Пятый. Часть 3. Ведана.

Глава 1

Оглавление

Глава 1. Утро. 2

Глава 2. Лесной дух. 5

Глава 3. Праздник. 8

Глава 4. Вечер. 12

Глава 5. Купцы.. 15

Глава 6. Бегство. 17

Глава 7. Жизнь в лесу. 19

Глава 8. Уход детей. 21

Глава 9. Смерть. 23

Глава 10. Ночь после. 24

Глава 11. Кольцо. 26

Глава 12 Знакомство. 27

Глава 1. Утро

Ведана проснулась до петухов.

Так было всегда — не потому, что надо, а потому что тело помнило само: скоро рассвет, печь, дети. Она лежала ещё мгновение, глядя в темноту, слушая дыхание Ратко — ровное, глубокое, тяжёлое. За стеной, на полатях, заворочалась Мила. Ведана улыбнулась и встала.

Босые ноги привычно нашли половицы. В печи ещё теплился жар — она подложила бересты, раздула. Огонь взялся сразу, живой. Ведана зачерпнула воды из ведра, плеснула в лицо. Холод прогнал остатки сна.

Утро потекло своим чередом. Замесила тесто — руки делали сами, мысли были далеко. Достала горшок со вчерашней кашей, поставила к огню. Сходила в клеть, принесла крынку молока. Мила уже слезла с полатей. Сидела на лавке, тёрла глаза кулаком.

— Мам, а Ждана где?

— Спит ещё. Не буди.

— А он обещал мне куклу новую показать.

— Покажет. Дай брату поспать.

Мила вздохнула — тяжело, совсем как взрослая — и забралась на лавку с ногами. Ведана сунула ей краюху, намазанную мёдом. Та вцепилась обеими руками и затихла.

Заскрипели половицы — Ратко встал. Прошёл к умывальнику, фыркнул. Ведана покосилась на него: широкие плечи, руки в старых шрамах от окалины. Он поймал её взгляд, усмехнулся в усы.

— Чего?

— Ничего. Садись.

Сели втроём — Ждана пока не будили, пусть поспит, вчера допоздна помогал отцу в кузнице. Ели молча. Ратко макал хлеб в молоко, Мила болтала ногами и клевала носом. Ведана смотрела на них и чувствовала: всё правильно. Всё так, как должно быть.

Потом Ратко ушёл. Мила убежала к соседским девочкам — у них там было важное дело с тряпичными куклами. Ведана вышла во двор.

Под навесом, укрытые от дождя и солнца, висели пучки трав. Зверобой, душица, тысячелистник, ромашка. Ведана перебрала их — где подсохло, где надо бы досушить. Травы пахли летом, покоем, детством. Она задержала руку над зверобоем, прикрыла глаза.

У калитки скрипнуло. Ведана обернулась.

Соседка Дарёна — молодая ещё, но уже с сединой в косе — мяла в руках передник.

— Веданушка, глянь. Опять.

Ведана вытерла руки о фартук. Подошла. Из-за спины Дарёна вывела мальчишку — щуплого, бледного, с красной щекой. Зуб.

— Второй день мается. Не спит, не ест.

Ведана присела, заглянула мальчишке в рот. Покачала головой.

— Идите в избу.

Достала с полки горшочек с настоем — ромашка, шалфей, ещё что-то, только ей ведомое. Смочила тряпицу, приложила к щеке. Мальчишка зашипел, но выдержал.

— Держи. Пусть пожуёт немного.

Сунула ему в рот сухой корешок. Тот скривился, но жевал.

— До вечера пройдёт. Завтра придёте — ещё посмотрю.

Дарёна закивала, забрала сына. У двери обернулась.

— Спасибо, Веданушка. Ты уж прости, что всё к тебе да к тебе.

— А к кому ещё? — Ведана пожала плечами. — На то и ведунья.

Дарёна ушла. Ведана постояла в дверях, глядя на улицу. Деревня просыпалась: скрипели колодцы, мычали коровы, где-то перекликались бабы. Солнце уже поднялось над лесом и золотило пыль на дороге.

Она вернулась во двор. Поправила травы. Подумала: надо бы ещё в лес сходить, пока погода держит. Зверобой уже отошёл, но душицы ещё можно набрать. И заодно проверить то место у оврага — там, где в прошлом году брала корень девясила.

Из избы вышел Ждана — заспанный, лохматый, в отца. Потянулся.

— Мам, поесть чего?

— Каша в печи. Молоко на столе.

Он кивнул и скрылся в избе. Ведана проводила его взглядом. Скоро совсем взрослый станет. Ратко говорит — пора учить кузнечному делу всерьёз. Она согласна. Только время летит — не удержать.

День катился дальше. Приходили ещё соседи — у кого поясницу прихватило, у кого младенца сглазили. Ведана поила настоями, шептала, накладывала руки. Не ведьма — ведунья. Разница простая: ведьма вредит, ведунья помогает. В деревне это знали. Побаивались, конечно, но приходили. Потому что помогало.

К вечеру она собрала узелок: хлеб, соль, горшок с мёдом. Водяной мёд уважал — она знала это давно, ещё от матери. Ратко, вернувшись из кузницы, глянул на сборы, но спрашивать не стал. Только сказал:

— Ты осторожнее. Волки нынче близко.

— Я недалеко, — ответила она. — К старице.

Он не понимал её дел с духами, но и не мешал. Знал: Ведана попусту ничего не делает.

Солнце уже клонилось к закату. Она вышла за околицу, миновала поле и углубилась в лес. Тропа была знакомая — каждый поворот, каждый корень. Пахло прелью и сыростью. Где-то вдалеке стучал дятел.

Лес кончился. Впереди темнела старица — длинная, узкая, заросшая осокой. Ведана подошла к воде. Остановилась у большого плоского камня. Положила на него хлеб. Рядом — щепоть соли. Капнула мёда — янтарная капля растеклась по серому камню.

Выпрямилась. И заговорила — негромко, как говорят с тем, кто слушает, но не ответит:

— Мельникова внука лихорадка треплет. Ромашка не берёт, бузина не берёт. Нужна трава водяной перец. Приду завтра. В долгу не останусь.

Замолчала. По воде пошли круги — медленные, широкие. Не от рыбы, не от ветра. От самого дна.

Ведана поклонилась. Развернулась и ушла.

Дома её ждали. Ратко сидел на крыльце, чинил упряжь. Увидел — отложил работу. Пошёл следом в избу.

Ужинали вчетвером. Ждана рассказывал, как помогал отцу в кузнице — гордо, взахлёб. Мила перебивала, требовала внимания. Ратко хохотал, подливал молока. Ведана смотрела на них и улыбалась.

Ночью, когда дети уснули, Ратко обнял её.

— Что у старицы?

— Просила траву. Мельникову внуку худо.

— Даст?

— Даст. Завтра схожу.

Ратко ничего не сказал. Только прижал крепче.

Утром она проснулась снова до петухов. День прошёл как обычно: печь, травы, соседи. Ближе к вечеру Ведана опять собралась в лес.

На этот раз Ратко не спросил — просто проводил взглядом от калитки.

Она шла знакомой тропой. Лес стоял безмолвный. У старицы остановилась. Подошла к камню.

Хлеба не было. Соль исчезла. Только мёд ещё поблёскивал на серой поверхности — его смывало дольше.

А на том месте, где вчера лежали дары, лежала трава.

Длинная, узкая, с мелкими белыми цветами. Водяной перец. Свежая, будто только сорванная. Но как она легла на камень — Ведана не видела. И не должна была видеть. Таков порядок.

Она взяла траву. Поднесла к лицу — запах свежий, острый. От лихорадки. То самое.

— Благодарю, — сказала она негромко.

Поклонилась воде — низко, в пояс. По воде снова пошли круги — на этот раз едва заметные, расходящиеся плавно, без спешки. Потом сошлись. Вода стала гладкой и тёмной.

Ведана завернула траву в тряпицу и пошла обратно.

У околицы её снова ждал Ратко. Увидел — кивнул.

— Дала?

— Дал. — Она усмехнулась. — Водяной — он не женщина.

