Пятый. часть 6. Алексей

Глава 1

Оглавление

Глава 1. Один. 1

Глава 2. Дорога. 8

Глава 3. Палаты.. 10

Глава 4. Мост. 12

Глава 5. Явь. 15

Глава 6. Святогор. 19

Глава 7. Правь. 23

Глава 8. Осознание. 25

Глава 1. Один

Проснулся один.

Глаза открылись сами. Просто в какой-то момент темнота перед глазами стала чуть светлее, и он понял: всё. Пора.

Лежал на лавке, укрытый старым тулупом. Тулуп пах дымом, сухими травами и ещё чем-то — слабым, почти неразличимым. Мариной. Она ушла, но запах остался. Марины рядом не было.

Он не помнил, когда она ушла. Может, ночью. Может, вечером. В Нави время текло иначе. Мгновение могло длиться вечность. Вечность — пролететь как мгновение. Он уже перестал считать.

Где она сейчас? Ушла к очередной душе. Или к духу. Или просто бродит по Нави — как он. Она не говорила. Он не спрашивал. Так было проще. Так было тише.

Лежал и слушал. Тишина стояла плотная, как вода в глубоком колодце. Ни ветра, ни птиц, ни шороха. Только где-то в глубине избы, в печи, тихо потрескивали угли — ровно, спокойно. Печь была тёплая. Она никогда не остывала. Уголь на живой воде тлел в ней день и ночь — без дыма, без пламени.

Глядел в потолок — тёмные брёвна, низкие, ровные. Ни паутины, ни трещин. Изба была чистая. Сам её вычистил — в первый же день, когда Марина привела его сюда. Вымел, выскреб, вымыл. Не потому что грязно было. Просто чтобы чем-то занять руки. Чтобы не думать.

Не помнил, когда ел в последний раз. И не хотел. Иногда пытался вспомнить, сколько прошло времени. Но память молчала. Может, час. Может, день. Может, год. В Нави это не имело значения.

Сел.

Спустил ноги на пол. Огляделся.

Изба была старая. Низкая. Одно окно — маленькое, затянутое мутным бычьим пузырём. Через него сочился ровный серый свет. Печь — большая, русская. Стол — грубый, из почерневших досок. Лавка — широкая, из цельной доски. Поверх — тот самый тулуп. Полки вдоль стен — пустые. Ни горшков, ни трав, ни утвари.

Встал. Прошёлся. Провёл рукой по стене. Брёвна были холодные, гладкие, без единой трещины. Подошёл к окну. Взглянул.

Снаружи — лес. Серый, мёртвый, без листвы. Кривые стволы, голые ветки, мох на камнях. Пахло сыростью и старой корой. Где-то далеко, на самом пределе слышимости, капала вода. Редко. Медленно. Кап. Кап. Кап. Постоял. Потом отвернулся.

Рядом была деревня. Ольховка. Та, в которой он когда-то давно нашёл Слезу Велеса.

И бабка. Или не бабка. Вспомнил её — сгорбленную, в тёмном платке, надвинутом низко на лоб. Глаза он не разглядел. Только взгляд — пристальный, неотрывный. Она стояла на краю деревни и смотрела ему вслед. Ветер трепал её платок, но она не поправляла. Просто смотрела. Он моргнул — и она исчезла. Тогда списал это на усталость. Теперь думал иначе.

А не она ли была хозяйкой этой избы?

Не знал. И проверять не хотел. Просто стоял и смотрел в окно. Потом вернулся к лавке. Посмотрел на стол. На столе была еда.

Каша. В глиняной плошке. Тёплая. Хлеб. Нарезанный. Молоко. В крынке. Марина готовила. Время в избе стояло. Еда не остывала и не портилась. Как всё здесь.

Сел. Взял ложку. Деревянную, гладкую, отполированную до блеска. Зачерпнул кашу. Съел. Вкуса не почувствовал. Просто — еда. Топливо.

Ел не спеша. Глядел в окно. Навь серая. Ничего не меняется. Хлеб был свежий. Молоко — холодное. Доел. Отодвинул плошку. Сидел. Смотрел на пустую крынку. Мысли текли вяло.

Не знал, зачем здесь. Марина сказала — живи. Он живёт. Ходит. Смотрит. Слушает. Не помогает. Не мешает. Просто есть. Как тень. Как камень. Как дерево.

Раньше думал: надо что-то делать. Помочь. Подсказать. Предлагал. Духи отказывались. Говорили — не надо. Каждая помощь отодвигает час перерождения. Они сами. Своим трудом. Своим долгом. Он мешает. Он лишний. Перестал предлагать. Просто сидел. Ждал. Чего — не знал.

Иногда спрашивал себя: зачем всё это?

Он не в круге. Не отрабатывает. Не поднимется. Не переродится. Просто есть. Просто сидит. Просто смотрит на пустую крынку.

Зачем?

Не знал. Никто не знал. Просто так было. Просто так шло.

Встал. Подошёл к двери. Толкнул. Дверь открылась без скрипа. Вышел.

Лес стоял серый, голый. Стволы — кривые, чёрные. Ветки сплетались над головой, как сухие пальцы. Воздух был неподвижный, тяжёлый. Пошёл по тропе. Знакомой. Вчерашней. Завтрашней. Одной и той же.

Тропа вела через овраг. Дно оврага было сухое, каменистое. Когда-то здесь текла вода — теперь только камни да серая пыль. Перешёл овраг, поднялся на другой склон. Мимо старого пня — трухлявого, чёрного, но ещё крепкого. Дальше — развилка. Одна тропа вела к Лешему. Другая — к болоту. Свернул на вторую. Ноги сами знали дорогу. Не думал о прошлом. Не думал о будущем. Просто шёл.

