Пять часов

Глава 1

Особняк давно перестал быть домом, увы, давно он превратился в храм ожидания. Время здесь практически обрело плоть: оно здесь дышало. Часы. Повсюду были часы.

На стенах, каминах и столах, на каждой стене, в каждой комнате, в каждом углу. И у всех этих часов был свой уникальный голос, уникальная манера. Какие-то били громко и медленно, какие-то тихо, звонко. Но все они служили одному еженощному ритуалу: ровно в полночь они сливались в единую, совершенную симфонию, и звук этой мелодии был самым ожидаемым в особняке.

До заветного часа оставались всего лишь минуты и Он стоял в большом зале, где высокие окна упирались в потолок, а лунный свет стелился по паркету холодным серебром. В вазах доживали свой век свежие розы — Он ставил их каждый вечер, но к утру они непременно увядали, и это тоже было частью этого ритуала. Его взгляд, как и всегда, был прикован к картине, к чарующему холсту в тяжёлой золочёной раме на стене.

«Портрет дамы в саду».

На фоне буйства алых и белых роз стояла Она. Её светлые локоны небрежными волнами падали на худые, почти детские плечики, Её тонкая шея была украшена серебряным ожерельем с каплей сапфира, но сапфир казался ничтожным по сравнение с цветом её глаз. Она была не просто красива, нет, это не то, что можно описать таким коротким и ёмким словом как "красота". А нечто, что пряталось в глазах цвета ясного, голубого неба — некая тёплая глубина, от которой у Него перехватывало дыхание, стоило только бросить взгляд. И не важно, смотрел он в первый раз за день или сто первый, этот взгляд неизменно грел лучше любого камина и пьянил, как старое вино, после которого нет и шанса стать трезвым вновь.

И... началось.

Ровно в полночь особняк как будто бы вздохнул и эти часы, многочисленные часы заговорили все разом на своём мелодичном языке, это был не просто искусственный оркестр, нет, разумеется нет! Каждые часы от напольных громадин до настольных малюток Он подобрал для создания этой мелодии, которая теперь разносилась по особняку, каждый раз одна и та же, и каждый раз прекрасна.

И тогда картина ожила.

Сначала пришёл запах — сладкий аромат роз, неизменный, и также неизменно вызывающий у Него улыбку. После по холсту пробежала рябь, словно по воде. Платье колыхнулось от ветерка, донесшегося из глубины сада, не настоящего сада, а того, написанного на холсте. Дрогнули Её ресницы и Она наконец одарила его улыбкой — медленно, как будто вспоминая, кто Он такой. И тогда она протянула к нему руку — бледную, с тонкими пальцами.

Сердце, что молчало долгие часы с прошлой ночи, забилось вновь. Он шагнул вперёд, обхватил её за талию и спустил с рамы на паркет. Разумеется... Разумеется Он мог бы повесить картину пониже, чтобы она сама могла легко и без препятствий выходить из картины в Его мир. Но зачем? Ведь так появлялся повод прикоснуться — ощутить под пальцами тепло Её тела, услышать Её тихий вздох, когда Его руки касались Её, наконец-то почувствовать Её вес в своих руках, а Он дорожил каждой возможностью коснуться.

Он повёл её в танец — это тоже было частью ритуала. И кружились они по огромному пустому залу под аккомпанемент часов.

Тик-так.

Тик-так.

— Я скучал...

— И я скучала.

— Свет мой...

— Моя отрада...

Потом был чай у камина. Чай был непременно с одной ложечкой мёда и тонкой долькой лимона — Она любила именно так, и именно этот чай заставлял её прикрыть глаза от тепла и удовольствия. А потом... Потом, конечно же, была их ночь, ночь, которая принадлежала только им двоим. Шёлковые простыни, её дыхание, её пальцы, вплетающиеся в его волосы и его руки, впивающиеся в её плечи, такие нежные и одновременно такие жадные, словно Он мог удержать её силой, словно Он мог уговорить рассвет не наступать.

Но рассвет наступал всегда, это было неизменно, одна из немногих неизменных истин этого мира. Как всегда наступала ночь — также она и кончалась.

