, пригодится. Потом.
Кивнув, я намотала завязки на руку, и направилась к выходу. Могильный запах сопровождал меня в коридорах – так Невидимый показывал дорогу.
Мы вышли на поверхность. Бездушная серость ослепила меня. Я сморгнула, глаза привыкли: передо мной предстал пейзаж мертвее Подземья. Обожженные остовы зданий, полуистлевшие мертвые деревья, присыпанная сизым пеплом земля.
– И в этот мир я должна вернуться?..
Невидимый мог напомнить о том, что таково моё предназначение. Но вместо этого сказал:
– Ты создашь его заново.
Над землёй заклубился пепел – он поднимался там, где ступал мой друг, и исчезал в вихрях. Невидимый шёл вперёд, прекрасно зная, что наша с ним история вот-вот окончится. Я следовала за ним, будто на казнь.
Ржавеющий каркас самоходной колесницы рассыпался рыжим прахом от его прикосновения. За мгновения гнили доски, попадавшиеся на пути. Будто голодный кит, он походя сгребал всё и очищал. Прогрызал мне путь в трущобах, оставшихся от городов прошлого.
Я не желала расставаться с привычным укладом, но всё равно шла. Так надо.
Невидимый ушёл сильно вперёд, и тогда я услышала:
– Дочь моя…
Голос был женским, и напоминал мамин. Это не могла быть она, но сердце всё равно сжалось.
Я огляделась. Тёмный силуэт на бесцветной стене шевельнулся. Или мне показалось.
– Иди ко мне, моя девочка, – снова зазвучал мамин голос. – Я тебя спрячу от всех тревог.
Я сделала всего шаг с расчищенной тропы, чтобы рассмотреть получше, услышать больше. Но едва я наступила в серый пепел, как мои ноги одеревенели. Они стали неуклюжими и непослушными, и я рухнула на неживую дорогу. Мои руки коснулись её, и бесплодная серость пропитала их.
– Я тебя спрячу, – голос стал истеричным, жутким, – от тебя самой.
Не помню, кричала ли я. Но Невидимый пришёл. Он не мог ни подать мне руку, ни помочь встать, лишь расчищал от пепла место вокруг меня. Силуэт на стене содрогался, голос срывался на визг, осыпая и меня, и моего защитника проклятиями.
Я перекатилась на спину, очутилась на свободной от серого дороге. Ногам и рукам медленно возвращались ощущения. Вспомнив о мешочке, прижала его к сердцу. Плод отозвался теплом.
– Ты украл её у меня! – разобрала я рёв голоса. – Украл!
– Я её спрятал, – возразил Невидимый. – И теперь возвращаю.
Сквозь визг было тяжело разобрать слова, вроде бы, голос ответил: «Только теперь!»
– Это моя мать? – спросила я у Невидимого, поднимаясь на ноги.
После небольшой заминки, он ответил:
– Уже нет, – и принялся дальше расчищать мне путь.
Я поспешила за ним.
– Могу ли я… Забудь.
Это вязкое молчание, опять оно.
– Ты хотела спросить, – Невидимый нарушил его первым, – вернётся ли она, когда мир станет прежним?
Я кивнула. И произнесла:
– Но ведь он не будет прежним, да?
– Нет. Но, может быть, со временем он станет почти таким же, как раньше. Почти.
Последнее слово врезалось стрелой в грудь. Почти, да.
Трущобы остались позади, мы вышли к полю. Невидимый остановился у края мертвого города, пропуская меня вперёд.
Черная земля, ещё пока спящая, но отдающая теплом под ногами. Я зарылась в неё пальцами, чувствуя, как и в ней, и во мне нарождается желание менять и меняться. Я не была готова пожертвовать этому новому миру всё, что мне дорого, но меня никто не спрашивал – так было предначертано.
Я обернулась, чтобы сказать напоследок:
– Прощай.
– До встречи, – ответил мой друг. Его голос угасал.