Недалеко, за оврагом, было болото. Оно начиналось сразу за редкими деревьями — серое, мокрое, покрытое ряской. Вода стояла неподвижно, как стекло. Ни ряби, ни кругов. Тянуло гнилью и стоячей водой. Тихо. Даже ветер не шумел. Болото молчало. Только раз, глубоко под водой, что-то вздохнуло. Тяжело. Протяжно. И затихло.

Там жил Болотник. Приземистый, мокрый. Кожа почти чёрная от тины. Волосы спутанные. В бороде — осока и камыш. Глаза бесцветные, уставшие. Руки — с перепонками между пальцами. Он стоял по колено в воде и чистил заводь. Выгребал гниль — тяжело, медленно. Длинными руками захватывал тину, вытаскивал на берег. Складывал в кучу. Куча росла. Рядом лежали коряги — вытащенные, сухие. Убирал их с дороги. Поправлял берега — там, где вода подмыла землю. Работал не разгибаясь. Иногда останавливался. Смотрел на воду. Долго. Потом снова брался за тину. Руки дрожали. Но он не останавливался.

Алексей сел на камень. Камень был холодный, мокрый. Смотрел.

Болотник заметил его не сразу. Или не подал вида. Просто работал. Вода стекала с его рук. Тина падала на берег с тяжёлым шлепком. Выгребал, выгребал, выгребал. Как будто хотел вычерпать всё болото. Как будто спешил. Хотя куда спешить? Он всё равно не успеет и не опоздает. Пока Кощей не решит, что достаточно.

Потом Болотник подошёл. Вышел из воды. Сел рядом на камень. Близко — тянуло сыростью. Долго молчал. Глядел на воду. Потом сказал — голос низкий, с бульканьем, будто слова шли через воду:

— Лето сейчас. В Яви. Тепло. Хорошо. Трава. Пахнет… — Он замолчал. Поёжился. Плечи дёрнулись. Холода не было. Только память.

— Раньше сам мусор топил. В болоте. Всякое. Что не надо. — Посмотрел на воду. Долго. Потом добавил: — Теперь вот. Чищу.

Алексей не ответил. Внутри было пусто. Он хотел сказать что-то. Но не знал что.

Болотник посидел ещё. Глядел на воду. Потом поднялся тяжело, упираясь руками в колени. Пошёл обратно к заводи. Снова взялся за гниль. Выгребал. Складывал.

Завтра — к Лешему.

Он ходил. Смотрел. Слушал. Иногда перебрасывался парой слов.

Он вернулся, когда сумрак за окном стал гуще. Вечер или то, что здесь называлось вечером. Вошёл, закрыл дверь, сел у печи. Протянул руки к теплу. Ладони были холодные — хотя в Нави не было холода. Просто привычка.

Он сидел и смотрел на дверь. Ждал Марину.

Она приходила каждый день. Или не каждый — он не считал. Иногда просыпался, а она уже сидела на лавке. Иногда возвращался — и её уже не было. Сегодня — ни утром, ни днём. Только пустая лавка и запах дыма.

Он ждал. Долго. Печь дышала теплом. Угли тлели ровно. За окном — ничего. Ни звука, ни движения. Он смотрел на дверь. И думал: придёт.

Дверь открылась.

Марина вошла. Медленно. Плечи опущены. Волосы выбились из косы. Она закрыла дверь, прошла к столу, села. Молча. Налила молока. Посмотрела в крынку. Потом выпила до дна. Поставила.

— Пять душ, — сказала она. Голос тихий.

Он молчал. Слушал.

— Пять душ, — повторила она. — Сегодня.

Она смотрела в стол. Не на него.

— Одному воды хватило. Он в засуху умер. В Яви. Воды не было. Теперь — вода. Ему много не надо.

Она помолчала. Потом продолжила — ровно, без выражения:

— Кому-то еды. Кому-то слова. А один — упирался. Силой пришлось.

Она замолчала. Долго. Он не спрашивал. Ждал.

— Тяжело, — сказала она наконец.

Он кивнул. Ничего не ответил.

Она подняла голову. Посмотрела на него.

— А ты что делал?

Он поднял голову и посмотрел на неё.

— Ходил, — сказал он. — Смотрел.

Она ждала, не переспрашивая.

— Болотник. Чистит заводь. Говорит, лето сейчас. В Яви.

Она кивнула — медленно, как будто знала. Или просто принимала.

— Завтра — к Лешему.

Она не спросила зачем. Он не объяснял. Просто сказал — и всё. Она сидела молча, глядя в стол.

Помолчали. Долго. Потом она сказала:

— Меч надо вернуть. Кот обещал Горынычу.

Он кивнул. Знал.

— Он в палатах. У Кощея.

Она подняла глаза и посмотрела на него. Не спрашивала — ждала.

— Схожу, — сказал он.

— Один?

— Один.

Она не спорила. Встала, подошла к печи и открыла заслонку. Угли тлели ровно. Она взяла горшок с кашей и поставила его в печь — рядом с углями. Еда не остынет. Не испортится. Как всегда.

Отрезала хлеба, положила на стол. Рядом — плошку. Ложку.

Он смотрел, как она двигается. Медленно, уверенно. Как будто делала это тысячу раз. И будет делать ещё тысячу.

Она вытерла руки о фартук, подошла к нему и наклонилась. Поцеловала.

Он не пошевелился. Только закрыл глаза. На секунду.

Она выпрямилась, взяла узелок и пошла к двери. У порога обернулась.

— Утром пойдёшь?

— Утром.

Она кивнула и вышла. Дверь закрылась мягко.

Он остался один.

Огонь в печи тлел ровно, и тепло разливалось по избе. На столе — каша, хлеб, молоко. На утро.

Он сидел, глядя на дверь. Потом встал, подошёл к лавке, лёг и укрылся тулупом. Закрыл глаза.

Завтра — к Кощею.

Глава 2. Дорога

Он вышел утром. Или тем, что здесь называлось утром — сумрак стал чуть светлее, будто кто-то приглушил и без того тусклый свет. Он пошёл.

