Пыльное, колдовское, неизведанное

I. Красная шапочка

Заметёт следы на земле волчий хвост, окутает дымка сознание.

«За то, что ты мне погибель принес, это тебе наказание».

Улыбайся пошире, скупое дитя, отдай дань и честь моей власти,

А иначе сожмутся на шее клыки из вонючей распахнутой пасти.

«Красная шапочка» по мотивам текста

***

По дороге к любимой бабушке стоит бояться не злого волка, а того, что – или кого – скрывает лес.

Вот ты недружно чеканишь шаг своими башмачками по вытоптанной немыслимым количеством ног тропинке, а вот — бежишь сквозь бурелом и кусты, непременно оставляя на ветках немного волос и ниток со своего рдяного плаща. Щёки исчерчены красными линиями и пылают, рот беспомощно распахнут. Грудь судорожно надувается, и ты выдыхаешь, казалось бы, в тёплый воздух, но почему-то дыхание выходит сизым облачком, как на морозе. Странно. Страннее лишь пара золотых глаз в кустах и следы копыт, явно в разы больше лосиных.

Какие предостережения сказывала мама? Густые болота, злые волки, сумеречный лес и насильники на тракте. Но земля не была топкой, диким зверем не пахло, стоял жаркий полдень, а людей и вовсе поблизости не было.

Какие сказки рассказывала бабушка?

Лихо, чудь, леший, кикимора, морок.

Вот это походило на правду больше. Но так странно, что её знакомый с детства и такой родной лес в один миг стал самым опасным местом на свете. Странно и больно.

Девочка огляделась. Красная шляпка, сплетённая бабушкой, не слетела при побеге – помогли завязки под горлом. Лишь поля немного истрепались и нацепляли репья и листьев.

Из-за этой же шляпки детки во дворе прозвали девочку «красная шапочка», хотя на шапку изделие не было похоже совсем. Обидно, но дети часто бывают несправедливо жестокими.

Девочка стянула шляпку так, что та повисла на спине, и её взгляду открылись пронзённые солнцем верхушки сосен. Ни одного зверя, хоть бы птица пролетела. Даже прислушавшись девочка не смогла различить далёкого клёкота. Что-то было не так, и это что-то неумолимо наступало, обхаживая девочку кругами, прячась в засаде. То здесь, то там мелькали золотые огоньки, походившие на глаза. Шуршала трава и трещали ветки совсем рядом, вот только не было никого, кто мог бы их шевелить. Ветер доносил странные запахи: болота, гнили, лаванды и пряности грибов. Рябины и птичьего гнезда. Тишина стояла оглушительная, и каждый толчок воздуха отдавался ударом колокола. Наверное, кто-то хотел свести её с ума.

Зажав уши ладонями и зажмурившись, девочка понеслась сквозь ветви, слыша за собой тяжёлые шаги. Что будет, если она остановится? И как оторваться от того, кто её преследовал? И кто её вообще, леший бы тебя побрал, преследовал?

Невидимая рука схватила за плечо и круто развернула, и девочка, запутавшись в собственных ногах, упала. Испуганно вскинула голову, захлопала большими глазами. Корзина перевернулась, платок слетел и половина пирожков высыпалась в пыль, но до них не было дела.

Перед девочкой не было никого. Только исполинских размеров следы крупного рогатого животного глубоко вспарывали землю. Между следами было расстояние в пол дюжины шагов. К горлу подкатила тошнота. Сосны щерились, закрывая лапами всё больше света, и оставались только огоньки, дикие, пляшущие, наверняка опасные. Тишина давила, сжимала, проникала до самой сердцевинки сознания, заполняя уши густым киселём.

Со стороны послышался тяжёлый вздох, деревья закачались, пропуская кого-то высокого, но девочка не могла его увидеть, сколько бы не старалась. Как бывает в полутьме не видно чёрную кошку. Тогда, мама говорила, нужно громко крикнуть, и кошка сама покажется, испуганная.

Можно ли напугать то, что шевелит огромные сосны?

Сердце бешено стучало, ладони беспокойно шарили в складках юбки. Девочка закусила губу и тихонько заскулила. Зря она свернула с тропы, зря побежала снова. Вот так и погибнет, и не найдёт её мама – волки растащат.

Ветви раскачивались всё ближе, кровь в ушах стучала всё громче. Вскочить бы и убежать, да разве же убежишь от такого большого чудовища, пусть и незримого?

За шумом веток и собственным сбивчивым дыханием девочка не сразу различила звук дудочки. Тихий, переливчатый, неспешный, нарастающий. Будто где-то далеко-далеко пастух сидел у отары овец и играл, играл, играл... Музыка пугала и влекла, и скоро стала достаточно громкой, чтобы девочка различила в ней речь.

Кто-то звал её. Настойчиво и упрямо повторял даже не слова, но звуки, и уже в голове они обретали своё значение. Будто нежно шептали: «Иди вперёд, не бойся, здесь славно и привольно». Что-то коснулось плеча, и девочка различила, что кожа у этого чего-то была холодная и грубая, местами покрытая жёсткой шерстью.

Сказки обрели голос и тело и неумолимо звали за собой. Стоило ли противиться их клику? Наверное, стоило. Но девочка поднялась и сделала шаг. Что ты творишь, хотелось спросить саму себя, но губы не разомкнулись. Вместо этого она сделала ещё несколько шагов. Ловко подхватила корзину, укрыла платком остатки пирожков и двинулась вперёд. И с каждым шагом фигура между деревьями становилась чётче. С каждым мигом – жутче.

Мощное тело, покрытое чёрной свалявшейся шерстью в пыли. Руки человека, но шире, с острыми прямыми когтями, растущими прямо из кончиков пальцев. Оленьи ноги, оканчивающиеся толстыми грязными копытами, на них даже рос мох. Но всё это девочка разглядела позже. Первое, что бросилось в глаза, был череп с оленьими же рогами. Девочка мало видела мёртвых волков, но кости были явно волчьи. Чудовище приоткрыло пасть и выдохнуло облако пара, густое и белое, как травный дым.

Девочка попыталась закричать, развернуться и убежать, но тело не слушало голову. Вместо этого она почти вплотную подошла к чудовищу, и то резко опустило голову. Движения были рваными, будто кто-то неумело дёргал за ниточки. Огоньков стало больше, и музыка дудочки поутихла, а потом и вовсе превратилась в противный скрежет, исходящий из пасти чудища.

Лес оказался мёртвым. Это девочка поняла лишь когда к её ногах откуда-то сверху свалилось гнездо с костями птенцов и их мамы. Деревья были сухими: поднялся ветер и снёс все иглы, так проходившие на живые. Теперь прогалину окружали лишь скелеты сосен. В башмачки затекала грязная болотная вода. Опустив взгляд к ногам, девочка взвизгнула: земля ушла, и на смену пришли топь и мох, хлюпающие при каждом шаге. Отшатнёшься и провалишься в чёрную муть.

Лучше бы она повстречалась с волком.

Девочка дёрнула головой, попытавшись сбросить наваждение, но ничего не вышло. Огонёк подлетел к рдяному сарафану, сел на ткань и прожёг дыру. Окружение и чудовище оказались не мороком, с ужасом подумала девочка.

Она неуверенно шагнула назад, нащупав более твёрдый уголок. Чудище дёрнулось, выпростало руку в попытке схватить, но девочка извернулась, наплевав на топь, и когти лишь царапнули по шляпке, разрывая поля.

Ноги несли куда-то вглубь, ловко находя твёрдое место. Не помешала бы палка для проверки глубины, но на ходу такую не найдёшь. За спиной слышались шаги и глухой скрип. Деревья шатались от ветра, норовя упасть и преградить путь. Сердце бешено колотилось, в голове звенело от бега, от частого дыхания пекло грудь. Подол рдяной юбки зацепился за куст, и девочка повалилась набок, угодив в трясину. Вода хлынула к шее, девочка начала отчаянно барахтаться и хрипеть, позабыв, что в болоте нельзя поддаваться панике. Рот набился грязью, в лёгкие попала вода, и девочка пошла на дно, успев увидеть лишь рогатый волчий череп, скрежещущий свою песню – наверное, он смеялся. Тьма сомкнулась и поглотила её.

…Всё исчезло в один миг. И вода, и чудовище, и скелеты сосен. Девочка снова стояла на той самой тропе, с которой по ошибке свернула. Снова светило солнце, по-летнему яркое в полдень. От пережитого ужаса в висках стучало, а ноги подкашивались.

«Морок», – мелькнуло в голове, и стало легко, даже захотелось рассмеяться.

Корзина с пирожками для бабушки заметно полегчала. Девочка приподняла платок, и увидела лишь плетёное дно. Где-то просыпала? Не может того быть. Что же, можно вернуться домой, теперь ей незачем идти к бабушке, какое облегчение. А что она скажет маме? Сказку про рогатую тварь ростом с сосну? Не поверит и поднимет на смех. Значит, поведает историю, как за ней гнался волк, но девочка победоносно избежала участи зайца в пасти.

Вдохнув, девочка развернулась на пятках и направилась домой, насвистывая незатейливую песенку. В горле саднило, будто грязной воды залили, и она покашливала, сглатывая солёную вязкую слюну. На зубах хрустел песок, сколько бы девочка ни сплёвывала его. Казалось, это крошатся собственные зубы. Рукам и ногам было холодно, не спасал даже плащ – на ощупь он был сухим, но ощущался мокрой тряпкой. И пахло откуда-то странно, не стоячей водой, но и не тиной.

Не сразу девочка заметила, что что-то не так. Всё тот же лес, та же тропа, и день клонился к вечеру. Прошло уже часа четыре, но деревни было не видать. Лес не рядел, не переходил в тракт с лошадьми и телегами. И этот навязчивый запах болота, как на зло, всё не отставал. Радовало только что наконец-то пели птицы и шумели белки.

Дорога не заканчивалась. Девочка начинала злиться на себя. «Опять заплутала, дурёха». Корзина натёрла предплечье, и девочка решила её оставить. Пусть лучше другой кто подберёт. Теперь она пожалела, что развернулась домой, а не дошла до бабушки. Уж до неё всяко ближе было, но упрямство помешало. Расхлебывай теперь.

