Путешествие сквозь мифы

Содержание

Адаменко Светлана «Чёрный дракон»

В цветущем королевстве Ингимунд существует печальное предание о Драконьей горе. Может, это всего лишь красивая легенда? Хродгар и Халльдис вместе росли и мечтали никогда не расставаться. Но ему суждено стать наследником престола, а ей — улететь туда, откуда солнце начинает свой путь.

Бобков Даниил «Мин и Горя спасают оперу»

Похищена звезда грядущей премьеры, и все подозревают её бывшего мужа — вас. А вы, между прочим, Минотавр, и лишь недавно встали на путь исправления. Придётся выручать искусство и заодно свою репутацию. Пусть Змей Горыныч и очаровательная ракшаси помогают!

Бойцова Анастасия «Цена счастья»

Найс и Леборхам отчаянно борются за выживание. Их жизнь — это бесконечная череда голодных дней и тщетных попыток найти пропитание. Пока брат безуспешно пытается поймать рыбу в мутных водах реки, его сестра тает на глазах от голода, и каждый новый рассвет приносит им лишь новые страдания.

В отчаянии, на грани безумия от вида страданий сестры, брат решается на сделку с тёмной фейри — древним существом, известным своими коварными предложениями. История о любви, жертве и последствиях принятых решений заставляет задуматься: стоит ли счастье такой высокой цены?

Вечинский Вениамин «Тайна золотого компаса»

После разрушительной бури Одиссей и его команда находят загадочный остров, не отмеченный ни на одной карте. Там, среди древних руин, царь Итаки сталкивается со жрицей Эфирой, превращённой в гарпию за предательство богов. В её власти тайна Золотого Компаса, способного указать путь не только сквозь моря, но и через лабиринт человеческой души. Одиссею предстоит сделать выбор между клятвой, любовью и свободой. Его путь превратится в испытание духа, где союзники становятся врагами, а боги спускаются на землю, чтобы судить смертных.

Китар Мария «И красное солнышко на всех не угождает»

В провинцию из города приезжает строгая проверяющая Полина Денисовна. Это вызывает раздражение, недовольство и страх у местных, привыкших обходить формальности ради удобства и выгоды. Однако проверяющая проявляет свою мифическую сущность и заставляет их пересмотреть привычные взгляды на трудовую дисциплину и справедливость.

Китар Мария«В её саду нет никаких змей»

Эва находит покой и свободу в собственном маленьком саду, свободном от воспоминаний о прежней жизни, наполненной заботами и ограничениями. Однако, столкнувшись лицом к лицу с прошлым, она вынуждена вновь пережить трагическое событие, пойти наперекор божественной воле и желаниям легендарного супруга — и принять важное решение, которое определит её дальнейшую судьбу.

Крапчатова Татьяна «Чудь белоглазая»

Два юных археолога, окончив первый курс, отправились на Азов-гору в учебную экспедицию на поиски сокровищ, принадлежащих древнему мистическому народу. Для главного героя, робкого и неуверенного, эта поездка — больше, чем просто практическое занятие. Сомневаясь в правильности выбранной профессии, в собственном предназначении, он, словно тень, следует за своим более уверенным другом, ища в нём опору.

Сумеет ли он развеять затаённые страхи, окутывающие его душу, и обрести долгожданную уверенность в себе? Впереди манят горизонты, полные не только древних тайн, но и личных открытий.

Кузова Дарья «Обет у трёх источников»

Кирилл всегда знал: феи из сказок — ложь. Настоящие Хранительницы жестоки, как зимний ветер, и коварны, как змеи в траве. Они оставляют на окнах жирные следы, а их дары превращаются в плесень. Но в тот день, когда он встретил её — последнюю Стражницу угасающих очагов, — мир перевернулся.

Лисандер больше не дух, но ещё не человек. Её крылья растворяются в воздухе, а тень мерцает как пламя. Вместе им предстоит разгадать тайну «Железа и Пламени» — ключа к возвращению утраченных имён, а также научиться жить в мире, где магия стала мифом, а ржавая пуговица — единственной защитой. Но самое страшное — вспомнить. Потому что те, кого забыли, всегда мстят...

Летон Ирэн «Тринадцать кругов времени»

Мифический рассказ о том, как молодой человек отправляется в царство Посейдона, чтобы понять причину возникновения жизни на нашей планете. Там он встречает свою любовь, которая полностью меняет его. Он понимает, что именно любовь является той движущей силой, благодаря которой всё происходит в этом мире, но сможет ли главный герой отстоять своё право на то, чтобы любить и быть любимым?

Снежко Татьяна «Бог тысячи лиц, или Тайна голубого лотоса»

Максим — студентка юрфака, живущая с отцом и призраком умершей матери. В День святого Валентина она получает загадочное письмо от своей первой любви, пропавшей в Египте во время поисков секрета вечной жизни. Его просьба раскрыть тайны голубого лотоса — священного цветка из «Книги мёртвых», который открывает врата богов, — втягивает Максим в опасное расследование. Погружаясь в мистический сон, она оказывается в параллельном мире, где узнаёт страшную правду: душа матери заточена между мирами. Чтобы спасти её и восстановить покой семьи, Максим вынуждена вступить в смертельную схватку с силами света и тьмы.

Стадниченко Виталий «Дева и дух баньяна»

Меан приносит жертву священному дереву баньян. Дух, живущий в этом дереве, узнаёт в ней девушку, в которую был влюблен, когда был человеком. Но смогут ли дух и девушка быть счастливы вместе?

Трофимова Анна «Зажигалка»

Мифы являются частью нашей жизни. Они вплетаются в современность и реальность. Но как герои греческой мифологии могли оказать в мире, где есть смартфоны, кофейни и доставщики? Почему они оказались на месте обычных людей и забыли, кто они? Герои «Зажигалки» приоткроют тайны, связывающие века человеческой истории и истории богов Олимпийцев. А как же любовь? Возлюбленные обязательно встретятся. Не смотря ни на что.

Шаурова Екатерина «Бестия озера Чаныр»

Содогар, хранитель континента и владыка Васадора, получает тревожное письмо от старосты деревни, расположенной возле озера Чаныр. В послании говорится о неведомой бестии, напугавшей жителей. В ответ на просьбу о помощи Содогар отправляется на озеро с верным гвардейцем и товарищем Калленгором. Однако путь через загадочный Вечный лес оборачивается неожиданной встречей с высшей силой, ставящей их миссию под сомнение.

Адаменко Светлана. Легенда о Чёрном драконе

Весенняя поляна огласилась звонкими детскими голосами. Мальчик и девочка, увлечённые весёлой игрой, бежали друг за другом. Бойкая Халльдис догнала маленького Хротгара и схватила его за плечо. Непослушные чёрные пряди выбивались из кос девочки. Запыхавшись в азарте погони, дети рухнули на траву, раскинув руки. Щурясь от слепящего солнца, разглядывали забавные облака, превращая в своём воображении их очертания в различных невиданных существ.

— Смотри! Там, в небе — дракон! Настоящий! — вдруг закричала маленькая Халльдис, тыча пальчиком в голубую высь.

Хротгар взглянул, куда указывала девочка, и правда увидел дракона. На мгновение тот, словно грозовая туча, заслонил собой солнце, покрыв тенью всю поляну.

Халльдис восхищённо смотрела, как громадное создание гордо парит высоко-высоко над землёй, рассекая большими чёрными крыльями воздушные потоки. Ему чужды земные заботы, он равнодушен к людской суете. Казалось, у дракона была своя, только ему ведомая, великая цель. Он, величественно пролетая над долиной, направлялся на восток, за самые границы Ингимунда, а потом скрылся за вершинами горного перевала.

— Древние легенды рассказывают, что в драконов превращаются души погибших людей, чьё сердце было расколото горем. Тех, кто бросается камнем в пропасть с Драконьей горы… — прошептала впечатлённая Халльдис своему другу. — А потом они летят на восток, в равнины, чтобы там спуститься на землю и превратиться в широкую реку, каких здесь, в горах, не бывало в помине…

— Неужели ты веришь в эти сказки, как маленькая?! — с укоризной в голосе перебил её Хротгар. Его только-только покинуло оцепенение, вызванное редким небесным зрелищем. — Да оно и понятно: девчонка! — поддразнил он подругу.

— Ах так?! — будто бы обиженно воскликнула Халльдис, вскакивая с земли, и помчалась вслед за убегавшим от неё Хротгаром. Беспечная весёлая игра продолжалась.

Они снова бежали по зелёной поляне, увлекаемые азартом погони. Тёплый ветер развевал чёрные волосы юной Халльдис. Подол светлого платья мягко поглаживал верхушки трав. Её звонкий мелодичный смех разносился по весеннему лугу. Молодой Хротгар, нагнав, схватил её за плечо и привлёк к себе.

Он смотрел в её глаза, лучившиеся радостью. Она видела в его взгляде нежность, которая обволакивала сердце. Он позвал, и его голос зазвучал песней в ушах. В ответ она произнесла его имя так ласково, как никогда. И в то мгновение, казалось, во всём королевстве не было никого счастливей их!

Халльдис, рассмеявшись, вырвалась из рук Хротгара. А потом они лежали на траве, раскинув руки, и смотрели в небесную вышину, разглядывая облака, неспешно уплывающие за горные вершины.

Влюблённые вернулись домой, когда закатное солнце освещало Ингимунд последними багровыми лучами. На прощанье Хротгар тепло сжал ладонь девушки и произнёс:

— Вот уже скоро, прекрасная Халльдис, не успеет эта весна смениться летом, я приду просить твоей руки.

Халльдис, смущённо улыбаясь, доверчиво посмотрела на Хротгара и несмело спросила:

— Разве Их Величества король и королева, славные правители Ингимунда, не будут против этого? Ведь я всего лишь Халльдис, а род мой незнатен и беден.

— Родителям придётся смириться с моим выбором — выбором наследника престола королевства Ингимунд! — решительно и твёрдо заявил Хротгар.

В горах и долинах вовсю буйствовала весна. Сегодня в горном королевстве Ингимунд великое торжество. Юный наследник престола сочетался браком с прекрасной Регинлейв, дочерью правителя Предгорного государства. Их величества король и королева, славные правители Ингимунда, были счастливы: этот брак казался настолько удачным, что не возникало сомнений в правильности такого решения. Многолетние распри с соседями из Предгорного королевства прекратятся, и восточные границы станут безопасными. Придёт конец и разбойничьему беспределу на дорогах через горные перевалы. Возобновится торговля на Великом Восточном пути. Этот брак предвещал славу и процветание горному королевству Ингимунд.

На городских базарных площадях из пузатых деревянных бочек всем без исключения разливали вино и эль. За здоровье Его Высочества богоподобного принца Хротгара и его избранницы божественной Регинлейв! Праздник был великий. Подданные Ингимунда ликовали.

Нестерпимая острая боль разрывала сердце несчастной Халльдис. Она стремительно шла к горному перевалу. Её чёрные волосы трепал равнодушный ветер, а подол тёмного платья изорвал колючками беспощадный шиповник. Острые камни ранили босые ноги. Но Халльдис шла, прижимая руки к своей груди, словно стремилась удержать в ней расколотое ложью сердце. Она шла, будто не было у неё другого пути. И достигнув Драконьей горы, Халльдис стала карабкаться всё выше и выше, цепляясь за скалистые выступы. Она то срывалась, то опять поднималась, превозмогая боль, пока не взобралась на очередной каменистый уступ, выдающийся над ущельем. Подойдя к самому его краю, она раскинула руки и сделала шаг в пропасть…

Свадебное веселье продолжалось до самого заката. Когда солнце уже спешило к западным гребням, чтобы скрыться там на ночь, когда его лучи напоследок осветили тёплым светом ликующий Ингимунд, из-за седловины Драконьей горы в небесную синь медленно поднялось громадное, величественное создание. Большими чёрными крыльями оно рассекало воздушные потоки и устремлялось к востоку — за пределы Ингимунда.

Подданные королевства задирали головы вверх, тыча пальцами в небо, и с восторгом кричали друг другу:

— Дракон! Смотрите, настоящий дракон! Чёрный дракон!

Король с королевой зачарованно им любовались. С восхищением наблюдала за ним и прекрасная Регинлейв, новоявленная супруга наследника престола. И все они подумали, что это — хороший знак, что это — к счастью.

Только Хротгар с тревогой смотрел на летящего чёрного дракона. Какая-то непреодолимая боль жгла его сердце, тоска щемила душу.

А дракон всё летел в безбрежной вышине. Его не волновали ни земные заботы, ни людская суета там, внизу. Он словно имел свою великую цель, ведомую только ему, и направлялся туда, откуда солнце начинало свой путь.

Там, на востоке, на самом дальнем востоке, где и не слыхивали о горном королевстве Ингимунд, он опустился на землю и превратился в полноводную равнинную реку, что спокойно и размеренно устремляла свои потоки к Великому океану.

И те, кто проживал на левом её берегу, называли эту величавую реку ласково — Амуром, а те, кто по правую, — почтительно — Чёрным Драконом.

Бобков Даниил. Мин и Горя спасают оперу

— Квартира у тебя, конечно, Мин, ну чисто лабиринт!

Мин пропустил очередную шутку Гори и вывел его на кухню. Да, может быть, для обычной московской квартирки и правда несколько запутанная планировка… Хотя по сравнению с жилищем на Крите здесь даже скучновато!

Горя, он же Горыныч, осторожно пригнул все три головы — у Мина в гостях не было нужды прятаться под мороком. После вошёл на кухню и сразу же направился к чайнику. Хозяин достал его любимое брусничное варенье из холодильника; хотя кого он обманывал — сам в последнее время только с ним чай и пил! Друзья сели за стол.

— Так чего ты, Горя, обсудить хотел? — решил не тянуть Мин с главным. Хоть он и привык жить в лабиринтах, в делах очень ценил простоту.

Горя замялся. Каждая голова смотрела на другую, ожидая, кто же возьмёт инициативу. Не выдержала по традиции правая.

— Ты слышал о планирующейся постановке? «Заложенный рог Минотавра?»

— Конечно! — поморщился Мин. — О ней все говорят… Я обычно не пропускаю такие вещи, хотя на эту премьеру, скорее всего, не пойду. Сам знаешь почему.

— Знаю, — кивнули две из трёх голов, пока третья отвлеклась на раздавшийся свист чайника. — Но, возможно, на премьеру теперь никто не пойдёт!

Горя поспешно встал, подошёл к плите и заварил чай. Себе, как обычно, в полуторалитровой чашке, а Мину в обычной. Желудок у Горыныча был всего один, но разве это можно объяснить трём ревнивым головам?

— Что ты имеешь в виду? — уточнил хозяин квартиры.

— А то, что главная солистка этой оперы, как ты знаешь…

— Банни, — кивнул Мин, пересилив себя и назвав её имя.

— Да, она же известная в мировом музыкальном мире как Скалли Бирн, а в нашем обществе потомственная банши…

— Невысокого же ты мнения о моей памяти, раз решил напомнить биографию бывшей жены! — вспыхнул Мин.

Горя явно нервничал и не знал, как подступиться, вот и тянул время. Повезло ему, что жена, Василиса, в девичестве Премудрая, сама верховодила дома. А то с Гориной нерешительностью жили бы они, как до этого, в пещере под Вологдой, а не на Орджоникидзе. Да и до работы Горыныча было недалеко: он там работал на три ставки, по одной на каждую голову, в НИИ при Российской академии наук. Его туда Васька и устроила, и ещё никто не упрекнул её в протекции талантливого проектировщика! Видимо, не только две головы хорошо, но и три очень даже неплохо.

— Так что случилось-то? — чуть мягче поторопил друга Мин.

— Пропала она, — выпалил Горя. — Вылетела на гастроли со своей Ирландии, села в такси из Шереметьево, а потом раз — и никто не может найти.

Мин застыл как громом поражённый. Вот это новость…

— Кого-то подозревают? Есть ли какие-то зацепки? — обеспокоенно спросил он.

Расстались они с Банни не очень хорошо, и эта её выходка с названием оперы… Во многом желание лишь побольнее уколоть бывшего мужа, такова уж природа их баншинской породы. Но зла Мин ей не желал. Достаточно грусти, боли и предательств было в его собственной биографии, а Банни при всех своих недостатках была неплохой.

Горя пытливо посмотрел на друга, после чего сказал:

— Одна из самых популярных версий — происки бывшего мужа, не желающего успеха проекту и боящегося позора. По слухам, в постановке рассказываются твои какие-то постыдные секреты… А Москва — первый пункт в гастрольной программе, что лишь добавляет твоей фигуре больше подозрительности.

Мин почесал голову, где слева зияла пустота. Да, история с рогом и впрямь была не самой приятной… И Банни об этой истории знала, так как стала непосредственной её участницей. Он потратил не один час на разговоры с ней по телефону, выспрашивая, что именно будет в постановке, но она лишь заливалась своим колоратурным сопрано, таким нежным на сцене и таким колким при личном общении… «Придёшь на премьеру — узнаешь!» — неизменно отвечала она.

— Но ты же не думаешь, что это я? — осторожно спросил Мин.

— Нет, конечно же, нет! — Горя ответил так поспешно, что стало понятно: подозрения были и чуть-чуть остаются поныне.

— В конце концов, Банни женщина непредсказуемая, могла и сама куда-то испариться…

— Да, но вот только зачем? — усомнился Змей. — Реклама? Подогреть интерес перед премьерой?

— Вполне вероятно, — кивнул Мин. — Она никогда не брезговала различными методами привлечения внимания…

Друзья помолчали, погрузившись в чаепитие. Горя ел варенье из блюдца, а Мин растворял его в самой кружке… Травяной напиток, куда Горя по привычке добавил иван-чай (откидывая все неоднозначные истории, связанные с одним носителем этого имени), чабрец и мяту, и впрямь успокаивал нервы и согревал. Несмотря на тёплое время года, в квартире у Мина всегда было прохладно — сложно избавиться от прежних привычек…

— Мне тут Василиса сказала, — подошёл он наконец к тому, что вынудило его завязать весь этот разговор, — что её давняя приятельница из Департамента Мифов и Легенд…

— Вёльва, — догадался Мин.