Ратко хмыкнул. Пошли рядом.

Дома Ведана сразу прошла к печи. Достала горшочек, залила траву кипятком. Запахло рекой и чем-то острым. Настой будет готов к утру. Мельников внук поправится.

Она села к столу. Ратко сел напротив. Дети уже спали. В избе было тепло.

— Устала? — спросил он.

— Нет. — Она покачала головой. — Это другое. Когда просишь — и тебе отвечают. Когда даёшь — и у тебя берут. Это как... — она задумалась. — Как будто всё на своих местах.

Ратко ничего не ответил. Просто накрыл её ладонь своей. Она перевернула руку и переплела пальцы с его пальцами.

За окном стояла ночь. Где-то далеко, за лесом, старица блестела под луной. Камень был пуст. Трава ушла к людям. Водяной, невидимый, смотрел из глубины. Ничего не ждал. Просто был на своём месте.

Как и Ведана. Как и Ратко. Как и всё в этом мире.

Глава 2. Лесной дух

Два дня спустя Ведана перебирала травы под навесом, когда услышала крик.

Не обычный — не бабий, не детский. Так кричат, когда теряют последнее. Ведана выпрямилась. Вытерла руки о фартук. Пошла к калитке.

По улице бежала женщина. В сбитом платке, растрёпанная. Увидела Ведану — вцепилась в плетень.

— Веданушка! Пропала! С вечера нету!

— Кто? — Ведана взяла её за плечи, заставила выдохнуть.

— Любава. Моя Любава. Пошла за ягодой и не вернулась. Мужики всю ночь лес прочёсывали — ничего. Ни следа, ни голоса.

Ведана помолчала. Посмотрела на лес — тёмный, неподвижный. Потом перевела взгляд на женщину.

— Жди.

Собралась быстро. Узелок: хлеб, соль, горсть зерна. Мёд на этот раз не взяла — Леший мёд не жалует, это она тоже знала от матери. Водяной принимает дары и отвечает делом — молча, без слов. Леший иначе: он говорит через сны, а плату берёт работой. Лесному духу — лесной дар.

Ратко у калитки стоял уже. Видел соседку, слышал крик.

— В лес?

— В лес.

— Может, с тобой?

— Нет. В своём лесу он при чужих говорить не станет.

Ратко помрачнел, но спорить не стал. Только сказал:

— К полудню не вернёшься — я за тобой.

Ведана кивнула. Перекинула косу через плечо и пошла.

Лес встретил её тишиной. Не той, что бывает перед грозой, а другой — глубокой, как вода в старице. Птицы молчали. Ветки не шевелились. Ведана шла знакомой тропой, но с каждым шагом лес становился чужим. Не враждебным — внимательным. Будто смотрел.

Она остановилась у старого дуба. Того, что стоял на развилке трёх троп. Дуб был огромный, в три обхвата. В стволе чернело дупло — глубокое, сухое. Ведана положила хлеб у корней. Рядом — соль. Рассыпала зерно — жёлтые крупинки легли на серый мох.

Выпрямилась. Заговорила:

— Лес честной. Лесной хозяин. Ребёнок в твоих владениях потерялся. Девочка. Любава. Не со зла пришла — по ягоду. Верни. В долгу не останусь.

Замолчала. Стояла долго — считала вдохи.

Лес молчал. Ни треска, ни шороха. Только мох под ногами пружинил, как живой.

Ведана поклонилась дубу. Развернулась и пошла обратно. Не оглядывалась.

---

Дома её ждали. Женщина сидела на лавке, прижимала к груди платок. Ратко стоял у печи. Дети притихли в углу.

— Что? — спросила женщина.

— Ждать.

— Сколько?

— До завтра.

Женщина заплакала — беззвучно, одними плечами. Ведана села рядом. Ничего не говорила. Просто сидела.

Ночь пришла быстрее обычного. Ведана легла, но не спала — смотрела в темноту. Ратко молчал. Знал: сейчас говорить не надо.

Она и сама не заметила, как провалилась.

Ей снился пень.

Старый, трухлявый — из тех, что остаются после лесного пожара. Чёрный, в трещинах. Мох обходил его стороной. Трава не росла.

И голос — не голос даже, а шорох, как ветер в сухой листве:

— Убери мёртвое. Тогда помогу.

Ведана проснулась до света.

Утром она пришла к избе пропавшей девочки. Женщина сидела на крыльце — не спала, не ела. Увидела Ведану — вскочила.

— Что?

— Леший ребёнка в обиду не даст. Но вы должны сделать дело.

— Какое?

— У старой гари есть поляна. Посреди неё — трухлявый пень. Его надо выкорчевать. Собрать всё до последнего корня. Тогда Леший укажет путь.

Женщина закивала. Бросилась к соседям — поднимать мужиков.

Через час семеро стояли у поляны. Пень был трухлявый насквозь — топор вошёл, как в масло. Корни, однако, держались глубоко. Рыли, рубили, тащили. Через два часа от пня осталась яма. Корни и щепу снесли в овраг.

Ведана стояла у края поляны. Ждала.

Из леса потянуло ветром. Тёплым, живым.

— Всё, — сказала Ведана. — Пошли обратно.

— А где искать-то? — спросила мать.

— Пошли. Увидим.

Они двинулись в обратный путь. Шли через лес — те же деревья, те же овраги. И вдруг Ведана остановилась. Слева от их тропы открылась другая — узкая, но ясная. Раньше её не было. Между стволами лежал мох, примятый ровно, будто кто-то прошёл и оставил след.

— Сюда, — сказала Ведана.

Тропа петляла меж деревьев, ныряла в овраг, поднималась на взгорок. Шли молча. Ветра не было, но ветки расступались, как живые.

Через полчаса вышли к поляне.

Посередине стояла яблоня — старая, корявая, но живая. Ветки гнулись под тяжестью плодов — мелких, жёлтых, тронутых румянцем. Под яблоней, свернувшись калачиком, спала девочка. Любава. Рядом стояла корзинка с ягодой — полная, нетронутая.

Мать бросилась к ней. Обняла. Девочка проснулась, захлопала глазами.

— Мам? Я ягод набрала. И уснула чего-то.

— Ничего, — шептала мать, гладя её по голове. — Ничего. Главное — нашлась.

Обратно шли той же тропой. Ведана не запоминала дорогу — знала: это бесполезно. Только Леший знает. Приведёт — и уведёт.

У околицы их встречали. Мать с ребёнком обступили, охали, плакали. Ведана постояла в стороне и тихо ушла к себе.

На следующий день пришла Дарёна. В руках — корзинка.

— Веданушка, а покажи, где та поляна. Там, говорят, яблоня — яблок видимо-невидимо. И ягоды вокруг — крупные, спелые. Наберём.

Ведана покачала головой.

— Не найдёте теперь.

— Да почему? Ты же дорогу знаешь.

— Не знаю. Только Леший знает. А он не любит, когда он сделал, спас, а на его добро покушаются.

Дарёна помялась. Видно было: не верит. Но спорить не стала.

Вечером Ведана увидела из-за плетня: Дарёна и ещё две бабы ушли в лес с корзинами. Вернулись затемно. Пустые. Смотрели под ноги. Дорогу к дому Дарёна искала долго — улицу свою не узнавала, петляла меж дворов. А одна из баб весь вечер потом молчала, словно язык отнялся.

Ратко, услышав это, хмыкнул.

— Леший шалит?

— Не шалит. Учит.

Ратко кивнул. Больше вопросов не задавал.

Ночью Ведана вышла во двор. Луна стояла над лесом. Где-то там, за деревьями, спала поляна. Тропа к ней уже закрылась. Леший сделал своё дело.

Она постояла, глядя в темноту. Потом вернулась в избу. Ратко спал. Дети спали.

Глава 3. Праздник

Утро праздника выдалось ясным.

Ведана вышла во двор и зажмурилась. Солнце ещё грело — не по-летнему, без жара, но ласково, как бывает только в начале осени. Небо стояло высокое, чистое. Ни облачка.

С деревни уже тянуло дымом. Где-то стучали топоры — мужики ладили столы. Бабы перекликались, таскали горшки, корзины, рушники. Собаки лаяли. Дети носились между дворами, и ветер носил их крики вместе с жёлтыми листьями.