Вокруг меня заколосились травы, распустились первые, неуверенные цветы. С моими слезами на них полился дождь. Напоенная им земля разрождалась новыми зелёными побегами.
И тогда я раскрыла мешочек и достала плод: гранат, некогда перезрелый, ныне – иссохшийся. И передала его земле. Вырастет дерево. Нет! Целый сад. Много садов. В них будет моя память до тех пор, пока мы не встретимся вновь.
Лучше (мен)я
Итак, давай начнём сначала.
Лошадь скачет на помидоре. Рябая такая кобылка, бестолковая. Но вот она скачет и скачет на этом помидоре: сама маленькая, что блоха, а помидор огромен. Так огромен, что рекам и лесам на нём есть место, и городам, блошиным, правда, но городам.
Одна проблема: скользкий он, этот помидор. Падает с него лошадь.
Как упадёт – бенгальские огни из глаз и покрывало Морфея. Лежит без сознания, и снится ей, будто бы человек она всамделишный. Да только всё равно бестолковый и вечно бегущий куда-то.
Бежит-бежит человек, задыхается. Куда бежит, зачем? Дак, все бегут. По-другому никак, а то с помидора упадёшь. Набегается за день, возвращается в коробку: четыре стены, одна дверь, одно окно. И ещё две штуки не то пола, не то потолка. Человек так и не определился, что и где: то, что для человека является потолком, для двойника – пол.
Да, двойник. Со всегда идеальной укладкой и в выглаженной одежде. Укладка настолько идеальна, что даже гравитация ей не указ. «Или просто это тот пол правильный», – думает человек, – «а у меня уже голова кругом идёт, потому что я хожу по потолку».
– Как день прошёл? – кирпичом бьёт вопрос двойника.
Двойник во всём лучше человека. Лучится, как просветленный, а голос – как шёлковый шарф. Так же душит.
– Терпимо, – отвечает человек, руками сдерживая петарду боли, готовую разорваться. В петарде – клубок из ниток обязательств и колкие звёздочки недовольства. – У тебя как?
Двойник открывает рот раз, и из него вырываются хрустящий как безе кремовый песок и бриз с запахом соли. Двойник открывает рот два, и вместо слов льются всполохи тамтамов, пряные ароматы рынка, ржавый закат и духота вечера. Двойник открывает рот три, и комнату наполняют сверчки, запах ночного леса и хруст костра.
– Как-то так.
Слова непривычно давят на уши, а в глазах всё ещё стоят яркие картинки чужой жизни. Человек смаргивает – и они падают на пол непроявленной плёнкой.
– Понятно. – Человек обмакивает кинжал в яд. – А сюда зачем возвращаться?
Кинжал летит мимо. Двойник улыбается.
– Может, расскажешь, что не так?
– Всё так, – человек набирает в рот яда и сплёвывает, – давай лучше анекдот расскажу? Про кроликов.
Захожу я как-то на кроличью ферму, там этих клеток с пушистиками десяток, и в каждой пухлые мамы-крольчихи с комочками крольчат. Только одна клетка стоит в стороне, и там грустный кролик сидит. Один.
Спрашиваю у хозяйки: «За что с ним так?» А она отвечает: «Да заебал».
Человек тяжело дышит, кляксой расползается яд по языку.
– Я никогда не стану тобой, – горько, горечь на языке, – сколько стараний не вложи – никак!
Флакон с ядом летит в двойника и разбивается о потолок. Брызжут осколки и лепестками мёртвой ромашки опадают на пол. Человек складывается, разбитый и израненный. На месте сердца – сквозная дыра.
И тогда рябая лошадь просыпается. Вытряхивает из головы наваждение и думает, стоит ли ей снова забираться на помидор или поискать другой овощ?