Ноги не чувствовали ничего, настолько замёрзли. Пальцы рук едва разжимались, идти было всё сложнее, а ведь уже начало темнеть. Знать бы, где находишься, далеко ли до дома. Когда сумерки сгустились настолько, что лоб чуть не встретился со стволом тонкой осины, девочка приняла решение заночевать прямо здесь, под деревом, укрывшись противным плащом. Ей уже не были страшны ни волки, ни медведи. Она была измотана переживаниями, и хоть бы её мучения кончились быстро.

Следующие несколько дней прошли так же. Девочка бродила по лесу, хотя шла по тропе и не сворачивала. Она подбирала ягоды и утешала себя мыслью, что её наверняка уже ищут деревенские мужики. И найдут. Она же вся в красном, такое яркое пятно не заметит только слепец.

Когда прошло семь дней, девочка поняла, что её никто не искал. Лес водил кругами, но обязан был когда-нибудь закончиться, а на тропинке должны были встретиться люди. От ягод болели зубы и живот, хотелось обычной еды, а ловить мелкую дичь девочка не умела. С водой проблем не было: лес пронизывала небольшая речка, обязательно звенящая неподалеку. Девочка пробовала кричать и звать на помощь, но и это ничего не давало. Надежда постепенно гасла.

…Пошло уже шестое десятилетие как в лесу мелькал драный рдяной плащ. Редкий путник не слышал историю о заплутавшей Красной шапочке, мать которой не смогла найти себе места и вздернулась на суку спустя пару дней пропажи дочери. Раз в неделю девочка выходила к кромке леса, стаскивала свою красную шляпку с головы и аукала, вглядываясь вдаль, а затем уходила обратно. Те, кто видел Красную шапочку вблизи, говорили, будто её сарафан перепачкан болотной грязью, а за спиной у неё стоит исполинских размеров чудище с рогами да волчьим черепом, шаркает по земле копытом. И не выйдет уже девочка из леса никогда. Сто веков пройдёт, город разрастётся до моря, а она всё будет ходить по тропкам, пока тело её из болот не вытащат, да только чудище рогатое свою игрушку не отдаст.

15.04.2024

II. Кровью

Костёр трещал, расплывался свет на отдельные лучики при взгляде из-под ресниц. Снег вокруг него растаял, и в натёкшей луже отражались ветви на ночном небе.

Крина шмыгнула носом, утёрла рукавом торчащего из-под стёганки платья. Ну хоть не голышом выкинули, и на том спасибо. И надо же было из-за чего!

Ну продала она приданое сестры на свадьбу, но кто не мечтает уплыть куда-нибудь далеко-далеко?

Ну потеряла она эти деньги раньше, чем взошла на палубу, ну вернулась домой. Что же теперь, ругать и бить за это? А самое интересное, как прознали, что именно Крина выкрала украшения? Что ей, не хватило смекалки замести следы? Ну вот и сиди теперь, несчастная и глупая, в лесу. Зимой. Ночью. Совершенно одна.

Сосенка качнулась под весом взлетевшей совы. Ветер гнал дым то от лица, то в лицо, вызывая редкий кашель.

С обеда осталась лепёшка с орехами и сухофруктами. Собственно, только она и была обедом. Крина подогрела её над костром, подпалив дочерна несколько кусочков фруктов, и теперь во рту был неприятный хруст и привкус гари. И вода была странной, мутной и со сладковатым запахом, но выбирать не приходилось. Либо так, либо смерть от истощения.

На колени и чёрные волосы на груди падали редкие снежинки. Надо было построить себе навес из веток, а не бродить по окраине – если ночью будет вьюга, Крину просто занесёт, и будет она спать как медведь в берлоге. Может, права была мать, когда говорила, что Крине надо хорошего мужика, чтобы всю дурь из головы выбивал? Были среди женихов сестры те, кого развернули от порога за слишком мощные кулаки и плечи. Анка хотела изящного, тонкого, из высокого рода. Не дело барской дочери выходить за простого работягу. А младшей, бестолковой, живущей мечтами о дальних путешествиях, и такой сойдёт. Если верить маминым словам. Но Крина не верила.

Сыпало всё больше, и Крина уже жалела, что потратила деньги на еду, а не тёплый ночлег. Так и заболеть недолго, а лечиться чем? Лапу сосать?

Выдох свернулся перед лицом белым облачком. Крина приблизила ладони к огню и потёрла одну о другую. Ужасно не хватало тепла, стёганка не спасала от морозов. Надо было уйти в шубе и шерстяном платке, да гордость не позволила задержаться в доме хоть на миг.

Внимание привлёк нестройный мужской хор. Пели голосов десять, не меньше, и где-то вдалеке. Темно, огней не видно, но наверняка это временно. А песня разносилась громоподобно, как возвещают о скорой победе воины. Рабочие пришли валить лес?.. Ха-ха, ночью? Смешная ты, Крина. Скорее разбойники нагрянут, чем люди сунутся так глубоко, не дураки ведь. А Крине можно, Крину выгнали.

Голоса опасно приближались, а при Крине не было ни ножа, ни топорика. Десять мужиков, что же они сделают с одинокой девушкой в лесу? Ничего хорошего, ни-че-го.

— Гори всё пламенем, но не свечным, а сердца. Лети, душа моя, и крыльев не жале-е-ей... – тянулось по лесу.

Крина вскочила и тут же села на корточки, поняв, что слишком приметная на снегу. Хотя в сумерках её можно было принять за ствол. Взгляд блуждал по голым кустам, искал овражек или хотя бы невысокое дерево, чтобы забраться. Чужаки явно придут сюда, здесь костёр. Надо было закидать снегом, но тогда пропал бы единственный источник тепла. Боги не дали ей много мозгов, поэтому когда люди вышли из тени, Крина только и смогла, что встать столбом и высоко задрать подбородок. Брови и без того всегда хмурились, и вид наверняка получился донельзя грозный – так она хотя бы покажет, что легко не дастся.

Один из толпы шагнул вперёд. Блеснула рукоять меча на поясе. Точно воины.

— А что это за прелестное создание в лесу ошивается? – спросил он сахарно. – Потерялась, кошечка?

Крина дёрнулась и от прозвища, и от вышедших на свет ещё нескольких воинов. Она услышала шаги сзади, но отскочить не успела – путы накинули так быстро, что Крина даже не пикнула.

— Немая, что ли? – недоумённо вскинув бровь, спросил всё тот же воин, видимо, воевода, и махнул рукой: – И не с такими разговаривали.

— И с такими разговор был короткий, – вякнул молодой и безбородый.

— Ну, у кого короткий, а у кого длинный, – недобро рассмеялся воевода, обнажив зубы.

Крину ударили под колени, и она упала — если бы не путы, то лицом бы в снег. Самый первый воин грубо схватил её за челюсть и заставил посмотреть в глаза. Крина, со всей своей барской статью, вложила столько вызова и зла во взгляд, что на миг в теле стало пусто, будто все чувства потратились на это действие. Попыталась убрать чужую ладонь – не вышло.

Воевода смахнул снег с бороды.

— Спесивая попалась. Ничего, быстро исправим. После одного раза вся спесь слетает, как шапка в бойне.

— Не тронь меня, – наконец сказала Крина каким-то чужим голосом. – Иначе худо будет.

Воевода на миг удивился, а затем расхохотался так противно, что Крине захотелось проткнуть ему рёбра, чтобы воздух перестал выходить так клокочуще и резко.

— Кошечка всё-таки разговаривает, – осклабился он. – А коготки повязаны. Чем брать собралась? Зубами? Быстро подточим.

— Кровью, – хрипло выдохнула и облизала губы.

Говорила, а саму колотило от страха. Ни ножа, ни топора, ни даже палки не было. Дурная девка, нахальная, а биться не может. Только и умеет, что лгать.

— Про ведьм слышал? – спросила Крина и болезненно, но властно усмехнулась: –Вот она я. Решишься убить и навлечь на себя проклятие?

Воевода притих, задумчиво почесал бороду. Махнул кому-то пальцами, подзывая. К нему подошли ещё двое. Крина почувствовала, как верёвки ослабли, и только хотела рвануть в лес, как к горлу поставили меч. Ещё один направили в живот, третий ткнулся в спину. Уйти ей не дадут.

— Раз ведьма, – сказал воевода, присаживаясь на землю, – колдуй.

Крина вскинула бровь.

— Что, прямо так?

Кивок.

Она скрестила руки.

— Ты думаешь, я стану растрачивать силы на игрушки?

Воевода моргнул и закатал рукав до локтя. Приблизил руку к её лицу, и Крина скривилась от запаха немытой кожи.

— Порез, видишь? – спросил. Крина видела. – Вот его и заживи. Справишься – отпустим. Нет – за враньё получишь вдвое больше.

— Больше чего?

— Молока, мать твою, – усмехнулся и серьёзно добавил: – Делай.

Крина нервно сглотнула. Врачевать колдовством она, конечно же, не умела, но угроза была вполне настоящей. В воздухе пахло сталью и мехом. Окружённая со всех сторон пристальными взглядами, дрожа от страха, Крина начала водить рукой над раной, молясь богам, чтобы та стала меньше. Порез был совсем неглубоким, просто царапина, но Крина напряглась так, будто заправляла кишки в истерзанное брюхо.

И рана начала затягиваться.

Крина неверяще моргнула, подумав, что у неё устали глаза и всё поплыло, но нет – сначала слезла коричневая корка, затем розовый шрам побелел и пропал, будто ничего и не было. Крина длинно выдохнула и удивлённо подняла глаза, столкнувшись с не менее удивлённым взглядом. Победа оказалась на её стороне.

Воевода покрутил рукой, поставил под свет, проверяя, не обманывает ли зрение.

Мечи не убрали, и Крина сообразила, почему: воины ждут приказ.

— Я сделала как велел. Теперь твоя очередь.

Воевода косо взглянул на неё, сказал что-то своим людям на неизвестном наречии, и те опустили оружие. Крина выдохнула, но тут её снова связали. Она дёрнулась раз, другой, и шикнула, когда верёвки впились в запястья.

— Ты обещал! – прорычала она.

Воевода улыбнулся и потрепал Крину по щеке. Тут же одёрнул руку, когда девушка попыталась его укусить.

— Ты слаба, – надменно приподняв губу, пояснил он. – Видела бы ты своё лицо, когда колдовала над раной. Будто стадо коров оживляла, ей богу. Куда уж тебе до убийства?