Ведана стояла и смотрела. Праздник урожая. День, когда деревня собирается вместе. Когда благодарят землю, делятся хлебом и вспоминают, что они — одна семья.

— Мам! — Мила выскочила из избы, дёрнула за рукав. — А когда столы накроют?

— Скоро. Куда ты торопишься?

— Там Дарёнка уже! Она мне венок обещала!

— Беги.

Мила сорвалась с места. Коса за спиной подпрыгивала. Ведана проводила её взглядом и улыбнулась.

Из избы вышел Ратко. В чистой рубахе, причёсанный. Усы расчёсаны — она таких с утра не видела. Ведана хмыкнула.

— Никак на праздник собрался?

— А то. — Он приобнял её за плечи. — Ты глянь, погода какая. Будто специально для нас.

— Будто, — согласилась она.

Ждана вышел последним. Тоже причёсанный, тоже в чистом. Встал рядом с отцом — вытянулся, развернул плечи. Почти одного роста уже. Ведана посмотрела на них и покачала головой.

— Ну, пошли. Не опоздать бы.

К полудню деревня собралась на выгоне.

Столы сколотили из длинных досок, накрыли рушниками. Чего тут только не было: пироги с капустой и грибами, горшки с кашей, варёная репа с мёдом, солёные огурцы, рыба, студень, хлеб — пшеничный, ржаной, с тмином. В середине, на особом блюде, лежал каравай — круглый, румяный. Его пекли в складчину, и каждая хозяйка добавила свою горсть муки.

Ведана принесла пирог с яблоками. Поставила на край стола, отошла.

Народ собирался. Приходили семьями. Мужики в чистых рубахах, бабы в нарядных платках. Старики рассаживались по лавкам. Молодёжь сбивалась в кучки — парни толкались, девушки смеялись, поглядывали через плечо.

Ведана нашла глазами Ратко. Он стоял у столов с другими мужиками, о чём-то говорил, размахивал руками. До неё долетали обрывки: кузница, заказ, подкова. Она улыбнулась. Ратко и в праздник оставался кузнецом.

Ждана был там же — рядом с отцом. Слушал, кивал. Взрослый.

Мила бегала с другими девочками. Они плели венки из последних цветов — ромашки уже отошли, но календула ещё цвела, и кто-то притащил охапку рябины. Мила старательно заплетала стебли, высунув язык от усердия.

— Веданушка! — окликнули сбоку.

Она обернулась. Дарёна стояла с корзинкой, а рядом с ней — мельникова сноха, чей сын болел лихорадкой. Увидела Ведану — подошла.

— Спасибо тебе. Мальчик мой поправился. На второй день уже бегал.

— Хорошо, — ответила Ведана. — Я рада.

Сноха помялась, потом сунула ей в руку узелок.

— Вот. Яйца. Больше нечем пока.

— Не надо. Трава водяная, не моя заслуга.

— Бери, — сказала сноха твёрдо. — Не отказывай.

Ведана взяла. Кивнула. Сноха улыбнулась и пошла к столам.

Чуть поодаль стояла ещё одна женщина. Та, чья дочка пропадала в лесу. Любава вертелась рядом с ней, дёргала за руку, показывала на других детей. Мать поймала взгляд Веданы. Ничего не сказала — только кивнула. И в этом кивке было больше благодарности, чем в иных речах.

День катился дальше. Ели, пили, говорили речи. Старый дед Стоян, что помнил ещё прошлую войну, поднялся с места и долго, путано благодарил землю, небо и всех богов разом. Ему хлопали. Бабы затянули песню — протяжную, грустную. Потом другую — весёлую. Мужики подхватили.

После обеда пошли пляски.

Девушки вышли в круг первыми. Завели песню — сперва тихую, потом быстрее, и вот уже ноги сами пошли в пляс. Парни подхватили. Платки мелькали, сапоги били в землю. Песня взлетала над выгоном, и ей подпевали все — кто у столов, кто в стороне. Старики хлопали в ладоши, задавая ритм.

Ведана стояла в стороне. Смотрела.

— Иди сюда.

Ратко взял её за руку и потянул в круг.

— Ой, да куда мне...

— Иди-иди.

Она не стала спорить. Пошла. И вдруг всё исчезло — столы, соседи, дети. Осталась только песня и муж. Ратко плясал так, что земля дрожала. Ведана кружилась рядом, платок сбился на плечи, коса расплелась. Она смеялась.

Потом завели медленную. Пары встали. Голоса плыли над выгоном — протяжные, грустные, какие поют только осенью.

Ратко положил руки ей на плечи. Она прижалась к нему. Толпа вокруг двигалась, но они стояли на месте.

— Хорошо, — сказала она.

— Хорошо, — ответил он.

Мила, пробегая мимо, дёрнула её за подол. Ведана обернулась.

— Мам! Мы с девочками пойдём венки на воду пускать!

— Идите. Только к реке не лезьте.

— Не полезем!

Мила умчалась. Ведана посмотрела ей вслед. Потом нашла глазами Ждану — тот сидел с парнями постарше, слушал какие-то байки. Серьёзный. Почти взрослый.

Праздник дышал.

К вечеру небо изменилось.

Сперва никто не заметил. Солнце клонилось к закату, тени стали длиннее — обычное дело. Но потом откуда-то с севера потянуло холодом. Резким, не осенним. Таким, от которого пальцы сами сжимаются в кулаки.

Ведана подняла голову.

Над лесом собирались тучи. Тяжёлые, серые. Они ползли быстро, заволакивая чистое небо. Ветер усилился. Зашумели деревья. Со столов сорвало рушник, и он покатился по траве, как белая птица.

Народ засуетился. Бабы бросились собирать посуду. Мужики принялись убирать столы.

Ведана стояла, подняв голову. Ветер бил в лицо, трепал платок.

— Ведана! — Ратко подошёл, взял за локоть. — Пойдём. Сейчас дождь будет.

— Да, — ответила она, не двигаясь. — Сейчас.

— Ты чего?

— Ничего.

Она мотнула головой и пошла к дому.

Дождь хлынул, когда они уже были под навесом. Крупный, холодный. Забарабанил по крыше, зашумел в листве. Праздник кончился.

Ведана стояла на крыльце и смотрела, как вода заливает выгон. Столы стояли пустые. Рушники намокли и почернели. Цветы, что девочки не доплели в венки, ветер разметал по траве.

Ратко вышел сзади. Накинул на плечи шерстяной платок.

— Замёрзнешь.

— Спасибо.

Она куталась в платок и смотрела в темноту. Тучи закрыли небо. Ни луны, ни звёзд. Только дождь.

— Ты какая-то не своя, — сказал Ратко.

— Почудилось.

— Что?

— Холод. Слишком резко.

— Осень.

— Да, — сказала она. — Осень.

Но осенью этот холод не пах. Он пах зимой. Ранней. Неправильной. Такой, что сулит долгую голодную зиму. Такой, что приходит не вовремя.

Ведана потянула платок плотнее.

— Пойдём в избу.

— Пойдём.

Дети уже спали. Мила так и не успела пустить венок — дождь загнал всех по домам. Ждана лежал на полатях, закинув руки за голову. Ведана поправила одеяло на Миле, постояла над детьми. Потом села к столу.

Ратко сел напротив. Молчал. Ждал.

— Ничего не случилось, — сказала она. — Просто ветер переменился.

— Бывает.

— Бывает.

Она легла, но долго не спала. Слушала дождь. И где-то там, за шумом воды, ей чудился другой звук. Далёкий, едва слышный. Будто шли кони. Много коней.

Она закрыла глаза. Заставила себя уснуть. Но холод с севера так и не ушёл.

Глава 4. Вечер

Ратко вернулся из кузницы позже обычного.

Ведана услышала его шаги ещё с улицы — тяжёлые, усталые. Дверь отворилась. Он вошёл, стащил рубаху через голову, плеснул воды из ведра в умывальник. Долго тёр руки — смывал сажу. Сегодня был сложный заказ: сошник для плуга, два серпа и ещё что-то, что Ведана не запомнила.

