Путешествие в поисках чудес

Титул

— Скажите, Стрендж, может ли волшебник убить человека с помощью магии?

— Волшебник, вероятно, может, но джентльмен не станет.

Сюзанна Кларк «Джонатан Стрендж и мистер Норрелл»

С благодарностью Елене Литвиновой и

Елене Михайлик за неоценимую помощь

1. Восточный экспресс

Около семи часов пополудни на Восточном вокзале в Париже один джентльмен, стоя под часами, ожидал другого джентльмена. Множество людей сновали мимо по своим делам, связанным с поездками или встречами, но человек стоял невозмутимо и неподвижно, разве что время от времени обращался с короткими репликами к собаке, которая столь же невозмутимо сидела рядом, посаженная ради общественного спокойствия на поводок. Собаку звали Тревис, и породой она была английский бульдог.

За несколько минут до отхода Восточного экспресса из толпы на них выбежал человечек, маленький и полный, седой, но румяный, как яблочко, в клетчатом пальто с пелериной, которая делала его еще более похожим на гриб . Шляпу он держал в руке, а в другой руке — платок, которым утирал потное лицо. Грузчик вез за ним на тележке его чемодан.

— Месье Багатель? — учтиво спросил человек с собакой.

— Месье Меркатор? — весело откликнулся толстяк. — Прошу вас, зовите меня Теофраст. Нам предстоит общаться довольно продолжительное время, и в тех краях, куда мы направляемся, нам бы лучше быть друзьями, чем просто попутчиками.

Человек с собакой улыбнулся. Он был высокого роста, худ, одет в узкий черный редингот, а блестящий цилиндр еще добавлял ему росту, словно в насмешку над попутчиком, но насмехаться он над ним не собирался. Напротив, он чрезвычайно уважал месье Багателя и считал его замечательным ученым. Он вызвался его сопровождать по просьбе Академии Наук, и считал это честью.

— Маркус Меркатор, — представился он. — А это Тревис, если вы не возражаете. Но давайте же поспешим, не то поезд уйдет без нас.

— А билет на него весьма дорог, — подхватил Багатель. — Вы знаете, его называют Поездом королей и Королем поездов! Нет, я совсем не возражаю, и даже весьма рад. Милая собачка.

Вся компания, с грузчиком и собакой, решительно зашагала к перрону, где после некоторой суеты загрузилась в вагон. Багаж Меркатора составлял один объемистый саквояж, который он нес сам с легкостью бывалого путешественника, каковым и был.

Восточный вокзал в Париже первым среди подобных сооружений накрыли стеклянной крышей, а его главный фасад украшает полукруглое окно, напоминающее окно-розу готического собора. Закатное солнце осыпало толпу разноцветными бликами-конфетти, словно всех, кто пустился в путь этим вечером, накрыло волшебным покрывалом неопределенности. С путешествиями ведь всегда так: никогда не знаешь, куда тебя занесет, и что с тобой там приключится.

* * *

Секретарь Академии заказал для путешественников соседние купе в одном вагоне: Багатель беспокойно устраивался в своем, как барсук в тесной норе, не закрывая из-за тесноты дверь в коридор и осыпая проводника вопросами и пожеланиями. Меркатор же сразу затворил двери, и в его купе воцарилась тишина, не прерываемая даже собакой.

Наконец вытащив из чемодана все, что могло ему понадобиться в дороге — для чего чемодан пришлось открыть и закрыть пару десятков раз! — Багатель утомился, некоторое время спокойно сидел на диванчике, обтянутом зеленым сукном, и с любопытством смотрел в окно. Там темнело, мимо проносились провинциальные платформы, названия которых он уже не мог прочитать.

Багатель имел в Академии репутацию серьезного фольклориста и этнографа, опубликовал под своим именем несколько научных трудов, а под псевдонимом — несколько томиков народных сказок и даже один бульварный роман. Правда, от авторства романа он открещивался как мог, так как считал эту пробу пера неудачной. Он, оказывается, был слишком низкого мнения о вкусах читателя, и перегнул палку, стремясь эти вкусы удовлетворить. Однако путешественник он был неопытный, нежный, как устрица, и совершенно не приспособленный к лишениям. И когда он обратился в Академию с идеей фольклорной экспедиции в Трансильванию или куда-нибудь еще на Балканы или в Карпаты, куда его влекло, как ирландского лепрекона к горшочку с золотом, коллеги решили, что ему необходим порядочный спутник, способный защитить их обоих в диких землях. Так в составе экспедиции появился Маркус Меркатор, британец, рекомендованный Королевским Географическим обществом, много лет проведший в африканской саванне и южноамериканской сельве. Этот человек был неутомим, быстро принимал правильные решения, а еще он отлично стрелял, и все, кто его знал, утверждали, что он настоящий джентльмен, что бы это ни значило.

Ибо Балканы, если глядеть на них из благоустроенной Европы, освещаемой электричеством и движимой паром, выглядели совершенно дикими землями. Там и страны-то разграничились двадцать лет назад: все эти Сербии, Болгарии, Румынии — эти названия выглядели порождениями далекой исторической памяти, но на карту вписывались как новые, чем их становилось больше, тем меньше делалась Османская империя, и пока что самым передовым и современным детищем всех этих стран была железнодорожная связка, проложенная Сербией от Белграда до Ниша, соединившая европейскую ветку с турецкой, от Салоник.

Теофраст Багатель поежился от мурашек, которые щекотали его непрерывно все это время, пока он готовился пуститься в свое самое рискованное путешествие. Ему было не по себе, но он бы нипочем не отказался. К тому же он решительно проголодался, а потому переоделся в смокинг, про себя проклиная снобизм бельгийской железнодорожной компании, требующей неукоснительного соблюдения costume de rigueur, и постучал во внутреннюю дверь, соединяющую их купе. В сущности, это было одно двухместное купе, но правила первого класса гарантировали пассажирам приватность, если те ее желали.

Меркатор отворил дверь со своей стороны, он уже был в смокинге, и, ответив решительным согласием на предложение поужинать, пропустил Багателя впереди себя, велев Тревису сидеть спокойно: мол, они ненадолго. Воспитанная собака не возражала.

Вагон-ресторан не пустовал, однако, как подобает заведению класса люкс, и полон не был, они сидели при свечах до самого Эльзаса, ведя застольную беседу, сдобренную коньяком и сигарами. Причем коньяк был у Багателя, а сигара у Меркатора. Тот, как заметил этнограф, крепкому напитку предпочел крепкий кофе.

— Жаль, что сейчас темно, — сказал Меркатор. — Здешние виды очень хороши.

— Полюбуюсь ими на обратном пути, — благодушно решил Багатель. — Вы раньше не бывали в Венгрии? Вам нравятся поезда?

Тот покачал головой.

