Радость цветов

Глава 1 — Бодрость

Пш-ш-ш!

Сквозь радиопомехи раздался бодрый голос:

— Друзья, на этот день Комитет Цвета рекомендует оранжевый цвет. Всего хорошего! И по вашим просьбам: да здравствуют наши традиции!

Колин Светозар подскочил на стуле так, что стол зашатался, и фотография с покойной семьёй покосилась. Поправив портреты, он с рвением натянул спецовку дворника мандаринового цвета. Надушившись апельсиновыми духами, он выбежал в подъезд. Руки тряслись не то от радости, не то от пустоты.

Раздался топот, кашель, гудки динамиков. Под какофонию оранжевые соседи с лёгкой дрожью в улыбке приветствовали друг друга. Взрослые уже перекрашивали стены подъезда. Ребята приносили новые цветы. Колин замедлил бег, когда увидел, как старуха Марья пыталась укрыть серые ящики.

— Баб Маш! Я помогу, — окликнул её он и любезно помог накрыть их плакатами, нарисованными на фабрике детьми.

— Спасибо, Колюш, — старуха поправила блузку и выронила красный платок.

Пренебрегая больной спиной, она мгновенно наклонилась и положила красный платок в карман.

Колин скривился и отвёл взгляд. Тело выпрямилось, скрывая эту неурядицу от осуждающих взглядов.

— От вчерашнего дня остался, — прошептала она и поковыляла дальше по своим делам.

«Вчерашний». Мысль каталась внутри него, пока сам примолк, идя по улице. Прохожие мимо проплывали — кто на работу, кто на учёбу. Оранжевое полотно шуршало под ногами. Рыжая контора выросла перед ним. Дверь тихо скрипела, когда дворники расходились с мётлами. Колин улыбался коллегам, а они ему: кто с цепким взглядом, кто с безразличным. Возле конторы дети тыкали пальцем в трубочиста.

— Смотрите. Сегодня оранжевый, а он в копоти.

Мальчишки взяли шарики с оранжевой краской и крикнули:

— Дядька, слезай, красить будем. Не по традиции ты одет. Не по-народному.

Трубочист слез с крыши. Он ничего не сказал, привык к постоянной краске от детей, которые любили, в отличие от взрослых, играть с неурядными.

Колин осуждающе мазнул взглядом по трубочисту, потом, словно посмотрев сквозь него, закинул грабли на плечи и запрыгал к своему участку. Ядовито-жёлтый свет перебивал прелестный оранжевый. Виски весёлых дворников наливались кровью от жары. Только милая краска вдалбливалась в нос, будоража рабочий дух.

Метёлка разгоняла листву и на секунду замерла. В глаза небрежно бросился охристый листок.

— Как говорится, — обратился Колин к нему, — неурядица — нарушение традиций.

И ловко откинул ногой листок. Взгляд пусто горел, пока грабли звенели, заполняя мешок мусором. Стряхнув ладони, Светозар заметил сантехника Даниила, который кричал:

— Колин! — он махнул рукой в сторону. — Пойдём сделаем ставки у деда Гаврилы и баб Кати.

Подбежав, он хлопнул друга по плечу.

— Ну? — он слегка наклонился. — Говорят, что завтра синий будет. Халява, не иначе.

Поправив кепку, Колин кивнул и начал подпрыгивать, готовясь бежать.

— Побежали, пока очередь не собралась.

— Наперегонки, как в детстве.

Даниил разгладил сантехническую робу и похлопал по своим молодым щекам. И оба встали около мусорного мешка, дожидаясь удара колокола, объявляющего приём ставок.

Глава 2 — Ставки

Колокол ударил, и они рванули, словно бежали от копоти трубочиста. Друзья проплывали мимо конторы, мимо чьих-то корявых улыбок. Прохожие вскидывали брови при виде двух бегущих взрослых рабочих. Колин и Даниил неслись, пока перед ними не выросла колокольня, не помнившая, когда её построили. Зато всем известно, что она любит подглядывать, как люди под её сводами ставят на то, чего завтра, может, и не будет. Мандариновый пот ударял в носы, когда Колин и Даниил встали у шкафа, на котором громоздился пузатый, как заслуженный генерал, самовар. Дверь гуляла от гудящей, как улей, толпы.

— Двести тобов на зелёный, — пискнул интеллигентишка, стараясь, чтобы хоть перо деда Гаврилы его услышало.

— Бочка мёда на серый.