Дны
Ш-вж, ш-вж, ш-вж – пилят воздух часы. Нехотя вылезаю из кокона-капсулы: раскрыв створки до упора, сперва свешиваюсь на бок, даю ногам привыкнуть опираться на пол. Опять тонкие, ломкие, хрупкие. Потираю болячую голову, оглаживаю усики. Глубоким вдохом расправляю дыхательные мешки, хитин над ними чуть трещит. Пытаюсь выпрямить крылья, но они, атрофированные и мятые, не слушаются.
Читаю на стене надпись: «Завтра будет легче», – и думаю, какой же хороший день, это «завтра». А у меня «сегодня», вязкое и неприятное на вкус. Чтобы скоротать его, решаю заняться делами: рутина помогает отвлечься от фантомной боли.
Сегодня моё тело мне не приятно, поэтому стараюсь избегать отражающих поверхностей. К счастью, большинство из них уже покрыла патина. Но даже это отвратительное тело можно как-то использовать. Например, для ремонта в техническом отсеке.
Ковыряться среди вонючих, подтекающих труб удовольствия мало. Становится терпимо благодаря этому жучиному телу: оно странно воспринимает запахи, и даже самые отвратительные миазмы кажутся не более чем просто фоном. Всё прошло бы гладко, не прорвись одна из труб. Хочешь или нет, но пока латаешь брешь, успеваешь перепачкаться. И ладно бы прорвало канализационную, так нет же – из-под нефильтрованного слива. Из-за маслянистой жижи хочется содрать с себя хитин.
Отмывшись наспех удушливым растворителем, с ведром наперевес спешу в душевую, пока дыхальца моего тела – этого отвратительного нелепого жучиного тела – окончательно не забились. В ведре – использованный растворитель и грязная тряпка. Одно отправить в слив на фильтрацию, второе – промыть.
Проходя по галерее, замечаю: чернота растёт, обрастает торчащими чешуйками, складывающимися вместе в нечто, похожее на бутоны роз. Сомнений не было, что она живая. Польза от неё есть – как-никак, дыру в прошивке закрывает. Но вот что она растёт – это пугает. Думаю, не стоит ли её окатить растворителем? Хотя, нет, не надо – в прошлый раз она зашевелилась, заквохчала и раздалась в размерах. Правда, тогда вместо растворителя была вода из-под мытья полов с фосфатными ПАВ. А как она на растворитель отреагирует?
Прогоняю эту мысль подальше – с чернотой лучше не экспериментировать, или она захватит весь мой корабль. Хотя это и так рано или поздно случится.
В душевой быстро ополаскиваюсь. Из-за воды сперва делается только хуже, дыхальца жжёт. С силой приходится раздувать мешки внутри, наполнять их воздухом. Ш-вж, ш-вж, ш-вж. Проходит много времени, не знаю сколько, но для меня оно сворачивается в кротовую нору.
Отдышавшись, устало заканчиваю дела. Аппетита нет, но через силу заставляю себя поесть: стягиваю крошки с пола в столовой. Ещё раз отмечаю, насколько это отвратительное тело может быть полезным в плане наведения чистоты.
Вернувшись в спальное помещение, снова смотрю на надпись «Завтра будет легче». Да, будет. Аномалия даст мне другое тело, может, даже не такое противное. Я опускаюсь в кокон-капсулу и погружаюсь в сонное забытие.
***
Дни-дны, дни-дны, дни-дны – тикают часы. Нехотя выбираюсь из капсулы для сна: сдвинув одну из створок, лениво свешиваюсь на бок и даю отекшим ногам привыкнуть к твёрдому полу. Потираю ватную голову, убираю от лица волосы. Тяжело вздыхаю – на плечи будто бы давит бетонная плита. Пытаюсь расправить сутулую спину, но с прямой некомфортно, поэтому снова съеживаюсь.
Вижу на стене лозунг «Завтра будет легче» и кляну себя: не стоило это писать. Раздражает.
Сегодня по плану уборка в столовой. Надо планировать рутинные дела и выполнять планы хотя бы частично – это помогает не свихнуться окончательно.
