Пыльный дом

Глава 1

Гудок фабрики за рекой прокатился по улице. Едва светало. Тётка Регина забрала бельё из прачечной, но не доверила Карлу нести корзину. Тащила её сама, кряхтя, ругаясь и перешагивая через лужи.

— Зови его «господин фон Эрлих», — она чуть обернулась к Карлу, чтобы убедиться, что он слушает. — Вообще лучше молчи. Говори только «да, господин фон Эрлих», если что.

Карл кивнул, не придавая этому значения.

— Он с приветом и пьёт как чёрт, — тётка перехватила корзину поудобнее. — Когда совсем напьётся, начинает по вечерам махать руками — делай вид, что не видел. И он не даёт вытирать пыль. Совсем.

Они подошли к старому особняку с балконом над парадным крыльцом. Дом был грязным, весь в трещинах и потёках. На карнизе толкались сонные голуби.

На почтовом ящике слева от двери — позеленевшая медная табличка: «Полковник Иезекииль фон Эрлих».

Тётка, бормоча, шарила в кармашке юбки и не могла найти ключ.

— Регина, старая ведьма! Где тебя носит? — заорал плохо различимый силуэт из глубины дома, едва ей удалось открыть дверь.

Господин фон Эрлих не хотел видеть Карла вообще. Так и сказал Регине — своей экономке, когда согласился нанять его. Карл был бы непротив, но это оказалось невозможно: Регина больше не могла поднять хозяина с креслом на второй этаж, не могла положить в ванну, чтобы помыть. Поэтому, хотели они того или нет, приходилось частенько встречаться.

Парень таскал вёдра с водой и помоями, дрова для печей, смазывал дверные петли и чинил скрипучий паркет — господин фон Эрлих ненавидел скрип.

Полковник пил бренди каждый вечер. Карла отправляли за дорогими бутылками как минимум дважды в неделю. Но иногда фон Эрлих устраивал себе «день без подружки» — это когда с самого утра он не притрагивался к алкоголю. Иногда случалось несколько «дней без подружки» подряд. Тётка их ненавидела — хозяин становился особенно злым и капризным.

В ноябре Карл нёс дрова для кухни и краем глаза заметил какое-то движение в гостиной. Ногой он чуть-чуть приоткрыл дверь, надеясь, что это слабое движение не заметят в потьмах. Тогда он впервые увидел, как господин фон Эрлих «машет руками».

Левая чуть выше правой, немного согнута в локте. Он вращал запястьем, будто проводил пальцами по струнам. Правая — в сторону. Движение прошло волной от лопаток до самых кончиков пальцев. Чуть наклонился. Замер. Взмахнул руками — да так, что с грохотом вывалился из кресла.

Карл вздрогнул и едва не выронил дрова, но подойти не решился. Почти минуту было абсолютно тихо, потом послышался смех. Захлёбывающийся, как лай.

— Регина! Регинаааа! Я упал!

Только после этого тётка вышла из кухни, вытирая красные руки об посеревший фартук. Со злым, перекошенным лицом.

— Вы опять надрались, господин фон Эрлих, — цедила она сквозь зубы, ловко поднимая худое жилистое тело за подмышки, подталкивая парализованные ноги коленом и усаживая полковника обратно в кресло. — Хватит уже вспоминать, как колдовали.

Фон Эрлих, немного погодя, перестал смеяться.

— Я не колдовал, деревенщина! Я творил. Творил магию.

Несколько месяцев в особняке пронеслись незаметно. Каждый день был похож на другие.

По вторникам хозяин просил тётку принести в гостиную настольное зеркало — единственное в доме — и ловко подравнивал свою рыжую бороду. Говорил, что хочет хорошо смотреться в гробу.

По средам тётка его мыла — Карл затаскивал кресло на второй этаж, потом на руках нёс туда полковника. В ванной тот начинал торговаться и скандалить, потому что терпеть не мог всех этих унизительных процедур. Но тётка была непреклонна, и после мытья они с Карлом укладывали его в чистую постель на втором этаже. В остальные дни он ночевал на продавленном диване в гостиной — поближе к бренди.

По пятницам Регина пыталась делать уборку. До драки не доходило только потому, что к тому моменту фон Эрлих был мертвецки пьян и не способен катить кресло.

По воскресеньям он в любую погоду просил открыть окно в сад и слушал далёкий перезвон церковных колоколов. Карл не мог понять: молится ли он в эти моменты или просто представляет себя где-то в другом месте.

Карл умел зажигать спички о воздух. Не всегда получалось — так и об коробок не с первого раза. Дед научил его этому трюку. Нужно было только по-особенному двигать рукой.

Парень собирался зажечь керосиновую лампу и пойти в подвал — тётка просила потравить там крыс. Спичка никак не загоралась, только один раз показалась слабая искра.

— Ты неправильно ставишь ноги.

Карл вздрогнул от голоса полковника, тот катился по коридору мимо кухни в идеально смазанном кресле.

— Да, господин фон Эрлих, — машинально ответил он.

— Что «да»? — Хозяин не без труда повернул на кухню, помогая себе руками об дверной косяк.

Он крутил колёса и приближался, движимый чистой злобой.

— Неправильно, — полковник наехал на кончик башмака Карла.

Карл неловко отскакивал от колёс, напуганный его неожиданной яростью. А фон Эрлих зажал его своим креслом между печью и буфетом, всё подкручивая и подкручивая колёса, стараясь отдавить пальцы.

— Когда творишь огонь, нельзя стоять на всей стопе! Ты должен быть готовым отпрыгнуть, но не прыгать. Как будто тебе сейчас наступят на ногу, понял?

