Раньше здесь были боги

Легенда вне времени. Меч по имени Фарнблум.

“В этой битве бесславной я хочу быть с тобою

Мы разделим на равных чашу антигероя”

Сапфировый Феникс “Чёрный клинок”

Многим детям не спится в последнюю ночь весны, когда воздух наполняется сухостью, магией и теплом. Многие чувствуют приближение жарких, долгих дней, чувствуют новый сезон и ждут его с трепетом, тревогой и приятным волнением, с какими родители ждут вечером своих детей к ужину. И те, и те выглядывают в окно, улыбаются, весело делятся планами, но вечно трепетно сжимается их сердце от ожидания, от мысли, что может быть не все в порядке.

Но за тем всегда настаёт время, когда есть возможность выдохнуть, обнять близкого, улыбнуться и услышать невероятные рассказы о прошедшем. Иногда дне, иногда сезоне. Иногда о жизни.

Не стоит клеймить все детские рассказы выдумкой. Возможно эту невероятную историю сегодня он прочитал в какой-нибудь газете или услышал у странствующего торговца.

Одну из таких записывал в свою тонкую книжицу человек, сидя где-то далеко у моря. Осколки на его одежде странно побрякивали, когда он выводил пером тонкие и аккуратные буквы, когда вставал и тянулся, когда хлопал себя по лицу, пытаясь проснуться и взбодриться. Первая страница его рассказа была словно специально вся залита чернилами. На деле ему просто не удавалось найти подходящих слов для вступительного слова. Кажется, сначала буквы ложились в неправильном порядке, терялись в длинной цепочке таких же, как они, а изначальный посыл утекал сквозь непокорные строки. Пришлось повозиться, прежде чем на свет родилась эта легенда, легенда о…

«Легенда об одном мече, человеческой корысти и правде. Много веков назад, когда магией были пропитаны все создания, когда она, подобно прочным канатам, связывала разные миры Великого Древа, когда народы жили в согласии… Во тьме, разделяющей растущую весну и рождающееся лето, при свете многих звёзд, при звоне металла и песнях, обманчиво весёлых… Родился клинок. Великий клинок. Мастера, создавшие его, давшие имя ему и оберегавшие от проклятие его в те первые дни, когда сам бы он не мог защититься, были горды своей работой. Они создавали много оружия, украшений, доспехов и инструментов. Какие-то рождались в чужой нужде, были ответами на чужую просьбу. Какие-то были приятным напоминанием о былой битве, о былой красоте. Какие-то пророчили будущие победы, рождения и свершения. Но никогда ещё в руках мастеров сталь не пела так громко, никогда ещё характер меча не был виден наперёд, никогда ещё так явно не читалась его великая судьба. Великая и страшная судьба. Мастера, сотворившие клинок, долго смотрели на него, долго остужали и вновь распаляли, долго крутились вокруг него, да всё не могли решить: что же делать с ним? Тогда решили три мастера, три брата идти к богам, чтобы те решили судьбу столь прекрасного клинка.

Вышли братья из своего подземелья, из своей чудесной мастерской, да стали по очереди кликать советника божьего. Старший брат, чья седая борода доходила до его колен, а пальцы были тонки и нежны, поднимал руки высоко, закрывал глаза и молвил, обращаясь к магии вокруг.

-о магия, о струны мира, услышьте мои слова, - пальцы при этом стали дёргаться, пытаясь создать какую-то мелодию, - услышьте их, найдите Мысль мира, найдите и передайте ему, что ищем встречи мы с ним, с всеотцом.

Братья же смеялись, неловко повторяли попытки старшего играть на струнах, издавали звуки, вроде бреньканья по расстроенному инструменту.

-Ну ты, братец даёшь, - причитал средний, расправляя плечи, - так тебе не достучаться до богов. Он развёл свои могучие руки в стороны, схватился за воздух, а затем дёрнул на себя, что есть мочи, приговаривая при этом.

-магия, магия! Канаты, связывающие все колокола, все паруса, все механизмы! Зазвучите, заскрипите же в едином порыве, найдите брата вашего, Память, да призовите его к нам.