— Я в основном путешествовал морем. Корабли, они, знаете ли, несут странствующей душе некий вызов, рождают в ней трепет, желание двигаться вперед, расследовать потаенное.

— Страсть к приключениям?

— Вроде того. Поезда на мой взгляд слишком приземленные. Слишком привязаны к рельсам. Пройдут лишь там, где проложен путь.

— Опасность гонит кровь по вашим жилам?

— Ну что вы, Теофраст, я не герой романа, чтобы описывать меня такими метафорами.

— Но так оно и есть, ведь это правда?

Меркатор улыбнулся и не ответил, но у Багателя сложилось чувство, что его метафора была принята благожелательно, и потому он рискнул задать еще более личный вопрос.

— Маркус, вы верите в бога?

Если тот и был озадачен, то никак этого не показал. В конце концов, его спутник был писатель.

— С одной стороны, — начал он, — чем вверять свою жизнь в заботливые руки, я лучше лишний раз проверю, что порох сухой, а веревка надежная, не стану полагаться на старые карты, если есть возможность раздобыть новые, и никогда не буду безоговорочно доверять местным проводникам, если иду с ними впервые.

— Звучит довольно скучно.

— Зато я до сих пор жив.

— Да, это, безусловно, аргумент. А с другой стороны?

— Мне доставляет удовольствие и внушает некоторое спокойствие мысль о том, что кто-то одобряет то, что я есть, и что я делаю, и вместе с тем мне хочется сохранить это одобрение. Это, если я понятно выражаюсь, помогает выбрать, когда есть выбор, и делает руку тверже, когда выбора нет.

— Это уже звучит намного интереснее! У вас есть семья?

Меркатор покачал головой.

— При моем образе жизни это роскошь, которую я не могу себе позволить. Я не тот муж, на которого можно рассчитывать, даже если, допустим, мог бы стать отцом, которым можно гордиться. А вы?

Багатель вздохнул.

— Я бездетный вдовец, и, боюсь, я не был лучшим из мужей. Во всяком случае сейчас я жалею, что не был лучше. Слишком много внимания работе, слишком мало внимания женщине. Сказать по правде, мое одинокое существование не слишком отличается от семейного. И я не могу привести в оправдание мой образ жизни. Вы охотник?

— Нет. Я могу убить животное, если оно нападет на меня, или если мне нечего будет есть, но убийство ради забавы, стрельбу по уткам в парке, загонную охоту, чем грешат многие мои соотечественники, я категорически отвергаю. Чувство полноты жизни можно получать средствами, более достойными джентльмена.

— Некоторые общие знакомые назвали бы вас травоядным за подобную точку зрения.

— Меня? — удивился Меркатор, и в его равнодушии промелькнуло нечто настолько страшное, что Багатель поспешил извиниться:

— Простите, я бестактен. Вероятно, коньяк делает мой язык слишком длинным, а суждения — поверхностными. Скажите, Маркус, а в этих ваших странствиях в краях, где пути не проложены, не встречали ли вы явления... или, может, слышали истории о явлениях, которые невозможно объяснить в рамках обыденной логики или современной науки?

— Вы имеете в виду чудесное?

— Именно! Я стеснялся произнести это слово. Оно слишком детское.

— Я не стану высмеивать ваш интерес, Теофраст. Вы писатель, это ваш хлеб, и вы печете его хорошо, я читал ваши труды. Да, я слышал много суеверий от индейцев, населяющих сельву, и много баек от спутников, более опытных, чем я. Мне кажется, что и в чудесном есть своя логика, свои причины и следствия, которые просто находятся за пределами видимости разума и не анализируются обычным философским инструментарием. Мы всего лишь не в состоянии отследить нужные ассоциативные цепочки, и потому неспособны сделать нужный вывод.

— И что же, мы, по вашему, бессильны перед сверхъестественным?

— Нет, я так не думаю, в том числе и благодаря вам, Теофраст. Согласитесь, что если у нас и нет инструментария, то наличие у нас элементарного опыта — всего лишь вопрос нашего трудолюбия, компетентности и упорства в избранной области. А из опыта выводятся закономерности. И с закономерностями уже можно работать.

— Вы материалист?

— Не могу себе этого позволить.

— То есть, вы соглашаетесь встретить то, что способно вас огорошить?

— Безусловно. Но я также полагаю, что все сущее подразумевает в своей основе нечто, способное его уничтожить. Другое дело, если оно существует — пусть существует, если только не собирается меня съесть. Скажите, Теофраст, вы в самом деле рассчитываете найти в Трансильвании вампиров?

Багатель фыркнул растерянным ежом.

— Не то, чтобы вампиров, но хотя бы сказки про них! Старая Европа вытоптана до меня: в Германии Гриммы, во Франции — Перро, в Дании — Андерсен. Но Балканы, ах, Балканы, и все, что начинается от них! Этот совершенно самобытный славянский фольклор: хитрые крестьяне, обманывающие простоватых чертей, крестьянские девицы, вознагражденные за добродетель, мудрые звери — помощники и спасители героев, деревенские молодцы, женящиеся на царских дочках, и царевичи, берущие в жены волшебниц. Слыхали ль вы о птицах Сирин, Алконост и Гамаюн: первая из них поет печально, вторая — так радостно, что себя не чует, а третья исполняет божественные гимны и предвещает будущее?

— Я в курсе, что Влад Цепеш был венгром, и что музыку в тамошних краях заказывали скорее Батори и Ракоци, чем Басарабы-Дракулешти. За несколько дней перед нашим путешествием я прочитал о Трансильвании все, что нашел, и постарался уложить это в голове. Мой интеллектуальный багаж — нечто вроде сушеной и вяленой пищи, что берется в дальний путь, и я надеюсь, что вы, Теофраст, добавите в нее веса, объема и вкуса.

— А вам, Маркус, приходилось использовать серебряные пули? Они помогают?

— Валят с ног так же, как обычные. Сказать по правде, для меня большее значение имел калибр, и я не знаю в Европе ни одного хищника, для которого не хватило бы револьвера.

— Надеюсь, — страшным шепотом сообщил Багатель, — нам встретится дракон. И я также надеюсь, что вы будете к этому готовы!

На этом месте их и потревожили германские пограничники: стюарды предложили всем пассажирам занять места согласно купленным билетам и приготовить паспорта. Пользуясь почти часовой остановкой, Меркатор попросил проводника прогулять собаку, а Багатель, едва отделавшись от недоуменных вопросов насчет количества чеснока для личного потребления и связки десятидюймовых отрезков осины, на личном опыте оценил грубость и бестактность немецких солдафонов, о коей и без того был наслышан от коллег.

Он лег спать в раздражении, которое скрашивала воображаемая картина — попытка коммуницировать с драконом посредством шестого калибра.