Пасечник пыхтел и багровел, перекрикивая свистящий самовар, который уже давно никуда не спешил.

Дед Гаврила писал и писал, и перо его скрипело, как несмазанная телега. Каждый выкрик. Каждый обман, превращающийся в надежду. Баба Катя заменяла чернила, звенела жетонами. Кружки чая разлетались по столам, смешиваясь с мёдом и запахом дерева.

— Даня, — прошептал Колин другу, толкнув его в бок. — А мы-то сколько поставим? У меня с собой сто тобов и пятьдесят малов.

— Я пятьдесят тобов и ты пятьдесят, — чуть подумав, Даниил усмехнулся. — А на малы мороженое цитрусовое купим.

Кивнув, Светозар отдал деньги и положил руку на грудь. Ладонь билась в такт стуку сердца, а может, в такт свистку шкафного генерала.

— Дед Гаврила! — поднял руку Даниил. — Соточка тобов на синий.

Хмыкнув, Гаврила записал, и Катя подала синий жетон, звеня им.

— Ребятишки, всё так же, как и после школы, забегаете.

Баба Катя покачала головой.

— Лучше бы откладывали. Старость не бежит, — она вздохнула. — Но идёт к каждому.

— Ну, баб Кать.

Двое друзей невольно опустили головы.

Звон колокола вливался в уши, стараясь показать их краску от стыда.

— Старость моя, не тормоши молодых. Ихнее это дело. Ихнее, — прохрипел дед Гаврила.

Баба Катя закатила глаза и, погладив их по голове, пошла дальше разносить жетоны.

— Бежим, пока не влетело, — махнул Даниил и понёсся сквозь толпу.

Колин кивнул и побежал, как и всегда, словно боялся госпожи тишины.

Глава 3 — Тихая правда

Они бежали, пока колокольня не осталась позади, а когда остановились, колокол ещё бился в ушах, но слова уже не долетали, будто устали. Опираясь на больные колени, Колин отдышался вместе с другом. Пустой вечер окутывал их, пока они прощались и расходились по домам.

— Ну и денёк! — обратился Колин не то к вешалке, не то к уходящему оранжевому.

Прокашлявшись, кровать, похожая на старуху, скрипнула и примялась под ним, пока ночь укрывала цветастый город.

Темень шла, потом бежала, кружилась, вертелась — поди разбери. Люди спали, не заботясь о традициях. Когда стрелки часов тикали, кружа на циферблате, наступило утро, пока ещё без рекомендации.

Потянувшись, Колин вцепился в радио и для уверенности постучал по железяке. Сквозь радиопомехи раздался крякающий голос, проглатывающий слова:

— Друзья... Комитет... Рекомендует... Всего хорошего... Да здравствуют... Традиции.

— И чего? — глядя на радио, Колин поставил руки на бедра. — Доверюсь слухам. Синий, так синий.

Надушившись черничными духами, он натянул лазурную спецовку. Выйдя в подъезд, Колин здоровался с соседями, с детьми, несущими фиолетовые плакаты, но они не замечали, может, делали вид, боясь ходячей неурядицы. Он лишь слышал за спиной смешки над его глупостью и неурядицей.

Дворники выбегали из свежеокрашенной баклажановой конторы, выдыхающей печной дым. Никто с ним не здоровался, все обходили стороной, стараясь лишний раз не касаться его в проёме двери. Метла, грабли запрыгивали в руки работников, только один синий дворник не мог их поймать, пришлось просто по-старинке взять.

Осенний листопад украшал фиолетовое полотно под ногами. Метёлка шла, на несколько секунд остановилась. Колин обратился к листьям:

— Простите. Я тогда не подумал.

Он снял свою синюю кепку.

— Из-за барахлящего радио я на день стал неурядным.

Кепка села обратно на голову.

— Судьба — проказница. Не правда ли?

Колин подмигнул мешку, питающемуся листьями.

Тихо хрипящий сквер простирался до каждого укромного уголка, и в одном из них сидела старуха Марья. Красный платок укрывал её плечи, пока деревянная трость рисовала на земле.

Колин не удивился, как будто привык, что она всегда где-то рядом, и просто подошёл и сел рядом.

— Баб Маш, почему платок красный? Сегодня вроде фиолетовый.

— Колюш, оглядись.

Трость на пару секунд остановилась и, покрутившись по сторонам, продолжила рисовать.