Ветер вдруг принёс запах соли. По телам мастеров пробежался холодок, они, посмеиваясь над чужими представлениями, неловко оглянулись, но не нашли ни Мысли, ни Памяти. Старшие братья переглянулись, улыбки медленно сползали с их лиц, но каждый из них всё ещё надеялся, что был прав.

Тогда самый младший из братьев, снял с пояса свою деревянную чашу. Младший из мастеров не любил соревнования, не любил беготню, не любил хвастаться своей силой, а потому встречался с братьями лишь в мастерской: старшие всегда придумывали какую-нибудь глупость, пытались всё сделать лучше друг друга и иногда это жутко мешало им. Младший любил своих братьев, но терпеть не мог их перепалки. Мастер сел на землю, поставив перед собой пустую чашу, закрыл глаза и тихо зашептал, пока братья его готовились повторять свои нелепые представления.

-к тебе, Видар, я обращаюсь, к тебе взываю. Помощь твоя нужна, совет. Прошу приди, да испей со мной нектара сладкого, - чашу окропила теплая жидкость из бурдюка.

Когда вдруг шум чужих голосов стих, младший мастер открыл глаза. Перед ним на земле, поднимая чашу сидел человек. Его длинные волосы были сплетены в косу, тонкие пальцы держали деревянную посудину, а на лице играла пугающая улыбка.

-приятно знать, что кто-то в наше время ещё читает книги, - голос у странного человека, явившегося перед братьями оказался не таким, как ожидалось. Он звучал звонко, вместе с тем мягко и опьяняюще- чашу вижу, вас вижу, но где же обещанный нектар?

В глазах создания перед ними вдруг заплясал настоящий огонь. Всепоглощающий, яркий и горячий. Испугавшись, старшие братья и слово не смогли вымолвить в ответ.

-Нектар лишь сладкий предлог, как слова твои, - спокойно и с улыбкой ответил младший, - мне и про эту твою уловку известно, можешь не пытаться. Я знаю, как тебе отвечать… Хотя можешь пить сок. Кажется, этого в легендах о тебе не было… Но Пусть будет.

Лукавая улыбка сменилась довольной. Гость наконец опустил чашу на землю.

- хорошо, что так. Тогда чем же ты хотел сгорчить мой мёд?

- просьбой. Мы с братьями создали нечто, что хотели бы преподнести богам, да только решить не можем. Известно мне, что Память с Мыслью сейчас у Источника мудрости присматриваются, потому они и прилететь не смогут, сколь не зови их, но ты, Видар, другое дело. Пусть другие боятся твоего ума или не признают, в вопросах сделок и вопросов тебе равных нет. Достаточно ли сладкий мёд?

-Достаточно, - мурлычет в ответ человек, глаза прикрывает, - да только вкуса в нём боле нет. Не вижу я смысла в вашей просьбе. Мне известны ваши творения, видал я ваши кольца, топоры и латы. Впечатлят коллекционеров, но не боле. Боги на такую просьбу даже не повернуться.

Вдруг в старшем из братьев вскипела злоба.

-брат мой говорит, что нет тебе равных в сделках и вопросов, да только судишь ты о том, чего не видел! Так разве призванному советнику подобает себя вести?!

Младший вздыхает тихо, тогда как средний пытается увидеть тайный смысл слов.

-о милый друг мой, милый мастер, не кричи так, - склонив голову, вдруг грустно добавил гость, - а то так и оглохнуть недолго.

Не приняли во внимание братья странную угрозу.

Средний же, подумав немного, указал на гостя перстом, нахмурился и поддержал своего брата.

-вот смотрю на тебя, на косу твою бабскую, на ухмылку противную, слушаю речи твои… И чувствую, как чешутся у меня руки врезать тебе, чтобы загадок ты столько не задавал, - и, пригрозив своим огромным кулачищем, мастер усмехнулся, - может, тогда призванный советник научиться уважению?

-друг мой милый, - снова улыбка, да сладость в голосе, - видно руки тебе и вовсе не нужны, раз ты так беспечно грозишься всем кулаками.

И вновь братья не предали особого значения чужим колкостям.

Младший брат же молчал. Молчал, закрыв глаза, молчал, печально вздыхая и молчал, на гостя не глядя. Не от смирения, не от трусости. От стыда молчал.