Тропа вела не к болоту — в другую сторону. Через лес. К опушке. Потом — каменистая пустошь. Потом — палаты. Он знал дорогу. Один раз уже ходил. Давно. В прошлой жизни. Или в этой. Он уже не считал.

Лес стоял мёртвый. Стволы без коры — чёрные, будто обожжённые. Ветки торчали в стороны, сухие, ломкие. Ни одна не качнулась. Ни одна не скрипнула. Он шёл мимо, и ему казалось, что деревья смотрят. Не глазами — всем своим мёртвым телом. Смотрят и запоминают. Он давно перестал этому удивляться.

Он шёл. Мысли текли ровно — или не текли вовсе. Иногда он ловил себя на том, что не помнит, как прошёл последний поворот. Иногда — что не помнит, как вышел из избы. В Нави это было нормально. Время здесь не тянулось — оно стояло. Или текло рывками. Он не разгадал.

Тропа спустилась в низину. Дно было сухое, каменистое. На склоне, у корней старой ели, копошился дух. Маленький, горбатый, весь в земле. Он что-то делал с корнями — распутывал, поправлял, подсыпал землю. Работал молча. Алексей прошёл мимо.

Поднялся на другой склон. Здесь лес был реже. Между стволами стоял ещё один — высокий, тощий, с длинными руками. Он развешивал на ветках пучки сухой травы. Ровно, один к одному. Как будто сушил. Или как будто украшал.

Дальше — поляна. На поляне — дух. Сидел на поваленном стволе, сгорбившись. Перед ним лежала куча камней. Он брал по одному, тёр, осматривал, откладывал. Сортировал.

Он шёл. Лес не кончался. Иногда мелькали тени — духи, не духи. Кто-то работал. Кто-то сидел. Кто-то просто брёл, как он. Никто не заговаривал. Никто не смотрел в глаза. Все были заняты. Своим. Вечным.

У развилки он остановился. Сел на поваленное дерево. Отдохнуть.

И увидел духа.

Тот сидел на корточках, у самых корней. Низкий, тёмный. Лицо — узкое, вытянутое, всё в глубоких морщинах. Пальцы — тонкие, длинные, с тёмными ногтями. Он плёл. Что-то из травы — сухой, прошлогодней. Корзину. Или лапоть. Не разобрать. Работал молча, не поднимая глаз.

Алексей смотрел. Долго. Потом сказал:

— Здравствуй.

Дух посмотрел на него — без удивления, без страха. Как смотрят на того, кого ждали. Или на того, кто всё равно пройдёт мимо.

— Здравствуй, — ответил он. Голос глухой, низкий — как будто шёл из-под земли. Из глубины. Из корней. — Баган.

— Алексей.

Баган вернулся к плетению. Алексей сидел. Смотрел. Потом спросил:

— Что делаешь?

— Корзину, — ответил Баган. — Для трав. Или для ягод. Кто придёт — тому отдам. Или оставлю. Кому надо — возьмёт.

Он помолчал. Потом добавил:

— Раньше охотником был. Любителем. Лес любил. Зверьё. Капканы ставил — не для мяса. Для шкур. Продавал. Хорошие шкуры были. Дорогие.

Он замолчал. Пальцы двигались.

— Теперь вот. Освобождаю. Капканы, силки. В Яви. Два часа. Мало.

— Две сотни освобожу — может, повысят. Четыре часа дадут. А может — шесть. Там уже недалеко до следующего уровня.

Алексей слушал. Молчал.

— А ты? — спросил Баган. — Что делаешь?

— Ничего. Живу.

Баган усмехнулся. Криво. Без злобы.

— Живёшь? Здесь не живут. Здесь отрабатывают.

— Знаю.

Баган ничего не ответил. Вернулся к корзине.

Алексей встал. Пошёл дальше. Баган остался. Плёл. Ждал своих двух часов.

Он шёл. Лес кончился. Началась пустошь. Ни деревьев, ни кустов. Только камни под ногами. Только пыль. Только тишина — такая, что слышно было собственное дыхание. Он шёл по этой пустоши, и она не кончалась. Казалось, что она тянется до самого края мира.

Впереди — палаты. Тёмные. Тяжёлые.

Глава 3. Палаты

Он вошёл.

Вход был открыт. Раньше здесь стояли двое — Лихо и Белая Дева. Теперь — никого. Только проём. Тёмный. Глубокий.

Он шагнул внутрь.

Зал был огромен. Потолок терялся где-то вверху. Стены — из камня. Тёмно-серого. С прожилками. Колонны стояли в два ряда. Толстые, массивные. На них — письмена. Древние. Никто не помнит, что там написано.

Свет — ровный, холодный. Без теней.

Он шёл по залу. Шаги отдавались эхом. Никого. Только он. И тишина. Плотная. Густая. Как смола.

В конце зала — помост. Три ступени. Каменные. Стёртые по краям. На помосте — трон. Каменный. Тяжёлый. С высокой спинкой. На спинке — резьба. Те же буквы.

На троне сидел Кощей.

Сухой. Высокий. Бледный. Чёрное одеяние спадало с плеч тяжёлыми складками. Лицо — застывшее. Глаза пусты. Как у прежнего. Как у всех, кто сидел здесь до него. Тело одно. Роль одна.

Он смотрел на Алексея. Прямо. Не мигая. Без узнавания. Без памяти. Просто смотрел. Как на всех, кто приходил. Как на всех, кто уйдёт.

Рядом — тумба. Игла. Парила. Как всегда.

Чуть поодаль — сундук. Каменный. С открытой крышкой. Внутри — монеты. Артефакты.

Перед троном стоял дух.

Сгорбленный. Весь в саже. Руки в мозолях. Он ждал.

Кощей посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

— Говори.

Дух поднял голову. Голос — глухой, сорванный.