Переставлять с места на место консервы едва ли можно назвать творческой работой, но сортировать их по цвету или выставлять в алфавитном порядке – это успокаивает. Отставляю две банки в сторону: на обед и на ужин. Время завтрака, конечно, прошло, но хотя бы обед пропускать не стану.
Впихивать в себя еду приходится через силу, потому что она кажется безвкусной. Первая банка идёт через самоуговоры, аппетит просыпается только под конец. С последней ложкой понимаю, насколько моё тело голодно, и приканчиваю вторую банку, «ужинную». Что ж, если надо будет – потом возьму что-нибудь ещё. Не то чтобы запасы были большими, на раз хочется – лучше ни в чём себе не отказывать.
Пустые банки скидываю в утрамбовщик, а на выходе из столовой замечаю что-то чёрное, растущее из вентиляции. Тыкаю пальцем в мягкий отросток: он оказывается тёплым. Он моего касания он слегка дёргается, по его поверхности прокатывается рябь.
Ёбанная чернота доползла до жилого отсека!
Я зажмуриваюсь до боли, а моё горло исторгает что-то среднее между стоном и рёвом. Решаю, что подумаю об этой проблеме завтра. Завтра…
В спальном помещении меня встречает надпись «Завтра будет легче», и я в гневе зачёркиваю её маркером. Завтра запасов еды станет ещё меньше, завтра черный лишайник отберёт ещё один кусочек моего мира, завтра аномалия снова меня изменит, и легче не будет. Не будет! У меня остался только красный маркер, и, конечно же, черную надпись он не перекрывает. Швыряю его в стену и иду к капсуле. Перед сном решаю запустить симуляцию, чтобы немного отвлечься.
Мой аватар гуляет по лесу, и я почти чувствую запах прелой почвы и древесной смолы. Палые листья хрустят под ногами, а где-то далеко ухает птица: дни-дны, дни-дны, дни-дны…
Вдруг картинка подёргивается, меня прошивают цифровые помехи. Перед моим аватаром возникает столб с четырьмя указателями, но вместо направлений на них строчки стиха. Эфир замыливается помехами – они меняются местами. Я – мой аватар – моргает, и они вновь меняются. Стоит отвернуться – снова перестановка. Но как бы строчки стиха не комбинировались, смысла в нём не прибавлялось.
***
Ширк-фырк, ширк-фырк, ширк-фырк – чешут уши часы. Капсула с ночи не закрыта – видимо, меня сморило во время симуляции. Потягиваюсь, затем нехотя свешиваю ноги на пол. Нет, не ноги – лапы, кривые, покрытые шерстью. Потираю свинцом налитую голову, поглаживаю затекшую шею – обнаруживаю на тыльной стороне вибриссы, которые слегка покалывает от моего касания. Ещё раз потягиваюсь: по спине будто пробегает электрический заряд, перетекает в хвост, заставляя шерсть на нём распушиться.
Вижу на стене надпись, которую не получилось закрасить. «Завтра будет легче», – читаю и пожимаю плечами. Для меня эфемерное «завтра» никогда не наступит, я всегда в «сегодня».
Хочется прислониться головой к стене и ничего не видеть. Виню себя за вчера – надо было что-то сделать с чернотой. Виню за позавчера – жучиному телу не страшна космическая радиация, можно было выйти и починить двигатель. Мой живот скручивает спазм при одной мысли о «выйти в наружу». Нет, поздно упрекать себя. Надо что-то решать сейчас.
Начинаю день с душа, и это оказывается ошибкой: новое тело не берет и стопка полотенец, а мокрая шерсть холодит. Остаюсь голышом.
Взяв губку и ведро, думаю, с какого боку подступиться к надписи. И если красный маркер худо-бедно отходит, оставляя, правда, алое облако потёков, то черные буквы ничего не берёт.
Резко пол уходит из-под ног, а руки бестолково цепляются за стены. Корабль трясёт, как в эпилептическом припадке. Система безопасности верещит.