* * *

Счастливое свойство натуры Багателя было в том, что он совершенно не копил зла и каждое новое утро встречал в превосходном настроении. Он проснулся где-то в районе Мюнхена, когда проводник обходил пассажиров с предупреждением насчет австро-венгерской границы. Тревис вновь отправился исследовать перрон, а его хозяин, открыв со своей стороны купейную перегородку, весело пожелал Багателю доброго утра.

Меркатор был свеж и тщательно выбрит, в сорочке без галстука, с распахнутым воротом, его баки подстрижены идеально, на два пальца, и от него пахло дорогим мылом. То, что называют красивым мужчиной, подумал француз без зависти. Он любил смотреть на красивое, потому что ему казалось, что поступающее в его мозг через зрительный образ каким-то образом становится частью его самого. Впрочем, всяк любит смотреть на красивое, разве что не всяк утруждается это аргументировать.

Позавтракать им удалось в районе Зальцбурга, где они несколько минут постояли на перроне, сокрушаясь, что недосуг прогуляться по его волшебным улочкам.

— Ничего, — сказал Багатель, — я читал, что Брашов точно такой же. Только дикий.

В его устах это звучало предвкушением тайн, ожидающих его лично, и далее, до самой Вены в шесть пополудни, он говорил и говорил о Трансильвании: о Дакии времен завоеваний Траяна, об Иштване Батори и Дъерде Ракоци, о независимости в составе двух империй, о турках и гайдуках, и о снежных вершинах Карпат над всем этим сокровищем, не тронутым пером популяризатора и сказочника.

— Так уж нетронутом? — усомнился Меркатор. — А Дракула? А графиня Батори1? А «Гузла» Мериме?

— Батори это криминал, да еще с политической подоплекой, местная вариация на тему Синей Бороды, — отмахнулся Багатель. — Это бульварный роман. Цепеш, конечно, будучи господарем соседней Валахии, в Трансильвании наследил сильно, и в Брашове его по-плохому помнят, но страшные сказки о нем пусть, по-моему, турки пишут, они больше всех пострадали. Исторический Дракула совершенно не сказочен, а сказочный, увы, не историчен! Про Мериме даже говорить не хочу, это вульгарная подделка.

— Вы же сами сказали, Теофраст, — дружески поддел его Меркатор, — что мы любим сказки не за то, что в них таится истины зерно, а за то, что складно врут!

— Я художник! — защищался Багатель. — Вчера я видел так, а сегодня — иначе. Может, сегодня свет другой.

В Вене стояли почти час, так что путешественники воспользовались случаем, чтобы покинуть вагон, и все это время провели в привокзальном кафе, смотрели на текущую мимо толпу, пили кофе с пирожными (как обычно, кофе — Меркатор, а пирожные — Багатель) и слушали скрипичные вальсы. Багатель жмурился на солнышко и говорил, что не может представить себе ничего более австрийского. Меркатор не стал ему напоминать про шеренги, марширующие с примкнутыми штыками. Австро-венгерская граница была последней, через шесть часов они сойдут в Будапеште, и далее им предстоит долгое путешествие на местных поездах.

Насчет этого путешествия Меркатор был не слишком уверен. Ему казалось, что предел приключения для фигуры класса Багателя — это в самый раз путешествие на Восточном экспрессе: чтобы было комфортно, вкусно, лежа, а самой страшной опасностью был таможенный досмотр.

1Дело Эржбеты Батори считается одним из первых расследований серийных убийств. Учитывая, что расследование проведено с множеством нарушений судебной процедуры (соучастников допрашивали под пытками и сразу казнили, главную обвиняемую не допрашивали вообще), а основным выгодополучателем дела оказался король, задолжавший обвиняемой крупную сумму, существует возможность альтернативных толкований этого давнего (XVIв) судебного процесса.

2. Тяготы пути в диких землях

В Будапешт прибыли за четверть часа до полуночи, и Меркатор своей волей решительно пресек поползновение Багателя сразу же пересесть на местный поезд до Клаузенберга1. Поезд этот решительно не подходил для того, чтобы в нем переночевать, он тащился бы всю ночь, а после того весь день, останавливаясь у каждого столба и подбирая любые грузы, за перевозку которых было уплачено. Британец просто купил им билеты на утренний поезд, в расписании которого было намного меньше остановок, а чтобы перевести порывы спутника к немедленному действию в более удобное русло, предложил полюбоваться ночными видами Будапешта, и если есть желание — сходить в баню . «Завтра будете мне благодарны!» — флегматично предупредил он.

Багатель неохотно смирился, и пока они ехали вдоль берега мимо громады Будайской крепости, где лик луны заслонялся позеленевшим куполом королевского дворца, рассказал историю о том, как венгры, стоя на льду Дуная, потребовали себе королем четырнадцатилетнего Матьяша Корвина2 из рода Хуньяди.

Купальни Рудаш были открыты всю ночь. Багатель, выйдя из рук банщика, отправился отмокать в термальном бассейне, а спутник его пошел в парилку, после чего заставил массажиста размять себя на мраморном столе, и лишь потом вышел в зал купелей и обрел покой в прохладной воде. Пришлось признать, что идея была хороша, и что Меркатор вполне оправдывает свою репутацию бывалого путешественника. По мнению Багателя, обернутый в полотенце Меркатор осанкой, походкой и профилем выглядел как идеальный римлянин, хоть сейчас в сенат.

Затем, уже очень сильно заполночь, они вернулись в свою привокзальную гостиницу, перекусив на ночь купленными на перроне пирожками. Пирожки эти вызвали у Меркатора сильное опасение, однако все обошлось, и утром они уже тряслись в полуэкспрессе, деля купе с местными попутчиками, которые все ехали недалеко и сменялись от станции к полустанку.

* * *

Багатель страдал без жалоб, а когда уже стало невмоготу, открыл рот и сделался немыслимо интересным собеседником. На попутчиков хлынул поток сведений о Сармизегетузе, столице Децэбала, последнего царя, о его голове и руке, доставленных императору Рима, о римском форпосте Напока, построенном на этом месте после падения Дакии, о гуннах, прокатившихся по этой земле, и о том, что при венграх Клаузенберг звался Коложвар. Когда поезд подошел к вокзалу, Багатель добрался до монголов. Из вагона он вылетел как херувим на крыльях, если ваше эстетическое чувство не страдает от вида херувима в клетчатом пальто. Он призывал Меркатора взять собаку и отправиться в исторический центр города, где они непременно найдут римский шлем или дакийскую палицу.

— Знаете ли вы, что даки приносили человеческие жертвы? — в упоении вопросил он.

Было существенно раньше, чем вчера, когда они совершали исторический набег на будапештские бани, и, отказавшись от раскопок, Багатель потребовал, чтобы спутник предоставил ему возможность совершить ответную любезность «на свой вкус». Вкус его устремился в кривой переулок, ответвившийся от вокзальной улицы, и, следуя за ним, путешественники оказались в маленьком ресторане с низким арочным сводом, и некоторое время мучительно пялились в меню на венгерском языке.