— Железо продавал. Худое. Людям во вред. Плуги ломались. Подковы трескались. Кто-то руки калечил. Кто-то — скотину терял. Я знал. И продавал.

Он замолчал. Смотрел в пол.

— Отработал, — сказал Кощей.

Дух кивнул. Тело его менялось — спина выпрямлялась, глаза становились другими. Свет. Он уходил. Тихо. Без звука. Растворился.

Кощей перевёл взгляд на следующую.

Перед ним стояла душа. Пожилая. Седая. Сухая. Смотрела в пол. Не поднимала глаз.

Кощей молчал. Ждал.

— Говори, — сказал он наконец.

Душа заговорила. Тихо. Ровно. Без выражения.

— Соседке двор сожгла. По злобе. Со зла. Она мне слово поперёк — я ей — огня. Ночью. Чтобы не видел никто. Двор сгорел. Скотина сгорела. Вся. Корова. Овцы. Лошадь. Они без скота остались. Голодали. Я думала — легче будет. Не стало.

Она замолчала.

— Будешь отрабатывать. Дворовиком. При домах. При дворах. Где люди живут.

Душа опустила голову. Медленно. Тело её менялось — спина сгибалась, глаза гасли, становились другими. Она уходила. На место отработки. Туда, где дома. Где дворы. Где люди.

Кощей повернулся к Алексею.

— Зачем пришёл?

— Меч вернуть.

Кощей указал на сундук. Молча.

Алексей пошёл к сундуку. По пути смотрел на Кощея. На пальце — кольцо. Чёрное. Простое. Кощей его не снимал. Алексей знал, чьё оно.

Он открыл сундук. Внутри — артефакты. Много. Разные. Тусклые, тяжёлые, незнакомые. Слезы — не одна. Несколько. Браслеты — не один. Несколько. Что-то ещё — кольца, пластины, обломки. Монеты — золотые, серебряные — перемешаны с ними. Он не знал, что это. Взял только своё. Меч. Шапку. Браслет. Слезу. Забрал.

Кощей видел. Ничего не сказал.

Он закрыл сундук. Повернулся. Пошёл к выходу. Не оглядывался.

Он вышел. Пошёл к мосту.

Кольцо осталось. На пальце Кощея. Чёрное. Простое. А Яги уже нет. Она стала тем, кем стала.

Глава 4. Мост

Алексей вышел из палат. Свернул на тропу, что вела к мосту.

Пустошь тянулась долго. Бурая, каменистая. Под ногами хрустело — сухая земля, битый сланец. Ветер гнал пыль — не порывами, а ровно, будто дышал. Пыль ложилась на камни длинными языками.

По сторонам — тени. Не духи. Просто тени. От камней. От чего-то, что было здесь раньше. Может, деревья. Может, люди. Может, ничего. Алексей не вглядывался. Просто шёл.

Не ел. Не отдыхал. И не хотел. Ни того, ни другого. Тело не просило. Не ныло. Не уставало. Просто шёл. Как будто мог идти вечно.

Думал о Кощее. О кольце Яги на его на пальце. О Марине. О мече — который нёс.

Потом камни кончились. Тропа вывела к обрыву. Внизу лежал мост.

Калинов. Каменные плиты — тяжёлые, стёртые по краям. Под мостом — вода. Тёмная. Густая. Не двигалась. Не текла. Стояла.

На мосту — Горыныч.

Лежал у входа. Свернувшись. Крылья сложены. Три головы — на камнях. Старшая смотрела вдаль. Средняя — жевала что-то. Младшая — спала. Или делала вид.

Огромен. Лапы — что стволы. Чешуя — тусклая, медная. В шрамах. В копоти. От дыхания над камнями клубился пар. Или дым. Дышал ровно, глубоко. Как спящий. Вечный страж Калинового моста.

Алексей остановился. Посмотрел. Потом пошёл вниз.

Младшая голова открыла глаз. Вытянула шею.

— О, к нам гости!

Старшая повернулась. Лениво.

— Кого там несёт?

— Меч нам несут, — сказала младшая.

— Хорошо, — ответила старшая.

Средняя голова перестала жевать. Посмотрела на Алексея. Как на что-то привычное. Что приходит и уходит. Каждый день.

Алексей подошёл. Остановился.

Снял меч. Положил на камень. Отступил на шаг.

— Вернул.

Старшая голова потянулась. Взяла меч. Легко. Как ветку. Убрала под камень. Даже не посмотрела.

— Вижу, — сказала она.

Алексей смотрел на камень. Под которым лежал меч. И думал: вот. Ещё одно дело. Ещё один долг, который закрыт. Ни радости, ни облегчения. Просто — ещё один.

Младшая повернулась к Алексею.

— Может, в шахматы?

— Какие тебе шахматы? — отозвалась средняя. — Ты до сих пор короля с тузом путаешь.

— Я не специально!

— Стыдно сказать — коту втроём проиграли.

— Так он учёный.

— Он кот.

— Учёный кот.

Старшая голова вздохнула. Посмотрела на Алексея.

— Ты иди. У нас тут дела.

Алексей повернулся. Пошёл. Не оглядывался.

Слышал, как за спиной они продолжали. Младшая что-то доказывала. Средняя ворчала. Старшая молчала. Или вздыхала.

Поднялся по тропе. Наверх. Оглянулся. Горыныч остался. Три головы. Спорят. Заняты своим. Шахматами. Вечным.

Пошёл дальше.

И думал: Горыныч тут стоит тысячу лет. И всё один. Если только кот и тот набегом, приходит, уходит. Горыныч остаётся. Всегда. На мосту. Один.

Алексей шёл.А он сам? Тоже один. С Мариной. Которая приходит. Уходит. С духами. Которые не хотят помощи. С Кощеем. Который не помнит.

Остановился. Посмотрел назад. Мост остался внизу. Маленький. Далеко. Горыныч на нём. Три головы. Спорят.

Пошёл дальше.