Встаю на ушибленные трясущиеся ноги, проверяю бортовой журнал. Прорыв в носовой части, задет капитанский мостик. «Наверное, метеорит», – нервно посмеиваюсь. Надо сходить и проверить, но при одной мысли об этом дыхание схватывает, а сердце бешено бьётся.
Руками впиваюсь в шуршащую ткань скафандра, её холодная шершавая текстура успокаивает. Медленно натягиваю его, как броню, как вторую кожу, но он всё равно сидит не по фигуре и уродливо топорщится в местах суставов звериных лап.
Система безопасности сообщает об открытии шлюза, но тут же замолкает. Проверяю бортжурнал – шлюз на капитанский мостик закрыт. Показатели кислорода сильно упали… Нет, не по общей массе, а удельные. Значит ли это?..
Сглатываю ком в горле. Взгляд непроизвольно скользит по чужим капсулам: в них серые, истлевшие трупы. Едва коснись – рассыпятся пылью. Они не могли вдруг ожить, значит, на корабле ещё кто-то есть.
Меня трясёт, но я заставляю себя идти навстречу опасности. Есть я, монтировка в моих руках и лёгкое шорканье скафандра: ширк-фырк, ширк-фырк… Шлем полупристёгнут и болтается за спиной на манер капюшона. Когда буду его натягивать, надо не забыть про вибриссы – они свободными жгутиками выпростаны поверх горловины.
Кислород в норме, но система делит его на четверых и возмущается. Постукиваю по экрану планшета, будто это может всё починить. Данные не меняются.
А вот вид вокруг изменился. Не знаю, в какой момент это случилось, но теперь вместо углепластика коридора меня окружают деревья. Не лиственные и осенние, как во вчерашней симуляции, а сизые ёлки, которые обрамляет непроглядная ночь. Тропу меж них едва-едва освещают восковые свечи.
Я делаю два шага вперёд – ширк-фырк, ширк-фырк. Замечаю, что дальше по тропе есть источник света поярче. Он движется, он дергается, за ним кто-то стоит. Меня обдает холодом такой силы, что на миг я цепенею.
Затем я начинаю пятиться. Моя тень становится чётче и больше. Тревога нарастает, а вибриссы улавливают колыхание воздуха позади. Кто-то стоит у меня за спиной.
Покрепче перехватив монтировку, медленно оборачиваюсь. Не успеваю ничего сделать, как существо в два моих роста худой рукой с когтями впивается мне в голову. Оно приподнимает меня над полом-землёй, и я беспомощным котёнком повисаю в его хватке.
На длинной шее существа распахивается зёв, бездоннее чёрной дыры. Оно тянется ко мне. Зажмуриваюсь от страха и там, в безвестной темноте, будто бы слышу, как с хрустом ломается моя шея.
Я просыпаюсь и тяжело дышу. Сон? Хватаюсь за голову и делаю себе больно. Вместо ладоней – три пальца с огромными ногтями, напоминающими копыта. Опять аномалия постаралась.
Оглядываю спальное помещение: всё та же надпись, черкано-перечеркнутая красным маркером, пустые капсулы для сна – да, пустые, никаких осыпающихся трупов. Мертвецы уже давно утилизированы и отправлены на удобрения в кислородную плантацию. Надо будет её навестить, но не сегодня. Не с такими руками.
Кое-как копытами закрываю капсулу и проваливаюсь в сон. Завтра будет… Просто будет.
***
Цуп-цок, цуп-цок, цуп-цок – чеканят часы. Нехотя поднимаюсь и ворчу себе под нос что-то бессвязное: аномалия не поменяла тело, я всё ещё с копытами.
Надпись «Завтра будет легче» по-прежнему раздражает, и мне даже не нужно её видеть. Вместо этого смотрю на часы, которые и не часы вовсе, а таймер. Стоило заметить это раньше. Но с другой стороны – а что бы это изменило?
К толстым пальцам с крупными ногтями и тому, что всё из рук валится, привыкнуть тяжело. Но кое-как закончив с утренней рутиной, решаю посетить плантацию.