Мужики рассмеялись, предвкушая представление. А Крина чуть не взвыла.

Но, погодите. Если она смогла залечить рану, значит, сумеет что-то похуже. Ведь так?

— Всё равно убью, тварь, – рявкнула Крина.

Её опять оглушил грубый хохот.

— Ну что, – обведя руками воинов, спросил воевода, – кто первый? У ведьм, говорят, кровь горячая, из самой божьей глотки. Вот и проверим, не обожжёт ли нас.

Крина вскинула лицо к небу. Не то молила о пощаде, не то просила дать ей сил. А затем начала шептать слова, значение которых сама не знала – выдумывала на ходу.

Воины притихли, и слова зазвучали громче, увереннее, пока не перешли на хриплые выкрики. Крина подавилась воздухом и закашлялась, а мужики снова захохотали. На этот раз ничего не произошло. Крина впала в отчаяние.

Вдруг среди смеха раздался мокрый хрип. Один из воинов схватился за горло, начал синеть и упал, судорожно дёргая конечностями. Воевода обернулся, глянул на Крину волком.

— Ты не шути так, ведьма. Давай, прекращай свои игры. Так и быть, отпускаю.

Но Крина не могла прекратить. Да и не стала бы, даже если бы умела. Пусть воеводе его выходка обойдётся дорого. Глядишь, и научится разговоры вести с девушками.

Один за другим воины падали, хрипели, изо рта бежала кровь. Воевода крутился, только и успевая ловить взглядом следующего подкошенного. Когда он остался один, в отчаянии выхватил меч, замахнулся, чтобы отсечь Крине голову, но тоже повалился на снег.

Стихли последние хрипы. Десять воинов лежали обездвиженные, мёртвые. И среди них сидела до сих пор связанная Крина. Если не оправится и не придумает, как ей выпутаться, замёрзнет.

Смогла убить людей – сможешь и путы развязать. Её внезапно проснувшийся дар пришёлся как нельзя вовремя. А может, это всё и нужно было, чтобы Крина стала ведьмой? Какой переполох будет дома, когда она вернётся и выкинет что-нибудь эдакое. Да хоть жениха себе наколдует!

Но как бы сильно Крина не напрягалась, верёвки оставались на месте. Ни прожечь, ни срезать, ни растянуть не выходило. Может, попробовать сгноить?

Позади раздался смех. Крина обернулась и застыла.

Перед ней стояла женщина средних лет. Она подвернула рукава простого зелёного платья и подбоченилась. Рыже-русые волосы укрывал глубоко-синий платок, сползший на плечи. Руки унизывали плетёные браслеты. Почему-то Крине казалось, что шла сюда женщина долго, хоть и без верхней одежды. А смотрела надменно и хитро, как хозяйка, поймавшая мышь за трапезой.

— Ну же, дорогая, – сказала она насмешливо и ласково, – тебе же ничего не стоит ослабить узлы, правда?

Крина сглотнула. Что этой женщине было нужно? Лучше бы помогла, а не насмехалась.

— Кто ты такая? – небрежно спросила Крина и дёрнулась. Верёвки не поддавались. Кивнула на мёртвые тела: – Ты с ними, да? Ну так смотри, чтобы и тебя так же не уложила.

Женщину, казалось, это только раззадорило. Она посмеялась и подалась вперёд, уперев ладони в колени.

— Раз такая могущественная, что уложила ораву мужиков, то и со мной справишься. Наверное. Сможешь?

Крина не могла. Как бы не пыталась выдавить хоть каплю колдовства, бушевавшего ещё недавно на полянке, не могла. Женщина развела руками.

— Может, потому что воинов убила я?

Крина застыла, а затем расхохоталась безумно и бешено. Могла бы, так утёрла бы слезу в уголке глаза.

Ну какая дура, как она могла поверить, что способна на колдовство?

— И вот твоих обидчиков нет, – продолжала ведьма, – но есть я. Более сильная и могущественная. Что будешь делать теперь?

«Бежать, конечно, желательно к домам, к людям», – подумала Крина, и внутри всё оборвалось, когда ведьма усмехнулась, будто поняв, что она задумала. И тогда Крина сообразила, что просто так её не отпустят.

Ведьмы живут в лесу в избе, наверняка добротной и тёплой. О чём говорится в старых сказках? Как девушка сбежала из дома и пошла на обучение к старухе, а та передала ученице тайные знания и сделала своей преемницей. Ну чем не подходящая судьба для Крины? И она рассказала об этом ведьме, но та только рассмеялась.

— Ученицы? Мне? Да ты, видно, совсем из ума выжила, раз решила ведьме в лапы прыгнут. Нет, дорогая, живые люди в доме мне без надобности. Если только не хочешь накормить кота своими костями.

Крина совсем поникла. Тогда что ведьме от неё нужно? Хочет убить, так пусть убивает, всё равно Крина никому больше не нужна.

Ведьма сняла что-то с пояса. Это оказались ножны, хранившие зубастый нож из белой стали. Рукоять, как успела заметить Крина, была исписана мелким почерком, но слов не разобрать. Ведьма разрезала верёвки, и Крина радостно вскочила, потирая запястья.

— Ты совершила плохой поступок, – тоном наставника сказала ведьма, и Крина скривилась. – Вот и получила по заслугам. Но на твоё счастье я услышала мольбы о помощи и пришла. А за помощь, как ты знаешь, нужно платить.

— Душой? – выдохнула Крина.

Ведьма скривила губы:

— Я же не разбойница.

Она порылась в сумке, откуда-то взявшейся на боку, и явила свету небольшой ларчик. Что-то лежавшее в нём железно звякнуло.

— Отнесёшь это своей сестре вместо того, что украла. – Ларчик лёг Крине в ладонь. – А потом мы с тобой встретимся. Только сама не открывай, нельзя. Откроешь – беда будет.

Крина кивнула. А ведьма шагнула в тень деревьев и растворилась, пустив по снегу языки чёрного дыма.

Утра Крина ждать не стала, выбежала из чащи на дорогу и понеслась прямо к деревне, крепко прижимая ларчик, спрятанный за пазухой. Казалось, будто дерево грелось само по себе, и в глубине души Крине хотелось заглянуть под крышку, но понимала, что ведьму нельзя ослушаться. Вдруг украшения растают в дым и отравят нечестную девушку?

Когда Крина стояла под порогом дома, не решаясь постучаться – а примет ли мама? а не побьют ли её снова? – в ларце что-то подпрыгнуло, глухо ударившись о крышку. Потом ещё раз, и ещё. И затихло. Крина положила пальцы на замочек, почти отодвинула крючок, но в последнее мгновение передумала. Не ей это подарок. Хотя о заводной игрушке Крина мечтала с детства.

Дверь отворилась сама, едва не щёлкнув девушку по носу. На пороге стояла сестра. Увидев Крину, она нырнула вглубь дома и вышла уже с мамой. Та кинулась на шею дочери, гладила и успокаивала, просила прощения, не обращая внимание на снег у голых ступней.

Крину встретили радушно. Это не могло не радовать. Она посмотрела на сестру из-под ресниц и протянула ларец.

— Это тебе. Не всё, что утрачено, но хоть что-то.

Анка приняла подарок, но открыть снаружи не решилась, только когда они вошли в дом.

Замочек щёлкнул, скрипнула крышка. Крина ожидала увидеть там стальную лягушку с ключом, но свет масляной лампы выхватил тонкий гнутый нож. Рукоять из красного дерева украшала вязь из слов, и опять Крина не смогла прочесть ни строчки.

— И что мне с ним делать? – разочарованно спросила Анка. – Ладно, хоть не камни, как в детстве.

Крина хихикнула и озадачилась: что могло прыгать и звонко греметь? Уж звук ножа она хорошо знала. Обманула, ведьма. Подсунула вместо украшений кухонный нож.

Анка покрутила подарок в руке, неосторожно развернула и порезала палец. Нож выпал, вгрызшись в пол всем лезвием. Хорошо заточен, значит. Перепродадут и купят новые украшения, краше прежних.

Палец кровоточил, и Анка метнулась к полкам с тканью, чтобы перемотать рану, но, переступив нож, до цели не добралась. Рассыпалась на птичьи кости, настолько мелкие, что наверное принадлежали воробью. Крина с опаской покосилась на мать. Снова вернулась к костям. Позвала робко:

— Анка...

Но Анка не ответила.

Надо было что-то делать. Крина снова украдкой посмотрела на мать и её бросило в дрожь. Не потому что было жаль сестру – сейчас с ней сделают что-то плохое, раз ею нож принесён в дом.

Но вопреки опасениям мама начала собирать кости в ладонь.

— Надо перекинуть их обратно, – торопливо пояснила она, – раз она перешагнула и обратилась, так же должно получиться вернуть.

Последняя косточка легла маме в руку, и она перекинула всю горсть через нож. Ничего не вышло. Тогда мама вынула нож и перекинула его — лезвие зазвенело по полу. Зазвенела и мама, дёрнувшись и обмякнув, упала на пол, – под ночным платьем тело рассыпалось на плоские зеркальные осколки. Несколько кусков долетело до Крининых сапожек.

Крина прижала ладони ко рту. Тишина. Только собственное рваное дыхание. Она всё ещё не верила, что нет ни мамы, ни сестры, будто была не здесь, а где-то в другом мире.

Что ей нужно сделать? Собрать маму по частям? Крина осторожно подошла к осколкам и увидела сверкнувшие в отражении чужие глаза. Подумала, что тени от лампы исказили её черты, но отражение моргнуло и открыто рот. Крина же молчала.

— Как тебе мой подарок? – спросила ведьма, и в осколках мелькнул сыч, усевшийся на плечо. – Я говорила, что возьму плату за спасение.

— Моя душа не стоит двух, – прошептала Крина сквозь слёзы. Она не знала, почему плакала, скорбь не успела добраться до сердца.

Ведьма склонила голову вбок, рассматривая что-то за Криной.

— Кто сказал, что я забрала души? – эхом разнеслось по светлице. – Я же говорила, что не разбойница. Они всё ещё здесь, с тобой, но вот оболочки рассыпались. Сможешь собрать? – И криво улыбнулась.

Крина нервно хихикнула. Над ней глупо насмехались, а она уши развесила. Надо было просто дать воинам разделаться с ней, тогда всё было бы хорошо.