Эта скандинавская провидица сама не так давно перебралась в столицу для стажировки по программе международного обмена и тоже по протекции Василисы. Взамен та по чистой случайности периодически выручала информацией. А жена Горыныча-то, судя по всему, высоко метит. Так обросла связями…

— Ну, неважно, какая приятельница, — уклончиво ответил Горя, стараясь не сдавать супругу и всех сопричастных лиц. Эта надёжность Мину всегда нравилась. — Но самое главное то, что она сказала. Ирландский филиал уже подал прошение, и если в течение недели Банни не найдут, то начнут официальное расследование, а тебя назовут главным подозреваемым. Конечно, полноценно тебя никто не обвинит! Но вот продление твоего вида на жительство… Особенно после некоторых нарушений закона… Сам понимаешь.

Мин знал, что товарищ прав. Его греческий темперамент в дополнение к непростому детству давал о себе знать и в первые годы жизни в России не раз приводил к неприятным ситуациям… Но назначенные Судом для Героев и Мифических Существ работа с психотерапевтом, дыхательные практики с их общей знакомой Джитой, десятки часов исправительных работ, потраченных на рефлексию, делали своё дело. За последние пять лет никаких драк не случалось.

— Джита! — озарило Мина. — Может быть, она что-то знает?

— А это идея! — хлопнул себя по лбу центральной головы Горя. — Они ведь до сих пор общаются, верно?

Общительная индианка поддерживала связи со многими в мифическом мире, и Банни не была исключением. Вроде бы она даже ездила к банши в Ирландию для персональных уроков йоги, которые помогали певице прийти в форму перед выступлением.

Недолго думая, Мин набрал подругу.

— Алло, Джита? Ты сейчас можешь встретиться?

— Начинается урок хатхи в Царицыно, — промурлыкал ему знакомый голос, — а потом можем пересечься. — Через полтора часа приедешь?

— Да, конечно, уже выдвигаюсь!

***

Царицыно — излюбленное место Джиты для практик. Мин сам не раз приходил сюда уже после того, как провёл обозначенные судом часы; это помогало держать тело и разум в тонусе. Поэтому сразу же направился в самый дальний и зелёный угол парка.

— Намасте, — мелодично произнесла Джита, сводя руки вместе, показывая, что занятие окончено. Люди, вернувшиеся из полутрансового состояния, ещё подходили к инструктору по йоге, желая обсудить свой опыт или попросить индивидуальную тренировку.

Дождавшись, когда последний человек договорит с его подругой, Мин подошёл.

— Как всегда великолепна! — Протянул ей тыквенный латте на соевом молоке, как она любила.

— Спасибо, — зарделась ракшаси, принимая напиток.

Она действительно хорошо выглядела в спортивной форме. Невысокая худенькая девушка с короткими шелковистыми волосами и проколотым носом, у неё отбоя не было от местных мужчин. Эх, видели бы эти парни, как она смертоносна в своём истинном обличье, с красными глазами и мощными клыками.

Джита одной рукой скатала коврик и закинула в удлинённую спортивную сумку.

— Ты по поводу исчезновения Банни? — сразу начала она.

— Откуда ты знаешь? — ошарашенно посмотрел на подругу Мин.

— Слухами земля полнится… Хочешь её найти?

— Да, — кивнул он. — То есть ты веришь, что это не я?

— Конечно! — Девушка направилась к выходу, на ходу отпивая латте. — Я же тебя знаю как облупленного! Разумеется, тебе вряд ли понравилось бы то, что Банни хотела показать в своей постановке, но сомневаюсь, что ты стал бы так легко подставляться. Ты далеко не дурак, да и в успокаивающую силу своих практик я верю. Хотя ты и давно не заходил.

— Прости, Джита, всё никак не получалось, — повинился он.

— Но и помочь я тебе не смогу, — продолжила щебетать ракшаси. — Где она сейчас, я не знаю… Последний раз созванивались, когда она ехала в гостиницу «Националь». Как раз договаривались о встрече, когда звонок резко оборвался. Я не придала этому значения тогда, но, судя по всему, я последняя, с кем Банни разговаривала… Собственно, это я обратилась в нашу полицию.

У Мина в голове словно маячок загудел. Это уже хоть что-то! Можно будет восстановить момент её исчезновения…

— Что она говорила? — жадно спросил он. — Какие объекты описывала?

Джита на мгновение задумалась, а потом сказала:

— Говорила, что Тверская, на её вкус, слишком помпезна. А потом обратила внимание на здание Правительства Москвы и сказала, что съела бы его — так сильно оно походило на торт… Сразу после этих слов раздался странный писк, после чего звонок оборвался.

— Но ведь от Правительства Москвы до «Националя» всего несколько домов, — проговорил Мин. — И в гостиницу она не заехала. А резкое прекращение разговора вряд ли говорит о сознательном побеге…

— Полиция думает, что это ты, — фыркнула Джита. — Такой же бред, как и их вторая версия — инсценировка похищения.

Мин кивнул.

— Согласен. Зная её демонстративную натуру... Она бы наняла максимально гротескных похитителей, которые бы надсадно сипели в трубку с требованием выкупа, пока она рыдает на заднем фоне. Эти оперные штучки из неё и в жизни не выбить!

Образ нарисовался настолько красочный, а главное, правдоподобный, что Джита прыснула остатками соевого латте.

— Спасибо, Джита. — Он приобнял подругу на прощание. — Ты очень сильно мне помогла…

— Но чем? — Девушка осталась в недоумении, глядя на широкую спину Мина, который понёсся в сторону выхода из парка.

***

Горя уже ждал Мина наверху станции метро «Маяковская».

— А почему мы не с «Тверской» пошли? — удивился он. — Оттуда же ближе?

— Окна выходят на ту сторону, и нас будут ждать, — спокойно пояснил Мин. — С этой стороны и не подумают смотреть. А я не хочу, чтобы она сбежала раньше времени.

Они прошли мимо театра, на одной из боковых афиш которого была изображена Банни с широко раскрытым ртом, явно выводящая очередную ноту. В её руках был бычий рог — очевидно, тот самый «заложенный рог Минотавра», которому и посвящена вся опера. Если они спасут Банни, он потребует у неё достать билет в первый ряд, чтобы с близкого расстояния смотреть в её бесстыжие глаза, когда она будет рассказывать его личную историю…

Мин поднялся к кассам, оставив товарища в недоумении. Уговорил кассира продать последнюю программку спектакля втридорога. Найдя нужное имя, вернулся к Горынычу и показал ему это. Горя быстро сообразил, что происходит, но всё равно требовал обсуждения плана, которое Мин и выдал, пока они неслись по Тверской.

Когда они подходили к дому недалеко от гостиницы «Националь», Мин свернул во дворы за одно здание раньше. Это несколько удлиняло маршрут, но ничего не поделаешь…

Наконец они застыли у входа в подъезд.

— Позвонишь? — спросил Горя.

— Нет. — Мин казался невозмутимым. — Подожду, пока кто-нибудь пройдёт.

Благо ждать осталось совсем недолго, и минут через семь начинающие спасатели вошли внутрь. В подъезде Мин быстро куда-то позвонил, наскоро сказал несколько предложений и прервал звонок. На четвёртый этаж поднялись пешком. Всё-таки друзья в истинных формах были несколько тяжелее, чем обычные люди, и лифты барахлили часто…

Входная дверь соответствовала стилю своей хозяйки: с причудливым золотистым орнаментом, изображением птиц и садов. Этаж был заботливо усажен цветами в горшках, и неприятных запахов здесь никогда не было.

Мин посмотрел на часы. 15:58. Насколько он помнил, сейчас от психотерапевта выйдет последний клиент: в этот день с 10 до 16 она работала только с назначенными судом, если ему не изменяла память.

Через минуту за дверью раздался высокий громкий голос с особенным акцентом на шипящих и свистящих звуках. Вскоре показался и его владелец — Соловей-Разбойник. Горя пожал ему руку. Кажется, раньше у них были какие-то совместные дела, о которых друг не любил вспоминать. Мин же Соловья видел несколько раз в барах, но лично представлен не был.

— Мин, какая встреча! — всплеснула руками Сирин, уже собирающаяся закрыть дверь. — У нас же вроде не было запланировано сеанса?

— Нет, что вы! — Мин пропустил Соловья, который тут же начал быстро перебирать кривыми ногами по лестнице, и через мгновение его и дух простыл. — Но хотел привести друга!

— Ох, Мин, так жалко. — Глаза Сирин забегали. — Ты бы позвонил… А то я спешу, уже пора бежать. Давай в другой день?

— Мы ненадолго. — Горя деликатно поставил ногу в проём, не давая психологу закрыть дверь. — Только познакомиться и дату назначить…

Сирин, понявшая и без своих ясновидческих способностей, что от гостей не избавиться, широко улыбнулась и пропустила друзей.

В офисе психолога было как и всегда: чисто, светло, тихо… Мягкая мебель и ковры поглощали лишние звуки, а растения позволяли забыть, что вы в центре города, и переносили в райский сад. Сирин провела их в кабинет и пригласила присесть. Сама она осталась стоять у подоконника, освещённая солнечными лучами.

— Змей Горыныч, как я понимаю? — Губы Сирин растянулись в тёплой улыбке, словно они пришли на сеанс. — Мин про вас упоминал… Ты же не против, Мин, что я это сказала? Обычно я не делюсь ничем, что происходит на сеансах…

Её голос стал тёплым, глубоким, раскатистым, погружающим в транс. Хорошо, что они успели засунуть ватные шарики в уши, приглушающие звуки: два на Мина, шесть на Горю. Сила Сирин могла быть опасной, поэтому без этого было не обойтись.

— Расскажи нам, зачем ты похитила Банни? — прямо спросил Мин.

Сирин поморщилась.

— Что за глупости! Я, конечно, помню о твоей фиксации на бывшей жене, но… Зачем мне это?

— Например, затем, что ты являешься её дублёром в предстоящей опере, — пояснил Мин. — И, поскольку она пропала, солирующая партия переходит тебе.

— Беспочвенные подозрения, — мягко, но решительно ответила Сирин.

— Но тогда зачем вы передали сведения в Мифическую полицию? — вступил Горя. — О том, что вспышки агрессии Мина не проходят, что у него есть навязчивые мысли о бывшей, о склонности к похищениям… Сами позвонили, между прочим! Следствие вас об этом не просило.

Глаза Сирин сначала расширились, а затем опасно сузились. Она догадалась, что произошла утечка сведений, и её звонок в полицию не прошёл бесследно. Как здорово всё-таки, что Василиса при необходимости не гнушалась использовать своих информаторов и без промедления всё выяснила по звонку Гори!

— Это мой профессиональный и гражданский долг, — наконец ответила она. — Даже у врачебной тайны есть границы. Например, когда в жизни невинной женщины появляется угроза, я обязана сообщить о своих подозрениях в отношении клиента. Я уверена, что ты это понимаешь, Мин!

Мин кивнул. Он прекрасно понимал её мотивы.

— У тебя действительно был хороший план, — мягко проговорил он. — Я бы, может, и не подумал о тебе. Видимо, как и наши бравые полицейские, я не обратил внимания на твою роль дублёрши Банни — имя указано только на расширенной программке, которую можно купить в театре, и даже на сайте про это забыли упомянуть. Но ты прокололась в одном месте.

Сирин внимательно слушала. Её лицо оставалось невозмутимым, хотя пальцы с длинными ногтями крепче сжали подоконник.

— Банни болтушка и во время похищения говорила по телефону. Поэтому мы узнали о месте и времени пропажи, а также о том, что звонок оборвался с писком, а не простым выключением телефона.

— А голос так называемых райских птиц, к которым относитесь и вы вместе с вашей кузиной Алконостом, вызывает подобные помехи в технике, — продолжил Горя. — Что очень активно использовалось во времена холодной войны противоборствующими сторонами.

Он тогда уже работал инженером и по профессиональным причинам немало знал об этом.

— Да уж, — вздохнула Сирин. — Раскусили вы меня!

Не тратя больше времени на разговоры, она развернулась к окну и прыжком перелетела подоконник, превращаясь в свою истинную форму в дожде осколков. Крылья только появились у этой дивной женщины-птицы — Мин даже невольно залюбовался, — и она стала набирать высоту, когда вслед за ней прыгнул Горя.

Мин предупредил товарища, что побег Сирин будет совершать по воздуху, поэтому ему и потребовалась его помощь. Поют кузины действительно хорошо, а вот летают… Величественно, но небыстро. И уж точно не быстрее Змея Горыныча в полной боевой готовности!

Не тратя времени и позволив разбираться с нерадивым психотерапевтом другу, Мин бросился на поиски Банни.

В оставшихся двух комнатах, кухне, туалете и ванной никого не было. Тогда Мин стал шарить руками по стене и, найдя небольшую неровность, понял, что это замаскированный проход. Распахнув с трудом поддавшуюся дверь, он увидел ту, кого пришёл вызволять.

Банни сидела на стуле в крохотной кладовой метр на метр. Стены были обиты мягким материалом, чтобы поглощать все звуки. Судя по всему, Сирин специально оборудовала эту комнату для Банни. Значит, планировала похищение давно… Рядом был столик, на котором стояла бутылка воды, несколько упаковок детского питания и шприц — видимо, Сирин кормила свою пленницу через него, чтобы не дать ей раскрыть свой рот и позвать на помощь. Голос у банши был громкий, и это могло всё испортить…

Бывшая жена бросилась Мину в объятия, стоило ему развязать ей руки и освободить рот.

— Таври, — прошептала она имя, которым только она его называла. — Спасибо! Ты схватил злодейку? Эту ощипанную курицу? О, как я рада её поражению! Как хороша я буду на суде над этой змеёй!

Мин поморщился, вспомнив, сколь эмоциональной бывала бывшая супруга. Банни была пугающе прекрасна, как и обычно: светлые, практически белые волосы, бледная кожа, острые, но выразительные черты лица… По сравнению с его первой супругой, чья красота была правильной, но холодной, Банни не боялась быть несовершенной и казалась от этого не менее завораживающей… Но это всё дела давно минувших дней.

— Пойдём, Банни. — Он потянул её за руку. — Горя сейчас отправился за ней в погоню. Полиция вот-вот должна приехать.

Без лишних разговоров они вышли из квартиры, быстро пролетели лестницу («Таври, куда ты спешишь! Я же на каблуках!») и очутились на улице. Пробежав несколько метров, они увидели то, что хотели: руки Сирин были заведены за спину и скованы наручниками. Младшие оперативники Дубыня и Усыня, знакомые Мину по ранним дебошам, грузили преступницу. Мин опасливо огляделся, ища глазами их брата, от которого пострадал больше всего, но у него, видимо, был выходной… Лейтенант Мифической Полиции Серый Волк оформлял протокол и беседовал с Горей, составляя картину происшествия.

— Уважаемый, — тут же подлетела Банни к лейтенанту. — Я готова написать заявление! Это я та самая похищенная.

— Скалли Бирн, верно? — Серый Волк сверился с протоколом. — Сейчас надо будет немного подождать — приедут эксперты и оценят помещение. Только после этого я смогу всех вас отвести в участок и взять показания.

Заметив погрустневшую троицу, которая надеялась разобраться со всем легко и быстро и не ожидала попасть в бюрократические жернова, лейтенант добавил уже теплее:

— Всё будет хорошо. Мы во всём разберёмся и накажем виновных. Тем более что версия о причастности гражданки Сирин уже давно разрабатывалась. Но более тайно, в отличие от основной версии.

Он выразительно посмотрел на Горю, который заморгал всеми шестью глазами, каждый — воплощённая наивность. Сдавать информатора Василисы он точно не собирался, что бы полиция ни думала!

Неожиданно Горя закашлялся, и у него изо рта вылетел целый ворох перьев.

— Непросто тебе далась моя психотерапевт, как я погляжу! — захохотал Мин.

— Самое сложное было не превысить необходимую для задержания силу, — философски ответил друг.

— Но-но, задерживаем здесь мы! — Серый Волк подозрительно посмотрел на Горю и погрозил пальцем, после чего пошёл к оперативникам.

— Ага, вы бы ещё и расследовали, — пробормотал Мин.

***

Публика была в восторге!

Опера получилась на удивление безобидная; Мин подозревал, что бывшая жена, не желая обижать спасителя, в последний момент несколько изменила текст. Получилась приятная комедия со счастливым концом, где Минотавр остался со своим рогом и даже вызывал симпатию. Хотя пузатый мужичок, который исполнял его партию, и отталкивал внешне, его глубокий баритон был хорош. Эх, если бы только сам Мин мог петь…

Сирин получила два года исправительных работ ввиду её давнего сотрудничества с властью, а также чистосердечного признания. В раскаяние птицы-психологицы Мин не верил, но был рад уже тому, что в ближайшие несколько лет она поостережётся вести себя подобным образом.

Василиса посоветовала другого психолога — Дрёму. Она была несколько рассеянной и чудаковатой, но этически выверенной, а её гипнотехника по авторской методике просто творила чудеса!

Мин надеялся, что мифическая сторона города больше не вовлечёт его в вихрь событий, но знал, что без этого не обойтись… А раз так, то нужно крепче держаться за друзей и всегда быть наготове!

Бойцова Анастасия. Цена счастья

На окраине деревни Хоут, близ холодного северного моря, жили в развалившейся хибарке брат с сестрой. Очень давно их родители ушли в лес и пропали, а дети осиротели.

Брат по имени Найс ходил в море на рыбалку, а сестра Леборхам в ближайшем лесу собирала ягоды, коренья и грибы. Чтобы хоть как-то прокормить себя, ребята ежедневно трудились не покладая рук. Но несмотря на это, часто возвращались домой ни с чем, ведь опыта в ловле рыбы и собирательстве у них было мало. Найсу совсем недавно исполнилось тринадцать лет, он был статным красивым юношей с игривой россыпью веснушек на лице и ярко-зелёными глазами. Леборхам любила смотреть, как солнце играет в его непослушных рыжих кудрях, которые никогда не хотели лежать аккуратно. В голосе брата уже прорезались первые хриплые нотки, как у взрослого мужчины. Но внезапно осиротевший подросток ещё не знал, как правильно ловить рыбу, а девятилетняя девчонка не ведала, где можно нарвать съедобных ягод.

Местные жители, может, и хотели помочь сироткам, но как тут поможешь, когда сам живёшь впроголодь? Вот и вынуждены были ребята выживать как придётся. Почти каждый вечер в низеньком домике звучали одни и те же разговоры.

— Найс, прости меня, пожалуйста, что я не смогла найти в лесу ягод, и ты сегодня ложишься спать голодным, — шептала Леборхам, прижимая к груди свои худенькие ладони.