— Всё? — спросила она.

— Всё. — Он вытер лицо, повесил рушник на плечо. — Завтра серпы доделаю. Там один с пустотой внутри — не звенит. Придётся перековывать.

— Перекуёшь.

— Перекую.

Он сел к столу. Ведана поставила перед ним горшок с кашей, нарезала хлеба, подвинула крынку с молоком. Ратко ел молча. Она сидела напротив, подперев щёку рукой, и смотрела, как он макает хлеб в молоко — совсем как Мила.

Дети уже поели. Ждана сидел на лавке у печи, перебирал ремешки для упряжи — помогал отцу. Пальцы у него были уже не детские: широкие, в мелких порезах. Отцовские пальцы.

Мила устроилась на полу. Перед ней лежала кукла — тряпичная, с вышитыми глазами и косой из льняных ниток. Старая. Левая рука держалась на честном слове, подол протёрся.

— Мам, — сказала Мила, не поднимая головы.

— Что?

— А можно мне новую куклу?

— Зачем тебе новая? Эта хорошая.

— У Дарёнки другая. С красным сарафаном. И с лентами в косе. А у моей сарафана нет.

— У твоей есть фартук.

— Фартук — это не сарафан.

Ведана переглянулась с Ратко. Тот хмыкнул в усы.

— Я тебе ленту дам, — сказала она. — Красную. Сама пришьёшь.

Мила подняла голову. Глаза заблестели.

— Сама?

— Сама. Пора учиться.

— Я умею! Я Дарёнке помогала!

— Вот и хорошо.

Мила схватила куклу и убежала за перегородку — искать ленту. Ведана проводила её взглядом и покачала головой.

— Растёт.

— Растёт, — согласился Ратко.

Ждана отложил ремешки, подошёл к столу. Сел напротив матери. Помолчал. Потом сказал:

— Мам, я завтра с отцом в кузницу пойду. На весь день.

— На весь? — Ведана подняла бровь. — А как же лес? Ты хотел силки проверять.

— Силки подождут. — Ждана посмотрел на отца. — Там серп перековать надо. И сошник не готов. Отец сказал — поможешь.

Ратко кивнул.

— Пора ему настоящее дело дать. Хватит уже угли таскать.

Ведана перевела взгляд с сына на мужа. Оба смотрели на неё — серьёзные, одинаковые. Она вздохнула.

— Ладно. Только рукавицы не снимай. Искры знаешь какие.

— Знаю, — сказал Ждана. И улыбнулся — в первый раз за вечер. Улыбка у него была ещё детская: широкая, открытая.

Ратко поднялся из-за стола, потянулся. Подошёл к печи, присел рядом с Милой. Та уже нашла ленту и пыталась пришить её к голове куклы. Получалось криво. Ратко взял у неё иголку, сделал два стежка — ровных, крепких. Мила смотрела, открыв рот.

— Ты умеешь? — спросила она шёпотом.

— Я кузнец. Кузнец всё умеет.

Ведана засмеялась. Ратко обернулся, подмигнул ей.

За окном шумели голые ветки. В избе было тепло. Пахло кашей, хлебом, сухими травами.

Ведана поднялась, собрала посуду. Поставила чугунок с водой на печь — завтра понадобится. Прошла к полатям, поправила одеяло на Миле. Та уже спала, прижимая куклу к груди. Лента была пришита криво, но держалась.

Ждана лёг следом. Долго ворочался, потом затих.

Ведана села к столу. Ратко сел напротив. Молчали. Но это было хорошее молчание — не тяжёлое, а сытое, вечернее.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О Миле. О Ждане. О тебе. — Она помолчала. — О том, как быстро летит время.

— Летит, — согласился он.

— Кажется, вчера Ждана первый шаг сделал. А теперь — в кузницу на весь день.

— А Мила без ленты спать не ложится.

Ведана улыбнулась. Потом взгляд её стал серьёзным.

— Ратко.

— Что?

— Ты заметил? Холод с севера. На празднике. Он так и не ушёл.

Ратко помолчал.

— Зима будет ранняя.

— Может, и зима. — Она не сказала того, о чём думала. Не стала говорить про стук копыт. Про тучи, которые ползли слишком быстро.

Он накрыл её ладонь своей. Пальцы были горячие, шершавые.

— Всё будет хорошо. Ты же сама говорила: всё на своих местах.

— Говорила.

— Вот и сейчас на своих.

Она кивнула. Но внутри, где-то под сердцем, холод с севера так и не растаял. Ведана знала: это не к добру.

— Пойдём спать, — сказала она.

— Пойдём.

Ночью она проснулась. В избе было тихо. Ратко дышал ровно. Дети спали.

Ведана встала, накинула платок и вышла на крыльцо.

Луна стояла круглая, яркая. Лес чернел вдалеке. Дорога была пуста. Ни ветра, ни дождя — только тишина, густая и неподвижная.

Ей показалось — или где-то далеко, у самой кромки леса, мелькнул огонёк. Маленький, красноватый. Словно кто-то зажёг факел и тут же погасил.

Она постояла ещё. Огонёк не повторился.

— Почудилось, — прошептала она.

Но когда вернулась в избу, сон уже не шёл. Она легла и слушала тишину. И тишина эта была не доброй. Она была внимательной. Будто лес не спал. Будто ждал.

Глава 5. Купцы

Купцы пришли в полдень.

Ведана первой заметила их ещё с огорода — три телеги, запряжённые попарно, с высокими бортами и холщовыми навесами. Лошади шли устало, возчики щурились на низкое солнце. Земля под ногами была твёрдая — первый заморозок прихватил её ночью, и трава на обочине поседела от инея.

Она вытерла руки, вышла за калитку. Телеги уже сворачивали к выгону — туда, где ещё недавно стояли столы для праздника. Купцы каждый год приходили одной и той же дорогой, в одно и то же время. Осенью, после сбора урожая, когда есть чем торговать и есть что покупать. Всегда сытые, шумные, с лентами на дугах. Но в этот раз лент не было. И возчики не пели.

Ведана пошла к выгону. У крайней телеги уже собрались бабы — Дарёна, мельникова сноха, ещё несколько. Мужики подходили неторопливо, степенно. Ратко стоял в стороне, скрестив руки. Увидел жену — кивнул.

Старший купец, грузный мужик с седой бородой и шрамом через бровь, спрыгнул с телеги. Отряхнулся. Оглядел собравшихся.

— Здравствуй, народ.

— Здравствуй, Горазд, — отозвался дед Стоян. — Давно тебя не было. Думали, не придёшь нынче.

— Пришёл. — Купец помолчал. — Только товара меньше обычного. И дорога была хуже.

Он махнул возчикам. Те откинули пологи. На телегах лежали ткани, горшки, связки сушёной рыбы, мешочки с солью. Но всего этого было вполовину меньше, чем в прошлый раз. И цены купец назвал выше.

Пока бабы охали и щупали ткани, Ведана стояла молча. Она смотрела не на товар, а на купца. На то, как он щурится. Как постукивает пальцами по борту телеги.

Когда бабы отошли, она подошла ближе.

— Горазд.

— Что, ведунья?

— Ты сказал — дорога была хуже. Что на дороге?

Купец посмотрел на неё долгим взглядом. Потом отвёл глаза.

— Святилище сожгли. На перекрёстке, у Старого брода. Мы всегда там останавливались. Теперь — пепел. И люди говорят... — он осёкся.

— Что говорят?

— Говорят, священные рощи вырубили. Которые за рекой. Там, где раньше на Купалу ходили. Пришли чужие люди, с топорами. Деревья старые — в три обхвата. Всё под корень. И ведунью одну убили. Не здесь — дальше к северу. Говорят, она к духам ходила. За то и убили.

Тишина повисла над выгоном. Бабы, что минуту назад щупали ткани, замерли. Дарёна прижала руки к груди. Мельникова сноха побледнела.

Ведана стояла неподвижно.

— Далеко это, — сказал кто-то из мужиков. — До нас не дойдут.

— Не дойдут, — поддержал другой.

Ратко подошёл к жене. Встал рядом. Молчал.