Карл понял.

Полковник откатился немного назад.

— Пробуй.

Фон Эрлих ждал. Наконец Карл попробовал — теперь так, будто ему хотели при этом наступить на ногу. Ничего не произошло. Разочарованный полковник помог креслу развернуться, опершись о кухонный стол. Поехал назад.

Парень и сам разозлился. И всё чиркал и чиркал о воздух, «не отпрыгивая». Пока у него не получилось соединить два движения в одно — от кончиков пальцев ног до пальцев руки. Тепло прокатилось через всё тело и ушло в спичку. Сера зашлась искрами, зашипела и вспыхнула. Хозяин дёрнул головой, едва заметно улыбнулся.

Карл болел. Потому и пришлось уйти с фабрики в этот дом. Иногда с ним случались приступы — лет в десять он стал их предсказывать: сначала тёплая волна прокатывалась вдоль спины вверх и вниз, утекала то в руки, то в ноги, то в голову. Там тепло разрасталось, грубело, начинало колоться и жечь. Потом тело скрючивалось, и он уже не мог устоять на ногах от горячей боли, пульсирующей как сердце. Карл терял сознание и не помнил пары часов перед приступом. Но он научился справляться: главное — успеть сесть на пол в тот момент, когда по позвоночнику начинало течь тепло.

Он почувствовал это, как только положил полковника в воду. Тётка как раз спустилась вниз за ещё одним ведром кипятка.

— Извините, господин фон Эрлих, — Карл опустился на пол, держась за бортик ванной. Бьющаяся боль ползла вверх по шее.

Сползая ниже, он успел почувствовать, как полковник хватает его мокрыми руками за запрокинувшуюся голову, не давая удариться о ванну и кафельный пол.

Фон Эрлих орал:

— Регинаааа!

Карл очнулся на полу ванной комнаты, с подушкой, подложенной под голову, и укрытый пледом. У Регины не было сил куда-то его нести. Помытый и переодетый хозяин смотрел из коридора — он не мог сам преодолеть высокий порог. Карл сел, ощупывая затылок.

— Ты часто пользуешься магией? — спросил фон Эрлих.

— Когда зажигаю спички, — ответил Карл, вставая и подбирая подушку и плед под мышку. Всё вокруг немного плыло.

Он знал, что болезнь связана с колдовством: в детстве его показывали доктору, и тот велел учить Карла магии. Но потом родились ещё пять братьев и сестёр, а дед умер. Учить было некому.

— Удивительно, — полковник покатился по тёмному коридору впереди Карла. — Протянул на одних спичках. Тебе нужно что-то посерьёзнее. Магия делает это с тобой, когда не даёшь ей выхода.

Карл вошёл в спальню вслед за ним. Здесь повсюду лежала пыль — даже больше, чем на первом этаже. В ней была протоптана тропинка от двери к кровати: там проезжал полковник и обычно ходили Регина и Карл, укладывая его. Карл вернул подушку и плед на постель.

— Знаешь, во что можно превратить пыль? — неожиданно спросил хозяин.

И сам сразу же ответил:

— Во что угодно. В воду, в снег, — он взмахнул руками. Вверх и в стороны, запястья расслаблены, пальцы двигаются один за другим, как мелодия. — В порох. Я хочу однажды превратить всю эту пыль в порох, чтобы этот проклятый дом взлетел на воздух. Пробую день за днём. И ничего не получается. Я разочарован.

Он взял со столика у изголовья кровати бокал и щедро отхлебнул.

— Но мне бы очень пригодились твои спички.

Полковник получил осколок в спину. Прямо между позвонками, в спинной мозг. И его магия умерла. Он сам так сказал Регине, а тётка рассказала Карлу.

Карл подглядывал за хозяином, когда тот «махал руками». Но парень уже понял, что ничего не сработает без всего остального тела. Иногда он хитрил и давал фон Эрлиху увидеть, как повторяет движения — тогда полковник, как в тот первый раз на кухне, неистово крутил колёса, чтобы отдавить ему ноги. Бил ладонями по икрам, дёргал.

— Шире! Как будто ты на лошади. И перекатывайся, вот так! Потом вдох. Чувствуешь рёбра? Теперь лопатка и плечо — вверх!

У Карла мало что получалось, но приступы, кажется, стали реже. Он научился зажигать спички каждый раз. Потом — огонь без спичек.

Весной Регина с фон Эрлихом разругались. Он в сердцах ляпнул ей:

— Да делай что хочешь! — на предложение подмести в гостиной полы.

С торжеством в голосе тётка приказала Карлу тащить хозяина в сад.

Тот собрался было драться, но Карл пересадил его на диван и вытащил кресло через широкие застеклённые двери на маленькую террасу, где между плитами мощения уже успела вырасти высокая трава. А потом вынес и его самого, сыпавшего проклятиями и пытающегося творить порох снова и снова.

Полковник закрывался ладонями от яркого солнечного света. Выкрикивал ругательства, приподнимался на руках, пытался вернуться — но порог не пускал.

— Вы упадёте, господин фон Эрлих, — сказал Карл. — Придётся вас мыть и переодевать.

Хозяин этого не любил. Ещё раз выругался и замолчал.

В саду цвела старая раскидистая яблоня, наполовину сухая. И запущенные кусты сирени вдоль забора. Трава на лужайке — выше колена.

Глаза полковника привыкли, и он подкатился к краю террасы. Карл впервые заметил, что в его волосах нет ни пряди седины. И лицо — не старое.

— Регина! — крикнул фон Эрлих. — Регина, найми садовника!

— Да, господин фон Эрлих, — ответила тётка из дома.