-а тебе, мой друг дорогой, - вставая словно пропел их гость, - язык в тягость? Не хочется тебе гостя дорогого защитить, страшно тебе?

Последний раз острота не привлекла внимание братьев.

-Видар, мудрец богов, советник, - взмолился наконец младший мастер, - помоги нам решить, как быть, как с нашим мечом поступить, ведь создали мы меч, которому в остроте, в чистоте, в красоте равных не сыскать ни в одном из миров, - наконец поднявшись, братья стали рядом, плечом к плечу, - наш меч лежит внизу, в мастерской. Он кричит и поёт о битвах, он жаждет лечь в праведные руки, он жаждет нести свет в этот мир, да только мы не можем решить, что делать.

-о таком мече надо легенды слагать, -вмешался старший, - спрятать его надо от рук жестоких воинов, положить куда-нибудь, где все смогут им любоваться, где все смогут слышать его песни, его желания, где ему будут воздавать достаточно чести!

- нет же, - встрепенулся средний, - меч должен взять самый сильный полководец, да с криками бравыми должно ему кровью врагов окропляться! Чтобы все его остроты боялись, чтобы знали люди, в чьих руках сила и власть!

Молчал третий брат, опустив голову и глаза прикрыв. Долго он слова подбирал для своей речи, но не торопил его никто, ждали все, что самый начитанный из братьев скажет.

-не должно нам судьбу такого меча решать, - наконец тихо сказал он, - мы лишь творцы, создатели, но мы явно ему не хозяева, не друзья, не товарищи. Мы лишь привели его в этот мир, но дальше – созданиям сведущим решать надо.

Братья давно привыкли иметь разные взгляды, давно привыкли, что не могут они сами решить вопросы важные, привыкли к богам обращаться.

-Услышал я вас, мастера великие, - наконец хмыкнул их гость, запустил руку в одну из своих сумок, достал оттуда что-то и протянул братьям, - возьмите эти листы, сделайте из них броши металлические, столь тонкие и искусные, чтобы от настоящих отличить нельзя было. Выкуйте за три дня, да спрячьте от глаз чужих и своих. Как я уйду, разожгите костёр большой, да поставьте в него ваш меч чудесный. Пусть он так все три дня и три ночи работы вашей так стоит. Затем, на третью ночь, на ту, что весну с летом сшивает воедино, что несёт ветер перемен, явятся к вам ведуньи. Встретьте их как подобает, а не как меня, покажите им костёр да попросите судьбу по его дыму прочитать. Пусть они не будут знать, что внутри. Врите, как мне сегодня врали, да улыбайтесь, кулаками грозите, сказки рассказывайте и молчите. Да как только ведуньи говорить начнут, слова их слушайте, внимательно, от и до, слушайте судьбу творения своего и внимайте, ибо говорить они будут то, что магия им покажет.

Братья слушали, вникали, не смея вздохнуть лишний раз.

- лишь затем, сплетите самые тонкие и изящные верёвки, возьмите ваш рабочий фартук, заверните в него меч, оберните это всё, свяжите крепко да скрепите металлическими листьями. И лишь тогда идите смело к богам на совет, расскажите судьбу клинка, не показывайте его и требуйте, требуйте справедливости ему.

Довольный собой, гость мотнул головой, поправил выбившиеся пряди и взглянул самодовольно на братьев.

-но какова цена будет за ваш совет? – подал голос младший.

-вы уже заплатили свою цену за мой совет и за мою помощь, для беспокойства нет причин, - мужчина хищно улыбнулся, прищурился и издал ехидный смешок.

Мастера переглянулись, серьёзно кивнули и поклонились.

Лишь подняв глаза, они не увидели больше своего гостя, снова переглянулись и двинулись к мастерской.

Ровно три дня и три ночи стоял клинок, объятый пламенем, защищённый от всех тёмных сил, скаливших вокруг него свои клыки и тянувших свои мерзкие лапы. Ровно три дня и три ночи работали братья не покладая рук над листьями металлическими, которые о настоящих и отличить нельзя было бы и на ночь, тёмную как молоко, соединяющую стареющую весну и тлеющее лето, явились к их глубинной мастерской ведуньи. Сёстры-близнецы с длинными вороными волосам, с тёмными, словно небо глазами и хитрыми улыбками спустились, окружённые облаками птичьих перьев.