— Я, кажется, разобрал паприкаш, — неуверенно сказал Меркатор. — В конце концов, мясо, перец — что тут можно испортить?

— Слизистую желудка, — кротко отозвался Багатель. — Ибо количество острого перца, который кладут в еду венгры... правда, я слышал, вы были в Сычуани3?

— Да я и в Мексике был. Почему, вы думаете, я так осторожен? Скажите, а немецкое меню у вас есть?

Найдя в немецком меню что-то более или менее похожее на кусок мяса, Меркатор попросил к нему бокал красного вина и тем удовлетворился. Однако Багатель не склонен был оставить спутника в состоянии гастрономического равновесия.

Воздух в этой корчме и сразу-то не был легким, но после того, как Багатель дождался своего заказа, накрыл их горячим, сладким и пряным ароматом как волна, впору было барахтаться. На столе появились горы пирожков: с горячим острым сыром, с гусиной печенью, с говядиной и паприкой, а еще погачи — булочки с разными начинками, и лангош — лепешка с чесноком, жареная в кипящем масле, которую надлежало рвать руками, ватрушки с творогом, изюмом и лимонной цедрой, яичница с грибами и колбасками, которой Меркатор обрадовался, как родной.

— Попробуйте вишневого супу, — рекомендовал Багатель, — он вкусный.

— Вы раблезианское чудовище, Багатель.

— Я знаю, мне говорили.

— Мы это не съедим.

— Мы сделаем, что сможем, остальное возьмем с собой в поезд до Германштадта4. К тому же в гостинице у нас собака. Полагаю, Тревис не откажется от пирожка с гусиной печенью?

* * *

Поезд до Германштадта был копией поезда до Клаузенберга. Он останавливался на мелких станциях независимо от расписания, а однажды встал в чистом поле, и Меркатор, высунувшись в открытые двери, крикнул Багателю:

— Смотрите, Теофраст, дракон жрет овец!

В самом деле, в грузовой вагон грузили отару, которую машинист подрядился подбросить до пастбища. Дракон, то есть паровоз, насытившись, свистнул, выпустил клубы черного дыма и покатил дальше, время от времени рассыпая снопы искр. Тревис задумчиво жевал пирожок. Багатель молча переживал последствия вчерашнего удовольствия, раскаивался в обжорстве, но не зарекался впредь.

— Расскажите мне, Теофраст, откуда в этих краях, в южной Венгрии, столько немцев? Эти вот Клаузенберг, Германштадт... в том же Брашове, я слышал, саксонцев больше, чем венгров с валахами и прочих. Да и Брашов недавно еще Кронштадтом звался.

— И Германштадт урожденный Сибиу. Видите ли, Маркус, в здешних краях перед правителями всегда стояла одна проблема: земель тут больше, чем людей. Опять же чуть обживутся —какие-нибудь гунны нагрянут или монголы. Эти дважды проходили, ничего за собой не оставив. Турки опять же с юга глядят. И потому венгерский король частенько приглашал инородцев на свои земли. Сперва он пригласил Тевтонский орден, для защиты. Орден пришел и построил тут замки, так называемое Семиградье. За Орденом пришли и те, кто под защитой замков стали пахать землю и практиковать иные ремесла. Саксы плодовиты и трудолюбивы от природы: когда-то они и вашу Британию заселили. Тем более, что в немецких княжествах творилось недоброе: правители воевали каждый против всех, чума опять же, да и климат там не в пример здешнему. И право крепостное. Так что тамошний крестьянин рванул бы даже в ад, сравнив его с давешней Германией, и там разбогател и размножился, да и чертей вовлек бы в бизнес. Что же касается Брашова... вы ведь читали сказку о гаммельнском крысолове?

— Да кто ж ее не читал?

— Так вот. В то же время примерно в нашем Брашове откуда ни возьмись оказывается группа немецких детей числом сто тридцать человек. И все местные жители до сих пор на голубом глазу утверждают, что дети пришли!

— Какая чудесная версия, — сказал Меркатор. — Вы не могли ее игнорировать.

— Разумеется, здравый смысл нам подсказывает, что детей этих где-то продали, и кто-то их купил. И этот кто-то, возможно, либо сам венгерский король, либо могущественный магнат из этих земель. Однако для детей вышло в целом неплохо, учитывая сомнительные прелести этих германских княжеств, находящихся друг с другом в перманентной войне. Детей этих разобрали по семьям, а после они переженились друг с другом, и в результате саксонская диаспора в Брашове разрослась и окрепла. Так что немецкое меню там точно есть. А еще говорят, — добавил он застенчиво, — что дети эти отличались музыкальными способностями. Их даже цыгане пытались красть, но без толку: поют и играют они на зависть, но воровать и лгать — никак.

— А что нас ждет в Германштадте?

— Ночь в привокзальной гостинице, я полагаю. На самом деле Германштадт заслуживает большего внимания, чем мы можем ему уделить. Их городской голова, замечательный человек, кстати, еврей, собрал и подарил городу редкую коллекцию произведений искусства, там даже Брейгель есть. Хотя что я говорю. Вы, наверное, Национальную Галерею на память знаете?

— Да и вы в Лувре бывали, не так ли?

— Да, — вздохнул Багатель. — Оставим их гордиться их трудами, не принижая их достоинств сравнением с великими. Боюсь, что более детальное знакомство с Германштадтом мы оставим на следующий раз. Я рассчитываю поднакопить моральных сил, чтобы употребить их на Брашов.

1Клаузенберг, он же Коложвар, он же Клуж, сегодня Клюж-Напока, крупнейший город Трансильвании на месте доримской столицы Дакии.

2Король Матьяш, сторонник сильной королевской власти, объединитель венгерских земель, идеолог христианского союза против турок. Фактически привел Габсбургов к власти в Венгрии.

3Кухня южнокитайской провинции Сычуань претендует на звание самой острой в мире.

4Германштадт, крупный город в Трансильвании, ныне Сибиу. Станция пересадки до пункта назначения — Брашова.

3. Сцена основного действия

Так и случилось: в Германштадте путешественники ограничились тем, что смогла им предложить домашняя кухня гостиницы, утром пересели в поезд на Брашов, где и вышли в седьмом часу пополудни на вокзале Варфоломея, напротив одноименной церкви, которая оказалась самым старым строением из сохранившихся в этом городе.

Здесь им предстояло провести некоторое время, и Багатель настаивал, чтобы их пристанище было как можно более аутентичным. Здесь, на заднем дворе Европы, это было проще, чем в крупных городах, стремящихся к единообразию и называвших его культурой. Разумное предпочтение Меркатора жить, по возможности, в пешей доступности от центра удачно совместилось со средневековым колоритом в Старом городе близ ворот Екатерины.