— Сестрица, что ты такое говоришь! — возмущался Найс, обнимая её. — Это я виноват в том, что мы сегодня остались без ужина. Ведь это я ничего не смог принести с рыбалки!

Дети часто ложились спать на голодный желудок, согреваясь в холодной постели теплом своих горячих сердец, ведь брат с сестрой сильно любили друг друга. И каждый день перед сном они клялись сделать всё возможное, чтобы изменить свою жизнь.

— Я обещаю, что стану самым лучшим рыбаком в деревне, — мечтательно шептал Найс, не сводя затуманенных глаз с тоненького огонька, горевшего в комнате.

Леборхам зажигала лучину вместо камина, чтобы в их доме горел хоть какой-нибудь огонёк. Девочка верила, что в дом, где есть свет, никогда не залетит нечисть. Разжигать камин было для ребят непозволительной роскошью, поэтому голубоглазая девчонка каждый вечер зажигала тонкую лучину, как когда-то — их мама.

— А что мы станем делать с рыбой, которую ты будешь приносить домой каждый вечер? — Леборхам подняла на брата глаза.

— Как что? — усмехнулся рыжеволосый юноша. — Продавать! Отремонтируем дом, купим дров и каждый вечер будем зажигать камин. Мы поедем в город, и у тебя будет много-много нарядов, чтобы все видели, какая ты у меня красавица!

Леборхам и вправду росла очень красивой девочкой, излучавшей тепло и радость. Её голубые глаза были словно два прозрачных озера. В них всегда читались живой интерес ко всему вокруг и готовность прийти на помощь. Длинные волосы цвета спелой пшеницы мягкими волнами обрамляли её лицо, переливаясь в лучах солнца. Зимой они напоминали о лете, словно хранили в себе тепло и свет, а в ветреную погоду игриво развевались, создавая вокруг головы золотистый ореол.

— Я? Красивая? — улыбнулась Леборхам, и на её щеках заиграл лёгкий румянец.

Когда были живы родители, из их дома часто слышался заразительный, звонкий девичий смех, словно кто-то бегал по комнатам с колокольчиком. Найс любил слушать, как смеётся сестра. Лицо Леборхам было нежным, с тонкими чертами, а аккуратный носик и пухлые губы делали его миловидным. Старший брат был уверен, что его сестра — самая красивая в их деревне. А может, даже и во всей округе. Правда, после смерти папы и мамы ребята похудели, и запястья Леборхам стали совсем хрупкими, а талия — такой тонкой, что Найс иногда боялся: она переломится от ветра.

Ежедневно он боролся с морской стихией, чтобы прокормить себя и сестру. Каждый день забрасывал сети, надеясь на улов. Но всё чаще они стали возвращаться пустыми, словно проклятие висело над парнем. Ведь в соседних лодках всегда блестела на солнце рыбья чешуя.

— Найс, хвались уловом, — говорили зеваки на пристани и заглядывали в его лодку.

— Смотрите, — огрызался подросток, и зелёные глаза затягивала пелена злости.

— А, так ты ничего не поймал? — протягивал кто-то из жителей деревни и переходил к другой лодке. — Тебе бы поучиться у Шона, ведь его сети всегда полны рыбы!

И толпа со смехом уходила, оставляя расстроенного Найса в пустой лодке. Иногда молодому рыбаку везло, и он приносил домой две-три рыбёшки. В такие дни в их развалюшке был настоящий праздник: Леборхам разжигала камин, чтобы сварить похлёбку, её брат стоял у котелка, наслаждаясь ароматом горячей пищи и теплом пылающего торфа. Ребята научились варить суп из остатков рыбы, добавляя совсем немного собранных в лесу трав.

— Помнишь, какой рыбный пирог пекла мама? — однажды за ужином спросила Леборхам. — Самый вкусный на свете. Надеюсь, я когда-нибудь научусь так же готовить.

— Я уверен, что обязательно научишься, — подбодрил младшую сестру Найс. — Это же дело навыка!

— Да, когда ты будешь приносить много рыбы, а я буду много готовить. — В голубых глазах загорелся огонёк надежды.

— Осталась самая малость, — вздохнул юноша.

— Какая?

— Научиться бы мне приносить каждый день побольше рыбы, чтобы ты тренировалась печь пироги.

Плечи Найса опустились. Старший брат уже не верил, что когда-нибудь у него будет хороший улов, что он станет успешным, а сестра — сытой.

Ежедневно Леборхам встречала брата с надеждой в глазах и никогда не задавала вопросов, но Найс сам понимал, что на одних кореньях и ягодах они долго не протянут. А когда придёт осень, что они будут есть? Эти мысли постоянно вертелись в голове юноши.

Осень принесла внезапные холодные ветра, продолжительные дожди и постоянное чувство голода.

— Я сегодня смогла найти совсем немного ягод черники, — виновато проговорила Леборхам и поставила перед братом тарелку со скудным ужином. — Извини, что так мало.

— Что ты всё время извиняешь передо мной?! — внезапно вспылил Найс и резко вскочил из-за стола, опрокинув стул. — Тебе самой не надоело? С чего ты решила, что только ты виновата в том, что мы голодаем?

— Но я же знаю, ты каждый день ходишь в море, надеешься поймать рыбу и прокормить нас. Ты делаешь всё, что от тебя зависит, — растерялась девочка.

— А откуда ты знаешь, что я делаю в море? — зло прокричал в лицо сестре Найс. — Может, я даже сети не достаю из лодки?

— Достаёшь, — всхлипнула Леборхам и стала размазывать слёзы грязными ладошками по лицу. — Они у тебя мокрые и в водорослях.

— А ты, оказывается, следишь за мной, сестрица! Не ожидал, что ты мне не веришь! Хороша поддержка!

— Я не следила за тобой, — начала испуганно оправдываться Леборхам. — Просто иногда прихожу на пристань, чтобы увидеть твоё возвращение.

— Что-то я ни разу тебя там не видел, — огрызнулся Найс и вышел из домика, громко хлопнув дверью.

Осенний ветер гнал по узким улочкам деревни Хоут опавшие листья, превращая их в золотистый вихрь. Найс торопливо шагал по мокрой мостовой, нахлобучив старую отцовскую кепку по самые брови. Холодный воздух щипал щёки, а порывы ветра то и дело норовили распахнуть потрёпанный пиджак. Каменные дома с покатыми крышами проплывали мимо, словно старые знакомые, и кивали ему выщербленными ставнями. Где-то вдалеке мычала корова, а из приоткрытого окна доносились звуки волынки.

«Везёт же некоторым! У кого-то дома праздник, и наверняка есть еда», — подумал Найс и со злостью запахнул тонкий пиджак. Юноша остановился у старого дуба, чьи оголённые ветви казались чёрными перьями на фоне серого неба. Сморщенные, засохшие листья кружились вокруг огромного дерева, казавшегося мёртвым, а ветер, будто озорной мальчишка, трепал рыжие вихры парня. Найс глубоко вдохнул влажный воздух, пахнувший дождём и торфом, и продолжил свой путь, не обращая внимания на лужи. Деревенские собаки, приметив его, подняли лай, но парень лишь усмехнулся: он знал короткую дорогу через заброшенный сад, где можно было переждать непогоду под развесистой яблоней.

В эту страшную ночь Леборхам долго не могла уснуть. В старом покосившемся домике без брата было слишком тихо и холодно. Сквозняк гулял по полу, поднимая в воздух пыль и заставляя дребезжать оконные стёкла. Девочка, закутавшись в тонкое одеяло, лежала на холодном полу у самой стены. Её глаза были полны тревоги и страха. Она ждала Найса, который ушёл после ссоры и до сих пор не вернулся. В голове у неё крутились самые страшные мысли: а вдруг с ним что-то случилось? А вдруг он попал в беду? Леборхам после каждого шороха или порыва ветра вскакивала и подбегала к окну, вглядываясь в темнеющий двор, но брата нигде не было видно. Слёзы катились по её щекам, оставляя солёные дорожки. Она пыталась успокоиться, повторяя, что брат обязательно вернётся, что он просто задержался, но тревога не унималась. Холод проникал под одеяло, пробирал до костей, и девочка не могла найти себе места. Она снова и снова представляла, как брат открывает дверь, как по-доброму улыбается ей, обнимает и говорит, что всё в порядке. Но время шло, а дверь так и не открывалась. И Леборхам продолжала ждать, плакать и молиться, чтобы с её братом ничего не случилось. Но усталость и тревога сделали своё дело, и через некоторое время она погрузилась в беспокойный сон.

Утром брат крепко обнимал обрадованную младшую сестрицу и просил прощения, смотря ей прямо в глаза.

— Прости меня, — оправдывался Найс. — Я был неправ. Я не должен был грубить тебе. И уж тем более, не должен был покидать дом.

— Это ты прости меня, братец, — пыталась успокоить его Леборхам. — Я должна была каждый раз, приходя на пристань, подходить к тебе. Но я видела, что ты часто из лодки выходишь злой или огорчённый. И…

— И ты не решалась приближаться?

— Нет, не решалась. Ты изменился. Ты стал злее. И я иногда боюсь к тебе даже подходить.

— Это всё оттого, что у меня нет улова, словно я проклят! — в сердцах вскрикнул Найс и ударил со всей силы кулаком по старенькому столу — единственному предмету мебели, стоящему посередине комнаты. — Другие рыбаки, вон, пусть иногда, но достают полные сети, а у меня они всегда пустые! Что я делаю не так?

Найс громко выдохнул и упал на стул, словно из него с последним вопросом вышел весь воздух. Внезапно Леборхам увидела, как тяжело её брату. Подросток, вместо того чтобы знакомиться с девушками или гулять с шумной ватагой парней их деревни, вынужден был взять ответственность за себя и младшую сестру. Ему приходилось каждый день садиться в их прохудившуюся лодку и выходить в море, надеясь на улов. И эта ответственность давила на Найса. Особенно тяжело ему было, когда домой он возвращался с пустыми руками, а происходило это слишком часто.

— У нас всё наладится. — Леборхам обняла брата со всей нежностью и любовью, которые переполняли её доброе сердце. — Обязательно наладится! Вот увидишь, я верю в это!

— Мне бы твою уверенность! — с горечью прошептал Найс, качая головой.

***

Однажды после очередного неудачного дня в море подросток возвращался домой и услышал, как разговаривали два соседа. Парень замедлил шаг и прислушался к негромкому диалогу. А говорившие обсуждали одного жителя деревни, которому стало сказочно везти на рыбалке.

— Слышал, ему помогают тёмные фейри из леса.

— Да, говорят, что он, взамен за удачу и успех для себя и своих детей, отдал своё сердце!

— Ты веришь в эти сплетни?

— Как не верить, когда он внезапно стал удачливым? Слухи ходят, что он ходил к большому кусту боярышника, чтобы встретиться с этими злыми волшебницами. Разве ты не знал?

Говорившие ушли, и Найс не мог слышать продолжение их беседы, но к большому кусту боярышника он на всякий случай присмотрелся. Домой юноша пришёл ещё более задумчивым, чем обычно. И как только сестра уснула, а стрелки на часах показали полночь, закрыл за собой входную дверь.

Осенняя ночь окутала землю холодным мраком. Ветер, злой и пронзительный, дул в сторону моря и гнал по небу рваные облака, обнажая то один, то другой край месяца. Деревья скрипели, словно жалуясь на свою судьбу, а их голые ветви тянулись к небу, будто пытаясь ухватиться за звёзды. Найс шёл к старому боярышнику, что рос на окраине деревни. Местные говорили, в его колючих ветвях живёт древняя сила. Парень кутался в отцовский пиджак, но холод пробирал до костей. У огромного куста он остановился. Ветви, усыпанные алыми ягодами, казались в темноте почти чёрными.

«Словно капли крови», — подумал Найс, вглядываясь в раскидистые ветви без листвы, не зная и не понимая, что же делать дальше. Внезапно юноша почувствовал чьё-то присутствие. Он обернулся и увидел незнакомку. Её кожа была бледной, словно лунный свет, а волосы — чёрными, как самая глубокая ночь. Платье переливалось всеми оттенками сумрака, а в глазах мерцали странные огоньки.

— Зачем пришёл сюда, человечек? — Голос жительницы леса был похож на шелест осенних листьев.

Найс замер, не в силах пошевелиться. Он чувствовал, как холод пробирает до самого сердца, но в то же время в глазах незнакомки читалась какая-то странная, завораживающая сила.

— Я… я просто хотел посмотреть на этот куст, — наконец произнёс он, догадавшись, что перед ним фейри.

Она усмехнулась, и её улыбка показалась юноше одновременно прекрасной и пугающей.

— Этот куст хранит древние тайны, — прошептала она. — Но не каждому дано их узнать. Я знаю, о чём ты мечтаешь, Найс.

Ветер взвыл сильнее, словно подтверждая эти слова, а фейри внезапно оказалась рядом. Холодные ладони погладили красивое лицо юноши. В красных глазах лесной волшебницы горел огонь, притягивающий душу и всё существо молодого рыбака.

— Я могу тебе помочь. — Фейри рассмеялась красивым переливчатым смехом. — Ты уверен, что это принесёт тебе счастье?

— Да! — быстро ответил парень, словно боялся, что существо в ночи лишь плод его фантазий. — Я готов на всё!

— И ты заплатишь любую цену, Найс? Ты уверен?

— Да! Уверен!

Ветер взвыл ещё сильнее, пытаясь заглушить ответы ночного гостя.

— Ты уверен, что не откажешь от своих слов и клятв? — Фейри кружила рядом, и Найсу казалось, что это существо заполнило всё пространство вокруг. — Ты обещаешь исполнить клятву, которую мне дашь?

— Да! — прокричал Найс, отчаянно пытаясь заглушить вой ветра и скрип старого боярышника. — Обещаю!

Внезапно как по волшебству всё стихло. Перед взором юноши стояла прекрасная девушка.

— Запомни, Найс, ты обещал исполнить клятву, что дашь мне сейчас. — И фейри накрыла его рот своими ледяными губами.

***

Утром Найс как ни в чём не бывало вышел в море. Только в тот день его лодка вернулась в пристань самой последней.

— Смотри, какой у меня сегодня улов! — радостно воскликнул молодой рыбак, заметив на берегу встревоженную сестру. — У нас сегодня будет славный ужин!

— Братец, неужели тебе повезло? — Леборхам не скрывала своего удивления. — Неужели удача повернулась к тебе лицом?!

— Да, моя милая сестрица, я уверен, что удача теперь на нашей стороне!

Каждый день Найс возвращался последним, и его лодка была полна рыбы. У брата и сестры появились постоянные покупатели. Конечно, деревенские жители тут же перестали жалеть сироток. А некоторые начали завидовать тому, что ребята больше не голодают. Да и покупатели стали замечать, что вся рыба Найса очень вкусная. А ещё она долго сохраняла свежесть. Поэтому люди перестали покупать рыбу у других.

— Найс, вот расскажи, — часто спрашивали у него остальные рыбаки. — Что произошло, почему ты стал ловить так много рыбы?

— Я просто нашёл хорошее место, где всегда водится рыба, — пожимал парень плечами.

— А нам покажешь это место? — пытали его мужчины.

— Нет, — усмехался он в ответ. — Его я нашёл, значит, оно только моё.

Иногда Найс замечал, как рыбаки пытались плыть за ним, надеясь понять, где он ловит рыбу. Тогда юноша хитрил и уходил от своих преследователей, сколько бы ни длилась погоня. Вечером он всегда возвращался к берегу с богатым уловом, который мгновенно раскупали постоянные покупатели.

Леборхам больше не ходила в страшный и зловещий лес за ягодами. Благодаря хорошим уловам Найса, они больше ни в чём не нуждались. Ребята отремонтировали дом, купили мебель и теперь могли себе позволить любую пищу и одежду. Леборхам набрала вес и теперь не выглядела болезненной и изнеможённой девушкой. Да и Найс, ежедневно выходя в море на лодке и доставая сети, стал красивым статным юношей с отличной фигурой. Почти каждый день брат отправлялся на рыбалку, а сестра ждала его на берегу. Леборхам скучала по тем временам, когда они с Найсом практически не расставались. Теперь всё было иначе. Юноша много работал, ведь покупатели могли уйти к другим рыбакам, если его лодка перестанет выходить в море. Иногда девушка замечала, что утром брат просыпается уставшим, под глазами появились чёрные круги, словно из его тела ушли все жизненные силы. Тогда Леборхам с тревогой спрашивала у Найса:

— Что случилось? Почему ты утром проснулся такой уставший, словно всю ночь не спал?

И каждый раз юноша отмахивался, пытаясь спрятать своё измождённое лицо:

— Мне приснился страшный сон.

Но после таких ночей в море Найс не ходил, а целый день лежал в кровати. Правда, накануне улов всегда был настолько большим, что в день болезни брата покупателям хватало рыбы, которую он поймал вчера. И это было удивительно. Но таких дней было немного, а потому Леборхам, окружённая заботой старшего брата, никогда не обращала на эти странные совпадения внимания.

***

Шли годы, и дети стали прекрасными молодыми людьми. К красавице-сестре сватались женихи, но сердце Леборхам подарила местному кузнецу Каэру. Это был крепкий мужчина с мускулистыми руками и загорелой кожей. Его одежда всегда была проста и практична: кожаный фартук, защищающий от искр и жара, штаны и рубашка из плотной ткани, сапоги с толстой подошвой. Но манили Леборхам изумрудные глаза Каэра и его открытая улыбка. Девушка любила приходить в кузницу, где трудился возлюбленный. Тот создавал различные изделия: оружие, доспехи и инструменты, необходимые для повседневной жизни. Леборхам часто заказывала украшения у искусного мастера не только для себя, но и для Найса. Накануне дня рождения брата девушка опять пришла в знакомую кузню.

— Каэр, — спросила она, застенчиво опустив голубые глаза, — не мог бы сделать для нас с братом парные браслеты?

— Конечно, сделаю, — весело ответил Каэр и, не отвлекаясь от работы, игриво подмигнул прекрасной Леборхам.

Щёки девушки окрасились румянцем смущения. Она любила смотреть, как работает Каэр. Её завораживал танец искр в мастерской, а вид его сильных рук, ловко управляющихся с раскалённым металлом, вызывал трепет в сердце.