Глава 5. Явь

Алексей отошёл от моста. Пошёл в сторону, где можно было открыть проход. Не где попало — а там, где никто не ходит. Где не залезет случайный. Где портал не увидит лишний глаз. Он знал такое место. Давно знал.

Шёл долго. Несколько дней. Через пустошь. Через лес. Через овраги.

По дороге — духи. Он видел их. Мельком. Леший у бурелома — разбирал завалы, ворчал. Полевик на меже — ходил кругами, что-то бормотал. Пара мелких — не разобрать кто — шныряли меж корней, тащили сухую траву. Работали. Все работали. Как раньше.

Нечисть почти не показывалась. Мелкая, трусливая — та, что лезла из щелей при Пятом, — попряталась. Ушла обратно в норы. Или её убрали. Кто — он не знал. Может, Кощей. Может, само. Навь вернулась к порядку. К изначальному. К тому, что был до всего.

У ручья — пересохшего, с илистым дном — он заметил движение. В кустах, на берегу. Кто-то копошился. Мелкий, зеленоватый, с тиной в волосах. Не разобрать кто. Таскал ветки. Складывал в кучу. Строил. Или чинил. Наверно ещё одна кикимора подумал он.

Он прошёл мимо. Дух не заметил.

Он шёл дальше. Навь была прежней. Серой. Тихой. Работящей. Без Пятого. Без страха. Просто Навь. Просто порядок. Просто круг.

У старого оврага — глубокого, заросшего, с сухим дном — остановился. Овраг был недалеко от города. Но в стороне. Никто сюда не заходил. Никто не видел. Он спустился на дно. Нашёл плоский камень. Поросший мхом. Серый.

Достал браслет. Серебристый, узкий. Надел на запястье. Металл обхватил руку. Тепло. Потом — холод. Потом — ничего.

Достал шапку. Старую, тёмного сукна. Надел. Мир стал тише. Глуше. Как будто ватой уши заложило. Так и должно быть.

Достал Слезу. Камень тёплый. Светится — ровно, ярко. Готов.

Положил на камень. Ударил рукоятью ножа.

Вспышка. Воздух пошёл рябью. Открылся проход. За ним — свет. Другой. Живой. Тёплый. Явь.

Шагнул.

Переход — мгновение. Может вечность. Не понял. Просто шагнул — и оказался в другом мире.

Явь ударила по глазам. Свет. Настоящий. Солнечный. Не серый. Не ровный. Живой. Он зажмурился. Постоял. Потом открыл глаза.

Он стоял на дне оврага. За спиной — лес. Впереди — поле. За полем — дорога. За дорогой — город. Далеко. Но виден. Дома. Крыши. Трубы.

Лето. Тепло. Солнце. Птицы. Запахи. Живые. Настоящие. После Нави — как удар. Как вода после засухи. Он шёл и дышал. Глубоко. Полной грудью. Воздух был сладкий. Тёплый. Пахло травой, пылью. Жизнью.

Пошёл по дороге. Шапка скрывала от глаз. Браслет — от законов. Никто не видел. Никто не замечал.

Город приближался. Дома росли. Улицы. Машины. Люди. Много. Больше, чем помнил. Он шёл по обочине. Мимо автобусной остановки. Мимо магазинов. Мимо детской площадки. Дети играли. Кричали. Смеялись. Матери сидели на лавках. Смотрели.

Потом — парк. Городской. Тот самый. Где они гуляли с Мариной. Где встретились. Где смеялись. Где держались за руки.

Он вошёл. Аллеи. Деревья. Листья. Зелёные. Живые. Пахло липой. Пылью. Тёплым асфальтом. Люди. Много. Он шёл и смотрел. Дети. Собаки. Велосипеды. Мячи. Крики. Смех. Жизнь.

На скамейке — пара. Молодые. Парень и девушка. Сидели близко. Держались за руки. Смеялись. Говорили о чём-то. Он остановился. Недалеко. Послушал.

Она говорила о платье. О свадьбе. О гостях. Он говорил о квартире. О ремонте. О том, где жить будут. Они спорили. И смеялись. И снова спорили. И снова смеялись. Как он. Когда-то. С Мариной.

Он постоял. Посмотрел. Потом пошёл дальше.

Улицы. Он узнавал их. И не узнавал. Дома — те же. И не те. Магазины другие. Вывески другие. Люди другие. Он шёл мимо. Никто не обернулся.

Дошёл до места. Где был дом матери. Остановился.

Дома не было. На его месте — другой. Новый. Большой. С пластиковыми окнами. С забором. С машиной у ворот. Чужие люди. Чужая жизнь.

Постоял. Посмотрел. Пошёл дальше.

Кладбище. За городом. Он знал дорогу. Шёл долго. Мимо полей. Мимо старых домов. Мимо новых. Потом — кладбище. Ворота. Ограда. Плиты.

Вошёл. Пошёл по аллее. Искал. Долго.

Нашёл. Могила отца. Серая плита. Имя. Даты. Рядом — ещё одна. Матери. Старая. Заросшая. Трава. Мох.

Постоял. Посмотрел. Ничего не сказал. Не заплакал. Просто стоял.

Потом развернулся. Пошёл. Не оглядывался.

У выхода — плакат. На стене. Новый. Яркий. Бумага целая. Он прочитал. Дата. Сегодняшняя. Год. Он прочитал ещё раз. Потом ещё. Считал. Считал в уме. Год. Месяц. День. Он помнил, какой был год, когда ушёл. Помнил. И теперь считал.

Тридцать лет. Прошло тридцать лет.

Он стоял. Смотрел на плакат. И понимал: он чужой. Здесь. В этом городе. В этой жизни. Всё шло. Без него. Люди жили. Умирали. Рождались. Женились. Строили. Разрушали. Он не был частью этого. Давно не был.