— Соберёшь – вернутся твои родные. Нет — останутся навечно тенями в твоей тени. В кошмарах будут являться.

— Я согласна, – не медля больше, кивнула Крина.

Ведьма взмахнула широким рукавом и пропала. С осколков на Крину смотрели два печальных глаза.

Собрать сестру было проще, можно убить воробья и связать кости так, как связаны у него. А вот зеркало...

Первым делом Крина решила взяться за него. Птичьи косточки она собрала в кулёк из ткани и убрала на полку. Разлетевшиеся осколки положила в места, где они могли находиться до раскола. Из платья хотела вытряхнуть, но подумала, что всё перемешается, и просто разрезала лён тем же ножом, что принесла. Зеркальное полотно пошло трещинами у шеи, груди и рук. Ноги остались почти целыми.

Крина кололась, царапала пальцы, но продолжала собирать. Когда работа была закончена, ведьма снова появилась и указала на сердце, где осколки складывались в почти ровный овал. Крина нашла дома пустую серебряную оправу для зеркала и вставила овал туда.

Осторожно обходя собранный мамин образ, Крина высыпала на стол кости. Воробьи в их деревне этой зимой куда-то попрятались. Пришлось надеяться на природную смекалку. Одну с одной кости Крина скрепляла смоляными шариками, которыми лечили от кашля. Воробей выходил кривой, но не разваливался.

Она оглядела свои творения, ожидая, что чудесным образом мама с сестрой появятся перед столом.

— И что теперь? – спросила Крина, не дождавшись чуда.

Со стороны мамы, с пола, послышался голос:

— Им нужна плоть. Надрежь палец моим ножом и измажь кровью и кости, и зеркало.

Крина с сомнением покосилась на нож. Когда Анка порезала палец, она рассыпалась. А мама, коснувшись лезвия, разбилась. Стоило ли доверять ведьме? А если Крина тоже рассыпется?

Но не попробовав, не узнаешь. Умрёт, так умрёт, что же теперь, все когда-нибудь умирают.

Когда нож вспорол палец, по телу пронеслась волна холодной дрожи, будто на лезвии осталась не капля, а жизненное тепло. Крови едва хватило на воробья, а для зеркала пришлось углубить рану. И пока Крина закрашивала алым последний уголок, на столе подпрыгнула и чирикнула птица. Крина моргнула и, не дыша, уставилась на воробья, из крови на котором вырастали мышцы, заполнялись ребра внутренностями, мясо обтянула тонкая кожа и тут же выпустила стрелочки перьев. Воробей встрепенулся и принялся расчёсывать их, снимая с очинка белую плёнку. И вместо бело-коричневого рисунка по перьям вились узоры с платья Анки.

— Это что такое... – пролепетала Крина.

Зеркало в её руке засмеялось. Крина вышла наружу, зачерпнула снег и протёрла стекло. В свете лунного серпа на неё смотрела ведьма и беззвучно хохотала. Трещин от раскола не осталось.

— Что это такое, я спрашиваю?! – рявкнула Крина. – Ты обещала вернуть их!

Ведьма прекратила смеяться, погладила по голове сыча.

— Я не обещала. Я сказала, что они вернутся, а вернула их ты.

Из дома послышалось чириканье, затем грохот и звонкий шум. Воробей свалил какой-то горшок.

— Я хотела живых, – всхлипнула Крина. – Чтобы тёплые, чтобы в своих телах. И где... где мама?

— Вот же она, – ведьма пропала, а вместо неё в зеркальце отразилось призрачное лицо. Мамино лицо.

— Мама? Мама, ты слышишь меня?

Лицо моргнуло и исчезло.

Крина вернулась в дом и обессиленно упала на колени перед зеркальным телом на полу. Воробей забился куда-то в угол и теперь испуганно попискивал.

— Ты хотела стать ведьмой, – сказало зеркальце, – почему ты недовольна?

Крина взглянула на ведьму и её сову.

— Я не ведьма.

— Ведьма, – упорно повторила. – У тебя теперь два помощника: зеркало, которое знает всё, и оберег, который будет приносить весточки. Нож, кстати, тоже теперь твой. Подарок от меня.

Крина всхлипнула. Свет от лампы расплылся перед глазами.

— Я хотела, чтобы ты меня обучила, а не забрала моих родных. Что я тебе сделала?

Ведьма скривилась и хмыкнула.

— Я же сказала, мне не нужны живые люди. Ты вдохнула свою жизнь в колдовские вещицы, теперь они тебя держат в мире людей. А ты мертва. – Ведьма развела руками. – И теперь можешь вернуться в лес.

Крина неверяще уставилась на ведьму, но та уже растворилась.

Из вещей у неё остались только нож, зеркало, немного одежды и воробей. Ни к чему ведьме украшения, тем более мёртвой. Если только продать и на вырученные деньги купить мяса, хлеба и мех.

Крина прислушалась и не уловила биения собственного сердца.

Сначала испугалась, а потом подумала, что это даже неплохо. Зато она надолго сохранит свою молодость.

И никакой отряд воинов ей теперь не страшен.

30.01.2025

III. Отворяй ворота

Коледэ, моледэ, отворяй ворота!

Коми АССР Усть-Цильма - 9. Коледы-моледы

— А ты давно здесь была?

Мешкая, Рая крепче обхватывает термостакан с чаем.

— Лет десять назад. Может, и того больше, не уверена.

Ксюша понимающе кивает. Говорит:

— Потому-то я тебя и не помню.

Рая выглядывает в окно электрички. Фирменный поезд мчится с бешеной скоростью, и мимо пролетают заснеженные рельсы, столбы с проводами и деревеньки. Вечереет. Уже и солнце не видно за соснами. Немудрено — январь, канун рождества.

— Я вот летом приезжала, — с блаженной улыбкой говорит Ксюша. — Хорошо здесь. Тихо, речка, мельница старая. Главное — людей нет. Жилых домов, может, семь штук наберётся. Зимой и того меньше.

— Бабушка у меня круглогодично здесь живёт… жила, — говорит Рая. — Как-то не жаловалась на отсутствие людей.

Ксюша закидывает в рот пару орехов из бумажного пакета. Пережёвывая, спрашивает, как звали бабушку Раи.

— Галина Фёдоровна.

Ксюша повторяет за ней медленно, будто перекатывает во рту очередной орех. Затем кивает: «Знаю такую».

Она у нас, говорит, молоко козье покупала, «но перестала, как только коза чёрного козлёнка родила».

Ну да, думает Рая, бабушка может. Она и смартфон забраковала только потому что тот жужжал на каждое касание. И даже после отключения вибрации не решилась использовать.

На вид Ксюша — ровесница Раи, но та оказалась старше на целых пять лет. И Рае поначалу было некомфортно общаться со взрослой женщиной — ей-то всего двадцать три, незамужняя девчонка. Успокоило только, что Ксюша от Раи не далеко ушла: квартира, работа, перспективный молодой человек.

— А ты надолго? — после недолгого молчания спрашивает Ксюша.

Рая отмахивается от проводницы с тележкой и задумывается, прикидывая, сколько пробудет в деревне. Пара дней — а смысл был ехать? Неделя — хорошо, а больше она не сможет, дела в городе ждут. Да, наверное, дней на семь.

Ксюша загадочно хмыкает.

— На рождество аккурат. Это специально так?

— Да нет. — Рая мнётся. — Дедову могилу навестить надо. Год прошёл.

Ксюшу этот ответ устраивает, и оттого становится грустно.

На самом деле Рая не знает, зачем едет. Может, потому что дома проблемы и ей нужно развеяться. Или как-то принято приезжать на каникулы в родные края — (ага, невесело усмехается, десяток лет не было принято, а тут вдруг вспомнила — поздно, правда).

Поздно. Но, может, это «поздно» и подтолкнуло её поехать — наверстать упущенное, увы, не удастся, а отдать дань прошлому — пожалуй.

Она познакомилась с Ксюшей уже в поезде: та заняла купленное Раей место у окна, но вернулась на своё без ругани, «понадеялась, — сказала, — что билет вернут». Слово за слово, Рая узнала, что ехать им на ту же станцию и даже в ту же деревню — Нижнее Глухово. Какая удача — встретить односельчанку.

И, в отличие от Раи, Ксюша знает, зачем едет.

— Я каждый год праздную рождество в деревне, — с блуждающей полуулыбкой вещает Ксюша. — Уже лет пять как. Этот год будет шестым.

— Не страшно? — сухо осведомляется Рая. — Кажется, ты упомянула, что в деревне людей и летом-то раз-два и обчёлся, а уж зимой!..

Ксюша мягко грудно смеётся. Рае приходит на ум сравнение с теми самыми выглядящими сногсшибательно и вкусно пахнущими тётями в дорогих шубах из детства. И их бархатное: «Хочешь, дам совет?». Конечно, добрая тётя, я впитаю любое твоё слово.

— Страшно в родной деревне? — удивлённо-насмешливо уточняет Ксюша. — В родной деревне не может быть страшно.

— Даже если она вымершая?

Ксюша смотрит на Раю, как на ребёнка, затем вздыхает. Наклоняется ближе, и Раю обдаёт смесью запахов фундука, пудры и меха от чужих рыжих волос:

— Нижнее Глухово не вымрет, пока такие как мы не перестанут приезжать.

Рае казалось, что наклоняются для передачи важной информации, но мысль про потомков ей претит. И своим действием Ксюша только подпитала образ той-тёти-из-детства. Рае нравится.

«Триста девятнадцатый километр», — объявляет механический женский голос.

— О, наша.

Ксюша поднимается со своего места и ловко натягивает дублёнку, сверху — белый пуховый платок. Рая только успевает подхватить вещи и втиснуть руки в рукава пуховика, так и спрыгивает на платформу распахнутой и с рюкзаком на одно плечо. Холодно, свитер не спасает, и Рая спешит застегнуться.

Ксюша радостно машет проводнице и оборачивается к Рае.

— Удивительно, что фирменный поезд останавливается на этой станции, — говорит чуть задыхаясь. — С неё даже имя сняли, просто «километр».

Да, пыхтит Рая в ответ — молния не поддаётся, а пальцы уже не слушаются от холода.

— Да не старайся ты, — бросает Ксюша и спрыгивает в снег. — Всё равно в одну сторону.