Каэр, заметив интерес девушки, начал создавать для неё особенные вещи — изящные браслеты и серьги, в которых отражалась его душа. Постепенно между ними завязались беседы о жизни, мечтах и искусстве. Леборхам восхищалась его талантом, а кузнец — её красотой и умом.

Не всем в деревне нравилась их взаимная симпатия. Некоторые считали, что девушка-сирота не должна общаться с кузнецом. Тем более что он привлекал дочь местного богача Ивин.

Но ни Леборхам, ни Каэр не обращали внимания на пересуды. Они проводили вместе всё больше времени, и их чувства становились крепче.

— Как ты смеешь общаться с этой безродной?! — услышала однажды Леборхам, подойдя утром к кузне. — Почему вся деревня говорит, что эта рыбачка каждый день бывает здесь? Ты что, забыл, что ты должен стать моим мужем?

— Ивин, а с чего ты взяла, что я должен стать твоим мужем? — В голосе Каэра слышалось искреннее удивление.

— Потому я так хочу! Ты что, забыл, кто мой отец?

— Ивин, так не пойдёт. — Молодой кузнец еле сдерживал ярость. — Во-первых, я не твоя игрушка. И становиться твоим мужем только потому, что ты так решила, не собираюсь. Во-вторых, с кем я общаюсь, кто бывает в моей кузне — это моё дело. Тебя оно не касается. А если ты начнёшь строить козни против Леборхам, то ко мне в кузню можете больше не обращаться. Ни ты, ни твой отец, ни твой брат. Будете мотаться в город каждый раз, когда лошадь захромает.

— Ах так! Ты ещё пожалеешь! — Разъярённая Ивин выбежала из кузницы, шурша пышными юбками.

Леборхам спряталась за дверью, ей стало так тепло на душе после слов кузнеца. Почему-то голубоглазая сестра деревенского рыбака решила, что она небезразлична Каэру.

— Ты всё слышала? — Он оказался более наблюдательным, чем взбешённая Ивин. — Давно стоишь за дверь?

— Нет, но весь ваш разговор слышала полностью. Ты такой смелый! Не боишься, что отец Ивин начнёт ставить тебе палки в колёса?

— Не боюсь. — Каэр усмехнулся. — Отец Ивин — хороший, грамотный мужик, который не всегда потакает капризам своей дочери. Тем более, я единственный кузнец в округе. А твой брат ловит самую вкусную рыбу, которую покупают богачи.

Однажды в летнюю лунную ночь Каэр выковал для Леборхам особенное кольцо — символ его любви. Он пришёл к ней домой, чтобы признаться в своих чувствах. Да и повод был походящий: Найс захотел познакомиться с тем, кто сделал парные браслеты дня него и сестры.

После ужина, приготовленного молодой хозяйкой дома, Найс с Каэром сели для беседы у камина. Теперь в доме ребят всегда было сытно и тепло, и они ни в чём не знали нужды. Появилась новая мебель, удобные кровати и шторы на окнах. Брат, как и мечтал, накупил нарядов для Леборхам, которая с каждым днём расцветала.

— Ты знаешь, как я люблю свою сестру, — начал разговор Найс, пока девушка убирала со стола после ужина. Каэр слушал рыбака очень внимательно. — И я вижу, как она смотрит на тебя. Если ты задумал что дурное…

— Найс, не кипятись. — Каэр перебил его. — Я рад, что ты пригласил меня. Я бы хотел просить руки твоей сестры. Я люблю Леборхам всем сердцем и никогда не обижу её. Но без твоего разрешения я не могу сделать ей предложение.

Хозяин дома пригласил кузнеца в гости не просто так и теперь смотрел в его глаза, пытаясь понять, насколько тот честен. Время Найса было на исходе, а о Леборхам должен был кто-то позаботиться. Избранник его сестры был красивым, работящим, не сказать, что богатым, но и не бедным. Но самым главным его достоинством было доброе сердце, которое горячо и взаимно любило прекрасную кроткую девушку.

— Если Леборхам согласна, то я не буду противиться. — Найс позвал сестру присоединиться к их беседе.

Каэр, смущаясь, взял руку Леборхам.

— Знаешь, каждый день рядом с тобой я понимаю, что не могу представить свою жизнь без тебя. Твоя улыбка делает мой мир ярче, а твоя поддержка даёт мне силы двигаться вперёд.

Было видно, что кузнец волнуется. Каэр опустился на одно колено, его руки и голос дрожали. Он достал своё особенное кольцо.

— Леборхам, я люблю тебя всем сердцем. Ты станешь моей женой?

Девушка замерла, не зная, что ответить. Затем перевела вопросительный взгляд на старшего брата. Найс кивнул, показывая, что будет рад, если Леборхам согласится.

— Да! О да, конечно! — Она заплакала от радости, ведь давно любила Каэра. — Это самый счастливый момент в моей жизни.

Найс со слезами на глазах наблюдал за тем, как Каэр и Леборхам смотрят друг на друга с любовью и нежностью. Вот оно, настоящее счастье. Видеть, что человек, которого ты любишь больше жизни, улыбается и плачет от радости. Наблюдать за тем, как меняется в лучшую сторону жизнь близких людей. Да, это именно то, ради чего Найс пожертвовал всем.

***

По осени сыграли пышную свадьбу. Эх, что за праздник устроил для своей младшей сестры Найс! Гости смеялись и веселились до упаду. Все желали молодым счастья, радости и здоровья. Всеобщее веселье наполнило улицы Хоута. Столы стояли на центральной площади деревни, и каждый мог сесть и поднять бокал с вином за счастье молодых. Только брат невесты оставался грустным, даже если улыбался.

Когда отгремело торжество и гости разошлись, Найс задержал невесту.

— Помни меня! — сказал брат, крепко обнимая Леборхам. — Помни меня всегда! Назови своего сына моим именем!

— Найс, что с тобой? — Голос новоиспечённой невесты дрожал, а слёзы потекли по её щекам. — Ты как будто бы со мной прощаешься. Ты меня пугаешь! Что случилось?

— Когда-то очень давно я стал случайным свидетелем разговора двух мужчин.

Старший брат рассказал историю о том, как ночью он пошёл к кусту боярышника, где познакомился с прекрасной фейри, как он продал свою душу, а взамен получил успех.

— После этого мои сети всегда были тяжёлыми от рыбы, а на улов находились богатые покупатели. — Найс посмотрел на красавицу-невесту с любовью и нежностью. — И мы с тобой стали богатыми.

— Почему ты никогда мне не говорил об этом? — зарыдала Леборхам. — Ты принял решение за нас двоих! А у меня ты спросил? Как ты мог?! Как ты будешь жить без души? Как теперь нам жить дальше? Может, ещё получится что-нибудь сделать?

— Было ещё одно условие в нашей сделке. — Найс проигнорировал вопросы. — Спустя годы богатства и роскоши я начал замечать, что золото в сундуках тускнеет, а монеты не приносят былой радости. Однажды фейри, явившись в лунную ночь, напомнила о сделке: «Твоя душа будет принадлежать мне с первым лучом рассвета». Но я договорился с жительницей леса об отсрочке. Как только моя младшая сестра выйдет замуж, как только закончится торжественное бракосочетание, я должен буду уйти в лес и стать супругом фейри, которая помогла устроить нашу жизнь.

Найс крепко обнял рыдающую сестру.

— Помни, что эту тайну никто не должен узнать. Запомни меня молодым и счастливым!

Долго ещё стояла и плакала сестра, провожая взглядом уходившего вглубь леса Найса. Никому и никогда Леборхам не рассказала, куда пропал её любимый старший брат. Она знала, что если тайна фейри станет известна ещё кому-нибудь, её брата ждёт неминуемая гибель.

Счастье — словно птица в позолоченной клетке: чем ярче блеск, тем теснее прутья. Чем яростнее человек стремится к счастью, тем больше оно напоминает горизонт — недостижимый и манящий. Человек, стремящийся к счастью, вступает в диалог с собственной природой. Каждое решение — это обмен. Его цена измеряется не монетами, а той частью души, которую приходится отдать в залог. Может ли счастье быть бесплатным? Ребёнок, смеющийся в луже; старик, греющийся на солнце; кошка, мурлыкающая на коленях, — их счастье не требует контрактов с фейри. Оно рождается из умения видеть достаточное в малом. Но и здесь подвох: чтобы ценить такие мгновения, нужно сначала пройти через потери. Цена счастья — это всегда выбор между тем, чем мы готовы пожертвовать, итем, что готовы принять. Оно подобно воде: пытаемся удержать в кулаке — утекает сквозь пальцы; перестаём гнаться — наполняет ладони само. Возможно, истинная «стоимость» в том, чтобы перестать считать монеты и научиться дышать полной грудью — здесь и сейчас, вопреки всему.

Вечинский Вениамин. Тайна золотого компаса

Шторм утих так же внезапно, как и начался. Ещё час назад море ревело, словно тысячи диких зверей рвались из глубин. Теперь же волны лишь устало шептали, обрушиваясь на борта, и тяжёлый запах соли пропитывал одежду и волосы, въедался в кожу.

Небо прояснялось после грозы, и в прорехах между облаками проглядывали первые серебряные искорки звёзд. Утренняя заря медленно поднималась из-за горизонта, словно воин, встающий с колен.

Некогда гордый и быстрый корабль Одиссея теперь напоминал побитого бойца. Разодранные паруса болтались как саваны. Мачта покосилась, будто сломанная кость. Нос корабля был обломан и обуглен из-за удара молнии. Резного Посейдона, который прежде украшал его, поглотили волны.

На палубе лежали израненные моряки, одни молчали, другие слабо стонали. Кто-то пил воду из треснувшего кувшина, кто-то просто ждал, что боги спустятся и заберут его. Многие потеряли друзей за эти сутки, другие думали, что им придётся спуститься в Аид вслед за ними.

И вдруг наступила глубокая, почти священная тишина. Будто сама стихия устала от ярости и отступила. И тогда, словно в ответ, прозвучал хриплый голос матроса:

— Земля!

Люди вскинули головы. В рассветной дымке показались очертания острова. Скалы поднимались из моря, как застывшие волны, словно сам океан замер в момент взрыва. Вершины их окутывал белый туман, похожий на дыхание спящего дракона. Казалось, что остров не принадлежит миру живых. Он был частью легенды, забытой мечтой, вырванной из сна и брошенной в море.

Команда, измученная плаванием, ожила. Люди торопливо спускали лодки, некоторые падали на колени и благодарили богов. Одни плакали, другие смеялись, а иные молились.

Но Одиссей лишь крепче опёрся на посох, напряжённо рассматривая остров. Его лицо оставалось спокойным, но глаза потемнели. В сердце царя жила уверенность, что боги редко щедры на дары и за всё требуют свою цену. Спасение, пришедшее после шторма, могло оказаться ловушкой, замаскированной под милость.

***

На мгновение Одиссею показалось, что он сквозь пелену видит суровое лицо Зевса. Но мираж рассеялся, словно призрак. И царь выдохнул с облегчением. Ему не хотелось встречаться с богами. Слишком дорого обходилось знакомство с ними.

Одиссей вспомнил день, решивший судьбу троянцев. Однажды жители города приняли деревянного коня как трофей. Пели, плясали, пили густое прамнейское вино, не подозревая о смерти, таящейся в чреве коня.

При мысли о глупости троянцев Одиссею хотелось смеяться. Но ему было известно, что его судьба лежит у богов на коленях. И участь его спутников тоже.

И вот теперь перед ним этот остров. А у него нет ни названия, ни карты. И никто ничего не знает об этом участке суши. Опыт подсказывал, что, раз боги послали его сюда, значит, у них есть замысел.

В этот момент в памяти у Одиссея возникла легенда о золотом артефакте, игла которого указывала путь и могла вывести откуда угодно, даже из лабиринта собственной души. Ему бы со спутниками он сейчас точно не помешал.

— Не спешите, — предостерёг он, когда матросы уже начали спускать шлюпки. — Остров не убежит. Дайте отдохнуть, проверьте корабль, соберите провизию. А я пойду вперёд.

— Царь, — прошептал старый моряк, — не ходи туда один. Место это скверное, прямо кишками чую… Опасно здесь!

Одиссей пригвоздил взглядом старого моряка.

— Опасность? Смерть? Да я её видел столько раз, что и со счёта сбился! Под стенами Трои, в пещерах циклопа, в объятиях Сциллы и Харибды. Если и здесь нас ждёт смерть, пусть она меня встретит первым. Я умею с ней разговаривать. — Царь усмехнулся.

Моряк в ответ сжал в руках амулет, маленькую фигурку Афины, и отвернулся. Лично он предпочёл бы встретить вольную нравом девицу с кубком вина.

***

На острове не было слышно ни звука. Песок был сер, как пепел, и скрипел под ногами, будто стекло. Скалы чернели, словно уголь. Ни птиц, ни зверей, ни шелеста листвы. Только изломанные камни и редкие ядовито-зелёные кусты, источающие едва уловимый металлический запах. Воздух был тяжёл, как в пещере перед обвалом. Даже волны, накатывавшие на берег, звучали приглушённо, будто боялись кого-то разбудить.

— Это проклятое место, — пробормотал воин по имени Каллид, ступив на сушу. Он был из тех, кто выжил в битве под Троей, сражался бок о бок с Одиссеем и заслужил право говорить без страха. — Вход в Тартар... Тихо, как в могиле. И чайки улетели отсюда, значит, тут точно какая-то дрянь.

Одиссей кивнул, сжимая в ладони влажный песок, от которого совсем не пахло морем. Он поднёс пальцы к лицу. Песок был чист, но казался мёртвым.

Царь пошёл вперёд, сжимая в руке простой посох из высушенного солнцем дуба. Его душа хранила истину, что в местах, где играют боги, нужно быть человеком, а не идолом. Поэтому он не взял с собой посох, который ему подарила Афина.

Одиссей увидел странное мерцание между утёсов. Свет будто пронизывал пространство живой энергией. Воздух дрожал, как поверхность воды под луной. Одиссей словно почувствовал зов. Ему было знакомо это ощущение. Когда-то звёзды в море так вели его к дому. Только теперь они были здесь, на земле.

— Что это? — спросил Каллид, подойдя ближе.

— Не знаю, — ответил Одиссей. — Но нужно идти.

— Пойду с тобой. Одному туда — как в логово Цербера. Не прощу потом себя.

— Нет. Ты останься, — прервал его Одиссей. — Следи за людьми. Если я не вернусь к вечеру, уходите с острова без меня.

— Царь… Ты серьёзно?

— Это приказ.

И он пошёл один. Тропа была узкой, вырезанной в скале, будто когтями гиганта. Каждый шаг отзывался эхом. Ветер дул в спину, подталкивая вперёд. Одиссей чувствовал, как что-то внутри него откликается на свет. Как будто в нём просыпались воспоминания. И тогда он увидел храм.

***

Святилище возвышалось на вершине скалы. Его колонны, изъеденные ветром и солью, ещё стояли, словно упрямые стражи времени. Но некоторые из них раскололись и лежали на траве, как скелеты убитых гигантов. Другие — держались, будто цеплялись за землю.

На фронтоне угадывались сцены жертвоприношений. Можно было разглядеть руки с ножами, величественные фигуры богов и коленопреклонённых женщин перед алтарём. Но всё было почти стёрто временем, будто кто-то сделал это намеренно.

Внутри царил полумрак. Сквозь трещины в своде проникал свет, и в его лучах кружилась пыль. В воздухе пахло плесенью и чем-то ещё, неуловимым и неприятным. Как будто благовония, которыми окуривали храм, превратились в проклятие.

Пол был вымощен чёрным камнем, и на нём виднелись царапины. Одиссей наклонился. Это были древние, почти стёртые буквы. Он разобрал только одно слово: Эфира.

И там, в центре, Одиссей разглядел существо. Его тёмные как ночь, перепутанные крылья не двигались, но казались живыми. Тело напоминало женское.

Под бледной, почти прозрачной кожей проглядывали синие жилы. Лицо с жёлтыми, как у зверя, глазами, в которых чернели вертикальные зрачки, походило на человеческое.

На месте рта у существа располагался клюв. В глазах этой звероподобной женщины Одиссей рассмотрел и отчаянную ярость, и глубокую тоску.

— Кто осмелился войти в святилище Эфиры? — прогремел её голос, отражаясь от стен, как гром в пещере.

Взгляд царя остался неподвижным, будто камень у подножия акрополя…

— Я — Одиссей, сын Лаэрта, — ответил он, — царь Итаки, воин, прошедший Трою, моряк, видевший край света. Я ищу путь домой.

Гарпия медленно расправила крылья. Её тень накрыла его как саван. Она сделала шаг вперёд. Когти на ногах царапнули камень.

— Дом ищут все, — прошипела она. — Моряки, пленники, беглецы. Но что он значит для тебя, смертный? Ты ведь не первый, кто приходит сюда с воплем о нём. А кто из них нашёл дорогу в родные пенаты?

— Я вернусь, потому что обещал.

— Клятвы не стоят ломаного обола. — Она наклонила голову. — А ты… Ты не просто ищешь дом. Ты себя найти пытаешься. — Гарпия прищурилась. — Почему ты здесь?

Царь почувствовал, как что-то в груди сжимается. Как будто она его знает. Словно видела его сны.

— Я пришёл не за тайнами, — произнёс Одиссей. — Меня привёл сюда свет.

— Свет? — Гарпия усмехнулась. — Ты видел свет? Тогда ты не просто смертный. Ты избранный. Ну… или проклятый, — протянула она. — Впрочем, это одно и то же…

Женщина-птица подняла руку, на пальце у неё сверкнуло кольцо с сапфиром, и в воздухе вспыхнуло видение. Остров, охваченный пламенем. Храм в руинах и жрицы, падающие перед алтарём. И бог с копьём в руке, с глазами, тёмными от гнева. У одной из жриц в руках сверкающий золотой компас. Она прячет его в складки своего одеяния, туда, где он будет в безопасности до нужного момента, и устремляется к выходу.

— Я была жрицей, — тихо произнесла гарпия. — Юной девой. Верной, невинной и чистой. Пока не поверила Аресу. Он обещал свободу и силу. Уверял, что боги не правят, а только завидуют и мстят. И я помогла ему, потому что… я тогда думала… что свобода важнее веры. Теперь я обречена. Днём — чудовище. Ночью — женщина. Только возвращение компаса разрушит проклятие.

— В каком храме ты служила? — спросил Одиссей.

— В храме Олимпийца, — ответила она, опуская глаза. — В храме того, кто правит небом. Я была его жрицей. Пока не поверила Аресу.

