Пять имён счастья

Глава 1

— Заклинаю тебя пятью тайными именами, явись, Летиция, и даруй мне счастье, как о том сказано в гримуаре Эльтефирона! — закончил я сложное заклинание призыва, включавшее вышепомянутые пять тайных имён ангела, а также тайные имена всего Божественного конклава.

— Я, Летиция, явилась по твоему зову, смертный, — голос звучал как пение свадебной свирели, пьянил как вино, а от сияния, исходившего из гексаграммы, я даже зажмурился.

— О Летиция, посланница богов! Я слышал, что ты и только ты одна даруешь счастье призвавшему тебя — счастье, равного которому нет под этими звёздами. Были ли правдивы эти слухи?

— Смотря что ты понимаешь под счастьем. У вас, смертных, значения этого слова порой… своеобразны. Тебе нужна прекрасная дева? Казна, полная золотых монет? Власть над миром? А может быть, погибель всех твоих врагов?

— Ничто из этого, Летиция. Не скрою, когда-то я мечтал о прекрасной деве, а лучше о нескольких, но те времена давно прошли. Я больше не юноша, мои волосы поседели, да и не нужны мне были женщины, помимо Амальтеи, с тех пор как встретил её. В деньгах я давно не нуждаюсь — я придворный маг короля, и придворной пенсии мне хватает на все мои нужды, а для излишеств и всех сокровищ мира будет недостаточно. Власть никогда меня не привлекала — она несет с собой ответственность, а что я буду делать с ответственностью за всех живущих? С этим и боги-то справляются серединка на половинку, куда уж мне. А до врагов мне дела нет.

— Ты богохульствуешь, смертный. Страшись гнева богов!

— И что же они со мной сделают? Поразят молнией небесной? Я прожил достаточно и смерти не боюсь. Но ты, кажется, решила меня заболтать и увести разговор в сторону? Не выйдет, уж поверь. Я ищу того счастья, о котором говорят философы. Состояния души, в котором она уподобляется богам, что ничего не жаждут и ни в чем не нуждаются, а только лишь радуются каждому мгновению, и радость эта никогда не умаляется, что бы ни случилось.

— Многого просишь ты, — смеется ангел. — Не знаю, смогу ли дать тебе это, ибо вы, смертные, облечены материей, а она сама по себе рождает недостаток и конечность всего, что из неё состоит. Скажи же мне, как долго ты искал меня? Пять моих тайных имён разбросаны по всему миру, и я думала, что не найдет их никто до скончания века.

— Первое твоё имя было записано на пергаменте и вставлено между страниц одного из гримуаров, Летиция. Я отыскал его, когда был ещё учеником Академии, и с тех пор, как узнал, что именно попало мне в руки, загорелся мечтой призвать тебя. Было это полвека назад.

— Для вас, смертных, это долгий срок. Но что же случилось после?

— Я писал письма во все магические академии всем ученым мужам, они же в лучшем случае не отвечали ничего, а в худшем принимали за умалишенного, как будто я решил погнаться за луной или достать звезду с неба. Так продолжалось много лет, покуда мне не ответила одна молодая волшебница из небольшого северного королевства. Она участвовала в исследовательском походе далеко в тундру, где руины древних городов, уничтоженных когда-то ледниками, и нашла одно из твоих имён, выбитое полузабытыми рунами на единственной колонне, оставшейся от храма.

— Ах, Храм Недремлющего Солнца в Эаресселе… Слышал бы ты, смертный, какие стихи декламировали поэты, собиравшиеся в его колоннадах, какая музыка там лилась, как сияли глаза влюбленных, которых там венчали! Им бы точно не понадобилась я, чтобы обрести счастье… Всё в вашем мире так скоротечно.

— Увы, Летиция, чтобы стать свидетелем тому, о чем ты говоришь, мне надо было родиться во времена, когда мои собственные предки не умели не то что писать, а даже плавить бронзу или приручать собак. Но я рассказал лишь про два твоих имени из пяти. Стоит ли мне продолжать, или ты уже утомилась?

— Смертный, я тысячелетиями слушаю музыку сфер. Она, конечно, прекрасна, но порой надоедает. Продолжай.

— Так вот, ту волшебницу звали Амальтеей, и она горела тем же, что и я. Песню про тебя и твои тайные имена пели в ее родной деревне как колыбельную, давно забыв её смысл, но она всегда верила, что за ней скрывается нечто большее. И над ней так же смеялись и считали чудаковатой. Мы начали переписываться, обмениваться знаниями и исследованиями. Так я обрел родственную мне душу. Единственную, кто понимал меня, не осуждал, не насмехался, не призывал наконец повзрослеть и перестать гоняться за призрачной мечтой.

— Разве ты не был счастлив?