-знаю я, что вам нужна наша помощь, - начинала одна.

-помню, что Видар нам говорил, - заканчивала вторая.

Братья малодушно любовались гостями, забыли они, кого ждали, да и предположить не могли о красоте советников. Старший готовился достать свою лютню, уже вспоминал все самые смелые песни для признания в любви. Средний брат довольно улыбался. Он уже представлял, как покажет всю свою силу, покажет своё тело, которым так гордился, покажет, что он может. И лишь младший брат зажмурился, чинно поклонился и лишь затем обратился.

-мы рады вам, глашатаям богов , - когда младший мастер выпрямился, старшие, услышав обращение, встрепенулись, вздрогнули, словно их окатил пар их кузни и повторили приветствие, склонив головы.

Сёстры же молчали, внимательно наблюдали и улыбались.

-нам известны ваши силы, известны ваши способности, - младший вышел вперёд, приложил руку к груди и глянул косо на братьев, - потому просим, просим прочесть судьбу, просим рассказать нам то, что видно в дыму костра, что слышно в его треске… И просим привести нас на пир богов!

Старший из братьев закивал.

-Чтобы о нём могли легенды слагать, чтобы с ним можно было петь его песни!

Средний же гордо голову вскидывал.

-Чтобы его доверили самому сильному воину, чтобы он сражал своих врагов!

Сёстры кивнули на каждое предложение, улыбнулись, а затем одновременно заговорили.

-Но что же там скрывается, вы дыму огня? Кого вы хотите дать самому сильному воину? О ком вы хотите слагать легенды? Кем вы так хотите дорожить и гордиться?

Тут же поняли братья, что ослушались они наставлений Видара. Они отвернулись от ведуний и зашептались, думая, как им ответить, как выкрутиться. Да только напрасны были их попытки, ибо снова сёстры заговорили в унисон.

-нам знать и помнить не обязательно, что там. Мы видим ореол вокруг огня, видим, как он клокочет и как он готов перекинуться на всякого, кто будет любоваться вашим творением, кто имя его узнает и кто узрит его. Мы не хотим. Мы хотим узнать и запомнить историю, что он сотворит, мы хотим отвести вас к богам, а потому поможем, расскажем.

Долго в огонь бросали сёстры травы, кружились вокруг да в дым заглядывали. Долго братья волновались, как бы не оказалось, что ведуньи им соврали, крутили в руках фартук свой, тот, что отцу их принадлежал и давно без дела валялся, да нити перебирали. Они обязательно хотели к богам попасть, попасть и показать их творение.

-Видим мы, - твердили сёстры в унисон, подняв руки к небу, - видим мы песнь длинную, видим битвы славные, видим празднества пышные, видим… Смерть и предательство, видим кровь на юбке матери, видим страх в глазах ребёнка, видим жажду мести…

Братья, которых начало сказа ведуний заставило радостно переглядываться, утихли и поникли.

- да повернётся сын против отца, да окропит он землю кровью родного человека, да зальётся его теплом… видим мы, что не в последний раз спрячут его, не в последний раз запрут, не в последний раз он забудет тепло человеческого тепла… Но настанет день, наполнится он вновь светом мира, вновь ощутит он страсть холодного воздуха и окунётся он снова в дым. Видим, мы видим конец, конец, славный конец… Конец того, чьё имя Фарнблум.

И погас тогда костёр, полный ещё тепла магии и рун провидец, погас огонь, окутав меч дымом. Погас огонь в глазах сестёр.

-теперь бегите, - сказали они, - бегите к богам, говорите им, что мы увидели и пусть будут боги милосердны в своём решении.

Ослушаться братьям не хотелось. Пророчество заставляло их чувствовать страх, оглядываться и сомневаться в своём решении. На негнущихся ногах они подошли к костру, пряча их творение от глаз ведуний. Как только решился средний из них потянуться к мечу, поняли они, что сталь холодна, как лёд, а чёрная копоть въелась в их чудное творение, навсегда окрасив лезвие в тьму ночи, в которую родился меч по имени Фарнблум.»