Пошёл обратно. К порталу. К оврагу. Шёл быстро. Не смотрел по сторонам. Не слушал. Просто шёл.

И думал. О матери. Она умерла. Давно. Стала духом. Может, в Нави. Может, отработала. Может, переродилась. Живёт. Где-то. Кем-то. Не помнит его. Просто живёт. Как все.

Люди живут. Умирают. Становятся духами. Отрабатывают. Перерождаются. Снова живут. Снова умирают. Круг. Для всех. Кроме него.

У всех — круг. У него — нет. Не отрабатывает. Не поднимется. Не переродится. Просто есть. Просто будет. Всегда. Один.

С этими мыслями дошёл до оврага. До камня. До портала. Портал ещё открыт. Сутки не вышли.

Шагнул. Переход. Навь встретила серым светом. Тишиной. Снял браслет. Сунул в карман. Снял шапку. Туда же.

Портал пропал. Тихо. Без звука. Воздух сошёлся. Камень остался. Просто камень. Поросший мхом. Серый.

Слеза погасла. Подобрал. Сунул в карман.

Пошёл. В избу.

И думал. Он чужой. В Яви — всё шло без него. Тридцать лет. Люди жили. Умирали. Женились. Строили. Он не был частью этого. Давно. В Нави — он тоже не свой. Духи отрабатывают. Поднимаются. Перерождаются. Он не отрабатывает. Не поднимается. Не переродится. Просто есть. Как тень. Как камень. Как дерево. В Яви — чужой. В Нави — чужой. Везде.

А зачем? Всё вокруг. Зачем? Декорации сменились. Дома. Люди. Лица. Слова. Другие. А остальное? Долг. Духи. Люди. Круг. Отработка. Перерождение. Всё то же. Бесконечность. Для всех. Для каждого. Кроме него.

У них — круг. У него — другая. Не круг. Прямая. Без конца. Без смысла. Просто — есть. Просто — будет. Всегда.

Он шёл. В избу.

Глава 6. Святогор

До неё он не дошел. Остановился на пол пути. Посреди пустоши. Встал. Смотрел в серое небо. И вспомнил.

Святогор. Тот, кто первым рассказал ему о Пятом. В Саду. Давно. Когда он ещё искал яблоки. Когда мать болела. Когда всё только начиналось. Старик на крыльце. Тяжесть во взгляде. Слова о Наблюдателях. О пятом. О том, что его заперли в Бездне. За то, что хотел изменить мир.

Алексей стоял. Думал. Святогор знал. Больше, чем кто-либо. Он был там. Он видел. Он помнил. Он мог ответить. На вопросы, которые копились. Зачем всё это. Почему именно он. Что делать дальше.

Он повернулся. Пошёл не в избу. В другую сторону. К горам. К Саду.

Шёл долго. Дорога была знакомой. Овраги. Камни. Подъём.

Сад показался на рассвете. Или на закате. Он не понял. Серый свет — он и есть серый свет. Но что-то изменилось. Сад не был прежним. Он разросся. Яблоня стояла в центре — та же. Серебряные листья. Золотые плоды. Но вокруг — новые деревья. Молодые. Тонкие. Живые. Забор — новый. Крепкий. Не в несколько жердей. Настоящий.

У входа — Святогор. Он не сидел на крыльце. Не спал. Стоял. Ждал. Словно знал, что придут.

Он был всё тем же. Сухой. Сгорбленный. Седые волосы. Лицо в морщинах. Но глаза — прежние. Старые. Очень старые. Он смотрел на Алексея. Долго. Ничего не говорил. Потом кивнул. Как будто ждал именно его.

— Заходи, — сказал он. Голос был глухой. Низкий. Но не враждебный. — Раз пришёл.

Алексей вошёл. Сад пах. Не как Навь. Не сыростью. Не гнилью. Пахло землёй. Травой. Яблоками. Живым. Он шёл и смотрел. Деревья. Колодцы. Каменные плиты. Всё было ухожено. Всё было живым.

Святогор шёл рядом молча, потом остановился у яблони.

— Садись, — сказал он. Показал на камень у корней.

Алексей сел на камень у корней. Святогор — напротив. Они сидели и молчали долго. Яблоня шумела, листья звенели — тихо, ровно.

Потом Алексей заговорил.

— Ты знал Пятого. — Не спрашивал. Утверждал. — Ты был там. Ты помнишь.

Святогор кивнул. Медленно.

— Помню.

— Расскажи. Почему всё так? Почему я? Почему он? Зачем всё это?

Святогор молчал. Смотрел в землю. Потом поднял глаза.

— Он был первым. Как я. Как Кот. Как Волк. Как Горыныч. Наблюдатели. Нас создали до людей. До духов. Мы должны были смотреть. Помнить. Не вмешиваться. Он был первым. Образцом. Ему дали всё человеческое. Кроме права быть человеком.

Он замолчал. Смотрел в землю.

— Он смотрел тысячи лет. И не мог понять. Зачем круг, если ничего не меняется? Он хотел изменить. И начал. Люди перестали верить. Боги слабели. И ушли.

— А ты? — спросил Алексей. — Что делал ты?

Святогор молчал. Потом ответил.

— Ничего. Я привязан к горам. Горыныч — к мосту. Кот и Волк — свободны. Но они не вмешиваются. А он — мог. Он был первым. Ему было позволено больше.

— Почему вы не остановили его?

— Не могли. И не хотели. Мы не вмешиваемся. Таков закон.

— И что теперь? — спросил Алексей. — Что мне делать?

Святогор посмотрел на него.

— Ты можешь пойти к Кощею. Попросить назначить тебе отработку. Духи отрабатывают. Поднимаются. Перерождаются. Ты можешь стать одним из них. Вернуться в круг.

— А если не хочу?

— Тогда — наблюдать. Как он. Как Пятый. Смотреть. Помнить. Не вмешиваться. Вечно.

Алексей молчал. Потом спросил:

— А в Правь можно попасть?