— Мы тут одни. Пока одни, прятать не надо. Не осудят.

Пригладив свой красный платок, старуха Марья притихла, словно решаясь продолжить ли.

— Кем связан?

— Моей бабкой, — она прошептала. — От неё к моей матери, а потом ко мне перешёл.

— Традиция получается…

Старуха Марья не ответила, лишь пожала плечами и замолчала. Одновременно вздохнув, оба решили раствориться в тишине, пусть не каждый раз у тишины получается прийти к людям.

Глава 4 — Письмо

Колин вышел из сквера, несмотря на осуждающие взгляды на свой синий наряд. В голове ещё звучал голос старухи Марьи, а под ногами шуршали листья, лежащие на фиолетовом полотне. Дома он сел за стол, взяв ручку, и начал писать:

«Дорогой Комитет Цвета… Прошу рассмотреть мою просьбу о том, чтобы…»

— Нет. Лучше так.

Скривившись, Колин зачеркнул всё, и письмо вышло крякающим, как барахлящее радио.

«Друзья, я предлагаю…»

— А что я предлагаю?

Подумав, он вспомнил трубочиста, которого дети красили. Вспомнил, как в первый раз отвернулся от красного платка, а не помог его поднять. Колин уставился в стол, потом робко оглядел свою комнату. Ему казалось, что тогда это был другой он, какой-то чужой, что он так не мог поступить. Краски вокруг него текли одна в другую, как варенье на блюдце, только старая выцветшая фотография покойной семьи покачивалась на столе, словно говоря, что он мог так поступить, и, требуя, чтобы он признал. Он хотел написать про трубочиста, о том, как мазнул взглядом — как все. Но разве пишут Комитету Цветов такое письмо?

— А если…

В голову прискакаламысль, да такая, что он её и не понял до конца, но что-то ему говорило: стоит попробовать.

Шариковая ручка гордо шла, выпятив свой грудной корпус вперёд, потом останавливалась, зачёркивая, и скакала, потеряв всю гордость. Пока рука пыталась угнаться за этой прохиндейкой, комната тихо скрипела, но на этот раз с каким-то мурлыкающим хрипом. Колин поднял письмо, просвечивая его на солнце, словно давая почитать.

— Ляпота… Это точно я написал? — он обратился к ручке и к комнате, которые уже затихли, и добавил: — Спасибо за помощь.

Они не ответили. Колин, неловко улыбнувшись, посмотрел в окно, где не спеша солнце уходило с зенита, оставляя день позади. Подумав, он сам себе кивнул и, натянув фиолетовую спецовку, побежал к зданию Комитета цвета.

Добежав до радужного здания, он опустил письмо в белый, даже тёплый ящик без ручки. Постояв, Колин пошёл домой: ждать утренней рекомендации.

Глава 5 — Отсутствие цвета? Нет, радость цветов

Дома Колин не стал зажигать свет и, сев на кровать, которая по-старушечьи скрипнула, потрогал стену, тёплую и белую, как тот ящик без ручки, принявший его письмо и ничего не сказавший. Он лёг и долго смотрел на потолок, пока тот не стал серым, потом белым, потом — никаким. Утро пришло тихо, только радио, висящее в углу, встрепенулось, пытаясь начать вещать.

Бледная рука покрутила переключатель на радио, которое на этот раз выдало чистый звук.

— Друзья, в связи с вашими пожеланиями сегодня — бесцветный день. Одевайтесь, как душе угодно. Всего хорошего! И по вашим просьбам: да здравствуют наши традиции!

— Услышали.

Оглядев красными глазами свою комнату, Колин неловко подошёл к шкафу и достал синюю кепку, оранжевые штаны, фиолетовую спецовку. Надушившись чернично-апельсиновыми духами, он вышел в подъезд.

Взрослые, ребята — все, кто хоть что-то нашёл в своём гардеробе, сновали туда-сюда. Кто-то шептался, кто-то ссорился, а были и те, кто молчал, как и Колин, который шёл не в контору, а в колокольню. По дороге он встретил Даниила. Тот был одет в свою кофту, которую ещё в школе носил.

Под сводами колокольни стоял во всю ширину стол, укрытый белой скатертью. Баба Катя и дед Гаврила сидели и смотрели на свои жетоны, и чернила с пером в обнимку лежали в сторонке.

— Садитесь, помолчим, может, поговорим, — прохрипела чета стариков.