Рассказчик вдруг отбросил с силой перо на стол. На палях его страниц красовался иссиня-чёрный меч, поющий свою историю. «Вот как», подумалось ему, «значит, твоя песнь и здесь останется… Хорошо, я не против». Мастер потянулся к одному из своих осколков, столь странно пришитых к его рукавам, подтянул к себе и взглянул на бумагу через тёмно-красную стекляшку.

«Перед братьями сидели на земле два ворона, глазеющих ужасно умными глазами на мастеров. Взмахнув крыльями, птицы одновременно поднялись в воздух и рванули к краю. К бесконечному краю магии, по которому когда-то давно можно было плавать из мира в мир. И стали вороны подниматься ввысь, к богам, на их пир. А следом плыли братья, пряча в складках своих одежд того, чью судьбу должен был решить совет.

Много раз бывали мастера на пиру у богов, видели этот шатёр, окутавший поляну, видели все те костры, на которых готовились яства из мяса самой сладкой, самой пышной, самой ароматной дичи. Слышали они не раз все эти дивные ароматы специй, трав и дыма. И не раз мастера задумывались над тем, сколь разные у них и у поваров ремёсла, но сколь много у них общего. Младший всегда любил те истории, когда спрашивали они, тогда ещё юные подмастерья, у матушки своей, как же та выплавляет из сахара сладкую патоку, как остужает так, чтобы та не трескалась, как сохраняет вид её. Спрашивали и многие другие детали, спрашивали, кивали и затем, возвращаясь в мастерскую, пытались повторить мамины секреты.

Воспоминания, которые окутали, как дым от костров, рассеялись, стоило братьем шагнуть под купол шатра богов. Прямо на земле там стояли деревянные столы и скамьи, количество которых сложно было понять. То тут, то там виднелись и одиночные стулья для особо важных богов. Они были украшены шкурами и расписными холстами.

В конце же трапезной возвышались деревянные ступеньки, ведущие к самому богато украшенному месту. На этом троне всегда со скучающим видом и извечно пьяным выражением лица сидел всеотец, старший бог. Он держал рог, болтал его содержимым и скучающе взирал на всех присутствующих. Прямо за братьями в шатер влетели два чёрных ворона. Они устроились подле трона, что-то коротко каркнули и словно потеряли всякие разумные черты: они, как самые обычные птицы, стали чистить перья, глупо скакать по земле, поглядывать на всех своими чёрными, как смоль, глазами, не пытаясь найти никаких деталей или ответов своим мыслям.

Тут уж мастера по стихшим обсуждениями поняли, что пора им выходить и рассказывать всё от и до: как они создали нечто столь прекрасное и чистое, как они обратились за помощью к Видару, как ведуньи прочитали судьбу их творения и как они с нетерпением бежали сюда, к богам на поклон.

После просьб братьев, вышел к ним их старый гость, ещё три дня тому назад дававший им совет. Волосы его теперь свободно спадали на плечи, прежде простая рубаха была заменена похожую с кружевным воротом и рукавами, а тогда босые ноги теперь прятались в высоких и красивых сапогах. Сначала казалось, что это и вовсе другое создание: величественное, сдержанное и подобное всем вокруг него. На нахального и простого советника богов мужчина перед мастерами не был похож.

-знакомы ли тебе эти мастера, Видар? – фыркнул старший из богов, скучающе опираясь на руку и ожидающий момента, когда можно будет вскинуть ладонь и вышвырнуть братьев.

-Знать не знаю, - кривится в усмешке названный, затем тычет в свёрток, - зато я знаю, кому эти листики металлические принадлежат!

Все боги вдруг встрепенулись, пытаясь увидеть, что за листья украшали неприметный свёрток.

-Скажите, мастера-кузнецы, а почему вы выбрали именно эти листья? Не уж-то нам что-то сказать хотели? – и поднимается вдруг шум вокруг, весь зал наполняется криками «Омела!», вздохами и горячим воем.