— Да я по дороге околею, — хрипло пытается перекричать поднявшийся ветер Рая, — ещё полчаса пешком.

Ксюша вскидывает руку, как колдун волшебную палочку, и среди деревьев метрах в десяти от платформы загораются огни. Машина, понимает Рая. «Поэтому она сказала не стараться».

Широким приглашающим жестом Ксюша манит Раю.

Просторный салон Нивы бежевый, когда сам внедорожник — серебристый. И пахнет внутри не бензином и заводской смазкой, как у таксистов, а персиком и какими-то дорогими духами, в которых Рая ничего не смыслит.

Ксюша ловко выруливает из леса на нечищенную дорогу, оставляя позади двойную глубокую колею от колёс. Низкие ветки бьют по стеклу, но отогретой Рае всё равно. Ей уютно и тепло.

— Хороша малышка, а? — гордо спрашивает Ксюша. — Она здесь живёт круглогодично. А я приезжаю иногда покататься.

Рая угукает и плотнее кутается в шарф.

Её дом находится дальше Ксюшиного, ниже по улице. Знакомые некогда пейзажи выглядят помертвевшими в зимней коже. Дома не светят окнами, хотя ещё восемь вечера. Дорога по пояс в снегу без единой тропинки. Света фар хватает, чтобы рассмотреть собственный дом за забором, такой зловещий в темноте, с пустыми чёрными стёклами.

Внедорожник тарахтит сзади. Слышится жужжание — Ксюша опускает окно.

— Я тогда поеду, — произносит громко, — машину оставлю у ворот, найдёшь меня, если что.

Рая машет, пусто улыбнувшись, и отпирает навесной замок.

***

Ключи — на крюк, пуховик и обувь — в котельную, продукты — в холодильник. Щёлкая рычагами рубильника, Рая понимает, что поступила глупо, решив, что справится со всем сама. Она ничего не смыслит о проживании в деревне, а те крупицы знаний из детства едва ли помогут вспомнить, где ручей — ну не топить же снег в самом деле? — как вытащить себя из подо льда и где ближайший магазин. Или автобусная остановка до города. Может, автобусы здесь вообще не ходят, зима всё-таки. Слава богу что печь топить не нужно — дед успел провести отопление. Хотя с таким огромным в кавычках количеством проживающих людей удивительно, что деревню совсем не обесточили. Даже газ есть, ух ты. Живём.

К утру в доме стало настолько тепло, что захотелось проветрить. Да и Рая как раз готовит, грех дверь не открыть хоть на минуту.

В эту минуту Рая и слышит стук в ворота. Ну кого могла нелёгкая принести, кроме Ксюши?

Натянув дедовы валенки с галошами и пуховик, Рая соскакивает со ступеней и пробирается по неутоптанному снегу к калитке. Снег забивается в галоши, колени мёрзнут в домашних штанах.

— Доброе утро! — салютует Ксюша.

— Доброе, — тихо отвечает Рая. — В гости?

— Да не то чтобы.

Ксюша будто стеснительно проводит мыском такой же, как у Раи, галоши полукруг на снегу.

— Тебе на кладбище надо было. Мне тоже. Могу подвезти, не по сугробам же мотаться, верно?

Рая снова чувствует духи как в машине: сахарную сладость и отдалённую горечь.

Кивает.

— Я вот только завтракать собираюсь, а так, да, планировала.

— Ну вот и славно, — хлопает в ладоши Ксюша — варежки на её руках со снегирями, — тогда как соберёшься — меня окликни.

И уходит.

Рая фыркает. Она живёт в городе, где каждый себе на уме и никто не заводит знакомства на пустом месте. Более того, когда до нового года оставались считанные дни, ни один кассир в торговом центре или знакомый собачник на улице не поздравили с наступающим. Даже в ответ. И в новогоднюю ночь людей совсем не было, когда пару лет назад народ толпами высыпал на улицы. И по сравнению с Ксюшей Рая чувствует себя дикаркой: малообщительная, подозрительная, гостеприимства — ноль. Хотя та тоже странная, несмотря на сближающие факторы — вдвоём в деревне далеко от города, — заходить просто потому что? Причина не такая уж и веская, всего лишь предложить доехать до кладбища. Что-то с этим всем не чисто, вряд ли взрослая тётя хочет возиться с левой девчонкой.

Рая вовремя забегает в дом: тушёнка начала пригорать к чугунной сковороде. Ещё немного, и дом бы набился дымом. Рая отскабливает мясо со дна, вываливает в макароны и перемешивает. Всё-таки что-то успело почернеть. Не страшно. Скромный завтрак, но сытный. На газу вкус даже у чая всё равно получается лучше, чем на индукционной плите.

На кладбище, на кладбище… Да хочет ли она вообще на это кладбище? Не за этим ведь приехала, а за… Зачем? Рождество с семьёй пропускает, службу в храме пропускает, — ради чего? Чтобы побыть в деревне, в покинутом всеми доме пару дней? Да бред чистейшей воды. От себя Рая бежит, от той предательницы, которой не хватило сил приехать на бабушкины похороны, от той Раи, что ни разу не пришла на могилу к дедушке. От трусихи, не пожелавшей увидеть близкого слабым и немощных, а потом землисто-бледным, с атласной лентой на лбу. И теперь Рая хочет хоть как-то наверстать упущенное, хотя бы так создать присутствие и память.

— …Ну ты даёшь, — цыкает Ксюша и выворачивает руль направо. — Кто ж так делает, ё-моё.

Рае казалось, что идти на кладбище нужно в полном одиночестве — в наказание, так сказать. Но каким-то чудом Ксюша нагнала её ещё в начале пути, сунула чей-то тулуп, пахнущий копчёной рыбой и смолой, и силой усадила в машину. Тулуп пришёлся кстати: Раин пуховик не выдерживает местные морозы.

— Я хотела дойти в одиночестве, — тихо говорит Рая.

— Ты хотела замёрзнуть насмерть, — парирует Ксюша.

Неплохое наказание, думает Рая. «Лично встречусь с бабушкой и дедом».

Кладбище огорожено высоким чёрным забором. Ворота для въезда закрыты, зато калитка распахнута настежь.

Ксюша негромко ругается сквозь зубы, когда дно машины что-то царапает. Уже вылезая из салона, Рая оборачивается на дорогу: что-то чёрное торчит углом вверх прямо посередине. Из детского любопытства Рая разрывает снег вокруг железки, обхватывает края (ну не кабель же это под напряжением?) и вытягивает плоский чёрный крест. По вытянувшемуся лицу Ксюши понимает, что находке та не рада.

— Выброси от греха подальше, — кривится Ксюша. — Что ж ты как маленькая тянешься ко всякой гадости. А вдруг порчу навели?

— Да вряд ли. — Рая вертит крест, не найдя место крепления таблички. — Смыло, может, по осени.

— Один единственный крест? — скептически поднимает бровь Ксюша. — Брось ты его, ради Христа, нашла игрушку.

— Мы не можем знать, сколько ещё мусора под снегом…

— Брось, говорю, — начинает сердиться Ксюша и топает ногой. — Я тебе нормальный дам, на шею, чтобы лишний раз не поднимала дрянь с дороги.

Нательный крестик у Раи уже есть. Сжала бы в руке, да до него несколько слоёв одежды.

Ещё раз крутанув могильный крест в руке как саблю, Рая швыряет железо как можно дальше от машины и дороги в сугробы (хотя сейчас вся окрестность — сплошной сугроб). Зарываясь в снег, как нож в талое масло, крест проезжает метров пять и пропадает из виду.

Кто хоть раз бывал на кладбище в заснеженном лесу, поймёт, что испытываешь при виде занесённых по макушки камней и крестов, когда без точных координат (которых у Раи, конечно, нет, она ведь не приезжала на похороны) невозможно найти нужную могилу. С городскими просто: какой-то по счёту столб от ворот, какая-то водяная станция и песочница от ряда. В деревенском система сложнее: хаос. Могилы наставлены как попало, ряды наползают друг на друга. И если не помнить хотя бы приблизительно внешний вид камня, можно уйти ни с чем.

Рая до рези и звёзд в глазах всматривается в расставленные кресты и камни, рассчитывая на какой-нибудь знак. Как там делала мама? — дорогой родственник, подскажи, где тебя искать. Рая пробует, чувствует направление и почти вслепую идёт. Конечно, на пути вырастает ряд из трёх могил. Рая смутно помнит, что бабушка и дедушка лежат рядом с каким-то родственником.

Повезло.

Рая раскапывает табличку — незнакомая фамилия, подросток. Очищает вторую и разочарованно выдыхает. Ошиблась. Не подсказали ей, где их искать. Обиделись? Возможно.

Значит, придёт весной.

Рая ищет глазами Ксюшину рыжую копну — девушка, чуть склонив голову, стоит у расчищенного от снега холма с бордовым крестом.

Рая подходит ближе, чтобы рассмотреть фото на могиле. В чёрной рамочке цветная фотография старого мужчины во фраке.

— Он прошлым летом умер, — бесцветно говорит Ксюша. — Бабушка после этого перебралась отсюда в город, у нас живёт. У неё тоже начались проблемы с сердцем. — Тяжёлый вздох. — Не знаю, справится ли она.

— Моя не справилась, — тихо произносит Рая и тут же морщится: ну глупая, надо было сказать что-то ободряющее, а это прозвучало как безнадёга.

Ксюша сухо улыбается одной стороной рта, и Раю скручивает сильнее.

— Идём, — бросает Ксюша и, не оборачиваясь, шагает прочь, к машине.

***

Ситуация не выходит из головы. Рая думает о ней, когда готовит ужин, во время ревизии кухонного шкафчика, когда чистит дорожку к дому и топит снег — так и не выяснила, где ручей. На дворе ночь, а Рая всё думает, думает. Не потеряла ли она доверие новой знакомой — в машине обе молчали. Не станет ли Ксюша сторониться её, ведь даже за жалкие сутки Рая умудрилась к ней прикипеть — ещё бы, когда в деревне ни души, даже бездомная кошка станет отличным собеседником.

Щелчок выключателя — свет вспыхивает ярче обычного и гаснет. Дома становится темно, только синим пятном сияет огонь газовой плиты на кухне. Включив оставшиеся три конфорки, Рая ищет щиток и с удивлением щёлкает рычажками: ничего. Не в рубильнике дело. И, пока не запахло проводкой, одевается, гасит огонь и направляется к Ксюше, подсвечивая путь телефонным фонариком — прожекторов на улице нет.