— Ты помогла украсть компас Зевса? — с ужасом переспросил Одиссей.

— Да. Он у тебя. В ларце, в трюме твоего корабля.

Сердце Одиссея дрогнуло. Он вспомнил, как после падения Трои в храме Афины нашёл золотой ларец с таинственными символами, которые никто не смог прочесть.

Арес сражался на стороне троянцев, а Афина на стороне греков. После победы многие троянские сокровища, включая артефакты, связанные с богами, были перенесены в святилище богини как знак триумфа. Одиссей взял ларец, сам не зная зачем.

— Почему компас у меня? — спросил он.

— Потому что он показывает дорогу, — объяснила она. — А ты вечный странник. Стремишься туда, где никто не бывал. Ты прошёл Трою, обманул циклопа. Ты выжил, когда другие погибли. И древний артефакт выбрал тебя, потому что ты способен идти дальше всех. И позвал, наверное, вот ты и не воспротивился…

— И что будет, если я верну его?

— Я стану свободной… А Арес лишится части своей сокрушительной силы!

В глазах Эфиры сверкнула надежда.

***

С заходом солнца чудовище исчезло. Одиссей услышал шаги. По тропе шла высокая, изящная женщина с белокурыми волосами, струившимися по плечам. Её глаза были серыми, как море перед штормом. На ней было простое платье из белого льна, и она казалась не частью этого мира, а волшебным и таинственным сном.

Эфира щёлкнула пальцами, и в воздухе снова вспыхнуло видение. Одиссей ясно рассмотрел золотой диск с иглой, которая вращалась, словно живая. На нём были выгравированы символы: волна, меч, сердце, луна.

— Он у тебя, — произнесла задумчиво Эфира. — В трюме. Ты чувствуешь его?

Одиссей кивнул. Даже сейчас, с расстояния в день пути, он ощущал лёгкое жжение в груди, как будто что-то внутри отзывалось на её слова. — Как ты делаешь это?

— Что?

— Ну… это. — Одиссей развёл руками и возвёл глаза к небу.

— А… Я прорицательница Зевса, — объяснила жрица и коротко добавила: — В прошлом.

Одиссей скользнул взглядом по её перстню. Сапфир символизировал пророческий дар.

— Зачем компас Аресу?

— Он может показать, в чём уязвимы боги. Где их страхи… Печали… Или любовь. Самое слабое место… И дать ему силу захватить власть над миром.

— А ты?

— Я хочу быть свободной. Но не любой ценой. Если ты отдашь мне артефакт, я верну его Зевсу, даже если погибну.

— Ты предлагаешь сделку?

Жрица молча кивнула.

— А что я получу взамен? — поинтересовался Одиссей.

— Что захочешь…

***

Одиссей приказал спустить ларец с корабля, и его вынесли на берег. Матросы спорили. Одни говорили, что это дар богов, который поможет им вернуться домой за один день. Другие кричали, что это кара. Если открыть его, все погибнут.

— Используем его, проклятье богов! — заорал молодой матрос с горящим, как у одержимого, взглядом. — Найдём дорогу домой! Я хочу вернуться к жене и детям!

— Замолчи, недостойный! — рявкнул старик. — Прогневаешь Зевса! Ты видел, что стало со жрицей? Хочешь так же?!

Одиссей медленно опустил руку на прохладную поверхность ларца, его губы оставались плотно сжатыми. В тот миг, когда пальцы коснулись искусно выкованной золотой крышки, что-то внутри него оборвалось, будто струны лиры после последней ноты.

Словно голос внутри шептал: Итака… Пенелопа… Телемах… Перед внутренним взором вспыхнули яркие картины: величественный дворец, увитый плющом, старое оливковое дерево у порога, чьи ветви склонялись под тяжестью времени, любимое лицо, тронутое морщинами, но всё такое же прекрасное. Одиссей хотел окликнуть, протянуть руку, но видение, словно дымка, растаяло в воздухе, оставив только горькое чувство утраты.

Эфира наблюдала в стороне. И когда царь поднял голову, она произнесла:

— Компас укажет путь. Но сердце смертного не всегда знает, чего хочет. Иногда оно жаждет того, чего боится. Иногда — того, что уже потеряно.

Он взглянул на неё.

— А твоё?

— Моё сердце молчит, потому что замуровано. Но если бы заговорило… оно бы назвало твоё имя.

Одиссей задумался. Но что, если дом — не Итака? Что, если путь — не к Пенелопе? Что, если всё, что он искал, было здесь, в этом проклятом месте?

Но Одиссей отогнал мысль, потому что не мог себе позволить так думать. Он был связан клятвой. И не мог её нарушить.

***

Ночью на острове вспыхнули чужие костры. Одиссей спал плохо. Ему снился ларец. Он видел компас и Эфиру, которая являлась ему то женщиной, то чудовищем. Потом она снова обретала человеческий облик. И каждый раз говорила одно и то же: «Ты должен выбрать».

Но в самый глубокий миг сна, когда образы начали сливаться, раздался другой голос. Он был тихим, как ветер в оливковой роще.

— Одиссей…

Царь вскочил как ужаленный. Он узнал этот голос. Его невозможно было перепутать. Он принадлежал богине Афине. Сердце билось, словно пыталось вырваться из груди.

На склоне внизу горели десятки огней. Люди скользили, словно призраки. Оружие блестело в свете костров.

— Наёмники, — прошептал Каллид, подползая. — Воины Ареса. Они пришли за артефактом.

Разум подсказывал Одиссею, что это война. Царь схватил меч, проверил лук и собрал самых верных.

— Мы не отдадим ларец, — заявил он.

Они спустились тихо, как охотники. Но наёмники уже были рядом. Первый бой начался у пещеры, где прятали провизию. Один из моряков упал с копьём в горле. Другой зарубил двоих, но сам был сражён стрелой.

И тогда Одиссей увидел человека в чёрных доспехах. Лицо было скрыто шлемом, но по походке, по тому, как он держал меч, Одиссей узнал друга.

— Дамаст, — прошептал он.

Бывший соратник спас ему жизнь в Дарданеллах. Он пил с ним вино и молился перед битвой. Но теперь стоял по ту сторону.

— Арес даёт больше, чем твоя Итака, — усмехнулся Дамаст, снимая шлем. Его лицо изрезали шрамы, а в глазах пряталась злая усмешка. — Он даёт силу. Бессмертие. А ты? Ты предлагаешь пепел очага и постаревших жён?

Вместо ответа Одиссей бросился вперёд. Дамаст был быстр, силён, но Одиссей хитёр. Он использовал каждый камень, каждый провал в земле. Царь помнил, что Дамаст бьёт после выпада всегда влево. И когда тот повторил движение, Одиссей ушёл в сторону и ударил вбок.

Но он его не добил. Царь наклонился над Дамастом, молчал, держал меч на горле и смотрел в глаза.

— Убей, — прошипел Дамаст. — Покажи, что ты герой.

Одиссей резко вонзил бронзовый меч. Кровь обагрила его лезвие. Когда тело Дамаста упало, из его груди вырвался столб пламени.

В ночи над предателем прозвучал голос Ареса:

— Ты клялся мне в верности, Дамаст. И ты умер за меня. Ты мой слуга навеки!

И тень растворилась в облаках. В этот момент небо вспыхнуло. Это Эфира вихрем спикировала с обрыва на распростёртых крыльях. Некоторым воинам показалось, что мир поглотила тьма. Наёмники закричали, увидев одну из гончих Зевса. Многие бросили оружие и бежали.

— Ты сделал выбор.

Одиссей хотел ответить, но гарпия исчезла.

***

На склоне, где накануне бушевала схватка, лежали тела. Кто-то из моряков ходил между ними, закрывал глаза павшим, собирал оружие. Другие молча сидели у костра, словно все важные слова уже были сказаны.

Одиссей стоял у подножия храма, сжимая в руке посох. Доспехи были помяты, металлические пластины треснули. Руки в порезах, но он ничего не чувствовал. Смертный царь смотрел на пещеру, где лежал ларец с компасом. Теперь он казался тяжелее, чем весь корабль.

К Одиссею подошёл Элендай и указал на лагерь.

— Посмотри. Они уже не верят в тебя. Они верят в это… — Он кивнул на ларец.

И Одиссей увидел. У костра сидели трое. Они не ели и не пили. Просто смотрели на золотой ящик, как на божество. Один из них, молодой матрос по имени Ликон, дрожащими пальцами проводил по буквам на крышке, будто пытался прочесть их взглядом. Его глаза были широко раскрыты, зрачки расширились, как у загипнотизированного.

— Он говорит со мной, — прошептал Ликон. — Он знает, где моя мать. И что она жива и ждёт меня.

— Ликон, — позвал его старик, — это не может быть правдой. Твой дом сожжён дотла.

— Но он знает! — закричал, вскакивая, юный воин. — Он показал мне! Я видел её лицо! Я слышал её голос! Он не лжет!

Одиссей подошёл к нему.

— Компас не лжёт, — произнёс он задумчиво. — Но он и правды не говорит. Он показывает то, что ты хочешь видеть. А не то, что есть.

— А разве это не одно и то же? — спросил Ликон, и в его голосе звучала такая боль, что Одиссей на мгновение растерялся.

Царь закрыл глаза, но слов не нашёл. Он понимал, что в этом вопросе вся суть искушения. Когда человек слишком долго страдает, его желания становятся правдой. А когда боится реальности, выбирает мечту.

После захода солнца Одиссей велел перенести ларец в древний храм и поставить охрану. Дабы не искушать судьбу.

***

Команда раскололась. Утром, когда солнце поднялось над горизонтом, моряки собрались на берегу. Никто их не звал, но они пришли сами. Одни из них были с мечами, другие с факелами. Некоторые из моряков явились с пустыми руками. Они требовали отдать им компас, чтобы он указал путь в Итаку.

Одиссей стоял перед ними, как прежде перед царями Ахейского союза. Он чувствовал тяжесть взгляда каждого и понимал: если откажет, они могут повернуться против него. Если скажет «да», потеряют и жизнь, и душу.

— Вы хотите путь? — спросил он. — Тогда слушайте. Путь — это не линия на земле. Это отказ от одного ради другого. Волшебный компас может показать дорогу, но он не скажет, стоит ли её пройти. И не объяснит, что ты можешь потерять по пути. И что тебя ждёт дома, тоже не сможет предсказать.

— А ты знаешь это наверняка? — выкрикнул Ликон. — Ты уверен, что Пенелопа ждёт? Что Телемах помнит тебя? А если нет? А если ты идёшь к призраку?

Одиссей замер. Эти слова били точнее копья. Потому что он думал об этом каждую ночь. В тишине каюты, в шуме бури, в молчании пустынных островов. Он боялся, что сын будет смотреть на него с недоверием, а жена — с жалостью.

— Я не знаю, — подтвердил Одиссей, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала уязвимость. — Но если я нарушу клятву, потеряю себя.

Одиссей обратил взор в сторону моря. Там, где вчера горели костры врагов, теперь было пусто. Только волны лениво накатывались на берег. И в этой пустоте он увидел отражение своей души.

***

Эфира нашла Одиссея вечером. Он сидел на скале, у самого края, где море обрывалось в пропасть. Ветер трепал его волосы, но царь этого не замечал.

— Компас показывает правду. Но это не то, что люди хотят увидеть, — прервала она его размышления. — Обычно они бояться её признать. Когда Ликон смотрит на ларец, он видит мать, потому что не может принять, что она мертва. Когда Эвант требует отправиться в путь, он хочет власти, потому что боится быть никем.

Одиссей кивнул.

— Скажи, а если бы у тебя был выбор? — тихо спросила Эфира. — Не между домом и смертью, а между Итакой и… мной?

Он замер.

— Ты знаешь, что я не могу.

— Знаю. Но я хочу, чтобы тебе было известно. Если бы ты выбрал меня, я бы тебя любила.

Одиссей ничего не ответил на её слова. Он не хотел выбирать. И понимание этого изнуряло его, как пытка.

***

На рассвете, когда только появились первые лучи солнца, с горизонта показались три зловещих силуэта. Они медленно и неотвратимо приближались к берегу.

Корабли двигались странно, неестественно, без единого дуновения ветра, без ритмичного плеска вёсел. Они скользили по водной глади, будто призраки, едва касаясь поверхности моря. Их чёрные паруса висели неподвижно, но суда продолжали своё движение, ведомые какой-то потусторонней силой.

На каждом корабле реял флаг со стервятником — знаком Ареса, от которого веяло холодным дыханием смерти. Щиты, прибитые гвоздями к бортам, предвещали беду.

— Что это? — удивился Одиссей, вглядываясь вдаль.

— Это проклятие Дамаста. Арес сделал из его души кнут, чтобы бичевать смертных, — ответила Эфира. — Он полон ненависти, поэтому бог и выбрал его. Он превратил душу Дамаста в воплощение своей воли — в тень, способную перемещаться между мирами и командовать призраками. Через него Арес говорит, смотрит и приходит в этот мир.

— Так он жив или мёртв?

— Арес лишил его души. И пока в нём живёт его сила, он не отступит. Пока не получит компас или пока ты не разорвёшь эту связь.

Одиссей крепче сжал меч. Ветер словно замер, затаил дыхание.

— А если я отдам компас?

— Тогда Арес получит путь к сердцу богов. Он разрушит их. И мир погрузится в хаос.

— А если не отдам?

— Тогда Дамаст убьёт всех. Начнёт с твоих людей. Потом уничтожит тебя.

Одиссей задумался, он стоял перед неразрешимой дилеммой.

— У тебя есть выбор, — негромко произнесла Эфира, и её слова повисли в воздухе. — Дамаст не просто тень. Он воплощение клятвы, данной Аресу. Поэтому он будет возвращаться снова и снова, — прошептала она на ухо царю.

***

На следующее утро воины Ареса снова атаковали храм. Дамаст, который восстал из царства теней, привёл их с собой. Его армия превосходила все ожидания. И она неотвратимо надвигалась.

Их щиты пропитывали пространство мертвенным блеском, а копья, словно иглы смерти, тянулись к живым. От его взгляда стыла кровь.

Одиссей находился у входа, его окружали раненые и измученные моряки. Атака началась. Один за другим воины падали на окровавленную землю. Каллид, верный страж, до последнего вздоха прикрывал вход в храм своим телом, пока призрачный клинок не оборвал его жизнь. Ликон, пронзённый стрелой в грудь, успел перед смертью отправить в Аид одного из нападавших.

Одиссей отчаянно сражался. Но силы были неравны, тени наступали нескончаемым потоком, их было слишком много для одного смертного воина.

И в этот момент, когда казалось, что всё потеряно, Одиссей увидел Эфиру. Она стремительно влетела в храм, появилась как будто из ниоткуда. В её руках сиял ларец, а внутри загадочный диск излучал мерцающий свет. Вокруг него кружилась таинственная игла, словно разграничивая миры живых и мёртвых.

— Эфира! — громко позвал он. — Уноси его отсюда!

Гарпия поднялась в воздух, крепко сжимая компас. Яркий свет разлился по храму, и наёмники оказались в огненном плену. Дамаст рухнул на колени и взвыл от ярости:

— Нет!

Эфира парила, крепко сжимая ларец. Компас внутри пылал, как сердце бога.

— Пусть власть войны погибнет вместе со мной, — воскликнула она.

Женщина-птица взглянула на Одиссея.

— Прощай, мой путь.

И с силой, оставшейся после двадцати лет проклятия, она раздавила золотой диск. Огонь охватил её тело. Вспышка ослепила всех. Когда пламя погасло, на песке не было ни артефакта, ни осколков — только перстень с синим кристаллом.

Одиссей ринулся к нему, схватил кольцо и в отчаянии закричал. В этот момент камень вспыхнул ярким сине-голубым светом. Одиссею показалось, что дух Эфиры вошёл в него.

Тело Дамаста с каждой секундой становилось всё прозрачнее и бесплотнее. Воины услышали его зловещий голос:

— Я ещё вернусь. И Арес… — Он оборвался на полуслове, и Дамаст исчез.

***

Корабль снова шёл по Эгейскому морю, направляясь к Итаке. Остров без имени скрылся из вида, оставив после себя только воспоминания.

— Ты вернула мне сердце, Эфира, — сказал Одиссей тихо. Теперь о ней напоминал только перстень на пальце, который он не снимал с тех пор, как поднял с земли.

Ветер подхватил паруса. Корабль ушёл в море, оставив за кормой остров и призрак любви. В душе Одиссея царила пустота. Первые дни после гибели Эфиры были наполнены скорбью и отчаянием.

Ночами его мучили кошмары, в которых он снова и снова переживал этот момент. Синий камень казался холодным и безжизненным, словно часть его собственной души была вырвана вместе с её смертью.

***

Одна из ночей выдалась удивительно тихой. Море, ещё вчера бушевавшее, теперь лежало как зеркало, отражая звёзды. Ни ветра, ни волн, ни клёкота чаек. Словно сама природа почтительно молчала, не смея нарушить скорбь царя.

Моряки не спали. Никто не говорил, но все чувствовали, что что-то изменилось. Даже воздух стал другим. После смерти Эфиры её тень будто бы следовала за кораблём, оседая на палубе, проникая в каждый уголок судна.

Один из воинов, выживший в битве у храма, подошёл первым.

— Царь, — проговорил он, опускаясь на колено, — мы уходим. Но… что теперь?

Одиссей сразу не ответил. За горизонтом медленно проступали очертания новой земли.

— Теперь мы идём домой, — выговорил он наконец. Моряки подняли головы, и в их глазах впервые за много дней мелькнула искра надежды. Одиссей продолжил: — Во сне я снова увидел оливковое дерево у порога дворца. Оно было живо, его ветви тянулись к солнцу. А когда я проснулся, звёзды в небе выстроились так, словно указывали путь. Это знак Афины. Она ведёт нас.

Воин поднял глаза.

— А Эфира?

— Она свободна. — Одиссей провёл пальцем по синему камню. И в тот момент почувствовал связь с ней. Будто жрица стояла рядом и улыбалась. На секунду ему показалось, что в прозрачном сапфире он увидел её лицо.

Магическая сила амулета хранила в себе частицу её души, он теперь служил мостом между мирами, позволяя той, что ушла, оберегать того, кто остался.

Одиссей это чувствовал, но не мог сказать вслух. Потому что запретная любовь — это самая тяжкая ноша, которую только может взвалить на себя человек.