— Ты-то сам как? — спросила Ведана купца.

— А что я? Я человек торговый. Моё дело — товар довезти. — Он помолчал. — Но в этот раз я ночью не спал. Слушал. Чего со мной не бывало никогда.

Он вздохнул и пошёл к лошадям.

Торг продолжался, но уже не так бойко. Бабы покупали соль и ткани, но без обычного смеха. Мужики разглядывали ножи и топоры, но не торговались. Ведана отошла к краю выгона и стояла там, глядя на лес.

Ратко подошёл сзади.

— Что думаешь?

— То же, что и ты.

— Дойдут?

— Не знаю. — Она помолчала. — Но если дойдут — нам не отсидеться.

— Уйдём в лес?

— Уйдём. Если что.

Ратко кивнул. Ничего не сказал. Только взял её за руку — крепко, как тогда, на празднике.

Купцы уехали к вечеру. Телеги скрылись за поворотом дороги. К ночи опять подморозило. Лужи на дороге затянуло тонким ледком — первым в этом году. Ведана стояла на крыльце, кутаясь в платок, и смотрела, как выгон серебрится под луной.

Деревня затихла. Но тишина эта была не прежней — не уютной, не вечерней. Она была настороженной. Как лес в тот день, когда пропала Любава.

Ночью Ведана долго не спала. Лежала, слушала дыхание Ратко. За стеной, на полатях, ворочались дети. Всё было как обычно. Но где-то там, далеко, горели святилища. Падали старые деревья. И чужие люди убивали ведуний только за то, что те ходили к духам.

Она закрыла глаза, но сон не шёл.

Глава 6. Бегство

Слухи ширились.

Сперва говорили — далеко, на севере, убили ведунью. Потом — за рекой вырубили священную рощу. Потом — в соседней волости сожгли святилище, а тех, кто ходил туда с дарами, разогнали с побоями. Потом — в трёх днях пути, у Старого брода, чужие люди остановили обоз и спрашивали, кто тут знается с духами. И каждый новый слух был ближе предыдущего.

Деревня молчала. Но по ночам уже никто не выходил за околицу без ножа. Мужики точили топоры. Бабы прятали детей и перестали петь. Даже собаки лаяли реже — будто чуяли: лучше не привлекать внимания.

А потом пришли они.

Ведана возвращалась от мельника — носила настой для младшего — и увидела чужих у околицы. Двое конных, в тёмных плащах. Кони нервничали, переступали с ноги на ногу, вскидывали головы. Всадники говорили с дедом Стояном. Тот стоял, сжимая посох обеими руками, и качал головой.

Чужие развернули коней и уехали. Не спеша. Уверенно. Будто знали: никуда эта деревня не денется.

Ведана подошла к деду.

— Чего хотели?

— Ведунью искали. — Стоян смотрел им вслед. — Спрашивали, кто тут к духам ходит. Кто травами лечит. Я сказал — нет таких. Может, поверили. Может, нет.

Ведана кивнула. Пошла к дому.

Ратко был в кузнице. Она вошла и остановилась у двери. Он поднял голову, увидел её лицо — и отложил молот. Медленно, будто ставя точку.

— Что?

— Пора. Собирайтесь. Я скоро.

Он не спросил — куда, зачем, надолго ли. Просто кивнул. Снял фартук. Пошёл в избу.

Ведана осталась одна в кузнице. Постояла, положив ладонь на холодную наковальню. Потом вышла. Взяла узелок — хлеб, соль. Мёд не понадобится. Она знала, о чём будет просить.

Лес встретил её тишиной. Ветки не шевелились, птицы молчали. Под ногами шуршали листья — сухие, с белым налётом инея по краям. Зима была уже близко.

Ведана шла знакомой тропой. Каждый поворот, каждый корень. Сколько раз она здесь ходила? К Водяному за травой. К Лешему за помощью. К дубу с дарами. Лес был её вторым домом. Теперь он станет единственным. Может быть, навсегда.

Старица лежала перед ней — тёмная и неподвижная. У берегов её прихватило тонким ледком. От воды поднимался холод. Камень был пуст.

Ведана положила хлеб. Рядом — соль. Выпрямилась. Долго смотрела в воду. Потом заговорила:

— Водяной. Мы уходим. За нами придут. Дай туман. Густой. Чтобы следа не видно было. Чтобы кони не прошли. Чтобы чужие не нашли.

Замолчала. Ждала.

Вода отозвалась быстрее, чем в прошлый раз. Будто он ждал. Под тонким ледком пошли круги. Лёд треснул, разошёлся тёмными полосами. Ведана поклонилась — низко, в пояс.

— Спасибо тебе.

Развернулась и пошла обратно.

Дома всё было готово. Ратко собрал инструмент — самое нужное: топор, молот, клещи. Ждана стоял с мешком за плечами — в мешке гремели горшки и крынка с молоком. Мила прижимала к груди куклу. На голове у неё криво сидела красная лента.

Ведана обвела взглядом избу. Печь. Стол. Пучки трав под потолком — душица, зверобой, ромашка. Она потянулась и сняла один — зверобой. Сунула за пазуху. Остальное — пусть остается. Ещё взяла горшочек с настоем для мельникова внука — не успела отнести. Теперь уже не отнесёт.

У двери обернулась. Здесь прошла её жизнь. Здесь она проснулась в первый раз после свадьбы. Здесь родила Ждану. Здесь Мила сказала первое слово. Здесь Ратко держал её за руку в долгие зимние вечера.

Она закрыла дверь. Без слёз. Без вздоха. Просто закрыла.

— Идём.

Вышли затемно. И тут от земли начал подниматься туман. Сперва лёгкий, слоистый — как дыхание на морозе. Потом гуще. Потом — стена. Он поднимался и поднимался, заволакивая поле, деревню, дорогу. Избы, плетни, колодцы — всё исчезало, как будто и не было никогда. Собаки молчали. Даже ветер стих.

Водяной держал слово.

Ведана вела. Она знала: в лесу, в укромных местах, с давних пор стояли землянки. Их рыли ещё деды — на случай войны, мора, неурожая. Прятались там, пережидали. Мать рассказывала: в одну из таких уходили, когда мор пришёл. Ведана сама была в одной — давно, ещё девчонкой. Помнила дорогу.

Шли долго. Тропа петляла меж деревьев, уходила в овраг, поднималась на взгорок. Мила молчала. Ждана помогал отцу нести поклажу. Ратко шёл последним, оглядывался. Никого. Только туман. Только голые ветки над головой. Только шорох мёрзлых листьев под ногами.

Землянка нашлась у оврага, под старой елью. Вход зарос дёрном, но Ведана помнила: здесь. Разгребла траву, отвалила доску. Внутри пахло землёй и старым дымом.

Она вошла первой. Огляделась. Нары вдоль стен — две штуки, широкие. Печурка в углу, грубой кладки. Горшок старый на полу, треснутый, но целый. Кто-то здесь уже жил когда-то. И, может, ещё вернётся.

Ведана развела огонь. Пламя осветило стены, лица. Мила сидела на нарах. Ждана устраивал мешки в углу. Ратко стоял у входа, опершись о притолоку, и смотрел в темноту.

— Долго нам здесь? — спросил он.

— Не знаю. Пока не уйдут.

— А если не уйдут?

— Тогда дальше пойдём. Есть ещё места.

Ратко кивнул. Сел рядом. Обнял её за плечи. Она прижалась к нему. Огонь трещал. Дети засыпали.

За стенами землянки стоял туман. Густой, белый. Никто не пройдёт. Никто не найдёт.

Глава 7. Жизнь в лесу

Первый день ушёл на обустройство.

Ратко проверил печурку — кладка держала, дым уходил вверх, в продушину, прикрытую дёрном. Он прочистил её, выгреб старую золу. Ведана вытряхнула нары, вымела земляной пол, разложила травы по углам — от сырости, от мышей, от дурного глаза. Ждана натаскал лапника, устелил нары толстым слоем. Мила нашла место для куклы — в углу, где потеплее, — и устроила ей постель из сухого мха.