Наверное, это некрасиво — заваливаться к человеку поздно ночью. Наверное, особенно некрасиво после случившегося. Но делать больше нечего, к кому ещё обратиться, если из взрослых в деревне только Рая и Ксюша. Без связи туго, конечно. Даже диспетчеру не позвонишь.

Вот сейчас и выяснится глубина Ксюшиной обиды.

Ксюша долго не открывает, и Рая решает было, что её не ждут, собирается уходить, но вдруг дверь в дом отворяется, на пороге появляется разодетая в какие-то тряпки девушка.

— Ну, чего случилось? — спрашивает, спускаясь со ступеней.

Рая поджимает губы. Не слишком ли нагло будет?

— У меня свет в доме пропал, — разводит руками — как кажется Рае, жест вышел слишком детским.

Ксюша моргает.

— Поверь рубильник.

— Проверяла, — досадливо скалится Рая, — исправен. А света нет. До главного щитка на столб я не долезу, это электрику нужно звонить. А у меня связи нет.

— Чего у тебя только нет, — возводит Ксюша руки к небу, и Рая только сейчас замечает, что в одной из них зажат не телефон с зажжённым фонариком, а сам фонарь со свечой. — Ни мозгов, ни света. Ладно хоть тулуп догадалась надеть, а то опять выперлась бы в мороз в своей ветровке.

— Это пуховик, — возмущается Рая.

«Причём дорогой».

— Ой, — отмахивается Ксюша, — на бирке много чего написано. Давай ко мне заваливайся на ночь. Утром позвоним электрику.

Рая раскрывает рот, уже придумывает отмазку — неудобно, блин, вот так к чужому человеку в чужой дом, ещё и на ночь, засада, так нельзя, надо выруливать…

— И только попробуй отказаться, — грозит пальцем Ксюша. — Силком затащу. И не посмотрю, что ты меня выше.

Рая нервно улыбается. С губ слетает смешок — как у неё всё просто!..

Уже на подходе к своему дому за зарядкой и вещами для сна, да и ужин надо бы захватить, с утра ничего не ела, — Раю прошибает пот: она ведь идёт одна по неосвещенной улице. Вдруг в деревню придут грабители или маньяки. Одной Ксюши будет мало для защиты. Дали бы Рае мнительность, как у её мамы, так она бы придумала чего похуже, что и свет погас не просто так, и Ксюша эта затесалась нарочно, и вообще мысль поехать в опустевшую деревню без связи ей внушили для того, чтобы убить и прикопать в лесочке. Хорошо что Рая не всем похожа на мать.

— Да чтоб тебя… — Рая спотыкается об порог и больно ударяется коленом.

Телефон с хрустом падает в прихожей и гаснет.

Рая замирает в темноте, прислушивается. Ничего. Собственное дыхание кажется громче обычного.

«Ну ищи телефон, там же стекло наверняка раскололось — такой хруст был!..»

Рука полукругом шарит по полу, всё дальше, дальше. Звук недалеко был, а телефона нет. Ну не искать же зарядку на ощупь!

Чертыхнувшись раз в десятый, Рая оставляет попытки и отряхивает руки. По крайней мере, плита большая и на месте, а там и зажжённой бумажкой можно подсветить.

Пару секунд трещит искра в конфорке. Синие лепестки вздрагивают и застывают. Рая выдыхает — никаких чудовищ на этой кухне.

С зажжённой палочкой от суши Рая исследует пол прихожей, но телефона нет, тот просто исчез. Ступени на улице пустые, карманы тоже. Раю пробирает нервный смех. Ну чертовщина какая-то!

Погасив плиту, она идёт в комнату за одеждой — и пулей вылетает из дома, едва сдерживая крик.

Кажется, в комнате кто-то есть. Кажется, бабушкино кресло занято чьим-то телом в цветной одежде. Рая смотрит на разинутую как рот дверь и запирает её. Если в дом пробрался человек, то расправляться с ним нужно на свету. Щелчок замка — пусть побудет запертым до утра.

Кажется, мысли насчёт убийц и нарочного отключения света были правдивы.

В руках Рая держит всё ту же палочку с тлеющим концом, и, идя по уже протоптанной колее, Рая самой себе напоминает героиню сказок: в тулупе, в бабушкином платке, в дедовых валенках и с горящей лучиной. И так не хочется думать, что помимо электричества утром придётся разбираться с посторонним в доме, что телефон её куда-то пропал, что сейчас темно и единственный источник света — палочка для суши. В какой момент этот вечер превратился в абсурд?

Ксюша тасует игральные карты, раскладывает пару штук на журнальном столике, снова тасует, подкидывает ещё несколько. С сосредоточенным видом глядит на картинки. Дама пик. Восьмёрка крести. Шестёрка червей. Валет червей. Туз бубей. Рая ничего не понимает, для неё это выглядит как неудачно сыгранная партия.

— М-да, — загадочно изрекает Ксюша, сгребает карты и убирает в шкатулку. — Ты знала, что на святки хорошо гадать?

Рая молча кивает.

Когда она вошла в дом, то первым делом подумала, что у Ксюши тоже пропал свет — столько свечей Рая видела только в храме. Но всё оказалось прозаичнее — Ксюша просто свихнутая на обрядах женщина.

— Давай на жениха, — предлагает она. — У тебя жених есть?

Неопределённый кивок.

— Вот и здорово. Сейчас поглядим на него.

— А это не опасно? — Рая осекается. — Ну, в смысле, церковь же порицает такие таинства.

— Пока батюшки над головой нет — всё легально.

Рая усмехается своим словам. Опасно… Опасно было брать еду из рук Ксюши, мало ли что добавлено в эту жареную картошку, а это так, баловство.

Ксюша ставит два зеркала друг напротив друга, между ними — свечу.

— Давай, — говорит, — трижды скажи: «Суженый-ряженый, приди ко мне наряжённый».

— Суженный, расширенный, — шепчет Рая, и Ксюша легонько шлёпает её по предплечью.

— Не ёрничай.

Рая сглатывает. Такими вещами она занималась в лагере в детстве — конечно, никакая Пиковая дама не приходила. Но руки дрожат, когда она поворачивает зеркало, образуя коридор из отражений. Руки дрожат — когда Ксюша сидит в цветных тряпках, постукивает коротким ногтем по бокалу с гранатовым соком и смотрит так внимательно, будто, смести она фокус, и вся задумка рассыплется.

Давай-давай, подначивает Ксюша.

Рая прикрывает глаза и выдыхает. Слова про суженого звучат нелепо, как из святочной сказки. И коридор этот рябит и всё никак не хочет стоять ровно. Среди множества отражений видно только края зеркал и иногда кусочки комнаты.

— Смотри внимательнее, — шепчет Ксюша. — На это может уйти время.

Рая уже жалеет, что согласилась. Легла бы просто спать, нет же, полезла спрашивать «а что это у тебя такое происходит», «а можно посмотреть, никогда не видела». Досмотрелась на свою голову. Бездарное времяпрепровождение, досадливо думает Рая, на кладбище приехала вхолостую, света в доме нет, сидит в чужой комнате и пытается что-то разглядеть в отражении. Ну что там можно увидеть?

И Рая видит — кажется, тень мелькнула в самом дальнем окошке. Или свеча дёрнулась от выдоха. Собственное лицо в отблесках света кажется неживым и будто отлитым из воска. Рая начинает нервничать. Эта затея нравится ей всё меньше.

— Я никого не вижу, — устало выдыхает Рая, отодвигая зеркало.

Ксюша разочарованно кривит губы.

— Зря. Рождественская ночь особо сильная. Я так себе потенциального мужа нашла.

Ксюша придвигается ближе и понижает голос, будто в деревне есть ещё кто-то, кто мог бы подслушать (ведь есть — у Раи в доме):

— Я же зимой сюда ради этого приезжаю. Каждый год гадаю, и каждый год всё сбывается.

Рая откидывается на стену и прикрывает глаза. Ей всё это надоело. Надо спать идти.

— Я в это не верю. — Рая встаёт и потягивается. — Поздно уже, спать нужно.

Ксюша снова тасует колоду карту, выкладывает три. Издалека не видно, что на них.

— Не веришь, — хрипло выдыхает Ксюша. — И в нечисть тоже? В доме-то кто у тебя сидит? Выпустила бы, а то погром устроит.

Рая встаёт как вкопанная, разворачивается на пятках. Сердце колотится как бешеное — она не говорила Ксюше, что кто-то забрался в дом, иначе та пошла бы выяснять отношения прямо ночью. Откуда она?..

— Ну это ладно, — отмахивается Ксюша. — Ты в сказки веришь?

Рая моргает и усаживается обратно на подушку на полу. Медленно качает головой.

— Всё равно слушай. — Карты веером лежат на столике, Ксюша вытягивает первую. — Одна девочка жить не могла без чашки с чаем. Чашка была красивой, как и девочка. И чай был вкусный. Только испарялся быстро, время ведь не вода, не подольёшь. Источником чая служило всё вокруг, но не из каждого источника девочка хотела его брать. И в какой-то момент поняла, что чая всё меньше, а хорошие источники не успевают наполниться. И вспомнила про другие вещи, дающие чай. Подумала, что найдёт нужную порцию нужного чая именно в них. Но, найдя такие, поняла, что источники пустые. Было поздно. Но что ж теперь, всю чашку выливать? Нет. Конец.

Свечи громко трещат в наступившей тишине.

Рая чувствует себя идиоткой. Её обманули или просто смысл настолько глубок, что её умственного роста не хватает, чтобы залезть за ним и не захлебнуться? Ксюшино лицо нейтрально, ничего не понять.

— А мораль какая? — спрашивает наконец Рая.

— А мораль ищи сама, — разводит руками Ксюша. — Это мне карты рассказали. Про тебя.

Рая икает и хмурится. Бред какой-то. Что-то Ксюша не сильно понимает в гадании.

— Откуда про чужака в доме узнала? — спрашивает сухим голосом и кашляет.

Ксюша загадочно улыбается.

— Хочешь, дам совет?

О нет, нет, не та тётя, которую нужно слушать. Сумасшедшая какая-то.

— Крестик носи обязательно, — взмахивает пальцами Ксюша. — И, когда к тебе приходят на поклон, не прогоняй, раз жаждала увидеться.