— Эфира, почему ты осталась? — прошептал он. — Почему не ушла?

Из камня вырвался тонкий луч света, поднялся и растаял в небе. И Одиссей услышал: «Потому что ты мой путь».

***

Ночью Эфира пришла к нему во сне. Одиссей видел её так явственно, что потом сомневался, не произошло ли это наяву.

— Я не умерла, — сказала Эфира. — И буду тебя защищать. Компас не случайно выбрал тебя. Твоё предназначение — сразиться с Аресом. Боги тебя поддержат. Власть должна остаться у Зевса.

— Ты вернулась? — изумился Одиссей.

— Да, но не так, как ты думаешь…

Царь проснулся в холодном поту и провёл рукой по постели, словно ожидал, что она хранила её тепло. Но простыня была холодной, как прежде.

***

Дни плавания стёрли боль, но не уничтожили её. Когда они приблизились к Итаке, море стало зелёным, как оливковая роща. Воздух пах лавандой, мёдом, солью и дымом. Это был запах, который Одиссей помнил с детства.

— Земля-а! — воскликнул матрос, первый раз за долгое время с улыбкой.

Они пришвартовались у старого причала, где когда-то стоял корабль его отца. Никто их не встретил. На берегу не видно было ни толпы, ни певцов, ни жрецов. Только ветер шелестел листвой, да худая и старая собака, не поднимая головы, лежала у разрушенного дома.

— Пойдём, — велел Одиссей.

Он оставил оружие и вышел первым, одетый как моряк. На его голове не было короны. За ним последовал Элендай и ещё трое выживших.

Итака встретила царя тишиной, но в ней он слышал отзвук чужого голоса. Дамаст, исчезнувший, когда Эфира уничтожила компас, не ушёл в Аид. Связанный клятвой Аресу, он непременно вернётся сюда, к дому, который Одиссей так долго искал. Он не сомневался, что главная битва ещё впереди.

Дворец был полуразрушен. Стены покрыты плющом, крыша просела, ворота висели на одной петле. В саду, где когда-то цвели розы, теперь росли сорняки. Оливковое дерево у порога засохло.

И тогда он увидел её. Она сидела на каменной скамье спиной к нему. Серебристые волосы были собраны в простой узел. Её фигуру облегало серое платье из грубой ткани. Она пряла шерсть, как делала это двадцать лет назад. Изящные руки с тонкими пальцами, уставшие от постоянного рукоделия, повторяли те же движения, как и прежде.

Одиссей застыл, словно врос в землю: сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

— Пенелопа, — прошептал он.

Женщина не обернулась.

— Кто зовёт меня? — спросила она, не поворачиваясь.

— Тот, кто обещал вернуться.

Пенелопа замерла. Прялка выпала из рук, а шерсть рассыпалась по земле.

— Многие приходили, — медленно произнесла она. — Многие звали меня так. И говорили, что это он. Но я знаю… настоящий Одиссей не вернётся. Потому что он не мог выжить. Потому что боги безжалостны.

— А если я выжил? — спросил он, делая шаг.

— Тогда докажи.

Одиссей остановился.

— Что я должен сделать?

— Скажи то, что знает только мой муж.

Одиссей закрыл глаза, вспоминая. Потом прошептал:

— Когда мы впервые легли вместе, ты не сняла кольцо с левой руки. Потому что оно было подарком твоей матери. И я поцеловал его, прежде чем поцеловать тебя.

Она медленно обернулась.

Её лицо сохранило благородные черты, хотя и выглядело усталым от долгих лет ожидания. Глаза и вовсе не изменились. Глубокие, как море, полные надежды.

— Ты… — прошептала она. — Ты вернулся.

Он кивнул. И впервые за двадцать лет слёзы потекли по его щекам.

Пенелопа встала и подошла. Но не бросилась в объятия. Просто прикоснулась к его лицу, как будто проверяя, настоящий ли он.

— Ты изменился, — растерянно выговорила она.

— Да, — ответил Одиссей. — Я больше не тот, кем был.

— А я? — спросила она.

— Ты — та, которую я помню.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было всё: боль, радость, любовь.

***

На следующее утро пришёл Телемах. Он был высоким и сильным, с глазами матери и походкой отца. Телемах с мечом в руке переступил через порог, глядя на Одиссея с недоверием.

— Кто ты? — спросил он.

— Твой отец.

— Мой отец мёртв. Его поглотило море.

— Нет. Его поглотили годы, — усмехнулся Одиссей.

Телемах не двинулся с места.

— Докажи.

Царь подошёл к дереву, сорвал ветку и вонзил её в землю.

— Когда тебе было пять, я посадил здесь саженец. Сказал, что, когда он вырастет, ты станешь мужчиной. Он вырос. А ты стал мужчиной.

Телемах опустил меч.

— Отец… — прошептал он.

И они обнялись, как два человека, потерявшие друг друга и нашедшие снова.

***

Мир, как и ожидал Одиссей, длился недолго. Через три дня в Итаку прибыл гонец.

— Царь! — прохрипел вестник, падая на колени. Его голос дрожал, а глаза были полны ужаса. — На побережье появились незваные гости… призрачные тени. Вооружённые до зубов мертвецы, восставшие из могил. Их ведёт воин в доспехах, от которых веет холодом. Он шепчет, что пришёл забрать то, что не принадлежит тебе… в мире живых и мёртвых.

Одиссей догадался:

— Дамаст.

— Что будем делать, царь? — спросил Элендай. — Эфира уничтожила компас.

— Дамаст этого не знает, — ответил Одиссей, глядя в сторону моря. — И он не остановится.

— Тогда встретим его.

***

Телемах помог Одиссею собрать дружину. Но Дамаст не стал ждать у моря. Он повёл свою армию мёртвых прямо ко дворцу, к тому самому месту, где Одиссей вернулся домой. К засохшему оливковому дереву, с которого когда-то начался его путь.

На рассвете воздух наполнился предчувствием неизбежного. Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь пелену, окрашивали мир в призрачные тона. Одиссей поднёс к лицу палец с перстнем Эфиры и прошептал, слегка касаясь его губами:

«Если ты ещё со мной, приди и помоги мне!»

В этот момент камень вспыхнул, давая царю надежду. Но звенящее безмолвие нарушило едва уловимое движение. Из песка под ногами, словно корни древних деревьев, начали проступать тени.

Они поднимались медленно, неохотно, будто против воли. Первым появился дух Фидия — старого воина, павшего у стен храма, его лицо было спокойным, почти умиротворённым, но в глазах читалась укоризна. Затем — юный Ликон, его глаза были полны слёз и невысказанных вопросов.

— Ты не спас нас, — прошелестели они нечеловеческими голосами, похожими на шёпот ветра в камышах. — Ты вёл нас к смерти, Одиссей.

Но это были не просто голоса, а память, превратившаяся в смертоносное оружие.

Они вышли из земли. Из сада, где когда-то цвели розы. Из-под древнего оливкового дерева, помнящего ещё времена богов. Из руин дворца, где когда-то звучал смех. И из пепла костров, вокруг которых грелись живые.

Армию возглавлял Дамаст — призрак, ставший королём мёртвых.

— Это мертвецы, — прошептал Телемах. — Это…

— Это моя вина, — перебил его Одиссей, голос его звучал глухо, словно доносился из могилы.

Призраки не спешили атаковать, они медленно окружали дворец, словно ночь или неизбежный суд.

Никто не знал, что делать. Никто не мог поднять меч против своего погибшего друга, в глазах которого читался немой укор.

И тогда Дамаст заговорил. Его голос был негромким, но проникал в самое нутро, как корень прорастает сквозь камень.

— Ты бросил их, — произнёс он, и каждое слово было острее копья. — Ты оставил их умирать. Ты называл их героями, но сам ушёл живым.

— Я вёл их к дому, — ответил Одиссей, и в его голосе звучала боль.

— А я веду их к силе, — ответил Дамаст.

Он пронзил недра копьём, и тогда из недр, из морских глубин поднялись новые призраки: женщины, дети, старики, все те, кто когда-то доверял Одиссею. Король призраков призвал их из Аида силой Ареса в укор царю…

— Это твоя победа, Одиссей? — спросил Дамаст. — Или твоя погибель?

Ни один воин не двинулся с места. Сердца сжимались от стыда, от осознания вины и пережитых потерь.

Только Телемах шагнул вперёд.

— Отец, — его голос звенел от решимости, — я с тобой.

Одиссей положил руку на плечо сына.

— Тогда иди.

И в этот миг кольцо Эфиры вспыхнуло ярким светом. Призраки зашатались.

— Это не ты, — прошептал Одиссей, глядя на Дамаста. — Ты мёртв. А я живой. И я не боюсь своей памяти.

Дамаст рассмеялся безумным смехом.

— Я только правая рука Ареса и несу его приговор, — процедил он сквозь зубы.

Венценосный узурпатор дал знак своему войску, и сражение началось. Телемах бился бок о бок с отцом. Он увидел то, чего не заметили другие: от груди Дамаста к небу тянулась чёрная цепь, которая приковывала предателя к трону Ареса.

— Пока он связан с богом, его не одолеть, — прошептал Одиссей, сражаясь из последних сил.

Телемах вспомнил слова Афины во сне: «Разруби связь, и тьма исчезнет».

— Ты был другом моего отца! — крикнул он. — Но теперь ты лишь раб чужой ярости!

Он метнул копьё. Но оно прошло вскользь, и цепь осталась цела.

В этот момент один из призраков оказался в опасной близости к Телемаху, но ему преградил путь Элендай. Тогда он вонзил копьё воину в грудь. Оружие было невидимым, но рана оказалась глубокой. Её обожжённые края были как чёрная воронь в доспехах Агамемнона. Элендай упал, успев прокричать перед смертью:

— Телемах! Разбей цепь! — Его голос стал тише. — Не сдавайся! Я верю в тебя…

В глазах Элендая ещё миг отражались факельные огни.

Царь Итаки онемел от отчаяния. Его самый близкий друг погиб прямо у него на глазах. Чем он так прогневал богов?!

Одиссей опустился на колени. Он прижал тело друга к груди. В глазах заблестели слёзы.

«Ты не должен был умирать за меня…»

Вспомнились Троя, шторм, долгие ночи в море. Всё, что они прошли. И всё ради этого мгновения.

— Прости, — прошептал он. — Я не знал, что цена будет настолько высока.

Дамаст, словно хищник, наблюдал за развитием событий. И когда настал подходящий миг, он ринулся вперёд с невероятной скоростью и вонзил клинок в плечо Телемаха.

Юноша вскрикнул и рухнул на землю, выронив меч, который со звоном покатился по камням.

— Телемах! — Голос Одиссея пронзил воздух, будто стрела.

Он ринулся к сыну, но Дамаст уже возвышался над ним, поднимая смертоносный меч.

— Слабак! Ты не достоин наследия! — прошипел он, как гадюка. — Ты позор твоего отца!

— Ты хочешь компас? — громко спросил Одиссей. — Забери его!

Дамаст опустил меч. По знаку царя вперёд вынесли золотой ларец. Только моряки Одиссея, которым посчастливилось вернуться в Итаку живыми, знали, что внутри подделка, выточенная из меди и бронзы, покрытая старой позолотой. Настоящий компас уничтожила жрица Зевса.

Дамаст, охваченный жадностью, шагнул вперёд. Его воины расступились. Он схватил ларец и поднял его над головой, словно победитель.

— Видишь, Арес! — закричал он в сторону небес. — Я принёс тебе то, что ты жаждешь!

Но когда он сорвал крышку, Телемах схватил копьё Элендая. И в тот же миг оно вспыхнуло золотым сиянием. Юный воин почувствовал поддержку Афины. Не теряя ни секунды, Телемах с невероятной точностью метнул оружие. Копье рассекло воздух и с оглушительным звоном ударило по цепи, которая не выдержала и развалилась на части.

Дамаст взвыл. На миг в его глазах мелькнул человек, каким он был прежде, — товарищ, смеющийся вместе с Одиссеем. Связь с Аресом оборвалась, и всё закончилось. Призрачная корона рассыпалась прахом. Тело Дамаста растаяло в дыму, унесённое ветром, и с ним исчезли войска, призванные из Аида.

Одиссей обнял сына. Но он знал, что истинный хозяин этих цепей ещё не показался.

— Ты сделал то, чего не смог я, — сказал царь. — Ты разорвал клятву. Теперь ты воин, Телемах.

Земля стихла, но не успокоилась, из трещин всё ещё тянуло гарью, словно дыханием кузни. Одиссей смотрел на пустоту, где недавно стоял его бывший друг, и не испытывал облечения.

— Это был лишь слуга, — прошептал он. — А тот, кто держал его на цепи, ещё не явился.

Телемах поднял глаза к небу, которое застилали тучи.

— Отец… если тень такова, то каким будет её хозяин?

Одиссей не ответил. Он знал, что истинная битва ещё впереди.

***

Небесный свод над дворцом Итаки почернел, словно кто-то рассыпал над ним тёмную сажу. Морские волны с фантастичной силой бились о прибрежные скалы.

— Арес пришёл за своим, — прошептал старый моряк, падая на колени перед дворцом.

Из сгустившегося мрака шагнул бог войны. Его доспехи горели пламенем, а глаза излучали кровавый свет. Копьё бога сверкало, но уже не было в нём той силы, которая смогла бы разрушить мир. Компаса не существовало.

— Ты думал, смертный, что можешь противостоять мне? — прогремел голос, словно на землю обрушились небеса. — Хотел обвести меня вокруг пальца, как Дамаста?

Одиссей вышел вперёд, рядом с ним встал Телемах.

— Эфира, — мысленно обратился Одиссей к жрице, сжимая рукоять меча, — ты лишила его части силы. Теперь у нас есть шанс.

Арес поднял руку, и трещина на теле земли расползлась от дворца к самому морю, разрывая плодородную почву на части. Камни взлетели в воздух, образуя огненный смерч, который с жадностью набросился на древние стены.

В этот момент Арес взмахнул второй рукой, и древнее оливковое дерево, которое веками давало дворцу прохладу, вспыхнуло, словно факел. Листья, превратившись в пепел, закружились в воздухе, падая на землю серым дождём.

Море, почувствовав ярость бога войны, взбунтовалось. Волны поднялись, словно стены, и ринулись на берег. Они несли с собой камни и песок, разрушая всё на своём пути.

— Это твой дом? — проревел Арес. — Я сотру его в прах! Как ты сможешь противостоять мне?

Он сделал шаг вперёд, и земля под его ногами запылала. Дворец начал рушиться, словно храм без колонн. Камни падали, превращаясь в пыль, а статуи рассыпались.

Арес поднял обе руки, и небесный огонь достиг земли, превращая Итаку в поле битвы между богами и смертными.

— Никто не устоит против меня! — Голос бога эхом отразился от разрушенных стен. — Никто не спасёт то, что я пожелал разрушить!

Арес бросился на Одиссея, как буря. Одиссей едва успел поднять щит, меч в его руках казался тяжелее скалы. В этот критический момент он сорвал с пальца перстень Эфиры. Одиссей прижал его к груди, словно последнюю надежду, последнюю молитву всем богам.

— Эфира! — взмолился царь, его голос был полон отчаяния. — Помоги мне!

Кольцо взорвалось ослепительным сиянием.

Из него возник дух Эфиры в облике прекрасного воина, чья красота и сила затмевали солнце. Призрак был облачён в белоснежные доспехи, словно сотканные из звёздной пыли. Прекрасные волосы Эфиры развивались на ветру. В руке она держала сияющий меч.

— Ты не тронешь его! — дерзко прозвучал её голос.

Она сделала вперёд один шаг, и в следующее мгновение уже стояла между Аресом и Одиссеем.

— Кого я вижу? — расхохотался бог. — Ты решила подняться из Аида, чтобы защитить смертного? Неужели ты думаешь, что сможешь противостоять мне?!

— Я вернулась, потому что хочу восстановить порядок вещей! Ты уничтожил меня… Но тебя должен кто-то остановить. И я взываю к милосердию справедливой Афины. Мы все обращаемся к ней! — воскликнула Эфира.

Внезапно воздух пронзил серебристый луч. Из него материализовалась дочь Зевса.

— Остановись, брат! — Голос богини мудрости эхом отразился от стен дворца. — Не тебе решать судьбу смертных!

Позади неё возникли очертания других богов. Артемида с луком наготове, Гермес в крылатых сандалиях. Даже Посейдон поднял свою трезубую палицу.

Арес рассмеялся, но в его смехе звучала угроза:

— Вы забыли, кто я? Я — бог войны! И я получу то, что принадлежит мне! Мне нужна власть, чтобы мир стал большим полем боя. Разве смертные научатся ценить жизнь, если не будет войны? Боги, безумные, во что тогда превратится ваше бессмертие? Кто будет вам молиться?!

— Этими словами ты обрекаешь себя на вечные муки! — в гневе воскликнула Афина.

В ту же секунду Арес бросился на неё с мечом. Но богиня подняла щит с головой Медузы горгоны, и удар отразился, обратив скалу в пыль.

Артемида выпустила три стрелы, одну в плечо, другую в грудь и третью в ногу. Арес не упал. Он рассмеялся, и пламя поглотило стрелы.

Тогда из моря поднялась гигантская волна. На ней возвышался Посейдон с трезубцем в руке.

— Довольно, — пророкотал он. — Ты переступил черту.

И волна обрушилась на берег, отбрасывая Ареса к самому краю обрыва.

Из недр острова вырвались огненные столбы, а море начало накатываться на берег гигантскими волнами.

И тут раздался оглушительный голос:

— Компас был хранителем истины, а не инструментом власти. — Это явился сам Зевс.

Арес отступил перед верховным богом. Зевс начертал в воздухе магический знак, раскрыл ладонь, и все увидели тот самый артефакт, за который так отчаянно сражались. Он сиял ярче всех звёзд на небе.

В этот момент Одиссею открылась тайна. Компас не указывал дорогу, а отражал суть того, кто им владел. Для Ареса он был путём к власти, для Эфиры — к искуплению, а для Одиссея…

— Ты сам был компасом, — прошептала Афина, склоняясь к нему. — Золотая игла только отражала твой дух. Но… Смертный, не забывайся! Не отвергай дары богов…

Одиссей невольно вспомнил, как отказался от её посоха.

— Прости. — Царь смиренно склонил голову перед бессмертной.