Понимают братья, что делать им нечего, все вокруг видят в них врагов и слова оправдания сказать не дают. Вдруг некогда их советчик, а ныне непонятный игрок хватает их свёрток. Вытащив на свет сей меч, он берёт его в руки, любуется, слушает его шепот… Огонь безумно пляшет на чёрной глади стали, переливаясь, грея жадный до тепла металл.

-кажется, за такое оскорбление стоит заплатить, - перекрикивает недовольных богов Видар, вскидывая руку с мечом. Затем он направляет её в сторону напуганных мастеров.

-да повернётся сын против отца, - взмах и вдох, шагает бог, - да окропит он землю кровью родного человека, - снова шаг, снова раскаты магии срываются с лезвия меча, - да зальётся его теплом…

И криком наполняется залом. Криком старшего мастера, державшего руки подле ушей, от которых осталось кровавое месиво. Криком, который тот боле никогда не услышит.

Криком среднего, с ужасом пялящегося на свои руки, отрезанные и брошенные на землю. Криком, чья сила теперь будет единственной, чем мастер сможет похвастаться…

И молчаньем младшего, держащего свой собственный язык…

-Ибо молчал ты, да не сказал ты слова, чтобы защитить себя, да ныне не сможешь ты этого сделать, да не сможешь ты боле рассказать свою науку, да быть голосом разума…

Видар, чьи волосы блестели каплями крови, вновь поднял меч и вновь взглянул на прекрасное творение.

-Сколь податливый магии материал, сколь тонкие узоры… Действительно творение мастеров, - вздыхает бог.

-И ради какого-то меча ты устроил весь этот спектакль, - лениво болтнув бокалом с нектаром, обращается всеотец, - ради этого ты залил нашу землю кровью и заполнил шатёр криком?

-о нет, друг мой, - смеётся советник, - ради того, что теперь с этим мечом можно сделать… Разве столь тонкая работа должна достаться жалким длинным языкам скальдов или грязным рукам полководцев? Не кажется ли тебе, что его предназначение, его смысл куда глубже, куда ярче, куда прекраснее, разве не хочется тебе вручить его какому-нибудь славному герою, да начать какую-нибудь замечательную войну, чтобы развлечься?»

Мастер, не дописав, вырывает лист, комкает и бросает в дальний угол. Иссиня-чёрный клинок залил все страницы черной кровью. Так не годится. Рассказчик встаёт, делает пару шагов по комнате, потирая уставшие руки. Он не хотел нести в этот мир столь грязные и жуткие истории. Он хотел учить чему-то людей, показывать им чудесный мир магии, который был куда понятнее и проще. Но видно другую роль боги избрали для него, видно другой смысл вкладывали в его имя. Вновь вздохнув, мастер берёт перо и снова начинает писать.

«Эта история о славном воине, о бравом герое. О том, кого ласково звали Легион. Не трудно догадаться, что имя значило его силу. Герой тот не обладал славным характером или милым лицом, вовсе нет. Но обладал он добрым сердцем и твёрдой рукой. Когда-то давно, когда и Корон-то в городах не было, Легион искал своё призвание, искал, где бы его таланты владения мечом могли пригодиться, где его вера в людей могла пригодиться и где его жажда справедливости могла остаться таковой, а не превратиться в мерзкую жажду крови. Легион искал учителей, искал просветлённых, слушал их рассказы, смотрел на чужие истории и всё не мог понять: кем ему быть в этом мире, ему что делать? Услышав всех мудрецов земных, узнав все прочтения веры своей, поняв все мировоззрения, решил воин, что нет ему больше смысла искать земное предназначение, нет больше смысла слушать людей, зажигающихся и гаснущих столь быстро, что не могли они дать все ответы. Стал искать Легион ответы у богов. Он много путешествовал, искал старинные книги с обрядами, искал храмы, алтари, статуи, искал любое упоминание высших, чей голос он хотел услышать, чьим проведением хотел стать.