Оказавшись на натуре, Багатель воспрянул духом и поведал, что за этими воротами в районе Шкей селились валахи, ныне называющие себя румынами, и что для них доступ в город был платным и осуществлялся только через эти ворота, и даже указал на воротах символ «права меча» — право города выносить решения о смертной казни.

Крохотный гостевой дом с романтичным названием «Зеленый сад» содержала вдова-саксонка фрау Магда, крупная красивая женщина лет сорока со свойственным этой нации устоявшимся взглядом на то, что «все должнО быть сделано как дОлжно», что в ее деле было скорее достоинством. В городе есть заведение с названием «Цветущий сад», предупредила она, и попросила не путать, потому что «Цветущий» — бордель.

— У них сговор, — пошутил Багатель. — Может, второй «Сад» ее родня содержит?

— Не будем ее об этом спрашивать.

После ужина Меркатор отправился с Тревисом «понюхать воздух», а Багатель завалился спать, рассчитывая, что завтра будет новый день, и утром он приступит к цели их поездки. Он даже приготовил молескиновый блокнот с карандашиком.

* * *

Утро не обмануло Багателя. Умывшись и побрившись, он спустился к завтраку, каковой был плотен и сытен, в самый раз, чтобы хватило на день, полный приключений. За завтраком прислуживала горничная-валашка, очень юная, маленькая, твердая и легкая, как древко метлы. Она ни разу не подняла глаз, и ни одного слова от нее постояльцы не услышали. Хозяйка звала ее Лянкой,

— Она мне как дочь, — заявила фрау Магда, и Багатель совершенно не понял взгляда, которым горничная наградила при этом хозяйку, и тем более не понял, почему внезапно так подобрался и насторожился Меркатор.

Быть дочерью хозяйке гостиницы хлеб нелегкий: убрав завтрак, Лянка метнулась убирать комнаты, да и все остальное «как дОлжно» явно держалось ее руками и на ее плечах.

В город вышли под звон колоколов и некоторое время бродили, озирая местные красоты. Багатель ахал, завидев громаду Черной Марии, самой большой готической базилики в Трансильвании, и напротив нее — белый православный храм Святого Николая, в метре от которого «представьте, Маркус!» — первая румынская школа. В Брашове, как оказалось, была открыта первая в регионе печатня, и издана первая книга на румынском языке.

В Черную Церковь они зашли и привязались к сторожу с просьбами рассказать местные легенды. Сторож отделался историей о мальчике, который издевался над строителями, крича, что одна из стен накренилась и падает, и надоел настолько, что был сброшен со стены, а тело, разумеется, замуровано «где-то здесь». Строители были болгары, а мальчик, соответственно, немецкий. Багатель тщательно записал историю в книжечку, несмотря на то, что в Европе нет здания старше трехсот лет, про которое не рассказывали бы эту байку.

— Боюсь, — обронил Меркатор, — не всем жертвам я могу сочувствовать искренне и в полной мере. Можете считать меня чудовищем.

Тем не менее, он добросовестно протиснулся в самые узкие ходы крипты и взобрался на колокольню, чтобы посмотреть вокруг. Багатель приписал это свойственной британцам страсти к спорту.

— Желаете съездить в крепость? — спросил Меркатор, спустившись с колокольни. — Я слышал, туда пускают туристов, и можно пообедать.

— Это туда вот? — Багатель махнул рукой на север, где на высоком холме виднелись очертания Шлосс Кронштадт, или крепости Четэцуйя, как называли ее румыны. — По сравнению с городом она сравнительный новодел, ей и пятиста лет нет. Строили уже в эпоху пороховой артиллерии, чтобы с холма до города не долетали пушечные ядра.

— Вы думаете, крепость не приберегла для вас никакой истории?

— Конечно, поедем, — заторопился Багатель. — Историй у нее полным-полно. Вот только извозчика подыщем.

Извозчик сыскался легко, парень из ближней деревни по имени Андраш, веселый и разговорчивый, «все, что угодно за ваши деньги!» У него была пара гладких лошадок, запряженных в лаковую, расписанную цветами бричку, явно чтобы привлекать заезжих. Багатель заподозрил, что Меркатору понравились именно лошади. Всем известно, что англичане помешаны на лошадях и собаках. Андраш отлично говорил по-немецки, и Багатель немедленно привязался к нему насчет «странных людей и явлений».

Возчик рассмеялся:

— Да мы тут все странные, ваша милость. Взять хоть мельника с Темного ручья! Четверо дочерей у него, так он их охраняет как пес цепной, на меня давеча с поленом кидался, прочь гнал.

— Откуда гнал-то?

— Да от ручья. Девки ввечеру на омуток купаться ходят, днем он, видно, не пускает их. Он их и в город не пускает, от греха бережет: ни на ярмарке я их не встречал, ни в церкви. Сами-то они веселые, баловаться зазывают. Говорит, для моего же блага. Чудной, в общем, мужик, немец. Для моего блага было бы жениться на одной, да и ей бы от того ничего дурного не причинилось. Будто я один про то место и время знаю.

С Андрашем тут же и сговорились, что всю неделю он будет их возить, куда скажут, а Багатель взял мельницу на Темном ручье на заметку, особенно после того, как Андраш обмолвился, что местные девушки на Купалу туда ворожить ходят, и вернулся мыслью к церкви, которую они только что покинули.

— Говорят, что почернела Мария от горя в ночь, когда было объявлено о смерти Йозефа II,и казалось, что рухнул мир. Хотя... она горела в большом городском пожаре, да так, что остались одни стены. То, что мы сегодня видели, это уже немцы в XVIIвеке восстановили.

— Версия с Йозефом больше подходит для сказки, однако стены тут, как я заметил, из песчаника, а я по образцу Лондона знаю, что делает с песчаником сжигаемый в городских печах уголь.

— А вы разве из Лондона? Я думал, вы родились в частном поместье в каком-нибудь из графств.

— Увы мне. Я появился на свет под звон колоколов Святого Мартина, так что можете смело считать меня кокни1.

— Вы рвете мне шаблон, Маркус. Вы не похожи на кокни. Вы не светловолосы, у вас нет веснушек, прекрасные зубы, эти вот широкие густые брови, и форма черепа скорее кельтская, чем саксонская. Вы ловки в движениях и одеты как джентльмен. Я бы предположил, что вы валлиец.

До крепости вела мощеная дорожка, но внутри чувствовалось запустение. Багатель сказал, что раньше склоны холма были усажены садами и виноградниками, но когда крепость перестраивали, все это вырубили из фортификационных соображений. Теперь же на месте вырубки поднималась чахлая молодая поросль. Внутри стояли старинные бронзовые пушки, на вид совершенно не пригодные к стрельбе: причем создавалось впечатление, что все пушки окрестности собраны именно здесь, и что крепость собиралась не столько защищать город, сколько обороняться от него.