— Я прощаю тебя, Одиссей, — великодушно молвила богиня, уголки её губ приподнялись в еле уловимой улыбке. — Увы, люди не всегда способны вершить собственную судьбу…

Казалось, что море готово было поглотить Итаку.

— Эфира, ты сделала то, что должно, — торжественно провозгласил Зевс, обращаясь к бывшей жрице. — Ты прошла все испытания! Связала судьбу смертного и богов, принесла жертву и устояла перед искушением. Тебе нет места в подземелье Аида. — Громовержец протянул компас Эфире. — Он твой по праву! Благодаря тебе он не достался Аресу…

Жрица обернулась, и Одиссей поймал её взгляд. В нём читались любовь, прощение и… прощание.

Золотые лучи обвили фигуру Эфиры, сжимающую в ладонях призрачный компас, поднимая жрицу всё выше, к сводам Олимпа. Её силуэт растворился в небе.

Зевс повернул щит, там, где исчезла Эфира, вспыхнули звёзды, складываясь в узор, напоминающий раскрытый компас. Одна из них в самом центре сияла ярче других.

— Она станет путеводной, — произнесла Афина, указывая на звезду древком копья с заточенным остриём.

— Прощайте, смертные, — громко произнёс Зевс, когда его дочь замолчала. — Нам пора возвращаться. — Он кивнул на олимпийцев.

Одиссей долго смотрел на новую звезду, и в его сердце росла уверенность: она всё ещё с ним, но уже выше, чем любовь или боль.

Бог взмахнул скипетром, и всё вернулось на свои места, как будто и не было никаких разрушений.

После его слов олимпийцы друг за другом начали растворяться в воздухе. Но никто не заметил, что посрамлённый бог войны не отправился вместе с ними. Его глаза горели злобой, а кулаки сжимались от бессильной ярости. Он не мог допустить, чтобы кто-то, особенно смертный, его переиграл.

Аресу было очевидно, что он не в силах открыто противостоять воле Зевса, но в его голове уже рождался новый план, который, как он считал, позволит ему отомстить Одиссею.

Бог войны растворился, превратившись в сгусток тёмной энергии, и отправился в подземные чертоги, где хранились древние знания и силы, способные помочь ему в его замысле.

На острове воцарилась хрупкая тишина. Одиссей, тяжело опираясь на меч, обвёл взглядом своих спутников.

— Пойдёмте домой, наш путь завершён. — Одиссей дал команду воинам расходиться.

***

В первую ночь после того, как последнее сражение закончились, Одиссей вышел в сад. Он снял перстень Эфиры и положил его под оливковое дерево, туда, где когда-то они с Пенелопой прятали обещания.

— Спасибо, Эфира — прошептал он. — Ты мой свет.

Из камня вырвался луч, поднялся к звёздам и растаял. Кольцо потускнело. Камень стал холодным и мёртвым. Одиссей понял, что она ушла навсегда.

Китар Мария. И красное солнышко на всех не угождает

Полина Денисовна сразу никому не понравилась. Кроме, пожалуй, Антона — вроде как исполнительного директора и сына владельца. Антону она приглянулась: любил он таких, городских, модных и строгих. Не то что работницы вокруг: полноватые, скучные, обсуждающие сериалы о таких же «обычных девушках из села», да и через одну уже Антоном соблазнённые. А Полина Денисовна приехала в их захолустье вся в белом, аж светилась. Тонкая, звонкая. Волосы разве что пшеничные, но Антон был уверен: крашеные. Ходила, губы поджимала, в белом смартфоне что-то тыкала и в белую же папку постоянно что-то записывала.

Со злорадным предвкушением Антон ждал, когда же Полина Денисовна наступит своим белым ботиночком в компост или присядет на грязную лавку. И сразу развеются чары, превратится холодная принцесса в обычную крикливую девицу, будет пятнами краснеть от злости, кричать, ругаться, требовать компенсации или слёзы с макияжем по лицу размазывать. Тут уж от темперамента зависит. Антон любил темпераментных. Он бы её потом успокаивал, предложил бы выпить, слово за слово, она ведь так расстроилась, а он такой понимающий, и вот она уже в его объятиях, и ей так нужно немного тепла. А если ничего не получится, то хоть посмотрит, как городская фифа будет бегать и психовать, пытаться свои шмотки спасти. Будто не знала, куда едет.

Но Полина Денисовна так никуда и не наступила. Уже несколько часов ходила по территории, кажется, каждый сарай и трактор ощупала, а на костюме ни пылинки. И ботинки чистенькие, словно по воздуху летала, а не по раскисшей грязи до дальних построек добиралась.

Отец Антона — Геннадий Павлович, владелец и гендир, — нервничал и злился. Кто же не будет злиться, когда приезжает внезапная проверка. Полина Денисовна ещё и оказалась с принципами. Геннадий Павлович и так намекал и эдак, мол, деньги, денежки, деньгусики, сколько хотите, милая, только уезжайте уже в свой город и не мешайте людям работать. А она, знай, записывает, да ещё высказывает так строго, что Геннадий Павлович так и не смог определиться, как её у себя в голове называть: принципиальной стервой или оборзевшей пигалицей. Ещё и Антон вокруг этой девицы так и вьётся, нет бы хоть чем-то полезным занялся, правильно говорят, на детях природа отыгрывается.

— В летнее время проезды и проходы, примыкающие к производственным, административным и санитарно-бытовым помещениям, должны поливаться, — процитировала пигалица. Точно, процитировала, Геннадий Павлович готов был спорить, он даже читал что-то такое.

И всё ей было не так и не эдак, тут почини, там обработай, здесь проветри.

— На улице жарко. Лучше в обеденное время на улице не работать, — бросила стерва, и Геннадий Павлович вскинулся. Э, нет, девочка, нет такого в требованиях. Это не цитата, это вредительство и саботаж. Днём жарко, утром холодно, ночью темно — послабленье дай, так вообще никто работать не будет.

— А это уже лишнее, Полиночка. — Геннадий Павлович чуть улыбнулся, чужая ошибка моментально вернула ему уверенность. — Вы давно проверками занимаетесь?

— Дольше, чем вы думаете. — Как отбрила.

Геннадий Павлович ещё хотел что-то сказать, но получил в ответ требование починить освещение на стоянке. Конечно, требование Геннадий Павлович так и так получил бы, но почувствовал, что его осадили. Неприятно. Ещё неприятнее было то, что Геннадий Павлович никак не мог вспомнить фамилию чёртовой проверяющей. Вроде бы и представилась, и документами перед носом помахала, а ничего не отложилось. Наверняка возраст. Эта мысль Геннадию Павловичу тоже не понравилась. Если он и дальше будет всё забывать, придётся бизнес сыну передавать. А тот… Что учился, что не учился, диплом вроде есть, а толку никакого, ни в сырье не разбирается, ни в сбыте. А главное, и не хочет разбираться, хочет в город, но и там работать не хочет, хочет, чтоб как раньше Геннадий Павлович ему квартиру оплачивал, а он искать себя будет. Сопьётся, был уверен Геннадий Павлович, а потому лавочку свернул.

У работников фермы Полина Денисовна тоже особой радости не вызвала. Вообще, это была не совсем ферма — юридически вовсе не фермерское хозяйство, а какое-то сельскохозяйственное что-то, но как оно точно оформлено, знал только владелец, а работники не особо-то и интересовались, какие там теперь правила. Деньги им платили, пенсию какую-никакую начисляли, так и чего лишним голову засорять. Старик Василич и вовсе по старинке называл их работу колхозом и совершенно от этого не страдал. Но как ты ферму ни называй, а важное было то, что работники жили в реальном мире, а не в мире бумажек и циферок, откуда эта беленькая и чистенькая приехала.

Ей-то хорошо, она напишет себе что-то вроде: «Трактор починить и всем рабочие перчатки выдать», — и уедет к себе в город. Ещё и довольная будет, мол, условия труда улучшила, работникам помогла. А на деле-то что? А на деле получится: «Дорогие сотрудники, проверка обязала всех быть в перчатках, так что до завтра всем обзавестись перчатками, за выход на смену не по форме — штраф». Трактор, конечно, сами починят, но водителя и премии могут лишить. А потом шеф скажет что-то вроде: «Это, если по всем правилам работать, то легче и не работать вовсе, тяжёлые времена, сами понимаете». И все всё понимают, конечно, тяжело, шефу же машину новую надо, да и сыночка-лоботряса содержать. Это ещё хорошо, что шеф с женой развёлся и та уехала, а то ещё бы и на её долю «тяжёлые времена» бы удерживал.

Полина Денисовна спросила про профсоюз, есть ли, занимается ли защитой прав рабочих. Профсоюз был, но занимался раздачей детских новогодних подарков и ежемесячным сбором взносов. Василич от вопроса скривился. А может, у него нервный тик опять обострился. Полина Денисовна только головой покачала и снова записала что-то в белую папку.

Ближе к полудню Полину Денисовну позвали обедать в столовую. Не столовской едой, конечно же. Геннадий Павлович расстарался, и в магазин послал, и бухгалтершу с агрономшей с перерыва выдернул, чтоб разложили красиво. А Полина Денисовна возьми да откажись.

— Пусть люди отдыхают, а я прогуляюсь пока. — И ушла в поля. Туда, куда сама и запрещала ходить из-за жары. Геннадий Павлович только хмыкнул. А Антон, не будь дурак, помялся-помялся и следом увязался. Мол, романтика, совместная прогулка, городская девочка посмотрит на местные просторы и растает.

Вот только вроде быстро дошёл, нагнать должен был, а никого не увидел. А если она лечь решила, то и не найдёшь, пока сама не покажется. Сплошное расстройство с этой горожанкой. Постоял, подождал, возвращаться не хотелось, там отец бегает, придумывает, как проверяющую то ли задобрить, то ли отвадить, работники хмурые, и интернет не ловит. Зашёл в колоски шагов на десять и тоже улёгся. Облачка бегут, всё вокруг шуршит. Красота. Будто бы и не директор, а простой деревенский парнишка, коров, например, пасёт. И никто не требует разбираться в документации, логистике, нормах производства и недовольствах рабочих. Он бы так, может, даже и стихи бы писать продолжил. Может, классиком бы стал.

Лязг.

Антон распахнул глаза. Солнце тут же ослепило. Оно было так близко. Оно было таким ярким. Тихий шелест перебивал металлический скрежет.

Антон сел и потряс головой. Уснул, что ли? Попытался подняться и не смог. Голова закружилась. Жарко, действительно жарко.

Рядом послышались шаги. Антон поднял голову, глаза заслезились. Увидел только белое пятно, проморгался. Рядом стояла Полина Денисовна. В белом. Антон сощурился. Всё расплывалось, но он был уверен, что вместо брючного костюма на ней была длинная рубаха. И когда только успела переодеться? Да и зачем вообще рубаху привезла? Может, сектантка? А может, Антон просто уснул? Почему же так душно?

Полина Денисовна наклонилась. Лицом к лицу практически. Её распущенные волосы щекотно мазнули по лицу Антона. И он увидел, что глаза у неё белые. Не как бельма белые, а будто свет сквозь них пробивается. Жаркий-жаркий свет.

— Я же говорила: не выходить в полдень, — тихо и грустно сказала Полина Денисовна. И голос её был ветер, и поле, и солнце. И Антон не понимал, как такое возможно. Но знал. — Не люблю я тех, кто в день простой на износ работает, не щадя себя да жизни не жалея. Но ещё больше не люблю тех, кто на работы такие понуждает, а сам в прохладе да неге прячется, кто, чтоб копейку сберечь, от людей отворачивается.

Антон сглотнул. Пересохшее горло стрельнуло болью.

— А теперь ты мой, — продолжила Полина Денисовна, и это не звучало сколько-нибудь сексуально. Антон заметил, что в руках она держала серп. В красных пятнах. Антон не хотел думать, что это. Ржавчина, пусть это будет ржавчина. Просто ржавчина. Но голова кружилась. Он не мог встать. Ноги словно ватные. И душно. Стало так страшно, что сложно дышать. Антон задыхался и смотрел в эти белые глаза.

— Я ведь тебя убью, знаешь? — Она ломано склонила голову к плечу, совсем не мило. Мёртво. — Али выкуп предложишь?

Антон закивал. Быстро. Так, что замутило.

— Полина Де… — Запнулся, Полина ли? — Всё что угодно!

Она рассмеялась шумом колосьев. «Полудница», — вспыхнуло в голове слово из деревенских страшилок.

Антону на колени что-то упало. Он мучительно опустил взгляд. Мир покачнулся. На коленях лежала белая папка.

После обеда Полина Денисовна уехала. Наскоро попрощалась с Геннадием Павловичем, сказала, что оставила подробные рекомендации исполнительному директору, и умчалась в город на белой машинке. Геннадий Павлович успел только глаза выпучить.

Антона словно подменили. Сначала Геннадий Павлович радовался: тем же вечером сын прочитал все требования и рекомендации прошедшей проверки, написал план закупок и обновлений, потом с утра сам пробежался по объектам. Ни разу не пожаловался, что интернет на ферме плохо работает. Но про интернет не забыл, оставил какую-то заявку, сказал, что на неделе мастера ждёт. За документацию взялся, даже вопросы задавать начал.

Но когда к следующему вечеру Антон объявил, что сам оплатит обновления и расходники, всё, о чём там городская проверяющая понаписала, у него-де есть деньги, откладывал, хотел на юга на пару месяцев слетать, — Геннадий Павлович начал подозревать, что Антон на наркотиках. Трактор ещё сам починил, ну как сам, с двумя водителями за компанию, но вернулся весь в масле и пластырях. Геннадий Павлович до этого думал, что Антон и лампочку сам вкрутить не сможет, а тут вон оно что.

Потом Антон ещё и профсоюзом заинтересовался, прицепился к председателю, спрашивал, чего это он жалобы рабочих не передаёт руководству, чего это слухи ходят, что, наоборот, жалобщикам угрожает, за собственную премию трясётся. Геннадий Павлович точно уверился, что либо наркотики, либо секта. И когда успел, всё время же рядом был. Ещё и застывает, в поля смотрит, улыбается странно. Неделю улыбается, две, месяц.

Одним солнечным утром Геннадий Павлович не выдержал, наплевал на график работ, затолкал сына в машину, повёз анализы сдавать. Так ведь чистым оказался. А производство в гору пошло, рабочие довольными стали, аж подозрительно, выбраковки меньше, логистика как по нотам, даже в выходные стали выходить, стоит просто попросить.

А Антон иногда думал всё бросить, хорошим начальником оказалось быть сложно, вот только каждый полдень смотрели на него белые нечеловеческие глаза.

Китар Мария. В её саду нет никаких змей

Эве здесь нравилось. Определённо, здесь ей нравилось гораздо больше, чем там. Уютный маленький сад, повсюду цветы и оливковые деревья. И никаких змей. Хотя с того самого момента уже прошли дни, Эва всё ещё вздрагивала от одной только мысли о змеях. Но здесь не было никаких змей. По крайней мере, в её саду.

В первые же часы здесь Эва, содрогаясь, обошла весь свой небольшой сад, заглянула в каждый угол и под каждый куст. Твердила себе, что обязана проверить, ведь это её сад. Её собственный сад. Одна эта мысль отгоняла страх и осушала слёзы. Там у Эвы не могло быть своего сада. Конечно, там был сад, но не её, ни в коем случае не её. Было бы очень странно, если бы там у неё было что-то собственное. Пока Эва не попала сюда, она даже и не думала, что у неё могло бы быть что-то своё. Не знала, что это возможно.

Единственное, о чём Эва жалела, — это оливки. Может быть, это и глупо, оказавшись здесь, жалеть об оливках, но Эва любила их. Может, это и есть её наказание? Оливковые деревья и никаких оливок? Постоянное ожидание? И всё же Эва надеялась, что однажды деревья в её саду зацветут.

Мысль об оливках отозвалась голодом, и Эва поспешила в дом — свой собственный дом. Ещё оставалось немного сыра и вина. Эва сомневалась, что так и должно быть, всё это казалось неправильным: и голод, и сыр, и вино. Но она всё равно собиралась прогуляться, так что можно попытаться узнать, как теперь должны выглядеть её дни.

Эва затворила низкую калитку и зашагала по дороге, иногда сворачивая случайным образом. Эва гуляла все эти дни, но восторг от того, что она может просто взять и пойти куда ей угодно, не утихал.

Послышалась музыка, красивая, нежная мелодия. Эва поёжилась, словно увидела змею. Музыка казалась знакомой. Слишком знакомой. Страшно знакомой. Эва свернула и ускорила шаг, удаляясь от чарующих звуков. Здесь она не готова вспоминать об этой музыке.

Эва дошла до огромного луга, усыпанного мелкими белыми цветами, но мелодия не желала отпускать. Чтобы отвлечься, Эва тихонько запела колыбельную. Попыталась спеть в полный голос, но тут же осеклась. Померещился гневный окрик — тонкий слух музыканта всегда оскорбляла её фальшь. Так смешно. Его ведь не оскорбляли пьяные голоса, подпевающие его песням. Нет, ими он гордился, успевал даже сосчитать, перебирая струны лиры, скольких очаровал на этот раз.

Орфей вовсе не был худшим из мужчин. И он любил Эву искренне и пылко, любил её грацию и красоту, не как музу, конечно, — скорее, как изящную мебель или породистую лошадь. Любила ли Эва в ответ? Её никто не спросил, и она не думала об этом. Просто мужчины во всём лучше женщин, поэтому могут выбирать. Там это было правдой.

Эва бездумно собирала мелкие цветы.

Для Орфея жизнь была песней и бесконечным вдохновением. Для Эвы — круговоротом из шитья и стряпни, сдобренных попытками свести концы с концами. Дом не принадлежал ей, не мог принадлежать, но она принадлежала дому и мужу, она была в ответе за всё.

Тот, чья музыка способна очаровать даже камни, не должен ходить в обносках. Гости, решившие насладиться прославленным пением, не должны голодать. Вот только щедры гости бывали не всегда. Орфей витал среди муз и наслаждался гремящей славой. Но музы не принесут головку сыра, а славу не нальёшь в кубок.

Лишь изредка Эва могла сбежать в лес, потанцевать с подругами-нимфами. За что и поплатилась. Возможно, змею прислали боги. Гера вполне могла прогневаться неё за пренебрежение семейным очагом. Но Эва была благодарна. Её брак продлился всего год, а казалось, что целую вечность. Эва могла прожить так десятилетия. Её руки иссохли бы от постоянной стирки, её глаза потухли бы в четырёх стенах, её волосы потускнели бы от голода и плохой еды.