Тогда, взобравшись на очередную гору в поисках просветления, он нашёл заброшенный тёмный храм. Он увидел на столе чашу деревянную, подёрнутую паутиной и тонким слоем пыли. Коснулся её и тогда увидел перед собой клинок невероятной красоты. Легион был благословлён этим мечом, но в обмен он обещал богам стать их голосом, их волей на земле. Чёрный клинок, чьё имя, выгравированное на лезвии, было залито старой засохшей кровью, принял нового хозяина, славно сражался с ним, пел по ночам песни о далёких мирах и невозможной магии и всегда защищал Легиона. Легион же в ответ заботился о клинке, любовно обтирал его от следов битв, шептался с ним и всегда носил с гордостью. В каждой таверне он доставал меч из ножен, словно мальчишка, получивший новую игрушку, ставил всегда с собой и обязательно рассказывал о своём верном товарищем всем тем, кто хотел слышать и слушать.

Они прошли многие десятки и сотни битв, рука в руке, единым целым… Пока Легион не перестал различать в шуме толпы того самого первого бога, давшего ему направление. Меч же, который никогда не слышал их, лишь грустно воспевал своих создателей, вспоминая каждую тёмную ночь между весной и летом жар костра, запах дыма и вкус крови, коей был окраплён в первый раз. Ещё ни разу не встречал бы он создание, которое могло бы в должной степени согреть его, напоить его, напитать его. Никто, кроме тех трёх неназванных мастеров не мог сравниться в удовольствии, принесших клинку…

Шли годы, их странствия становились всё реже, всё короче, всё спокойнее. Легион же вскоре встретил любовь своей жизни. Можно подумать, что он отрешился от дара богов, отбросил свой меч и зажил обычной жизнью… Но в чёрном куске металла воин видел нечто бОльшее, чем просто своё верное оружие, а потому он, пусть и отошёл от дел, но никогда не забывал о своём верном друге. Воин всё так же тренировался с ним каждый вечер, грел у костра, гордо доставал при любой возможности и сладко пел об их былых подвигах, об их приключениях и об их славных битвах.

Когда у Легиона родился сын, клинок впервые ощутил некое чувство, которое смогло заглушить тоску по сладкой и горячей крови. Все песни меча стали теперь о магии, о времени и о чём-то неотвратимом. Но каждый раз, когда Легион спрашивал об этих песнях, меч молчал. Он не знал, отчего ему снова захотелось вкусить терпкого дыма, отчего он пел грустные песни и отчего он всё больше и больше дорожил тепло руки, когда Легион держал его.

Удел любого воина, любого героя таков, что, однажды, какой-нибудь юный боец придёт доказать что-то, известное только ему, а старому вояке придётся выйти на бой. Однажды, в последний бой… Но если воин скажет, что он не желает встретить славную смерть бок о бок со своим верным оружием, то смело можете быть уверены, что он вам врёт, ведь нет благороднее смерти бывалому солдату.

Спустя долгие, долгие спокойные года в дом Легиона постучали. Пусть он не знал, кто за дверью, никогда не слышал пения их оружия, он точно знал, что люди по ту сторону двери пришли за его смертью. И без неё они не уйдут.

Легион, легенды о котором давным-давно превратились в детские сказки, подошёл к своей жене, ласково обнял её, потрепал по волосам своего маленького сына и сказал, доставая свой верный клинок из ножен: «Я вернусь, верьте мне. Ждите, и мы с моим мечом вернёмся».

Сколь был близок к правде Легион, столь он был и далёк. В последний раз на улице зазвучало пение клинка, в последний раз танцевали они смертельный танец битвы и в последний раз они были на одной стороне.

Когда же в дверь дома вновь постучали, Госпожа Баум, держа сына на руках, вышла. Вышла к своему мужу. Вышла, чтобы ровно в ту самую секунду, как это произошло, до боли знакомый чёрный меч, рассёк воздух высоким свистом и вновь окропился кровью. Кровью близкого. Кровью тёплой и сладкой. Кровью Легиона.»

Наконец, удовлетворённо хмыкнув, Рассказчик вывел последние слова: «Да будет проклят неверный клинок, да будет осуждён и скован он на веки веков, за всю ту кровь, которую он должен был не допускать, но коей был согрет. Да будет проклят тот цветок огня, родившийся в ночь с весны на лето, да будет проклят и навечно закован человеческий клинок. Да будет вовеки проклят и забыт клинок по имени Фарнблум.»