Святогор покачал головой.

— Попасть — можно. Законы Прави не позволяют. Ни духам. Ни душам. Ни наблюдателям. Дверь есть. Но открыть её нельзя.

— У меня есть браслет. И шапка. И Слеза.

— Не поможет. Закон этот не обойти. Браслет скрывает от законов Нави. Шапка — от глаз. Слеза — открывает проход. Но Правь — не Навь. Правь — не Явь. Правь — нечто иное. Туда нет пути. Ни для кого.

Алексей смотрел на него. Потом сказал:

— Я хочу попробовать.

Святогор посмотрел на него. Внимательно. Потом вздохнул.

— Вон там, — сказал он. Показал рукой. — Видишь провал? За колодцами. Туда вернулся Ключ. Тот самый. Которым открывали Бездну. Он вернулся на место. Откуда его взяли. Лежит. Ждёт. Если хочешь — возьми. Попробуй.

Он повернулся. Показал в другую сторону.

— А вон там — дверь. В саду. У одной из стен. Рядом с колодцами. Та самая. В Правь. Законы Прави не позволяют туда войти. Ни духам. Ни душам. Ни наблюдателям. Но если хочешь — попробуй.

Алексей встал. Пошёл. Посмотрел на провал. Потом на дверь. Потом вернулся. Сел.

— Скажи про Пятого, — попросил он. — Ты знал его. Почему он сделал всё это? Власть? Зло?

Святогор молчал. Потом ответил.

— Кот обвинял его. Говорил: зависть. Тщеславие. Жажда обладать. Пятый ответил. Сказал: меня предали. И боги, и вы. Сказал: вы не остановили их. Сказал: найду способ отправить вас в Бездну. Навсегда.

Он замолчал. Смотрел на яблоню.

— Кот смотрел на него человеческими глазами. Судил человеческой мерой. Он видел то, что увидел бы человек. Но Пятый — не человек. Он был первым. Он видел то, чего не видел Кот. Что — не знаю. Но это не зависть. Это что-то другое.

Алексей молчал. Потом спросил:

— А где он сейчас?

Святогор покачал головой.

— Не знаю. После того как Яга сломала Иглу — он исчез. Куда — не знаю. Может, в Бездну. Может, в Правь. Может, нигде.

Он смотрел в землю. Потом добавил:

— Я знаю, что он не был злодеем. Он был первым. Он смотрел. И он что-то увидел.

Алексей сидел. Молчал. Смотрел на дверь. На провал. На яблоню.

— Иди, — сказал Святогор. — Если хочешь. Попробуй. Дверь там. Ключ там. А я останусь. Здесь. Как всегда.

Глава 7. Правь

Он взял Ключ. Из провала. Тяжёлый. Холодный. Лёг в ладонь. Как влитой. Вернулся к двери. К той, что у стены. Рядом с колодцами. Святогор остался у яблони. Смотрел. Молчал. Не остановил.

Алексей подошёл к двери. Приложил Ключ. Ключ вошёл в камень. Как в масло. Повернулся сам. Раздался щелчок. Дверь открылась.

Он шагнул.

Правь.

Золотой свет. Ровный. Без источника. Просто свет. Тёплый. Мягкий. Не такой, как в Нави. Не серый. Не холодный. Живой. Он стоял на пороге.

Деревья. Серебряные листья. Как у яблони. Только больше. Выше. Стволы — белые. Как берёза. Но не берёза. Что-то другое. Он смотрел на них. И думал: а не отсюда ли яблоня? Та, что в Саду. Может, отросток. Может, семя. Может, память.

Тишина. Ни ветра. Ни звука. Ни птиц. Ни шороха. Воздух как будто застыл. Стоял. Не двигался. Он дышал — и не чувствовал воздуха. Как будто воздух был — и не был.

Он пошёл. По дороге. Белой. Каменной. Гладкой. На земле оставались следы. Его следы. Он смотрел на них. И думал.

Почему Правь его пустила? Святогор сказал: ни духам. Ни душам. Ни наблюдателям. Никому. А он — вошёл. Прошёл. Идёт. Почему?

Он думал. И понимал. Он — не дух. Не душа. Не наблюдатель. Он — ни то. Ни другое. Ни третье. Он — Алексей. Человек. Который прошёл через избу. Стал частью Нави. Но не в круге. Не отрабатывает. Не поднимается. Не переродится. Он — аномалия. Ошибка. То, чего не должно быть.

Дорога вела вперёд. К дворцу.

Дворец показался впереди. На горизонте. Огромный. Белый. Колоннада. Золото. Высоко. Далеко.

Подошёл. Поднялся по ступеням. Белым. Каменным. Гладким. Осмотрелся. Тысячи лет прошли. Но тут всё неизменно. Ни пыли. Ни трещин. Ни следов времени. Как будто вчера.

Он вошёл внутрь.

Зал. Огромный. Потолок терялся вверху. Колонны. Стены. Фрески. Фрески были везде. На стенах. На колоннах. На потолке. Краски — живые. Яркие. Как будто вчера нарисованы. Он подошёл ближе. Посмотрел.

На одной — боги. Высокие. Светлые. Они стояли над людьми. Люди смотрели на них. Снизу вверх. В глазах — страх. Или благоговение. Или надежда. Боги протягивали руки. Что-то давали. Огонь. Зерно. Инструменты. Люди принимали. Кланялись. Уходили.

На другой — люди. Много. Они несли к чаше. Огромной. Каменной. Артефакты. Золото. Серебро. Что-то ещё. Бросали в чашу. Чаша светилась. Наполнялась. Свет шёл вверх. К богам. Боги стояли. Смотрели. Принимали.

На третьей — боги и люди. Вместе. На равных. Сидели. Говорили. Смеялись. Ели. Пили. Как друзья. Как равные. Как те, кто вместе. Боги не были выше. Люди не были ниже. Они были — вместе.