— Строили ее против турок, но чаще всего вокруг этих стен полыхали гражданские войны, а уже в XVIIIвеке стало очевидно, что все эти фортификации устарели.

— Кого только не видели эти стены, — задумчиво отозвался Меркатор, который не преминул взобраться на бастион и долго стоял там на свежем ветру, глядя на город. — Турецкие знамена, австрийские знамена, даже русские, причем не так уж давно. В основном вокруг сшибались венгры с австрийцами, когда на первых находил стих самоопределения и сепаратизма. Пылкие речи и мертвые тела. И звон кандальный.

— Вы правы, тюрьма для военнопленных тут тоже была. Турок тут держали в XVIII веке, когда Священная Римская империя вытеснила отсюда Османскую. Впрочем, Трансильвания ухитрялась всегда оставаться в статусе «независимой под протекторатом», чей бы ни был протекторат. Представьте, ни Черную Марию, ни Николая, ни Варфоломея никогда не переделывали в мечеть, как это было заведено, например, в Косово. Пострадали они, в основном, от Реформации.

— Как и наши в Британии.

Сговорившись с Андрашем на завтра, они вернулись в гостиницу. Вечерело, перед отелем «Номер 1» собирались экипажи: нарядная толпа стремилась на пятничный бал. Вечерние платья, меха, веера и перья, как в Европе. Эти люди старались не замечать того, что город вокруг них, в какую сторону ни глянь, обведен по окоему зелеными холмами, что ветер с них хоть и мягок, да свеж, и несет аромат яблок и хвои, они понятия не имели, что столицы, куда стремился их дух, пахнут тяжело и дурно. Наверное, для них это не имело значения. Может, они даже ценили прогресс. Наверняка многие здесь были деловыми людьми, а кое-кому довелось повидать Париж.

Багатель и Меркатор с облегчением избежали местного высшего общества, Андраш высадил их неподалеку от «Зеленого сада», и они вернулись в свое пристанище, протиснувшись по улице Веревки. Сто ярдов чистой клаустрофобии, сводчатый верх, кромешная тьма уже ранним вечером, и ширина не более полутора ярдов, и не более ярда в узком месте.

— Только вы идите позади, — предупредил Багатель. — Будете меня выталкивать, если я застряну!

— Вы бы никогда мне не простили, если бы я отговорил вас от этого небольшого приключения!

1Лондонцы считают, что право зваться кокни имеют люди, родившиеся в пределах досягаемости звука колокола на церкви Святого Мартина в Полях, то есть где-то в радиусе 12 миль от Трафальгарской площади.

4. Тайны мельничного омута

Мирное солнышко заливало гостиную, где Лянка подавала завтрак, а фрау Магда следила, чтобы все происходило по заведенному ей уставу. Вчера все ходили в церковь, каждый в свою: фрау Магда — к Черной Марии, а Лянка — к Николаю, а после у горничной был выходной. Постояльцы ужинали в ресторане и вернулись поздно, а нынче с утра новая неделя началась новыми трудами, Лянка света белого не видела, и все у нее валилось из рук. Фрау Магда оказалась крайне недовольна свежевыпеченными погачами, которые плохо поднялись и местами подгорели: они вовсе не делали чести «Зеленому саду». Разнося кофе, горничная едва не пролила его на колени Багателю, а когда уносила со стола посуду, споткнулась о порог. Металлическое зазвенело и покатилось, фарфор невосполнимо и безвозвратно разлетелся вдрызг. Фрау Магда подскочила к месту катастрофы и добавила от себя звук пощечины.

— Да что с тобой такое! — взорвалась она. — Где ты витаешь? Изволь вернуться к нам немедленно.

Горничная подняла голову, и, как обычно, не сказала ни слова. Но в ее глазах стояла чистая, спокойная и холодная ненависть, истинное чувство, которое как перед богом обещало, что при первой же верной возможности фрау Марта жить не будет.

— Извините ради бога, — сказала хозяйка, вернувшись к столу. — Неладное что-то с ней творится. Всякий раз после выходного она как не в себе. Я ж не слежу, куда она после службы ходит, на то и выходной. Я уж думала, может, она гуляет с парнем, может, беременна. К врачу ее водила. Ничего подобного, она даже девственницей оказалась. Ума не приложу, что с ней делать. Если за ум не возьмется, так придется выгнать. И куда она пойдет? Родни у нее нет. В любом месте ей только хуже будет. Да и мне новую прислугу к делу приставить сколько сил надо. Эта хоть знает, где что лежит.

— Может, у нее уже есть место на примете?

— Так почему прямо не сказать? К чему дурня праздновать? К тому же во вторник она вроде обратно в себя входит.

Меркатор промокнул губы салфеткой, до сих пор он в разговоре не участвовал, однако азарт в нем так и полыхал:

— Как вы думаете, Теофраст, не сходить ли нам в будущее воскресенье в церковь? К Николаю, разумеется.

— О, конечно, непременно сходим. А пока, мадам, может быть, вы знаете мельника с Темного ручья? Нам сказали, он немец, возможно, вы бываете в одной церкви? Ну того, у которого четыре дочери.

Фрау Марта посмотрела на Багателя с искренним недоумением.

— Не пойму, о ком вы говорите. Мельника с Темного ручья я знаю, правда, понаслышке, зовут его Иоганн, но у него нет дочерей. Он и женат-то никогда не был. Сколько сказывали, на том ручье всегда бобыль живет, и до Иоганна так было, и еще раньше. Потому и судачат: мельница не по наследству переходит, а в завещании отписывается. Но про то, что у него дочери — впервые слышу. Это вам что-то неправильно передали.

Багатель смиренно согласился с тем, что он, верно, перепутал и мельника, и мельницу, и ручей, сердечно поблагодарил фрау Магду за завтрак и заторопился в путь: на площади за углом их ждал Андраш, с которым они сговорились поехать на Темный ручей.

Выехали за город, день наливался жаром, на пыльной дороге пришлось обгонять множество крестьян с осликами, запряженными в тележки или нагруженными плетеными корзинами: рано поутру они свезли свой урожай в город на продажу, а теперь возвращались домой. Багатель внимательно рассматривал одежду крестьян и очень радовался, когда ему удавалось идентифицировать отдельные элементы: юбку-катринце, выльник, велитоаре — покрывало, намотанное на голову наподобие тюрбана у женщин, и непременную кушму у мужчин. Здесь, за городом, в глазах пестрело от богатой вышивки, а в самом Брашове уже носили европейские платье. Скажем, фрау Магда была одета не хуже гражданки какого-нибудь Дрездена, а вот Лянка сновала по дому и городу в вышитой рубахе, опоясанной фота — парным передником, один из которых спереди, а второй сзади. Поскольку была не замужем, головы не покрывала, волосы заплетала в две косы. Особенно же Багатель млел от вида вышитых безрукавок, мехом внутрь, и даже мечтал купить такую на ярмарке, чтобы дома, в Париже, сидеть в ней за письменным столом, потому что иногда, знаете, бывает очень холодно!