— Был, разумеется. Особенно когда мы встретились, и вдруг все учёные слова потеряли смысл. Мы уже знали друг о друге куда больше, чем положено просто коллегам. Она писала мне про детство в холодном, продуваемом северными ветрами замке, про то, как чуралась ровесников, но могла часами слушать ветер, ревущий над фьордами, или собирать цветы у звонко поющего ручья. Я же рассказывал, как вырос в портовом квартале, среди нищих, моряков и шлюх, не зная отца и матери. Как побирался, чтобы лечь спать не на голодный желудок… не знаю, что бы я делал, если бы во мне не пробудился Дар и меня не забрали в Академию. Мы знали друг о друге всё — и ничего.

— Что ты имеешь в виду?

— Лучше единожды увидеть прекрасную картину, чем тысячекратно о ней услышать. Наконец встретившись, мы оба поняли, что хотим знать не просто факты из биографии друг друга или общие интересы. Держа её в объятиях, глядя в глаза цвета штормового неба, я, словно молитву, повторял её имя, а она — моё. Между нами родилось — и враз расцвело — нечто большее, чем просто сотрудничество. И в тот миг я поистине был счастлив.

— Но всё же недостаточно?

— Как тебе сказать… Мы подумали: если таковым может быть счастье, доступное двоим смертным, то во сколько же раз его превосходит то, что даруют ангелы?

— Словом, вы решили вместе гоняться за призрачной мечтой, — смеётся Летиция. — Что же, у вас вышло, можете себя поздравить. Твоя жена сейчас в трансе?

— Да, медитирует в соседней комнате, насыщая силой этот чертог. Готовя ритуал, мы решили, что у неё лучше получается отдавать энергию и направлять её ради того, чтобы дозваться до вышних сфер, а у меня — чертить сигиллы, ориентировать необходимые предметы и разговаривать с сущностями вроде тебя. Поскольку вызывали мы оба, то и счастье должны получить вместе.

— Просто поразительно, как вольно порой смертные интерпретируют законы мироздания, будто Творец — это деревенский судья, которого можно запутать казуистикой. Но прежде, чем я оглашу свой вердикт, скажи мне, что же было после?

— Твой интерес льстит мне, Летиция. Это ведь просто жизнь обычных смертных.

— Жизнь обычных смертных, которые всего лишь отыскали одно из самых тайных заклятий в своем мире? Кажется, кто-то из нас слишком вольно толкует понятие «обычный смертный», и это совершенно точно не я.

— Как пожелаешь. Мы углубились в древние книги, путешествовали по разным городам и странам. Наконец набрели на следы ещё двух твоих тайных имён, и решили разделиться. Я направился на Туманные острова. Ими вот уже сто лет правил владыка вампиров, поработивший местных жителей. Он и его подручные требовали с подданных кровавую дань, и чем больше времени проходило, тем больше. Они запрещали им поклоняться любым богам, кроме их самих, носить оружие и даже жениться без разрешения — в чем смысл последнего, кроме чистого упоения властью, я, признаться, не понимаю. Несколько раз порабощённые восставали, но снова и снова их втаптывали в кровавую грязь кони рыцарей смерти.

— Некромантия… ваш вечный бич. Никак не можете смириться со своей судьбой, не понимая, что есть сферы выше, чем ваш материальный мир, и что смерть — врата в них.

— Прежде чем осуждать нас, Летиция, подумай о том, что мало кто видел эти самые высшие сферы, а кто видел, не может быть уверен, что ему не показалось или ему не лгут. В конце концов, если долго пить неразбавленное вино, а потом резко бросить, мы можем увидеть демонов, ангелов и иные миры безо всякого чародейства. Вот только это не будет истиной.

— Справедливо. Но ты, кажется, остановился на самом интересном.

— Я тайно прибыл на Туманные острова и встретился там с людьми, готовившими очередное восстание. Маг из Академии был им весьма кстати. К тому же я в своих поисках перерыл горы книг, среди которых встречались труды по тактике, логистике, стратегии. Я показал им, как готовить порох, и помог отлить смертоносные бомбарды. Мы начали одерживать победы и действовать всё смелее. Более того, несмотря на нашу с Амальтеей репутацию чудаков, мы всё же обзавелись кое-какими полезными знакомствами на континенте. Ты не поверишь, Летиция, но паладины Рассветного Замка, а также прибрежные короли вдруг озаботились тем, что, оказывается, на краю известного мира есть целое государство, порабощённое вампирами и некромантами. Сто лет они с этим мирились, а тут вдруг стало невмоготу. И они послали свои войска на помощь нам.

— Да, ваши правители далеко не всегда выполняют свои обязанности…

— Скорее считают, что их обязанности — это драть налоги с простолюдинов, ставить самим себе мраморные статуи и проводить дни в балах, турнирах и соколиных охотах. Уж поверь, эти обязанности они исполняют со всем возможным рвением.