К вечеру землянка уже не казалась чужой. Пахло дымом, хвоей и чем-то ещё — тем, чем пахнет дом, если в нём живут.

— Ничего, — сказал Ратко, оглядывая стены. — Жить можно.

— Можно, — согласилась Ведана.

Мила нарекла куклу Леной — в честь новой красной ленты, и теперь Лена была главной в землянке после Веданы. Мила усаживала её у печурки, кормила воображаемой кашей и рассказывала ей про деревню — про Дарёнку, про венки, про то, как они ещё вернутся.

Ведана слушала и молчала. Ничего не обещала.

На второй день Ратко ушёл на охоту.

Вернулся к вечеру — с зайцем. Не бог весть какая добыча, но на похлёбку хватит. Разделал тушку у оврага, шкурку отдал Ждане.

— Учись. Пригодится.

Ждана взял шкурку. Повертел в руках. Потом достал нож и принялся скоблить — старательно, но неумело. Ратко поправлял его, показывал, как держать лезвие, как не испортить мех. Ведана смотрела на них от входа в землянку. Мужчины. Один — уже. Второй — почти.

Мила тем временем собирала ветки для костра. Серьёзная, сосредоточенная. Складывала их в кучку и пересчитывала, шепча что-то себе под нос. Потом прибежала к матери.

— Мам, а здесь волки есть?

— Есть. Далеко.

— А они нас не съедят?

— Не съедят. У них свои дела.

Мила подумала и побежала обратно к веткам.

К исходу первой недели быт наладился.

Ведана собирала травы — те, что ещё можно было найти до снега. Корень девясила, остатки душицы, горькую полынь. Сушила их у печурки, раскладывала по мешочкам. В землянке теперь пахло не только дымом, но и лугом.

Ратко поставил силки. Ждана помогал — учился. Первый раз провозились полдня, и силок вышел кривой. Второй — лучше. Третий — как у отца. Ждана смотрел на свою работу и улыбался — уже не детской улыбкой, а скупой, мужской.

Вечером сидели у огня. Мила пристраивалась рядом с куклой и требовала сказку. Ведана рассказывала — про Лешего, который спрятал девочку под яблоней, а потом вернул матери. Про Водяного, который поднимает туман. Про духов, которые живут в лесу и помогают тем, кто соблюдает правила.

— А мы соблюдаем? — спрашивала Мила.

— Соблюдаем.

— Тогда они нам помогут?

— Уже помогли.

Мила помолчала, теребя куклу. Потом спросила:

— Мам, а как там в деревне?

Ведана не ответила сразу. Ратко отвёл глаза. Ждана, сидевший у входа, замер.

— Не знаю, — сказала Ведана. — Надеюсь, хорошо.

Мила кивнула и прижала куклу к щеке. Через минуту она уже спала. Ратко укрыл её своим тулупом. Ждана сидел у входа, слушал лес. Ведана смотрела в огонь.

Ей хотелось верить, что так будет долго. Что они переждут зиму. Что весной можно будет вернуться.

Она протянула руки к теплу. В землянке было тихо. Только огонь потрескивал. Только ветер шумел в голых ветках над головой.

Ратко сел рядом. Ничего не сказал. Просто положил руку ей на плечо. Она накрыла его ладонь своей.

За стенами землянки стоял лес. Тёмный, зимний. Но здесь, внутри, было тепло. И пахло домом.

Глава 8. Уход детей

Ждана разбудил Милу до рассвета.

Она спала, прижав куклу к щеке. Лента сбилась набок. Ждана тронул её за плечо.

— Мила. Вставай.

Она заворочалась, открыла глаза.

— Темно ещё.

— Тихо. Слушай.

Она села, протёрла глаза кулаком. Ждана говорил шёпотом:

— Мы быстро. Сходим к деревне, посмотрим издали и вернёмся. Мать с отцом не узнают. Они к ручью ушли, за припасами. Вернутся не скоро.

Мила покосилась на нары — пустые, со сбитым одеялом. Родители уже ушли. Она подумала о деревне. О Дарёнке. О венках. О том, как там сейчас.

— А если нас увидят?

— Не увидят. Мы по краю, через овраг. Я дорогу знаю.

Мила прижала куклу к груди. Поколебалась. Потом кивнула.

Они выскользнули из землянки. Лес стоял серый, тихий. Небо только начинало светлеть. Мёрзлые листья хрустели под ногами. Ждана шёл первым, Мила — за ним.

Ведана и Ратко вернулись к полудню.

Она сразу поняла: что-то не так. Слишком тихо. Слишком пусто.

— Ждана? Мила?

Никто не отозвался.

Она обошла землянку. Заглянула за ель. Вернулась. Ратко стоял у входа, смотрел на неё.

— Их нет.

— Может, к ручью пошли?

— Вдвоём? Без нас?

Ратко ничего не ответил. Но глаза его стали другими.

Ведана накинула платок.

— Идём.

Они шли быстро. Не говорили. Ведана знала: дети могли пойти только в одно место. В деревню. Мила скучала. Ждана хотел ей помочь. Она сама оставила их без присмотра. Сама.

Лес кончился. Впереди лежало поле, прихваченное морозом. За полем — деревня. Их деревня. Ведана ускорила шаг. Ратко догнал её, взял за руку.

— Если что — я первый.

Она кивнула.

Дети дошли до околицы.

Деревня была не такой, как раньше. Притихшей. Дым не поднимался над крышами. Собаки не лаяли. Только у дома Веданы стояли кони. Чужие.

Ждана остановился.

— Дальше не пойдём. Я же обещал — посмотрим издали и обратно.

Мила встала на цыпочки. Смотрела на дом, где прошла её жизнь. На окно, за которым мать ставила тесто. На крыльцо, где отец чинил упряжь. На калитку, которую она открывала сто раз.

— А почему там кони?

— Не знаю. Пойдём обратно.

Они развернулись — и увидели мельника.

Он стоял в нескольких шагах. Вышел из-за угла бесшумно. Смотрел на них. Узнал.

— А ну, стойте.

Ждана схватил Милу за руку.

— Бежим.

Но мельник уже шагнул вперёд. Схватил Ждану за плечо. Пальцы у него были цепкие, сильные — мельничьи пальцы, привыкшие держать.

— Пустите! — Ждана рванулся. Мельник держал крепко.

Мила заплакала, вцепилась в куклу.

— Не надо! Мы ничего не сделали!

Мельник не ответил. Взял Милу за шиворот и поволок обоих к дому Веданы. Молча. Даже не глядя на них.

У крыльца стояли конники. Двое. Увидели мельника, переглянулись.

— Вот, — сказал мельник, подталкивая детей вперёд. — Ведуньины. Из леса пришли. Сами.

Старший конник посмотрел на детей. Потом на мельника. Кивнул.

— Добро. Иди.

Мельник развернулся и пошёл прочь. Быстро. Не оглядываясь.

Мила плакала. Ждана стоял, выпрямив спину. Он смотрел вслед мельнику. И взгляд у него был не детский. Совсем не детский.

Глава 9. Смерть

Они вошли в деревню с восточной стороны, через огороды.

Ведана шла первой. Ратко держался чуть позади, на шаг. Улицы были пусты. Ни соседей, ни собак. Только ветер. Только мёрзлая пыль на дороге.

У дома Дарёны она остановилась. Окна были закрыты ставнями. Из трубы не шёл дым. Она постучала. Тишина. Позвала. Никто не отозвался.

— Никого, — сказала она.

— Идут, — ответил Ратко.

Она обернулась. От околицы к ним двигались четверо. Конники. И ещё несколько — местные мужики, с топорами. Среди них Ведана узнала мельника. Он держался позади, лица не поднимал.

— Беги, — сказал Ратко. — Ищи детей.

— Ратко...

— Беги.

Он взял топор обеими руками и пошёл им навстречу. Ведана попятилась. Потом развернулась и побежала.

За спиной — глухой удар, звон металла, короткий вскрик. И тишина. Слишком быстрая тишина.

Она бежала.

Деревня была чужая. Не та, где она прожила жизнь. Пустая. Мёртвая.