Он смотрел на эти фрески. Потом пошёл дальше. В следующий зал.

Там был источник. Огромная чаша. Фонтан. Каменный. Он подошёл. Посмотрел. Дно — не пустое. На дне лежали артефакты. Тусклые. Тяжёлые. Незнакомые. Слезы. Браслеты. Кольца. Пластины. Обломки. Такие же, как у Кощея в сундуке. Много. Он смотрел на них. Долго.

Кто-то был тут. После богов или при них? Принёс их сюда. Собрал. Сложил. Зачем — не знал.

Он стоял. Смотрел на чашу. На фрески. Тишина. Богов нет. Ушли. Давно. Только фрески. Только чаша. Только артефакты.

Потом развернулся. Пошёл обратно. К двери. Не оглядывался. Дворец остался позади. Белый. Молчаливый. Деревья. Серебряные листья. Дорога. Следы. Его следы.

Дверь была там же. Открытая. Он вышел. Дверь закрылась. Тихо. Без звука. Ключ исчез. Вернулся туда, откуда его взяли. В провал. Ждать.

Святогор стоял у яблони. Смотрел на него. Молчал.

Алексей не сказал ничего. Не попрощался. Просто повернулся. Пошёл. В избу. Не оглядываясь.

Глава 8. Осознание

Он вошёл. Сел на лавку. Протянул руки к печи.

Огонь тлел ровно. Угли на живой воде. День и ночь. Он смотрел на них. Мысли шли сами. Не спрашивали разрешения. Не ждали.

Кто принёс артефакты в Правь? Правь закрыта. Для всех. Для духов. Для душ. Для наблюдателей. А кто-то был. Кто-то принёс. Сложил. В чашу. На дно. Кто?

Пятый. Только он. Кощей — не дух. Не душа. Не наблюдатель. Вне круга. Но не аномалия. Не ошибка. Он — часть системы. Функция. Роль. Блюститель. Он нужен. Он следит. Он решает. Он — порядок.

Пятый был Кощеем. С волей. С памятью. С желанием. Он мог. Он начал собирать, когда стал Кощеем. Тогда же и относил. Недолго. Но успел. Много. Не всё. Но много.

Зачем?

Он понимал. Артефакты дали боги. В начале. Чтобы помочь. Научить. Поднять. Люди взяли. Приняли. Пользовались. Но не вернули. Оставили себе. А должны были — вернуть. Отдать. Тогда — стали бы равны. Но люди не вернули. Оставили. И боги остались — над ними. А люди — под ними. Круг не разомкнулся. Так и шло. Веками. Пока боги не ушли. Пока вера не иссякла.

Пятый собирал их. Везде. Через нечисть. Через духов. Через тех, кто таскал. Нёс. Складывал. Он собирал их. В Правь. Чтобы разорвать круг. Чтобы люди раскрыли себя. Чтобы встали в ряд с богами. Рядом.

Он хотел разорвать круг. Он хотел, чтобы люди стали равны. Он хотел, чтобы всё изменилось. Он один видел выход. Один. Среди всех.

Почему боги так похожи на людей? Те же лица. Те же руки. Те же глаза.

Потому что они — те же. Не выше. Не ниже. Просто — первые. Просто — те, кто создал. Но не лучше. Не хуже. Такие же. Как люди. Как духи. Как он. Просто — знали больше. Могли больше. А люди — не знали. Не могли. Пока. Но могли бы. Если бы вернули. Если бы стали равны. Если бы разомкнули круг.

Каков финал всего круга? Есть ли он вообще?

Он смотрел на угли. Круг. Люди живут. Умирают. Становятся духами. Отрабатывают. Поднимаются. Перерождаются. Снова живут. Снова умирают. Круг. Финал? Есть ли он? Или нет? Может, есть. Может, нет. Может, круг — не круг. Может, спираль. Может, движение. Может, путь. Куда? Зачем?

Он вспоминал. Пятый ходил по всем мирам. Видел всё. Везде. Всё повторяется. Или замерло. Меняются обстоятельства. Но не причины и следствия. Люди рождаются. Живут. Умирают. Круг. Он видел это. И не мог понять. Зачем? Зачем круг, если ничего не меняется? Зачем путь, если нет выхода?

Пятый видел выход. Один. Среди всех. Среди духов. Среди людей. Среди наблюдателей. Он один видел путь. Путь из круга. И понимал. Люди не осознают. Пока живут той жизнью. Что была. Что есть. Что будет. Они не видят. Не понимают. Не хотят. Они в круге. И не знают. И не узнают. Пока не выйдут. А выйти нельзя. Пока не поймёшь. А понять нельзя. Пока не выйдешь. Круг.

Так ли уж не прав был Пятый? Глядя на тысячи лет хождения по кругу. Глядя на людей. На духов. На богов. На всех. Кто ходит. Кто не видит. Кто не понимает. Кто не хочет. Так ли уж не прав?

Мысль была тихой. Глубокой. Где-то на дне. Она не спорила. Не кричала. Просто была. Просто лежала. И он знал: она — правда. Или часть правды.

Кот и Волк — часть системы. Они не позволили бы ему действовать. Спокойно. Тихо. До конца. Потому Пятый и отправил их в Бездну. Не убил. Не стёр. Отправил. В место. Где они не могли помешать. А его и Марину — отпустил. Не тронул. Не убрал. Почему? Может, знал: они не опасны. Может, знал: они не помешают. А может — что-то другое. Что-то, чего Алексей не понимал.

Огонь тлел. Угли на живой воде.

Он сидел. Думал. А если рассказать? Объяснить? Смогут ли люди понять и сделать осознанный выбор? И может ли он, тот кто прошел через все миры это сделать? Имеет ли право? Да и как это делать находясь тут?

Ответ пришел оттуда же. Из самой глубины сознания – кольца. Только с помощью них он сможет передать людям утраченные знания…