Говорят, зелёный цвет успокаивает.
Да, успокаивает. Но не когда его покрывает мучная, липкая паутина. Воздух слишком влажный и тяжелый, вот паразиты и расплодились. Почему система климат-контроля дала сбой? Нахожу ответ, осмотрев решётку вентиляции: чернота добралась и сюда.
Хочется плакать от собственного бессилия. Еда кончается, таймер тикает, теперь ещё и кислорода будет становиться всё меньше и меньше. И не у кого спросить совет, не у кого искать поддержки. С тяжестью бетонной плиты наваливается она – фантомная боль, как от незаживающей раны, у которой нет места в теле, но она ноет и ноет.
Когда грусть наконец сменяет гнев, я беру огнемёт и отключаю систему противопожарной безопасности. Зелень загорается не сразу, но паутину огонь берёт быстро. Чёрный дым скапливается под потолком. Жирные отростки наглого лишайника скукоживаются. Кажется, я даже слышу его рёв, эхом разносящийся по шахте вентиляции.
Оставляю пламя бушевать за закрытым шлюзом и иду на склад. Цуп-цок, цуп-цок, цуп-цок – стучат мои копыта. На складе мне нужны две вещи: скафандр и баллоны с газом. Первый, точно как и во сне, садится на тело уродски, растягиваясь под козлиные ноги. Баллоны закидываю на спину и, пыхтя, иду к главному шлюзу.
В космосе не слышны взрывы, но их видно, как яркий салют. Я отцепляю карабин страховочного троса и отталкиваюсь от внешней обшивки корабля ровно в тот момент, когда можно оседлать взрывную волну и пролететь дальше. Я протягиваю руку вперёд, навстречу единственному миражу в этой вселенской пустыне.
Во мне не осталось ни страха, ни сожалений. Живой, мёртвой или кошкой Шрёдингера, но я доберусь до сердца аномалии.
Просто чтобы узнать, зачем всё это было.
Бесчеловечная цена удачи
«Охраняй убежище», – велел отец. Он ушёл с братьями, а Фиск остался один. Он долго ждал. Так долго, что шкура зачесалась, а лапы не находили себе места. Хотелось то бежать, то что-то сгрызть. А грызть нечего – значит, остаётся бежать.
Фиск вышел на поверхность. Холодно, и от пепла хотелось чихать. Хоть бы дождь прошёл, прибил немного… Нет, не надо: в сухом пепле ещё видно следы его семьи.
Он побежал – когда бежишь, теплее. Великаны знали, как согреться, но они – маленький народ – так не могли. А ещё у великанов всегда было много еды. Только где они – эти великаны?
Следы привели к великаньему убежищу. Заброшенному, судя по запаху: прелому, почти дикому. Обжилые норы никогда так не пахнут.
Там Фиск и нашел своих родных, но уже мёртвыми. К порошку рядом притрагиваться не стал.
Меньшее сопротивление
Стадные осторожно ступали по снегу: мозолистые ноги с толстыми подошвами работали как снегоступы, не давая проваливаться. Мощные тела на длинных ногах, покрытых густой шерстью — караван будто плыл над белой снежной пустошью. Местность оглядывал только один — шедший впереди, остальные ступали след в след, вжимая голову в шерстяной воротник, покрывавший шею и плечи.
И тут вожак наступил на что-то тёплое. Он взревел, предупреждая стадо, но себя спасти уже не мог: хищник вынырнул из снега стремительно, вцепился зубами в его шею. Следующий за вожаком встрепенулся и поднял голову — теперь он был первым, и он изменил курс. Остальные последовали, не сбивая темп.
Хищник проследил за ними взглядом, но не дёрнулся. Маленькие чёрные глаза в обрамлении белых длинных ресниц смотрели равнодушно. Он был ленив — берёг энергию, не делал лишних движений. Просто пил тёплую кровь добычи, не разжимая челюстей.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге