Раковина улитки Мессы

Глава 1

Долог путь идущего к Источнику времени. Путь этого действа сам может растянуться до длины абсолютно немыслимой и невообразимой; пролечь между доисторическими лесами первых хищников, юркнуть промеж давно утонувших архипелагов; обогнуть планеты, которые уже давно были согреты и сожжены своими родителями-звёздами.

Долог и жесток этот путь. Он полон темноты жизни, терний без конца и края. Только повернешь за угол, и уже не знаешь, что это тебе принесет.

И все-таки так желаем он. Человек всегда тянулся к вечности. Как будто медом намазано ему там – за безвременьем. Рыщет в темноте в поисках спасительного обжигающего света. Да только что это за свет? Огонек свечи, который мы когда-то потеряли, хотя он и был нам обещан и даже однажды подарен? Гордое пламя факела, который монументом, часовым, освещает путь блуждающим, но так и не дается им в руки? Или быть может… Нет-нет, брежу видимо. Не может же это быть…

Солнцем?... Испепеляющим, хихикающим, заботящимся и вечным. Быть может язычники были правы, строя идолы во славу его?

Некоторые уголки северных провинций славятся своим небом. Небом, которое грязное покрывало; небом, которое холодной серой дымкой обволакивает головы и умы; небо, которое бесконечным мутным морем стремится к несуществующему горизонту.

Небу без солнца.

Я был свидетелем тому. Люди-куколки накрахмаленные, дабы скрыть бледность. Люди-слепушки, с пышными ресницами, которые паучьими лапками укрывают пустые глазницы, дабы не выдать там отсутствие огня. … Он был там, просто однажды ушел гулять и не вернулся.

Насупившись, шкрябали пальчиком небо, наивно предполагая, что эта монохромность с нашей стороны.

Солнце езмь огонь. Огонь является жизнью и процессом. Жизнь и процесс – это Бог. Бог в процессе. Бог в развитии. Бог в горящих. Солнце = Бог?

И что есть пламя наше?

[ Он брел средь снежно-пепельной пустыни. Язык его иссох, а душа в полыни. Над головой раскинулись созвездия великих охотников. Когда-то тут стояли города знахарей и плотников.

Башни уж пусты. В них лишь песок растекся, словно бисер. Священники уж не блюдут посты, их легионы отправились в поднебесны выси.]

Он слишком стар. Люди столько не живут. Не должны жить.

Нет, нет, нет. Не должны. Не должны, не должны, не должны. Это ужасное наказание, видеть, как уходят империи, как стираются в пыль скалы, как высыхают океаны; и при этом не иметь дара самому высохнуть, стереться, словно ластиком, уйти, громко хлопнув дверью.

Тяжел венец бессмертника. Он удручен уж им. На что же Господь тебя обрек?

И все же. Он здесь. Перед нами. Идет. А что ему еще остается? В этом сосуде больше нет слез, чаша его пуста даже не на половину.

Он уже сдавался. Бесчисленное количество раз. Он переставал идти, падал и оставался лежать, похороненный временем; прикрытый теплым бесцветным песком. И Луна сменяла Солнце. Но некому было прервать его ход.

И тогда он вставал, чтобы потом вновь упасть. Бесконечный, бессмысленный, безудержный, безнадежный, бездарный порочный круг.

Генезис без конца, как человек без рождения.

И тогда в одном из своих безумных видений он узрел Ёе. Гигантскую пустую раковину великой улитки Мессы. Так он ее назвал. И голос в том сне сказал ему: «Иди и обретешь!».

Стишок ему вспомнился один.

«Как мне назвать тебя? Какая В тебе загадка колдовская? Праматерь всех существ иных - Воздушных, водных и земных - Тебя чурается Природа: Твой способ продолженья рода Ей страшен! Ты себе самой - Дитя и мать, и муж с женой, Зародыш собственного чрева И старая горбунья-дева... Когда спокойно все вокруг - Ты из себя выходишь вдруг, Но чуть кусты зашелестели - Скрываешься в своем же теле, В живом жилище роговом, В прохладном склепе родовом. …»

- Джон Саклинг

Он шел и напевал себе стихи давно умершего поэта. Никто его не слышал. Никто его не слушал. Никто кроме бескрайней ночи, которая уже давно получила и скипетр, и державу мира. День без Солнца, жизнь без смысла, путник… без огня.

Темнейшая ночь души. Темнейшая ночь мира.

Ему вспомнился один любопытный отрывок:

«В мысли Гегеля присутствуют крайне глубокая тема романтизма ночи. Однако Ночь у него – не слепой покой темноты, где разрозненно движутся существа, навсегда отделенные от самих себя: у Гегеля она – рождение Света по милости человека. Задолго до Ницше и с удивительной точностью Гегель увидел в человеке это больное животное, которое не умирает и не выздоравливает, но упорствует в том, чтобы жить в смятенной природе. Животное начало поглощает своих чудовищ, экономика – свои кризисы: лишь человек есть торжествующая ошибка, обращающая свою аберрацию во всемирный закон. На уровне природы человек есть абсурд, прореха в бытии, «пустое ничто», «ночь». «Эта ночь, – по глубокому замечанию Гегеля – видна, если заглянуть человеку в глаза – в глубь ночи, которая становится страшной; навстречу тебе нависает мировая ночь...»»

В чьи глаза ему нужно было заглянуть, чтобы лицезреть творящуюся вокруг пустоту? Такова «мировая ночь»? Где в ней рождение света по милости его? Или быть может, нет никакого становления света, потому что вопрошающий его давно уже не мыслит, как человек?

Но наконец Она предстала перед ним. Великая в своей древности, невозможная в своей невозмутимости. Песок, нарисовал на ней сотни графиков и схем, словно мороз на окне.

Раковина улитки Мессы.

«Пришел твой срок, о премудрая праматерь. И ты истратив весь ресурс, ушла туда, где память. Пусть. Иди же с Богом, или с чертом. Живи в измирии четвертом. Но слезно я тебя прошу! Дай ты и мне предаться сну…»

Объект снов возник пред ним в реальности. Вопрос реального и ирреального уже давно перестал иметь для него какой-либо смысл. Все границы между рассудком и несметным маршем галлюцинаций уже давно стерты. Уже никто не мог убедить его в своей разумности, впрочем, и представления о разумности уже позабыты давным-давно. Когда ты в мире единственный наблюдающий, хочешь ты того или нет, но на тебя падает право и власть выстраивать и разрушать какие-либо представления и парадигмы. А возможно и саму реальность…

Безумец знает, что он здравомыслящ, в отличии от других.

Раковина начиналась с пещеры. И он вошел в нее. Темнота, раньше освещаемая светом звезд, теперь стала непроглядной. Ощупью бредя во тьме, он продолжал идти, горько усмехаюсь над тем, как эта ситуация метафорично отсылает его к собственному бытию.

Но пещера вывела его в просторный зал. В центре его стоял колодец с темной жидкостью. Здесь было светло из-за большого проема в потолке, завивающегося спиралью, через который можно было видеть луну. Вокруг пахло сокровенной мудростью самого мира. Странный запах, напоминающий шиповник и разложение.

У колодца стояло нечто, что сложно было описать. А, впрочем, одно описание ему подходило всецело.

Дух. Однако не «кого», а скорее «чего». Не личности, но места-ситуации-феномена-времени.

И он подозвал его жестом. Указал на колодец.

- Что в нем? – прохрипел пришедший.

- Истина.

«И увидел я, что червем был. Тварью подземелий, что наслаждался ими. И жизнь моя ни коротка, ни длина была, а все-таки кончилась она. Зверем съеден был я.»

«И увидел я, что зверем также был. Тварью земли, что наслаждался ею. И жизнь моя ни коротка, ни длина была, а все-таки кончилась она. Птицей съеден был я.»

«И увидел я, что птицей был. Тварью неба, что наслаждалась ветром. И жизнь моя ни коротка, ни длина была, а все-таки кончилась она. Человеком съеден был я.»

«И увидел я. Всю прошлую жизнь мою. Был я тварью и подземелий, и земли, и неба. Да только не наслаждался я ни тем, ни другим. И жизнь моя длинна была, да только я таковой ее не считал. Но она и кончилась. И алчен был. И возжелал я большего. Потребовал у Бога знания. Ad vitam aeternam (лат. К вечной жизни, во веки веков.) И Богом съеден был я.»

«И увидел я….»

Он отскочил от колодца, как от огня, и повалился на землю. Лицо его было мокрым от слёз.

- Так я сам возжелал бессмертия?

- И получил его.

- Но я не этого хотел, - он не мог перестать плакать.

- Тогда тебе нужно было требовать всемогущества, а не бессмертия. Однако, одно вытекает из другого. Получив первое, ты возжелаешь второго. Но ты встанешь над всеми, и только тогда поймешь, на какое одиночество себя обрек. И тогда ты возжелаешь присутствие равных тебе, возжелаешь конец этого бессмертного всемогущества. Но создав таковых, ты прекратишь быть всемогущим. А значит, что исход все равно един. Ты останешься один и горько усмехнешься, когда пьеса сия не кончится занавесом.

- Все это время… все это время я был Богом…

- Истинно так.

- Это конец?

- У тебя есть выбор. Ты останешься Богом, теперь твердо зная, что только ты назначаешь здесь свой предел- иначе говоря, получишь всемогущества через осознание своей божественности; или же ты откажешься от венца Его. Ad vitam aeternam или Ad vitam? Так что же ты выберешь, Агасфер?

«… Настанет срок - и в келье тесной Ты погрузишься в сон чудесный: Природа, мудрый чародей, Тебя растопит в колбе дней; Ты растечешься, растворишься, И постепенно испаришься, Как бестелесная вода Или упавшая звезда.»

И стало так.

Ибо как Раковина Мессы и есть само время. Сама концепция времени. Ибо как раковина Мессы – это черепаха, на которой стоит мир. Раковина – это туннель и свет в конце его. Раковина – это спираль самого времени. Раковина – это все мы.