Она металась по улицам. Заглядывала во дворы, за плетни, в хлева. Стучала в двери. Одни были заперты. Другие — распахнуты настежь, и внутри ни души. У дома Стояна валялся посох — с которым он стоял у околицы. У колодца — полное ведро, прихваченное ледком.

— Ждана! Мила!

Никто не отозвался. Деревня молчала. Бросила её.

У крайнего дома, вжавшись в стену, стояла старуха. Куталась в рваный платок. Ведана схватила её за плечи.

— Дети! Двое! Мальчик и девочка! Где они?

Старуха подняла трясущуюся руку. Показала в сторону выгона.

— Всех ведунов... на пригорок... и детей тоже.

Ведана бросилась к выгону.

Она бежала, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле. Выгон. Столбы. Пригорок. Старый дуб.

Под дубом что-то лежало. Маленькое. С красной лентой.

Она упала на колени.

Мила. Кукла прижата к груди. Лента сбилась набок, намокла от растаявшего снега. Ждана. В кулаке зажат ремешок от первого силка, который он сделал сам. Чуть поодаль — Ратко. Его принесли сюда уже потом. Положили рядом. Как будто семья должна быть вместе.

Ведана стояла на коленях. Смотрела. Руки лежали ладонями вверх. Снег падал на них и не таял. Она слышала шаги за спиной. Не обернулась. Не могла. Не хотела.

Удар пришёлся в затылок — резкий, короткий. Она рухнула лицом в снег.

— Готова?

— Готова. Пошли.

Шаги стихли.

Она очнулась от холода.

Снег всё падал. Медленно, беззвучно. Крупные хлопья ложились на лицо. Она открыла глаза. Серое небо. Голые ветки дуба.

Рядом лежала Мила. Ждана. Ратко. Снег заметал их — белый, чистый, стирающий лица.

Её посчитали мёртвой. Бросили. Она жива — но не чувствует этого. Она вообще ничего не чувствует.

Кровь на затылке запеклась, стягивала кожу. Тело было чужим. Не слушалось. Она лежала и смотрела, как снег падает на дочь. На куклу, прижатую к груди. На красную ленту в волосах куклы , которую она дала Миле в тот вечер, дома, когда Ратко ещё был жив. «Я тебе ленту дам. Красную. Сама пришьёшь», — сказала она тогда. А он взял иголку, сделал два стежка и сказал: «Кузнец всё умеет». Лента намокла и потемнела. Но держалась. Рядом лежал Ждана. В кулаке — ремешок от первого силка. Она узнала неумелый узел на конце. Ведана разжала холодные пальцы сына. Взяла ремешок. Взяла куклу из рук дочери.Сняла с руки мужа кольцо. Положила обе вещи за пазуху. Кольцо надела себе на палец. Выпрямилась. И пошла.

Куда — не знала. Ноги несли сами. В лес. Мимо землянки — она не зашла. Не могла.

Она шла. Без слёз. Без крика. Без мыслей. Только снег. Только лес. Только тишина.

Глава 10. Ночь после

Она шла через лес.

Снег всё падал — густой, ровный. Ветки гнулись под его тяжестью. Следы за спиной исчезали быстрее, чем она делала новый шаг. Лес не был ей чужим. Лес был никаким. Как и она сама.

Она не помнила, как миновала землянку. Не помнила, где свернула, где перешла ручей. Ноги несли сами. Ветки расступались, не цепляя. Может быть, Леший ещё помнил её. Может быть, просто не было причин держать.

Ночь настигла её у старой ели. Она села под корнями, прислонилась спиной к стволу. Холода не чувствовала. Снег падал на плечи, на колени, на руки. Она не стряхивала. Смотрела перед собой.

Мыслей не было. Только картинки. Вот Мила тянется за красной лентой. Вот Ждана ставит первый силок. Вот Ратко кладёт руку ей на плечо и говорит: «Всё на своих местах». Она закрыла глаза. Открыла. Ничего не изменилось. Снег. Лес. Тишина.

Перед рассветом она встала и пошла дальше.

Сосна показалась внезапно.

Лес расступился — и вот она. Старая, скрученная, будто ветер веками выкручивал её, но так и не смог сломать. Ветки сплетались в узел над головой. Под ногами — голый камень, не тронутый снегом.

Ведана остановилась. Подняла голову. Постояла. Потом опустилась на колени и запела.

Песня была без слов. Тихая, низкая. Не колыбельная. Не плач. Так поют те, кто уже всё сказал. Голос уходил в снег, в корни, в камень. Лес слушал.

Она не услышала шагов. Просто в какой-то миг поняла: перед ней стоит женщина. Высокая, прямая. В тёмном платке. С посохом в руке. Смотрит. Ждёт.

Ведана знала, кто перед ней. Знала всегда — с детства, с материнских сказок. Яга. Та, что приходит к потерявшим всё. Та, что забирает. Или даёт.

— Ты звала, — сказала Яга. — Я пришла. Что ты хочешь?

— Я хочу помнить. — Голос Веданы был тихим, но не дрожал. — У меня ничего больше не осталось.

Яга смотрела на неё долго. Снег падал, не касаясь её плеч.

— Это твой выбор?

— Да.

— Хорошо.

Яга повернулась и пошла. Ведана — за ней. Они миновали сосну, углубились в лес. Снег всё падал, но воздух начал меняться — становился плотным, тяжёлым. Серым. Деревья теряли очертания. Тишина стала глубже.

А потом снег застыл.

Хлопья повисли в воздухе — неподвижно, будто время остановилось. Ведана протянула руку. Снежинка не растаяла на ладони. Просто лежала — маленькая, белая, мёртвая.

— Идём, — сказала Яга. — Не оглядывайся.

Ведана опустила руку. Сделала шаг. Ещё один. Воздух сгустился в стену, сжал грудь — и отпустил. Снег исчез. И мир вокруг стал серым.

Навь.

Впереди, на поляне, стояла изба. Простая, срубленная из тёмных брёвен. Крыша крыта дранкой. Окно светилось неярким жёлтым светом. Над трубой поднимался тонкий дым.

Яга остановилась у крыльца.

— Это твой новый дом. Здесь ты будешь помнить. Всегда.

Ведана смотрела на избу. Потом на свои руки. Они были ещё человеческими. Но уже не совсем.

— Что мне делать?

— Жить. Принимать тех, кто придёт. Помогать тем, кто просит. Помнить тех, кого любила. — Яга помолчала. — И однажды, когда срок выйдет, ты станешь выше. Или не станешь. Это зависит только от тебя.

Ведана кивнула. Подошла к двери. Взялась за скобу. Обернулась. Яга уже не было.

Ведана открыла дверь и вошла.

В избе было тепло. Пахло травами и воском. На столе горела свеча. У печи стоял горшок с углями. На полке лежали пучки сухой полыни.

Она села на лавку. Сложила руки на коленях. И долго сидела так, глядя в огонь.

Она будет помнить. Всегда.

Глава 11. Кольцо

К вечеру всадник был у реки.

Деревня здесь ещё жила. Горели окна. Дымили трубы. Собаки лаяли на окраине. Он проехал по улице, спешился у крайнего дома. Вошёл.

За столом сидел человек. Обычный с виду — не старый, не молодой. На пальце — простое чёрное кольцо. Всадник остановился у двери.

— Всё сделано. Ведунья мертва. Вместе с семьёй.

Человек с кольцом выслушал. Медленно покрутил кольцо на пальце.

— Хорошо.

Всадник вышел. Человек остался один. Смотрел на кольцо. Чёрный ободок тускло блестел в свете свечи.

— Мы исправим этот мир, — сказал он себе. Негромко. Без торжества.

Поднялся. Подошёл к окну. За ним падал снег — такой же, как над пустой деревней, над пригорком, над дубом.

Он смотрел в темноту и думал о следующей цели.

Глава 12. Знакомство

Баюн узнал о новой Яге не сразу.

Весть принёс Водяной — встретил у старицы, когда Кот проходил мимо по каким-то своим делам, уже и не вспомнить каким. Водяной высунулся из воды по грудь, отряхнул тину с бороды и сказал:

— Там это. Новая Яга появилась. Изба встала у кривого оврага. Раньше пусто было, а теперь дым идёт.