Перед тем как часы запели снова — на этот раз тише, словно даже механизмы умели прощаться и тосковать — Он помогал ей подняться обратно в раму. Она улыбалась усталой, нежной улыбкой, её рука ещё секунду лежала в его ладони. А что потом? Потом Она замирала, как и всегда. Платье переставало колыхаться, взгляд снова становился мягким и неподвижным, и даже так казалось, что её глаза живые, просто время для неё замерло.

А Он шёл спать в холодную, огромную кровать, которая вновь стала пустой. Ему надо было спать, чтобы прожить ещё один день ожидания, чтобы проснуться и начать готовить всё к следующей полночи — цветы, чай, какой-нибудь подарок. Подарок мог быть любым — брошь, книга, шаль, а то и вовсе что-то необычное вроде новых марок или открыток. Она не могла унести их в картину. Но Она смотрела на них, и её глаза светились теплом, ради которого Он был готов провести ещё день в этом ожидании.

— Не стоило, — шептала Она.

— Что угодно стоит твоей улыбки, — отвечал он на её шёпот.

Прошли ночи. Недели. Месяцы. Полночь, мелодия, танец. Полночь, мелодия, танец. Однажды Он вывел её в ночной сад — закутал в свой плащ, и они гуляли под тяжёлыми гроздьями сирени, которая вдруг зацвела в конце сентября, словно специально даруя этот цветущий миг перед холодами. Она смеялась, запрокинув голову, и он думал, что ради этого смеха готов ждать вечность.

И он ждал, всегда, каждый день.

Ещё одна ночь. Танец. Чай. Близость. А после, когда Она вновь замерла в раме, он не пошёл спать, нет. Он сидел в кресле, глядя на полки с фолиантами — магия, алхимия, древние заклятья. Все они были испещрены его пометками: «Бесполезно», «Ложный путь», «Не работает». Он с каждым месяцем терял надежду забрать её из картины навсегда.

Однажды, кружа её в танце, он заметил на её запястье свежий порез — чуть правее тонкой вены.

— Свет мой, что случилось?

Она смутилась, прикрыла рукавом.

— Пустяки. Мне там, в саду, иногда становится скучно. Я ухаживаю за розами. Видишь, как они пышно цветут?

Он посмотрел на холст. Розы цвели буйно, неестественно ярко даже для картины.

— Да, — сказал он, целуя ранку. — Твои руки творят чудеса.

В другую ночь он спросил, глядя в пламя в камине:

— Свет мой… а что, если просто сжечь картину?

Она вздрогнула. В её глазах мелькнул настоящий страх.

— Не говори так. Тогда не станет и меня. Картина и я — мы одно.

Он схватил её руки, сжал с отчаянной силой.

— Тогда я войду в картину.

Она покачала головой. В её взгляде была бездонная печаль — и что-то ещё. Что-то, что он тогда не захотел увидеть.

— Боюсь, это невозможно...

И была та ночь.

Они танцевали как обычно. Её голова лежала на его плече. И вдруг его взгляд упал на её левую руку — ту, что обвивала его шею. На запястье, там, где был тот самый порез, теперь сиял браслет. Тёмное, почти чёрное дерево.

Ледяная волна прокатилась от головы и до самых пят.

— Свет мой… — голос прозвучал чужим, хриплым. — Я не дарил тебе этого браслета.

Она на секунду замерла. Потом улыбнулась — той же улыбкой, но теперь он вдруг увидел в ней что-то новое. Это была усталость? Или всё таки облегчение?

— Это просто украшение, Отрада моя, — тихо сказала она. — Не всё ли тебе равно, кто его подарил?

Он не ответил. Он всё ещё кружил её, но руки вдруг стали тяжёлыми, а музыка часов — казалось издевательской.

***

Снова пробила полночь. Особняк наполнился мелодичным перезвоном.

Он стоял перед картиной.

Картина изменилась. Теперь там, в глубине сада, среди буйства алых роз, виднелись два силуэта. Она стояла, слегка откинувшись назад, и чья-то рука обнимала её за талию. Лица второго он не разглядел — только тень, только намёк. Но и этого было достаточно.

Он медленно подошёл к камину, взял щипцы...

И поправил горящее полено. Искры взметнулись вверх.

Он не сжёг картину.

И раму ломать Он не стал.

Она жила в своём собственном мире.

А Он больше не ждал.