Им и самим пришлось податься в сторону и прижаться к обочине, чтобы пропустить разъезд конной полиции, а за ним и карету, кучер которой требовал дорогу «его милости». Так что к Темному ручью они прибыли, когда там столпилось много народу. Полиция отгоняла любопытных местных, и ее усилиями образовался некий круг, в котором стоял «его милость» дознаватель в компании с человеком, определенным Меркатором как судебный доктор, а также сам мельник, выглядевший крайне потерянным.

А еще там лежал труп.

Андраш с высоты козел смотрел на это представление вытаращенными глазами, спрыгнул наземь, торопливо привязал упряжку к ближайшему кусту и побежал туда, откуда было лучше видно, не сомневаясь, что его пассажиры следуют за ним по пятам.

— Вы его знаете? — шепотом спросил Багатель, пока тело еще не накрыли.

— Ну узнаю вроде. Это Януш, сын мясника. Нормальный парень, на рынке с отцом торговал, да на танцах я его видел.

— Про дочек мельника он знал?

— Про них все, кому надо, знали, — хмуро сказал Андраш.

До него будто дошло, зачем мельник ему поленом грозил. Не пустые то, видно, угрозы.

Тем временем тело накрыли и убрали в фургон, отвезти в город. Доктор сел туда же, а путешественникам удалось подобраться к дознавателю. Впрочем, повезло не им одним, вместе с ними представителя власти штурмовали журналисты из обеих местных газет, меж которыми бушевала нешуточная вражда. Журналисты задавали вопросы, а Меркатор с Багателем внимательно слушали ответы. Андраш им переводил с венгерского.

— Признаков насилия на теле нет, — говорил дознаватель. — На первый взгляд парень выглядит утонувшим, в участке мы его тщательно осмотрим, выясним, сопротивлялся ли он, и что у него под ногтями. Мельника, конечно, опросим, как полагается, но пока ничто не говорит об убийстве. Мотива нет.

— Но ведь это не первый труп в этом месте? — спросил журналист.

Багатель с Меркатором переглянулись.

— И что? — раздраженно ответил полицейский. — Это мельничная запруда, место опасное. Если кто по пьяни или дури решил тут ночью баловаться, или просто поверху ручей перейти, соскользнуть в темноте плевое дело. Дураков полно.

— А что он делал тут в темноте? — шепотом спросил у своих Меркатор. — О дочках-то мельника я ни слова не услышал, хотя это был бы из мотивов мотив. Не похоже, чтобы и полиция про них знала. А, Андраш?

Тот только сглотнул.

— Может, Иоганн думал, что это я? Что я его не послушал и снова явился? Ну и обозлился.

Меркатор посмотрел вокруг, охотничий азарт в нем пылал как костер в ночи, и Багатель взирал на спутника в некотором недоумении.

— А не посмотреть ли нам внутри мельницы, — предложил британец, — пока следствие занято подозреваемым и жертвой? Может, выясним насчет дочек, которых наш Иоганн держит взаперти?

Андраш приободрился, они как бы гуляючи обошли мельницу, посмотрели на колесо и на гусей, спешаших к пруду, беспрепятственно проникли в дом со стороны рабочего помещения. Двери тут не запирались. Протиснулись мимо ворота с жерновами, мимо мешков с зерном, доставленных на помол и подписанных именами владельцев, мимо мешков с мукой, приготовленных на отдачу и тоже подписанных. У мельника все было в порядке, все при деле, в загоне хлюпал помоями приличный хряк.

Перешли в комнату, потом на кухню. Никаких признаков присутствия в доме женщин: ни одной вышитой или накрахмаленной вещи. Чисто, но чисто по-мужски. Поднялись наверх, но там оказалась только хозяйская спальня. Нигде ни ленточки, ни куска душистого мыла. Чем дальше, тем напуганнее выглядел Андраш.

— Может, у него схорон где-то выкопан? — предположил он.

— Да, и он девиц ночами выпускает, чтобы порезвились, не боясь, что убегут? Скажи-ка, не было ли в этих девушках чего-то странного?

— Ну они точно не были испуганы или замучены. Говорю же, веселые были, играть звали. Одна совсем девчонка еще.

— Одетые?

— Ну, в рубашках, босые. Рубашки-то мокрые, липнут, так что считай не одетые, — Андраш невольно хихикнул. — Я ж говорю, веселые.

Остался им только рабочий пристрой, в котором мельник, как всякий деревенский мужик, да еще на отшибе живущий, мастерил и чинил себе всякое.

— Кости тоже искать? — робко уточнил Багатель.

Андраш даже подпрыгнул, но Меркатор не улыбнулся.

— Я уже думаю, что нет, но на всякий случай поглядывайте.

И тут их труды оказались вознаграждены. На верстаке, прикрытые мешковиной, нашлись четыре венка, сплетенных богато, с любовью, как на свадьбу, и в каждом, в середине — пышная сладкая погача, посыпанная черным кунжутом.

— Мельник что-то знает, — растерянно сказал Багатель. — Надо бы его расспросить, да его прежде полиция расспросит.

— Мельник нам ничего не скажет, если мы его не припрем. Или не предложим что-то стоящее. Он и полиции ничего не скажет. Потому что если скажет, то свою мельницу увидит в последний раз в зарешеченное окно, когда его в психушку повезут.

Меркатор прищурился.

— Андраш, скажи-ка, хватит у тебя пороху привезти нас сюда сегодня к ночи и засесть вместе с нами в кустах вот на том берегу? Тебе ведь вроде не впервой?

— А... заплатите?

— Вдвое, — пообещал Багатель.

* * *

Ввечеру собрались вновь те же и там же. Мельника еще не отпустили, так что Андраш сказал, что скотинку бедную покормить надо. Ему позволили, но после подхватили под руки и увлекли на тот берег ручья, где обустроили в кустах отличный схрон, хоть Багатель и опасался, что сыровато будет. И туман.

— И дождь, — вздохнул Меркатор, поглядывая на собирающиеся облачка. — Без луны едва ли что-то получится. Без луны они, скорее всего, даже не появятся.

— А выманить мы их как-то можем?

— Ну разве только на живца.

— Я не пойду! — перепугался Андраш.

Меркатор пристально посмотрел на него.

— Нет, ты не пойдешь. Ты им на один эээ... Я сам пойду. Луну только дождемся.