— Давно?

— Дней пять. Может, семь.

Баюн кивнул. Ничего не ответил. Но маршрут свой изменил.

Он всегда приходил к новым Ягам. Не по обязанности — по любопытству. Каждая Яга была когда-то человеком. Каждая пришла в Навь своей дорогой — через горе, через потерю, через выбор, который нельзя отменить. И каждая устраивалась по-своему. Кто-то ломался быстро — и тогда изба ветшала, травы гнили, а Яга сидела у печи годами, глядя в пустоту. Кто-то держался. С такими было интереснее.

До кривого оврага он шёл почти сутки. Лес здесь был не то чтобы глухой, но неприветливый — деревья росли криво, будто их с детства гнули к земле. Пахло сыростью и палой листвой.

Избу он увидел издалека.

Она стояла на небольшой поляне, у самого края оврага. Небольшая. Сруб из тёмных брёвен, крыша крыта дранкой. Ни резьбы, ни ставень — ничего лишнего. Из трубы поднимался тонкий дым. От крыльца к оврагу вела едва заметная тропка — видно, хозяйка ходила за водой.

Баюн обошёл избу по кругу. Заглянул под крыльцо — нет ли чьих следов. Осмотрел землю у порога. Ничего лишнего. Ни сора, ни щепок, ни оброненной тряпицы. Чисто.

— Хозяйка будет крепкая, — сказал он сам себе. И толкнул дверь.

Он видел много изб. Яги обустраивались по-разному. У одних травы висели пучками как попало, у других горшки громоздились в углах, у третьих на столе неделями лежала недоеденная каша. Здесь — ничего подобного.

Пучки трав — ровными рядами, каждый перевязан отдельно: зверобой к зверобою, полынь к полыни, душица к душице. Горшки на полках — строго по размеру, от больших к малым. Глиняные плошки — одна к одной, без единого скола. Стол выскоблен до светлого дерева. У печи — ни золинки. Даже угли лежали так, будто их укладывали по одному.

Баюн прошёлся вдоль полок. Остановился у стола. На столе — ничего лишнего. Только свеча в медном подсвечнике да стопка чистой холстины.

Он хмыкнул.

— Хозяйка будет очень крепкая.

И пошёл к горшкам.

В первом оказалась каша — ещё тёплая. Во втором — сушёные коренья. В третьем — сметана, густая, жёлтая. Баюн одобрительно кивнул. В четвёртом — холодец, а рядом, в отдельной плошке, тёртый хрен. Баюн заглянул в плошку, вдохнул, облизнулся.

— Очень крепкая, — повторил он с чувством.

В пятом — топлёное молоко. Он запустил морду в шестой, когда за спиной скрипнула дверь.

— Это что тут такое происходит? А ну брысь!

Баюн замер. Медленно, не торопясь, вытащил морду из горшка. Аккуратно — даже лапой не пришлось поправлять крышку. Провёл языком по усам. И только после этого повернулся.

На пороге стояла женщина.

Высокая. Прямая. В тёмном платке, надвинутом низко на лоб. В одной руке — посох, в другой — пучок какой-то травы, видно только что сорванной. Платье простое, подол в земле. Но держалась она так, будто не по оврагам ходила, а по княжьим палатам.

Глаза у женщины были серые. Холодные. Но за холодом, глубоко, стояла боль — свежая, незажившая, такая, что дышать рядом с ней было трудно.

Баюн видел таких. Видел тех, кто приходит в Навь не за силой. За тем, что нельзя забыть.

Женщина смотрела на него в упор. Не боялась. Ждала.

Он понял: то, что он сейчас скажет, и то, как она ответит, определит их отношения навсегда. Возможно, на тысячи лет.

Баюн выпрямился. Хвост качнулся. И произнёс медленно, с достоинством:

— Какой такой брысь. Я Баюн.

Она не шевельнулась. Но он увидел, как она считывает его. Не лицо — суть. Древность. Чужеродность. То, что он не дух. Не Яга. Не человек. Нечто иное, старше всех, кого она встречала.

Взгляд её не дрогнул.

— Мне хоть Кощей тут хозяйка я.

Баюн моргнул. Медленно. Оценил.

Она стояла перед ним — смертная, только что перешагнувшая порог Нави. В чужом мире. Без поддержки. Без знаний. И говорила с древним Наблюдателем так, будто имела на это полное право.

И вдруг он понял: эта — не сдастся. Никогда. Не перед ним. Не перед Кощеем. Не перед самой Навью. И ещё он понял другое: эта будет Высшей. Не сразу. Может, через сотни лет. Но обязательно.

Он сел. Обернул хвост вокруг лап. И заговорил совсем другим тоном — спокойным, почти домашним:

— Так. Начнём сначала. Позвольте представиться: Кот Баюн. Наблюдатель. По совместительству поэт и песенник. Пришёл познакомиться.

Она смотрела на него ещё мгновение. Потом что-то дрогнуло в лице — едва заметно, в уголках губ.

— Веда... — Она осеклась. Выпрямилась. — Низшая Яга.

Баюн чуть склонил голову.

— Ничего страшного. Даже Навь не в силах отобрать твоё имя.

Она встретила его взгляд. Молча. Потом кивнула — едва заметно. Прошла к столу, положила посох на лавку. И сказала:

— Садись к столу, Баюн. Раз пришёл знакомиться.

Кот улыбнулся — одними усами.

— Вот это другой разговор.

Она достала две плошки. Из третьего горшка зачерпнула сметаны. Из четвёртого — холодца, и отдельно, в маленькой глиняной мисочке, поставила на стол тёртый хрен. Села напротив.

— Ты извини, что без приглашения, — сказал Баюн, заглядывая в плошку. — Я, вообще-то, вежливый. Но когда никого нет, а горшки стоят...

— Я заметила, — перебила она.

Баюн хмыкнул. Попробовал сметану. Закрыл глаза от удовольствия. Потом зачерпнул холодца, макнул в хрен, отправил в пасть и замер.

— Хороша, — сказал он наконец. — Сама делала?

— Сама.

— Добро. Очень добро.

Они помолчали. За окном сгущался серый сумрак. В печи потрескивали угли.

— Ты ко всем новым Ягам приходишь? — спросила она.

— Ко всем. Вы, Яги, — единственные, кто ещё помнит Явь. С вами интереснее.

Она не ответила. Смотрела в свою плошку. Потом подняла глаза.

— Баюн. Это ведь навсегда?

Кот перестал есть. Поднял голову. Посмотрел на неё.

— Да, — сказал он. — Это навсегда. Но ты сама выбрала. И я думаю, ты знала, на что шла.

— Знала.

— Тогда какая разница?

Она чуть усмехнулась — невесело, но искренне.

— Никакой.

Баюн вернулся к еде. Яга сидела, сложив руки на столе. Молчала. Но молчание это было уже не таким тяжёлым, как вначале.

Когда плошка опустела, Кот поднялся.

— Ну, мне пора. Спасибо за угощение.

— Приходи ещё, — сказала она.

Баюн остановился у двери. Обернулся.

— Приду. Ты крепкая, Яга. Из тебя будет толк.

— Спасибо, Баюн.

Он кивнул и вышел.

На поляне было тихо. Серый сумрак висел над оврагом. Кот постоял у крыльца, вдохнул сырой воздух. Оглянулся на избу.

Тонкий дым поднимался над крышей. За мутным окошком горел жёлтый свет.

Он представил, как она сейчас вернётся к столу. Соберёт плошки — свою и его. Вымoет. Поставит на место — ровно, одну к одной. Поправит горшки, которые он сдвинул. Проведёт ладонью по столу — не потому что грязно, а потому что так надо. Так правильно. Так держат мир, когда он рушится.

— Будет толк, — повторил он сам себе. — Я это вижу.

И шагнул в лес.

А в избе Яга стояла у стола и смотрела на дверь, за которой только что исчез серый хвост. Потом взяла плошку, из которой ел Баюн. Повертела в руках. Усмехнулась — на этот раз чуть теплее. И пошла к печи. Завтра нужно сделать много дел. А сегодня — всё правильно. Всё на своих местах.