— С другой стороны, хорошо, что они хотя бы вспомнили.

— И то правда. Как бы я ни относился к королям и паладинской верхушке, но простые их солдаты показали себя отлично. Мы теснили вампиров всё сильнее и сильнее, освобождали остров за островом, и наконец подступили к столице. Жестокая то была битва. Залпы бомбард разбивали в пыль целые секции каменных стен, маги и жрецы обрушивали на орды зомби и скелетов столпы небесного пламени, а в ответ в нас летели чумные снаряды, заставлявшие плоть и кости гнить на глазах. Звенели клинки, ржали кони, пахло порохом, кровью и зловонным ихором. На нас пикировали драколичи, их в небесах встречали рыцари на пегасах, а с земли солдаты палили из ручниц, пускали арбалетные болты и стрелы из длинных луков. Я был там, Летиция, и я сражался вместе со всеми, покуда моя сила не истощилась настолько, что я даже пустячного огонька не мог бы зажечь. Мы понесли огромные потери, но победили. Владыка вампиров пал — к его чести, он сам возглавил последнюю отчаянную атаку во главе своих рыцарей смерти. Небесное пламя очистило столицу, и мы заняли её. В сокровищнице тирана я отыскал третье твое тайное имя и забрал его себе.

— Только его?

— Нет, не только, разумеется. У меня как одного из вождей и вдохновителей была приличная доля в трофеях, хоть я и отдал большую её часть семействам тех повстанцев, что погибли на войне. В конце концов, эта участь постигла их отчасти из-за моей мечты, так что в том была и моя вина.

— А чем же занималась твоя жена?

— Она отправилась с экспедицией далеко на запад. Это были люди короля Жемовита, искавшие путь в Самоцветные города на востоке. Они решили, что можно вместо того, чтобы плыть мимо всех известных земель, отправиться достаточно далеко в Закатный океан и обогнуть Землю, которая, как знают все образованные люди, имеет форму шара. До Самоцветных городов так и не добрались, но зато обнаружили весьма богатые золотом острова, населенные краснокожими людьми. Они не знали ни железа, ни пороха, ни даже колеса, но владели могущественной магией. Дело чуть не дошло до войны, но Амальтея смогла убедить их договориться миром и даже подписать торговый договор. Шаманы краснокожих поведали ей, что тайное имя написано на косточке плода, который раз в сто лет вырастает на дереве хейот глубоко в джунглях, населенных зверолюдьми и демонами. Подходящее время близилось, и она отправилась в джунгли.

— Сама?

— Сама. Не хотела подвергать опасности ещё кого-то. Наверное, она лучше меня. Опасности были велики, но велика была и её сила. Она сражалась с демонами, мучилась расстройством желудка и лихорадкой из-за непривычной еды, несколько раз едва не погибла, но всё же дошла. Ровно для того, чтобы увидеть, как огромная птица сорвала едва распустившийся плод и унесла в свое гнездо, чтобы накормить единственного птенца.

— Представляю, что она чувствовала…

— Поверь мне, Летиция, даже не представляешь. Вы там, в небесных сферах, ведь ни в чем не нуждаетесь. Наверное, не поймешь ты и того, что она сделала дальше. Амальтея стала наблюдать за гнездом. Она видела, как птенец съел плод, а после на них напала другая птица — огромная, хищная. Мать пыталась защитить дитя, но оказалась бессильна. Хищник убил её и унес тело. Птенец остался беззащитным, Амальтея могла бы убить его и вырезать косточку из его желудка — вряд ли он смог ее переварить. Но ее рука не поднялась. Вместо этого она забрала осиротевшего птенца с собой и вернулась с ним из джунглей, а потом и ко мне. Мы выходили его, и он стал её фамильяром. Мы думали, что имя наверняка потеряно, но не сомневались, что сделали правильный выбор. Нельзя убивать беззащитных.

— Вы, смертные, порой меня поражаете. Вы можете убить сотню детей, но пощадить птенца неизвестной птицы.

— Мы порой сами себя поражаем, Летиция. Но, так или иначе, мы вернулись к цивилизованной жизни и, раз наша мечта, как мы полагали, была похоронена, решили заняться чем-то другим, пусть и продолжали горевать. Мы изучали языки и выступали посредниками в мирных переговорах, положив конец нескольким войнам. Мы помогали бороться с поветриями. У нас родились дети, и мы сделали всё, чтобы они не знали тех лишений, которые выпали на нашу долю. Мы открыли приют для сирот, и оттуда многие мальчики и девочки благодаря нашим рекомендациям смогли устроиться на придворные должности, которыми и знатные не побрезговали бы.

— И вы всё ещё не были счастливы?