Странная в этот вечер выдалась погода: луна взошла и светила, но откуда-то из невидимых облаков налетал и прекращался мелкий дождик. Все вокруг увлажнилось, от воды поднялся туман, но тоже не сплошной, не непроглядный. Волшебная, словом, установилась сцена, хоть «Жизель» на ней ставь. Меркатор развязал галстук и снял сюртук, разулся, закатал рукава и штанины, в одну минуту из джентльмена с жесткой осанкой превратившись в нечто стремительное и восхитительно хищное.

— Я справлюсь сам, — сказал он в ответ на вопросительный взгляд Багателя. — Не вмешивайтесь. Не показывайтесь, пока я не скажу, а если не скажу — пока не встанет солнце. Ну, я пошел.

И под оторопевшим взглядом Андраша перешел на сторону мельницы прямо по обомшелым скользким бревнам запруды, грациозный, как леопард. Луна выгодно высвечивала край запруды и возвышавшийся над ней громоздкий силуэт мельничного колеса.

— Он что, вправду такой крутой?

Багатель кивнул.

— Самый храбрый человек, судя по тому, что я о нем слышал.

— А если в беду попадет, что делать будем?

— Что-что? Выручать, конечно! — заточенные осиновые колышки тянули ему карман, но фольклорист надеялся, что до этого не дойдет.

Пошарил рукой за пазухой, проверяя ладанку с чесноком, покосился на Андраша.

— Надо тебе?

— А? Нет, спасибо, у меня свой есть. Матушка дала.

— Знающая у тебя матушка, береги ее.

Больше никто из них не придумал, что сказать, да и поздно уже было. Воротца мельничного шлюза с утра были прикрыты, колесо не вращалось, однако теперь, в тишине, вдруг оглушительно заскрипело, черная вода зашелестела, вспенилась, засеребрилась в лунном свете, плюхнула тяжелая плица, потом еще... из глубины мельницы ответил надсадный скрип жерновов. Пока Багатель гадал, не Меркатор ли запустил механизм, появились девушки.

Одна была в точности как описал Андраш, совсем ребенок, лет двенадцати на вид, будто впервые взятая старшими сестрами в девичьи игры. Две других казались только-только заневестившимися, а последняя — в самом расцвете. Они и впрямь все выглядели как сестры, волосы их струились бледным серебром, узкие ступни босых ног были словно прозрачные на темной траве. Влажные рубашки длиной до лодыжек льнули к телу. Багателю показалось, словно воздух наполнился звоном хрустальных бубенчиков: он решил, что когда возьмется записать эту историю, скажет, что бубенчики и в самом деле звенели.

Девицы и впрямь выбрались на бережок поиграть: они беззаботно смеялись и обменивались глупыми шутками, заходили в воду по колено и по пояс, брызгали друг на друга, словом, если бы дело не ночью происходило, выглядели бы как обычные, дорвавшиеся до воли деревенские барышни.

Андраш сидел смирно, не дергался: видно, урок мясникова сына пошел впрок. Девицы, между тем, разыгрались настолько, что стали за колесо цепляться, используя его вроде карусели. Младшие цеплялись за плицу, позволяли ей приподнять себя над водой и с визгом плюхались обратно в стоячую воду. Младшую в игру не брали, она сидела на бережку, обхватив колени, то дулась, то кричала им обидное. На нее не обращали внимания.

Но вот старшая взвилась на лопасти колеса до самого верха и стала на запруде против самой луны, и заплясала, заизвивалась призывно, взметая лебединые руки, поворачиваясь, показывая себя всю, высвеченную, словно нагую.

— Ради меня поди так не выплясывала, — хмуро буркнул Андраш. — Хороша же, стерва.

И то сказать, хороша. Где надо тонка, где надо — кругла, и уж так истекает томленьем, что саму луну впору расплавить.

Тут-то и появился на запруде другой силуэт, мужской, шагнул в ее сторону, протянул руку, и дева подалась навстречь, но вдруг отшатнулась и даже за горло себя схватила, будто в испуге. И против той луны хороши были оба, ну чисто театр.

А мужчина наверху, на запруде, словно на бруствере, прянул вперед, словно нырнул, и схватил ее за запястье, и видно сказал что-то такое, что ей не понравилось. Только она не назад отскочила, а ринулась вперед и всей собой его ударила в грудь с такой неожиданной силой, что оба полетели вниз, в омут, с высоты в два роста.

Сестры мигом подплыли, подхватили старшую под руки, защебетали, утешая, подбадривая, восхищаясь. Гладь воды успокоилась, стала неподвижна, как черный камень.

— Сиди смирно, — шикнул Багатель. — Ничего еще не кончено. Такого просто так не защекочешь. Он в Южной Америке пернатого змея ловил.

— Поймал? — выдохнул потрясеннный Андраш, который про такие чудеса слыхом не слыхивал.

— А то. В Лондонском Зоопарке сидит, если не сдох еще. Не климат ему там.

И правда. Колесо сделало оборот, и, уцепившись за плашку, вместе с ним на доминантную высоту взмыл и Меркатор: невозмутимый, сильный и красивый, словно не потерпел никакого ущерба. Словно то не в русалочьих силах было.

— А убивать он их не?..

— Да что их убивать, простые мавки, в Европе их полно. Приструнит, чтобы страх знали. Мол, если заиграетесь, то есть сила, что вами самими поиграет.

Девицы и впрямь сжались на своем бережку, зашипели, но прекословить не посмели; потом, по одной сбежали к омуту, нырнули в него, и никого больше в свете луны не осталось.

* * *

Утром приехали снова. Мельника уже отпустили, никаких обвинений не предъявив, и он ходил по своему хозяйству как потерянный, проверяя, что пошло не так в его отлучку, и ничего не находя такого, чтобы исправить. Когда Багатель с Меркатором и с Андрашем на подхвате заявились к нему, он сел на кухне и заплакал, и смотреть на это было очень неловко, потому что мужчина он был могучий и еще не старый.

Багатель уже сказал своим, что это были водяницы, иначе говоря русалки, а мельник разъяснил только детали. Когда-то они все утонули, в разное время, и может, даже в разных местах, а после устроились жить тут, при мельнице, потому что вдали от людей им до смерти скучно. С хозяином на этой мельнице у них уговор. Мельник их чтит, хранит их тайну, и за то у него все спорится, и во всех делах ему удача. Но жену в дом он приводить не должен: водяницы ревнивы, изведут. Преемника выбирай сам, но такого, чтобы уговор понимал и соблюдал, иначе и русалки погибнут, и мельница разрушится.

После все четверо вышли на ручей, и под присмотром Иоганна Андраш пустил по воде те четыре венка со сладкими погачами, в каждую из которых была воткнула свечечка. Никто при этом, разумеется, не крестился, и молитв не говорили.

— На какое-то время присмиреют, — сказал Иоганн. — А потом опять за старое примутся, проказницы. Ну да то уж не моя забота.