Рая хлопает ладонью по столу, зло припечатывая карты. Свеча подпрыгивает.

— Ты кого-то подослала, да? — сипит.

Ксюша снова тасует карты.

— Ну сама подумай, — бормочет, — тебя лишили света, телефона, сделали всё, чтобы ничего не мешало видеть и говорить. А ты что сделала? — спросила укоризненно. — Примчалась ко мне.

— Да мне было страшно!

— Тебе всегда страшно, — хмурится Ксюша. — На похороны прийти — страшно, одной по улице бродить — страшно, в доме без света остаться — страшно. Ты даже меня боишься, вдруг я кого-то подослала или добавила что-то в картошку.

Раю прошибает холодный пот, щёки обжигает жаром. Она ничего из этого не рассказывала, ни про больницу и кладбище, ни про темноту или картошку, даже про свет обмолвилась только, мол, зарядить телефон возможности нет.

— Кто ты? — одними губами спрашивает Рая, и вопрос тут же кажется глупым: ну что ещё за клише из фильмов!

Ксюша враз перестаёт тасовать колоду, пододвигает свечу ближе к лицу и в упор смотрит на Раю.

— Я — это я. Ни меньше, ни больше.

Господи, да зачем Рая вообще здесь сидит. Шла бы спать уже давно, и вечер, может, был бы не таким плохим. А это всё похоже на такой температурный бред, и весь этот день, и вся ночь и произошедшее перед ней, и обстановка в доме, и разговоры. Может, Рая упала вместе с телефоном и лежит у порога, а это всё — галлюцинации? Надо ущипнуть себя. Надо проснуться.

— Ты так ничего и не поняла? — спрашивает Ксюша.

Рая глубоко вдыхает, не сводя взгляда с пляшущих карт. В глазах рябит от их полосатых рубашек.

— Ты рассказала какую-то сказку, говоришь от пришедшем ко мне чужаке, а прямо сказать, что происходит, не можешь! — возмущается Рая. — Да что мне нужно было тогда понять?..

В окно раздаются три быстрых стука. Ксюша отвлекается от карт. Раю начинает трясти. Вот и всё, за ней пришли. Она как наяву видит сорванный замок на двери своего дома, разбросанные вещи и отсутствие ценностей.

Снова — стук.

— Не открывай! — шёпотом просит Рая, когда Ксюша поднимается с места.

Рая хватается за рукав девушки и не даёт сдвинуться. Ксюша отмахивается от неё, а Рая бросает затравленный взгляд на окно. Силуэтов, кажется, несколько.

— Вам кого? — сурово спрашивает Ксюша.

— Коляда пришла, отворяй ворота! — раздался приглушённый хор.

Ксюша облегчённо выдыхает и грудно смеётся.

— Не воры, — сообщает, — колядующие.

Рая недоверчиво поводит бровью.

— Ну Рождество сегодня, забыла? — объясняет как ребёнку Ксюша. — Уже седьмое число так-то.

Цыкает и взмахивает рукой.

— А подарков-то я не приготовила. Впервые ряженых здесь вижу.

Рая напрягается ещё больше.

— А с чего бы им вообще сюда заходить? — спрашивает. — Откуда они? До соседних деревень пятьдесят вёрст на тракторе. Последний поезд со станции ушёл часов пять назад.

— Да, может, на машине приехали, — опять отмахивается Ксюша и выглядывает в окно, пытаясь объясниться с ряжеными на пальцах.

— На машине в глухую деревню? — Рая невесело хмыкает. — Тут света нет нигде, даже прожекторы не горят, а у нас свечи, их не видно. Да и… забор ведь… закрыт был забор, Ксюш.

Ксюша отрывается от окна, задумчиво смотрит в дальний угол комнаты.

— Ну так-то да, я амбарный замок повесила.

Медленно поворачивает голову к стеклу, чуть склоняет набок.

Свечи с журнального столика переходят на подоконник.

Рая разглядывает людей из-за плеча Ксюши. Их всего пятеро, кто в платке с маской козы, кто натянул личину старухи с шалью. Медведь с уродливой рожей, мужик с деревянной доской с ушами, какое-то зубастое существо с длинным носом-сучком и большими круглыми глазами, похожий на лешего или друида. Все выглядят так, будто собрали костюмы из вещей с помойки, разве что шубы и платки дорогие… В Вифлеемской звезде горит почти стаявшая свеча.

— Коляда пришла, отворяй ворота! — повторяет коза звонким девичьим голосом. — Поём коляду?

И, не дожидаясь ответа, ряженые начинают:

— Эй, Евсень и Коляда, не дадите пирога — мы корову за рога! Эй, Евсеня, эй, Евсеня!..

Рая глазеет на это представление, пока Ксюша роется в шкафах: «Найти пшено, — говорит, — надо, им тоже можно одаривать».

Что за бред, думает Рая, это дурной сон. Какие ряженые, сто лет так никто не делает. И чужаки эти во двор попали непонятно как. Несостыковка.

— Эй, — Рая хлопает по стеклу, — а вы как вошли?

Пение резко замолкает. Коза склоняет голову набок, колокольчики на её рогах звенят.

— Как и все входят — через вход.

— Но вход закрыт, — говорит Рая.

Ей хочется выйти проверить замок, чтобы уличить ряженых в обмане, но вместе с тем жутко оказаться на тёмном дворе с незнакомцами. Дом — какая-никакая крепость. Но что стоит разбить им стекло и ввалиться в комнату?

Огоньки свечей дрожат, норовя погаснуть, маски на лицах ряженых плывут — Рае жутко от этого зрелища. Секунда — и в доме не остаётся ни одного источника света.

— Рая, — возмущается Ксюша, — ну зачем? Как маленькая!

— Да не я это! — возмущается в ответ Рая.

Она чиркает зажигалкой, свеча занимается. Блик на стекле оранжевый, а за стеклом — никого.

Ушли.

Рая выдыхает. Окликает Ксюшу, не ищи, мол, нет никого уже. Подходит к своему тулупу у входа, проверить, вдруг телефон каким-то образом окажется в кармане. Рука нашаривает погашенную палочку для суши и телефон… Её телефон. Заряда совсем мало, на экране — ни царапины.

Не успевает Рая отойти от шока, как у двери слышится шебуршание.

«Не дадите требухи — мы корову за ухи! Эй, Евсеня, эй, Евсеня!».

Рая с громким вдохом отшатывается к стене. Машет Ксюше, что не нужно открывать, плохая затея. Но Ксюша разве слушает? Она натягивает дублёнку, валенки, толкает плечом дверь. Не поддаётся. Проверяет замки, ещё раз толкает.

— Да что такое, — ругается тихо.

Наваливается сильнее, дерево трещит, на плече дублёнки остаются частички краски. Ксюша бросает взгляд на Раю.

— Не поможешь, конечно же? — говорит язвительно.

Рая цыкает и дёргает Ксюшу на себя.

— Тебе зачем туда? Ты серьёзно веришь, что эта кодла прибыла издалека лично к нам? Что они не в курсе, что эта деревня мертва?

Последнее разлетается эхом по комнате, хотя ковры на стенах и шкафы должны его скрадывать.

Ксюша бычится, сдувает прядь с лица. Рая отступает на шаг — вдруг ударит.

— Я хочу их снять на память, — цедит сквозь зубы девушка, — чтобы потом в старости смотреть на это чудо. Мы препираемся дольше! Ты сколько раз за свою жизнь видела ряженых вживую? Я вот впервые. И, к твоему сведению, — плюёт, — деревня живая. Только ты этого не видишь.

Рая раздражённо выдыхает, толкает дверь — пусть эта Ксюша катится ко всем чертят, раз мозгов нет, — та поддаётся и отворяется нараспашку. В проём влетает холодный воздух, морозит щиколотки. Проход рябит от перепада температур. За порогом — ни души, но, главное — замок на воротах на месте, о чём Рая сообщить не успевает — Ксюша протискивается вперёд и почти валится в снег.

Рая хочет захлопнуть дверь, но совестно, вдруг правда убьют, и Рая будет виновата в этом. А сделать вид «спала, ничего не слышала» не сумеет. Чёртова Ксюша.

В окно прилетает снежок — Рая от входа видит белый шлепок на стекле. Значит, они за домом и сейчас придут сюда. Будет весело.

В предбаннике стоит топор. Рая, недолго думая, хватает его — хоть какое-то оружие.

Первый ряженый, медведь, выходит с пустым ведром. Зачем ему ведро, хмурится Рая, но после взгляда вниз вопрос отпадает: они залили дверь водой, и та замёрзла. Поэтому не получалось открыть, поэтому Ксюша почти улетела в снег — поскользнулась.

— Не дадите кишок — мы кур в мешок! Эй, Евсеня, эй, Евсеня! — скандируют ряженые.

— Нет у нас ничего, чтобы вам дать, — сокрушённо говорит Ксюша.

Эти кривые маски, Рае от них тошно и жутко. Она что-то смутно припоминает, читала в группах и каналах статьи очень давно, что ряженые — это умершие предки, мертвецы по-другому. А кладбище близко к деревне… Мысль, что это не люди, а мёртвые, почему-то успокаивает. Люди могут причинить вред, а мёртвые… Да что они сделают, землёй закидают? Хотя, боже, откуда им взяться, это же всё сказки, Рая, вернись из детства, ты в суровой реальности.

— Не дадите нам табак — перейдём мы на собак! Эй, Евсеня…

— Сказали же, что нам нечего дать, — говорит Рая.

Ноги уже замёрзли, и в футболке холодно, скорее бы Ксюша отсняла их и пошла в дом. Охранять порог в Раины планы не входило.

— Зато нам есть, что взять, — отзывается ряженый в маске старухи.

Медведь вдруг подаётся вперед, стискивает доставшую телефон Ксюшу за плечи и утягивает в толпу. Ксюша визгливо ахает и пытается вырваться, но её сжимают крепче.

— Что происходит? — спрашивает она.

— За авсеньки положено одаривать, — грубо говорит медведь.

Рая чует — дело дрянь. Очень кстати подворачивается топор.

— А я предупреждала, — обращается Рая к Ксюше, глядя в её испуганные глаза. — Кому руку отсечь, товарищи, в очередь, — это уже ряженым.

Мужик с доской вместо лица сухо смеётся.