— Как тебе сказать? Окружённые почетом и уважением, ни в чём не нуждающиеся, сами даровавшие счастье столь многим, мы всё ещё думали — а что же мы утратили. Каково оно, счастье ангелов и богов? И вот однажды наш питомец умер, птичий век недолог, если ты не ворон. Мы любили его, горевали о нём и потому решили устроить огненные похороны, как герою — в конце концов, он стал для нас что ещё один собственный ребенок. И когда его тело прогорело, в пепле мы отыскали косточку, что всю свою жизнь он проносил в себе. На ней было твое четвертое имя. Да, разумеется, мы могли бы получить его и раньше. Но тогда Амальтею долго терзало бы чувство вины. Не лучше ли порой избрать более сложный путь, но зато не запятнать свою совесть?

— Это касается лишь тех, у кого эта самая совесть есть. Но ты прав. Что ж, заканчивай свой рассказ, и настанет мой черед задать тебе вопрос.

— С пятым именем пришлось сложнее всего. Мы уже не были молодыми чудаками-мечтателями. С нашим мнением считались короли и верховные жрецы, о наших подвигах слагали песни, о нашей любви писали поэмы и романы. В нашем распоряжении были все возможности мира, и даже с ними у нас ушло двадцать лет, чтобы отыскать один-единственный клочок пергамента. В нем было сказано: «Пятое имя нельзя отыскать. Того, кто обрёл остальные четыре, оно найдёт само».

— И как же оно нашло вас?

— На прошлой неделе мы отдыхали в саду, возделанном нашими собственными руками безо всякой магии. Амальтея пела, а я лежал у нее на коленях и глядел в её глаза, завороженный, как много лет назад. Её рыжие волосы давно поседели, стан утратил былую гибкость, я сам стал таким же седым, а ещё болезненно тучным и едва могу подняться на второй этаж без одышки. Но её глаза остались прежними. Всё такое же бездонное серо-синее штормовое небо. И тут нас прервали. Это были наши правнуки. Они играли у ручья и вдруг нашли камешек с необычными письменами. Это и было твое пятое имя. Не знаю, как оно оказалось в искусственном ручье, питающем пруд в нашем саду.

— Что ж, я благодарю тебя за историю… как твое имя, смертный?

— Тройдень.

— …Тройдень. Воистину, вам с женой выпала интересная жизнь, и я могу исполнить ваше желание. Вот только вы просчитались.

— Просчитались? В чём же?

— Помнишь, я в начале нашего разговора сказала тебе, что Творец — не деревенский судья? Я могу даровать счастье лишь одному смертному, напрямую участвовавшему в ритуале. Не двоим и не десятерым, даже если бы они все приложили равные усилия.

— Тогда даруй его Амальтее! — выкрикиваю я. — Я совершил гораздо больше зла, чем она. В детстве я воровал и дрался со своими сверстниками. У одного мальчика я силой отнял милостыню, и его избила пьяная мать-шлюха за то, что он ничего не принёс. Мне случалось убивать и обманывать, даже когда я вырос. Амальтея же не причинила зла и маленькой пташке.

— Не вздумай! — врывается в мое сознание мысленный голос Амальтеи, насилу удерживающей концентрацию под напором эмоций. — Я хоть из бедных, но бояр. У меня была фора в жизни, у тебя — нет. Ты делал всё, чтобы выжить, и не можешь судить себя. Бери счастье богов и ангелов себе. Я же буду счастлива, зная, что счастлив ты.

— А я — зная, что счастлива ты, — отвечаю я. — А вот если отниму у тебя то, что ты искала всю жизнь, то счастлив уж точно не буду.

— Как и я.

— Я не понимаю, для чего я вам нужна, — Летиция смеётся так, что даже кончики крыльев подрагивают. — Вы же уже получили то, что я могла бы вам дать.

— Что ты имеешь в виду?

— Счастье философов, богов и ангелов… Какие же вы, смертные, забавные. Счастье, не уменьшающееся со временем, не сменяющееся печалью? Вы нашли его, пока искали мои имена. У вас была цель в жизни — а это то, чего не хватает столь многим. У вас была — и есть — любовь, та, что не тускнеет и не строится на одной лишь похоти или смазливом личике. У вас есть знания, известность, богатство. Наконец, вы сделали счастливыми столько людей, что хватило бы на целое королевство — своими делами и словами. Все это никуда от вас не денется, потому что уже было в вашей жизни — а прошлое не изменишь.

— Иными словами, всё было зря и ты ничего сделать не сможешь?

— Что за чушь? Разумеется, нет. Вы же счастливы сейчас, зная, что прошли этот путь?

— Я отпускаю тебя, — говорю я, наконец осознавая смысл ее слов, и огни в гексаграмме гаснут, как и светящийся силуэт ангела.