Колин сел по центру у шкафом, где стоял медный самовар. Даниил подошёл, взял шкафного генерала и поставил во главе стола. Баба Катя поставила на его трубу сапог, раздувая угли, пока в проходе колокольни вырисовывались бочонок пасечника и спички интеллигентишки.

— Держите.

Положив вещи на стол, они сели по краям белой скатерти. Дед Гаврила растопил самовар, тот запыхтел, окутывая колокольню тёплым дымком. Баба Катя поставила чашки горячего чая. Интеллигентишка замялся, не до конца понимая, почему здесь. Пасечник перекидывал бочонок из руки в руку, пытаясь найти для него место. Даниил переглядывался с Колином, не зная, куда деть руки.

Раздался мягкий, почти неслышный скрип двери. Собравшиеся подняли головы, когда почувствовали запах свежеиспечённого пирога в руках старухи Марьи. Все невольно улыбнулись при виде её красного платка и уступили место между Даниилом и Колином.

Самовар пыхтел и оседал, как заслуженный генерал после парада — всё ещё важный, но уже никакой, и пар поднимался к сводам колокольни, таял там, в темноте, как будто не хотел уходить. Сняв сапог с трубы и убедившись в углях, баба Катя не спеша разливала всем чай, и струя шумела, ударяясь о дно чашек. Этот звук, ровный и тёплый, как и сам чай, разливался в ушах гостей. Колин взял свою кружку, и она оказалась такой горячей, что пальцы дёрнулись, потом привыкли. Он держал её обеими руками, чувствуя, как тепло, а может, и сам дымок от чая поднимается по ладоням, по груди и как что-то внутри оттаивает — медленно, но оттаивает.

Большой и круглый пирог лежал на столе, с золотистой коркой, и когда старуха Марья его разрезала, все притихли, любуясь блестящими кусочками яблок. Колин смотрел, как дед Гаврила передавал кусок пирога сначала старухам, а потом ломтики перебегали из рук в руки. Даниил, не дожидаясь, пока остынет, взял кусок и, несмотря на то, что обжёгся, терпел и ел, потому что вкусно. С улыбкой взяв ломтик, пасечник откусил его и тепло усмехнулся, глядя, как интеллигентишка пытается вилкой подцепить кусочек.

— Дай помогу.

Пасечник, попыхтев, ловко проткнул ломтик пирога.

— Благодарю, — мягко пропищал интеллигентишка и сам помог Даниилу, который пытался сымитировать этикет с салфеткой.

— Вот так.

Интеллигентишка одним движением расправил салфетку себе на колени и помог Даниилу повторить.

Дед Гаврила поднял свою кружку. Все притихли и пытались в его мягкой улыбке понять, тост ли это или просто так. Дед Гаврила помолчал, а потом сказал, словами разгоняя пар от кружки:

— Хорошо сидим.

Пасечник, побагровев от пара, отпил чай и кивнул в знак согласия. Интеллигентишка, протерев свои задымлённые очки, тоже кивнул и на этот раз увереннее отломил кусочек пирога. Остальные молча отпили чай, обдумывая сказанное. Только пыхтение пузатого самовара возвратило их к столу, и они продолжили болтать кто о чём.

Найдя тему для разговора, Даниил разгладил свою салфетку на коленях и обратился к интеллигентишке:

— А это даже… удобно.

Интеллигентишка, недолго думая, пренебрёг приличием и, как Даниил, взял руками кусок пирога.

— А так тоже удобно.

Все посмеялись и повторили этот жест: кто взял руками ломтик пирога, кто положил салфетку себе на колени. Колин опустил глаза, посмотрел на чашку, на пар и понял, что этот день запомнят все. От этой мысли тепло пошло от чашки вверх, до самого горла, и там застряло, как кусок свежего пирога. Заметив его задумчивость, старуха Марья наклонилась к Колину и подложила ему ломтик пирога.

— Колюш, кушай. С яблоками, как ты любишь.

Баба Катя разлила ещё всем чая.

— И про чай не забывайте.

Пасечник, откашлявшись, добавил:

— А мёд-то. Ешьте: сладость для уст.

— Это тот, который у тебя за городом пчёлы собрали? — спросил дед Гаврила и с удовольствием положил себе мёда в чай.

Колин слушал эти разговоры и подумал: сегодня все впервые болтали, не следя друг за другом. А также понял: вот она радость цветов. А что будет завтра, то это будет завтра. Снова осуждение, снова смешки за спиной, но это завтра…