— С нами пойдёте, — сипит, как пропойца, — ты, — тычет пальцем в перчатке в Раю, — будешь дровосеком. А ты, — указывает на Ксюшу, — солнцем. Больно много живости.

Рая наклоняет голову так низко, что, глядя на собравшихся, видит свои брови.

— Никуда мы не пойдём, — сурово говорит. — Топор в лоб не хотите — уходите.

Рая снова видит плывущие маски, но на этот раз свечей нет. Краска слезает с личин, стекает на грудь, на воротник шуб ряженых. Вместе с краской дерево распадается на щепки, обнажая чёрные лица. И на них нет носа или век — только круглые бельма с яркими точками зрачков и безгубые рты в белых зубах. На дублёнку Ксюше насыпались ошмётки масок. Она не видит происходящее, поскольку стоит спиной, но, наверное, по лицу Раи понимает, что что-то происходит.

Рая крепче перехватывает топор. Ладони потеют, ноги немеют от холода, да и сама она вся давно продрогла — мороз ведь.

Ксюша вдруг начинает вырываться, почти вытекает из дублёнки, но медведь снова перехватывает её теперь уже под грудью, сжимает так, что Ксюша морщится и мелко дышит.

Коза звонко щёлкает вытянутыми челюстями.

Дар им нужен. Одаривают колядовщиков. А Ксюша как раз пшено искала, надо было дать ей найти.

Рая насмешливо цыкает — вот же зараза, а у неё-то дома есть два пакета пшена, нашла, когда перебирала шкафы. Да разве же отпустят? Это, выходит, уже Раин дом будет. Себя Рая защитит, а Ксюша не дала ряженым ничего.

— Ксюша, — серьёзно говорит Рая, — у тебя наличка найдётся?

— А? — Ксюша смаргивает неизвестно от чего накатившие слёзы. — Рублей пятьдесят было.

Да что же это такое.

Рая грубо ругается.

— Ксюш, у тебя совесть есть? Ты это всё затеяла, и, как думаешь, честно будет отдать тебя им?.. — (На убой? На заклание? Что они вообще собираются делать с ней? И почему до сих пор выжидательно стоят?).

Во всех фильмах ужасов люди, столкнувшись с нечистью, либо бьют, либо убегают. Или в исступлении смотрят, как чудовище весело чавкает их товарищем. И Рая, скептик до мозга костей, не знает, как поступить. Она всё ещё уверена, что это сон, такое не может происходить наяву.

— Нам нужна кр-ровь, — рычит медведь.

Ксюша с силой задирает голову, видит чёрную морду без маски и визжит. С силой пинает ногой ряженого, пытается выкрутиться из кольца рук.

— Да заруби ты его! — истерично кричит Рае.

Топор отягивает руку. Устроить бойню? Их пятеро, Рая — одна. Нападёт и не выйдет живой.

Думай, думай!.. Ты же знаешь, ты умеешь их отвадить! Ты уже…

…уже делала это однажды.

— А ну-ка спойте щедровок, господа ряженые! — приказывает Рая.

Старуха подбирается, разевает пасть.

— Ой рано-рано певни попели…

— Святый вечер добрым людям! — подхватывают остальные.

Ксюша зажмуривается, машет головой, будто отрицая происходящее.

Бабушка когда-то учила, что можно заставить ряженых петь столько песен, сколько скажет хозяин, мол, чтобы год был щедрым. И Рая хочет использовать своё право на щедрость по полной.

Пение резко обрывается.

— Угощений! — требует коза.

— Ещё песен! — залихватски кричит Рая, пытаясь что-то придумать.

Ряженые мертвецы снова запевают.

— Ксюша, — тихо говорит Рая, — у тебя алкоголь есть? Еда какая-нибудь, хоть что-то же должно быть, погреб с закатками? Может, бабушка у тебя тушёнку готовила?

— Ничего нет, — машет головой Ксюша. — Раечка, что ты творишь, зачем ты их злишь?

— А давайте обмен, — хлопает Рая в ладоши. Звук получается глухим из-за топора и замерзших ладоней. — Я вам пшена, а вы мне — нерадивую хозяйку.

— Нет, — рычит медведь, и Ксюша всхлипывает. — Мы хотим крови.

— Мы хотим плоти, — выплёвывает старуха.

— Мы хотим, — блеет коза, — тёплого мяса.

— Ксюша, на счёт три, — говорит Рая. — Раз.

— Два, — дрожащим голосом вторит Ксюша.

— А ну, ещё щедровок! — кричит Рая, а после, одними губами, чтобы видела Ксюша: — Три.

Рая замахивается топотом менее ловко, чем хотелось бы. Лезвие вонзается между лбом и ухом медведя да там и застревает — Рае не удаётся его вытащить. Из ослабшего кольца рук вытекает Ксюша и вбегает в дом на едва гнущихся ногах. Старуха цапает воздух в нескольких сантиметрах от её дублёнки. Рая едва не падает, сметённая Ксюшей, но девушка по пути хватает её за футболку и утягивает в дом.

Захлопнувшаяся дверь придавливает чью-то руку в варежке, и она — Рая надеется, что пустая — остаётся висеть у косяка. Тяжёлый засов щёлкает, для надёжности Ксюша запирает замок. Её трусит так, что ключ не сразу входит в замочную скважину.

Дом — крепость, повторяет про себя Рая, но это мало успокаивает.

— Что теперь делать? — Зубы Ксюши отбивают дробь. — Они не дадут нам покоя. Не после топора.

Рая выдыхает.

— Ну а как мне тебя, дуру, вызволять нужно было? Говорила не ходить.

Ксюша шмыгает носом, медленно сползает на пол и хнычет.

В окно раздаются три вкрадчивых стука.

— Угощение, подлецы! — воет хор голосов.

Ксюша закусывает губу, зажмуривается и начинается раскачиваться взад-вперёд. Рая её очень понимает, но делать-то что-то надо!

Удар — осколки стекла летят на карты на столике, свеча падает и гаснет. Топор сносит перегородку рамы. Следом за лезвием в окно влезает рука без варежки с отрубленными пальцами.

Ксюша визжит, отскакивает к стене. Рая лихорадочно осматривается в поисках чего-нибудь длинного и тяжёлого. И кочерга, стоящая в углу у печки-буржуйки, будто подмигивает. Странно, до этого печь не горела так ярко.

Рая хватает кочергу и бьёт по голове почти забравшегося медведя. Тот рычит как человек, и Рая снова и снова опускает металл ему на темечко.

В кухне звенит стекло.

— Ксюша, — кричит Рая, — бери нож или топор и бей!

— Я не смогу! — визжит Ксюша и запирает дверь на кухню.

— Тупица, иначе ты сдохнешь!

Ксюша мечется по комнате, раскрывая все шкафы, поднимая сидушку дивана, заглядывая под кровать.

Кто-то снаружи проталкивает медведя в дом, и тот ничком падает к Раиным ногами. Из пробитой головы течёт что-то тёмное. Следом за медведем на окно прыгает старуха.

Дверь на кухню содрогается от удара.

— Ключи от калитки где? — рычит Рая.

— В-вот. — Ксюша вынимает связку из кармана.

— Быстро открыть сможешь? Прям быстро!

Ксюша кивает, затем машет головой, снова кивает, ревёт:

— Я не знаю, я не знаю, Рая!

Старуха хватает Раю за край футболки — кочерга прилетает по руке, слышится хруст. Рая выдёргивает топор из рамы, кидает Ксюше кочергу.

— Отопри дверь, — командует, — мы сейчас побежим.

— Куда? — воет Ксюша.

— Куда-нибудь!

Рука старухи падает, отсечённая топором.

Дверь кухни трещит, петли свободно ездят на саморезах.

Рая ещё раз бьёт старуху обухом и отбегает к вешалке. Накидывает тулуп, засовывает ноги в валенки. Ксюша успела отпереть дверь, и мужик уже без маски-доски, пользуясь этим, вломился в дом. Ксюша бьёт его раскалённой кочергой по морде — и когда только успела нагреть?..

Вдвоём они пересекают двор, Ксюша отпирает калитку. Улица тёмная, найти направление удаётся не сразу. Вариант с машиной отметается — пока прогреется, ряженые выломают стёкла. Поэтому Рая просто сиганула по снегу в сторону выезда из деревни.

— Куда мы? — пыхтит бегущая Ксюша. — На станцию?

— В лес, — хрипит Рая.

В тайгу, где будет проще обороняться.

За спиной звучат рождественские песни, и ничего жутче Рая не слышала.

Ксюша вдруг падает, вскрикивает. Рая тянет её, помогая подняться, но Ксюша сдавленно ахает, наступая на, видимо, повреждённую ногу.

Сука, этого ещё не хватало.

— Я не потащу тебя, зачем ты это сделала? — сипит Рая. Как будто Ксюша виновата, что дороги в деревне не чистят, ей-богу.

— Беги без меня, — стонет Ксюша. — Это я им открыла, пусть меня и сожрут.

Рая крепче перехватывает топор и отдаёт его Ксюше, а сама забирает кочергу.

Дорога по-прежнему тёмная, и Рая бежит наугад, проверяя рукой, чтобы не наткнуться на дерево. Она не слышит, что происходит позади, но, раз Ксюша не кричит, значит, ещё не жрут.

Рая со всей скоростью врезается в ствол, обрубок ветки царапает ей щёку. Что-то вздёргивает её за тулуп, как котёнка, крепко прижимает к дереву. Кочерга выпадает в снег. Дышать тяжело, чужая рука локтем давит в солнечное сплетение.

Рая пытается пнуть его, но ноги увязли в снегу. Сил, чтобы оттолкнуть, в руках не осталось. Тщетно пытаясь рассмотреть напавшего, Рая вынимает телефон и на последних процентах заряда — батарея на морозе садится быстро — освещает незнакомца.

Как же она про него забыла, горько усмехается, самый молчаливый и уродливый, на человека даже не похожий.

Рая чувствует, как тошнота подкатывает к горлу.

Подобие лешего или друида скалит кривые, похожие на сучки зубы. В руке — топор, который должен быть у Ксюши, и тот неожиданно ожидаемо в крови.

«— А ты, — тычет пальцем в Раю медведь, — будешь дровосеком».

Ряженый хрипло вдыхает и широко замахивается для удара.

15.01.2025