Яд змеи, по крайней мере, действовал быстро.

Музыка внезапно зазвучала громче и ближе, ветром разнеслась по лугу, всколыхнула цветы. Одновременно с этим повеяло холодом, будто бы невидимая ледяная рука сомкнулась на запястье Эвы и потащила за собой. Эва даже не пыталась противиться. Когда с тобой происходит что-то непонятное, лучше не пытаться перечить тому, у кого больше силы и власти. Эва послушно побежала вперёд, мелко семеня, не зная, куда ведёт её этот холод, пропуская повороты и возвращаясь. Когда она ошибалась или притормаживала на развилке, в наказание острые льдинки впивались в запястье. Аид умел выжидать, но не отличался терпением, когда был в своём праве.

Музыка оборвалась на жалобной пронзительной ноте. Вскрикнула напоследок и умерла.

Холодная рука притащила Эву ко входу в величественный грот, кольнула льдинами и подтолкнула вперёд. Эва сделала шаг. Ахнула. Все стены были усыпаны рубинами, которые мерцали, отражая свет разными гранями. Алые блики скользили по двум массивным золотым тронам. Эва впервые видела такое богатство. Эва впервые видела Аида и Персефону.

А прямо у ног Аида сидел Орфей. Всклокоченный, в сбитой одежде, бледный, с покрасневшими глазами. Он выглядел печально. Он выглядел страдающим. Будто бы не спал с тех самых пор, как Эва умерла. Будто бы всё это время лил слёзы по ней. Будто бы отчаялся настолько, что пришёл за ней в царство мёртвых. Он сжимал лиру, но больше не играл. Его руки дрожали.

Эва смотрела на него во все глаза, но он не глянул на неё в ответ. Он был занят.

Орфей разговаривал с Аидом. Персефона молчала. Но она была единственной, кто посмотрел на Эву. Тёмные глаза Персефоны пронзили Эву, богиня тонко улыбнулась — разглядела нечто, её позабавившее. Эва вздрогнула.

Орфей просил Аида отдать Эвридику.

Эвридика. Откуда Орфею знать, что здесь Эва решила называть себя Эвой? Здесь она впервые почувствовала себя свободной, ей было необходимо провести черту, сделать хоть что-то, почувствовать, проверить. Она ещё не знала, что у неё здесь появятся свои сад и дом, она только сошла с лодки на берег, её никто не встречал, она шла одна, куда глаза глядят, не таясь и не сбегая, — и из собственного у неё было только имя. И Эва расправилась с ним, перекроила, укоротила, подогнала под себя.

Орфей тихо заиграл. Нежно, осторожно. Он не прекращал говорить, упрашивать, умолять. Он не смотрел на Эву. Музыка Орфея могла растрогать камни. Музыка Орфея могла растрогать бога.

Аид согласился. Кивнул весомо. Добавил, что у него есть условия.

Эва вдруг подумала, что точно так же Орфей приходил к её отцу. Она не присутствовала при том разговоре, она просто однажды узнала, что скоро выходит замуж и пора готовить дары Артемиде.

Аид сказал, что Орфей должен будет пойти вперёд, не оглядываясь, а Эвридика пойдёт вслед. И если Орфей, прежде чем выйти из царства мёртвых, не выдержит и обернётся, чтобы проверить, идёт ли она, то навеки потеряет свою Эвридику. И Орфей согласился.

Ледяная рука снова схватила Эву за запястье, и та торопливо подошла к тронам. Орфей наконец-то посмотрел ей в глаза. Сжал зубы, мелко кивнул. И отвернулся. Аид велел идти. И они пошли.

Орфей шёл, глядя прямо перед собой. И Эва шла вслед за ним. Шаг в шаг, не отставая, так же как когда-то пришла в его дом. Орфей вовсе не был худшим из мужчин. И Орфей так сильно любил её. Он любил её и был уверен в своём таланте настолько, что спустился в царство мёртвых, чтобы спеть здесь песню о своём горе. Эва не знала, что из этого было сильнее. Эва не знала, важно ли это. Эва даже не знала, любит ли она Орфея. Её никто не спрашивал. И она не знала. Эва знала, что любит оливки, но не знала, любит ли Орфея.

Эва остановилась. Аид поставил условие Орфею. Но Аид ничего не говорил ей. Аид запретил Орфею оборачиваться, но не запрещал Эве вернуться.

Орфей прошёл вперёд ещё немного и тоже остановился. Понял, что не слышит шагов за спиной. Напрягся. Эва замерла. Орфей колебался. Ещё немного, и это будет его выбор, а не её. Эва шумно выдохнула: она должна это сделать, она хочет это сделать. Она хочет остаться здесь. И она хочет остаться здесь, потому что именно она так решила. Здесь у неё есть свой сад, в нём однажды вырастут оливки, и в этом саду совсем нет никаких змей.

Когда Орфей оглянулся, он увидел удаляющуюся спину своей Эвридики.

Крапчатова Татьяна. Чудь белоглазая

— Смотри! — Денис сунул мне под нос какую-то картинку.

— И чего это такое? — Мой взгляд равнодушно скользнул по бумаге. На распечатке формата А4 была изображена пещера. Люди цепочкой спускались в неё. Ниже стояла подпись: Николай Рерих «Чудь подземная», 1913 г.

— Смотри, ещё чего покажу! — Друг протянул ещё один листок: «Чудь под землю ушла», 1923–1930.

Я почесал макушку.

— Ну, круто… ты чего, в картинную галерею на экскурсию ходил?

Ден, судя по нетерпеливому вздоху, начинал закипать от моей недогадливости.

— Я же тебе книгу показывал вчера, помнишь, про Чудь Белоглазую? Про них не только Бажов писал, ещё и Рерих! Нам надо ехать в экспедицию!

— Зачем? — имел неосторожность спросить я.

— Ты же археолог! Нам, вообще-то, практику надо пройти, если ты помнишь. Предлагаю поехать в экспедицию на Азов-гору, — удивил меня друг.

— Да мы только первый курс закончили, у нас ознакомительная практика, можно и поближе к Москве место выбрать, — попытался я оправдаться.

— Неинтересно, — фыркнул друг. — Мы тут зачатились с одним экскурсоводом, он нам откроет такие тайны!

И тут началось. Ден развил бурную деятельность: договорился с нашим куратором в колледже, купил билеты на поезд, а самое удивительное, ему удалось уговорить мою чересчур заботливую маму отпустить меня в такое дальнее путешествие!

В общем, я и сам не понял, как спустя три дня мы, оплатив индивидуальный тур с экскурсоводом, оказались на вершине Азов-горы и слушали легенды о дедушке Слышко, рассказывавшем свои побывальщины одиннадцатилетнему Паше Бажову.

В древние времена на этой территории жили «стары люди», которые не придавали ценности золоту и другим минералам. Они использовали камни для охоты, а самородное золото просто игнорировали или разбрасывали. Согласно легендам, это был очень загадочный народ. Их особенностью была необычная внешность — белоснежная кожа и ледяной взгляд светлых, почти прозрачных глаз.

Казаки, пришедшие в эти края, начали находить разбросанные золотые россыпи. Слух о богатствах распространился, и на территорию в поисках сокровищ начали приходить новые группы людей.

«Стары люди», понимая грядущую угрозу и следуя совету перешедшего на их сторону раненого казака из Соликамска, решили уйти под землю, захватив с собой золото, чтобы больше никого не привлекать в эти места.

По мнению экскурсовода, «стары люди» из рассказов Бажова — это и есть мифический народ, называемый чудь белоглазая. Предания описывают их как людей, умевших бесшумно передвигаться и обладавших мистическими способностями. Они якобы не знали огня, железа и стали, но сумели создать собственную уникальную культуру, спрятанную от посторонних глаз.

В какой-то момент чудь ушла под землю — то есть исчезла без следа, и не в результате каких-либо войн или переселений, а так, словно закрылась внутри своих пещер и по какой-то причине больше не вышла наружу.

Наш проводник сделал театральную паузу: «Или кто-то их не выпустил оттуда».

Раненый казак, не в силах продолжать путь, и влюблённая в него дочь главы чуди белоглазой остались у входа. Они не смогли пойти со всеми вместе, и их оставили. Точнее, девушку хотели забрать с собой, но она категорически отказалась бросить своего любимого.

Когда казак умер, гора замкнулась, превратившись в легендарное место, скрывающее богатства.

По преданиям, сторожит сокровища та самая девушка, что не оставила умирающего казака. В народе её прозвали — девка Азовка. Настоящего её имени не знает никто. Но если позвать её подлинным именем, то недра горы раскроются, и смельчак получит и сокровища, и руку красавицы.

Солнце опаляло макушки, ветер трепал полы лёгких курток.

Ден как заведённый расспрашивал экскурсовода о каждом камне, о каждой травинке, его глаза горели азартом кладоискателя, узревшего россыпь самоцветов.

Я же мечтал о тени и глотке холодной воды. Мне было неинтересно. Зачем я вообще согласился на эту авантюру? Я безучастно ковырял землю носком ботинка. Что это? Наклонившись и очистив от чёрного налёта камушек, машинально сунул его в карман куртки.

Со школьной скамьи Ден оказывал на меня влияние, которому я не в силах был сопротивляться. Я и на археологию в колледж поступил после его уговоров. И вот теперь очутился в этом месте…

Азов-гора, несмотря на своё поэтичное название, оказалась, на мой взгляд, не таким уж и захватывающим местом. По мне, это обычная гора, поросшая травой, с редкими кустами и чахлыми деревцами, испещрённая многочисленными скальными обнажениями. Вокруг множество острых каменных гребней, по форме напоминающих столбы. Сверху, конечно, открывается живописная панорама окрестностей.

Хорошо, согласен! Это просто моё плохое настроение мешало мне насладиться сказочным местом.

Ден, напротив, был в своей тарелке, он видел не просто живописную гору, а собирался искать тот самый вход в пещеру, где таится чудь, храня свои сокровища.

Ну-ну…

Вечером, разбив лагерь у подножия горы, мы сидели у костра. Звёзды как бриллианты рассыпались по чёрному бархату неба.

Я показал нашему проводнику камень, который нашёл днём. Экскурсовод, вооружившись фонариком, вынес вердикт, что это матовый опал.

— Наверное, кто-то из туристов обронил, у нас таких не водится, — пожал он плечами. — Завтра по плану посещение Малой Азов-горы. А по пути обратно в Екатеринбург посетим родник «Синюшкин колодец».

Проводник сменил тему.

Мы с удовольствием слушали потрескивания дров в костре, пили чай. Экскурсовод наизусть читал отрывки из книги Бажова, его голос звучал приглушённо, почти шёпотом, словно боялся разбудить древних духов.

— Камень-то, он ведь тоже живой… Только молчит пока, — вдруг произнёс он и посмотрел на меня с каким-то странным выражением.

Позже, когда мы с Денисом забрались в палатку, тот, не выдержав, спросил:

— Слышал, а?

Я зевнул, сон звал меня в свои объятия.

— Да ладно тебе, Ден, какие духи? Какие сокровища? Это всё сказки для детей, — пробормотал я, закрывая глаза.

Но Ден не унимался, он продолжал говорить о чуди, её мудрости и силе, о том, как они ушли под землю, чтобы сохранить свою культуру от чужаков.

В какой-то момент сквозь пелену сна мне послышался тихий, приглушённый гул, доносящийся откуда-то из-под земли. Гул, полный тоски и ожидания. Я наконец проснулся, ощутив пульсирующую вибрацию, пронизывающую всё моё существо.

Ден спал как убитый, его дыхание было ровным и спокойным. Меня же словно кто-то дёргал за ниточки, не давая провалиться в царство Морфея. В какой-то момент, не выдержав, я вылез из палатки.

Гора, окутанная серебристым светом луны, казалась живым существом, внимательно наблюдающим за мной.

И тут я увидел это. В нескольких метрах от лагеря, у подножия скалы мерцал слабый, едва различимый свет. Он пульсировал в такт тому самому гулу, который мучил меня всю ночь. Любопытство, словно голодный зверь, овладело мной, и я, забыв про страх и здравый смысл, направился к светящейся точке.

С каждым шагом гул становился всё громче, а свет — ярче. Когда я подошёл вплотную, то увидел, что это не просто свет, а узкая расщелина в скале, из которой льётся поток золотистого сияния. Словно малахитовая шкатулка распахнулась, являя миру свои несметные сокровища.

Ноги сами понесли меня к расщелине. Запах сырой земли и чего-то сладкого, похожего на мёд, ударил в нос. Золотистый свет манил меня, как мотылька пламя свечи.

Я был явно не в себе, что-то заставило меня шагнуть в расщелину. Тело провалилось в золотистый песок. Мир перевернулся, и я оказался в огромном зале, стены которого были усыпаны самоцветами, сверкающими, как рой светлячков. В центре зала, на троне из чистого золота, восседала дева неземной красоты. Её глаза, словно два сапфира, пронзали мою душу, заставляя забыть обо всём на свете.

— Ты пришёл, избранный, — заговорила дева, её голос звучал как звон хрустальных колокольчиков. — Ты тот, кто откроет врата и вернёт наш народ на землю.

В её словах звучала тоска, как эхо древней трагедии. В зале появились тени, фигуры, сотканные из полупрозрачного света. Чудь белоглазая! Их лица выражали надежду и ожидание.

В голову неожиданно ворвались воспоминания чуди о том, как они безуспешно пытались выбраться наружу. Похоже, я каким-то образом оказался с ними на одной волне. Интересно, как это вышло?

Сердце разрывалось от жалости и восхищения. Я, простой студент, оказался ключом к спасению целого народа!

Пришло осознание , что сокровища чуди — это не золото и самоцветы, а мудрость, культура и память. И я должен помочь им вернуться в мир живых.

— Я помогу вам. — Мой голос эхом разнёсся по залу. Дева улыбнулась, и золотой свет стал ещё ярче.

— Тебя ждут испытания. Ты ступил на этот путь, чтобы вернуть чудь белоглазую на землю.

Дева протянула руку.

— Тот камень, что выбрал тебя. Где он?

Недоумевая, вытащил опал из кармана. Мне-то показалось, что это я его нашёл! А оказывается, всё наоборот, и это камень выбрал и привёл меня сюда.

Прикосновение к камню обожгло, словно удар молнии, пронзив тело и разум.

— Этот камень стал твоим проводником в мире теней и света. — Её рука коснулась опала.

Я почувствовал, как он пульсирует в моей руке словно живое сердце. Вот и ответ, почему простой студент оказался на одной волне с чудью. В зале начали происходить изменения. Стены раздвинулись, открывая проход в лабиринт туннелей, освещённых мерцающим светом.

— Теперь ты должен пройти через врата, — прошептала дева, — и найти ключ, что откроет путь нашим душам в мир живых. Но берегись! Ключ охраняет она. Душа девушки, потерявшей своего любимого. Мы, как и вы, люди, давно забыли её имя, поэтому не можем выйти наружу.

Ого! Значит, предположение нашего экскурсовода оказалось верным. Они просто не смогли выйти! Всё это время их не выпускала душа несчастной влюблённой девушки. И вот, запертые в недрах пещеры, они просто погибли. Проклятие настолько сильное, что даже их несчастные души не могут отсюда выбраться.

Я оглянулся на чудь белоглазую, их лица светились надеждой. В небесно-голубых глазах отражались бездонные озёра веры. Глубоко вдохнул, настраиваясь. Почувствовал запах сырой земли, запах предков, запах истории и шагнул в лабиринт.

Опал в моей руке засиял ярче, рассеивая тьму и указывая путь.

Туннели вились как змеи, петляя и обманывая. Эхо шагов отдавалось гулом, словно голоса минувших эпох шептали мне напутствия. Встречались развилки, уходящие в никуда. Пару раз встретились коварные ловушки — западни, готовые поглотить неосторожного путника. Ямы с гладкими стенами, из которых невозможно выбраться. Но опал вёл меня неуклонно вперёд, сквозь мрак и сомнения.

И вот, в конце одного из туннелей я увидел его — ключ. Он лежал на постаменте. Ключ был сделан из белого камня, испещрённого золотыми прожилками. Он излучал свет, тёплый и манящий. Я протянул руку, чтобы взять его, и в тот же миг услышал голос. Голос, полный злобы и ненависти:

— Не смей! Это принадлежит мне!

Из тени выскользнула фигура. Девка Азовка! Опередив меня, она схватила ключ. Её глаза горели огнём, лицо исказила гримаса ярости.

— Ты не получишь ключ! Ты останешься здесь навечно, как и все они!

Её голос прозвучал как удар грома, сотрясая своды пещеры.

Азовка ринулась на меня, как разъярённая фурия, её когти-ногти угрожали располосовать лицо.

— Никто не выйдет отсюда! — прошипела она, словно змея, выпустившая яд. Я отпрянул, инстинктивно подняв опал в защитном жесте. Камень вспыхнул ослепительным светом, отбрасывая призрачную тень Азовки назад.

Словно молния ударила в сознание: я вспомнил легенду! Истинное имя Азовки — ключ к её силе и ключ к освобождению чуди. Но откуда мне знать это имя? В голове промелькнула обрывочная фраза из книги Бажова: «Травница лесная, дочь горного духа…» Травница!

Собрав всю волю в кулак, я выкрикнул:

— Травница! Ты — травница!

Азовка замерла, словно поражённая громом. В её глазах вспыхнул ужас, сменяясь невыразимой болью. Тень вокруг неё рассеялась, являя миру хрупкую, измученную девушку. Она рухнула на колени, закрыв лицо руками.

— Проклятое имя… Оно освобождает меня… — прошептала она сквозь слёзы.

Я как заворожённый смотрел на Азовку, избавленную от проклятия. Наконец её лицо озарилось радостью, она посмотрела куда-то ввысь.

— Я слышу тебя, мой любимый!

Как будто оковы спали с души Азовки, и она словно птица, вырвавшаяся из клетки, вдохнула полной грудью. Протянула мне ключ.

— Возьми, избранный, — проговорила она, её голос звучал тихо и спокойно. — Открой врата и освободи мой народ.

Азовка растворилась в воздухе как утренний туман, оставив после себя лишь лёгкий запах трав и воспоминания о вечной тоске. Влюблённая дева наконец воссоединилась со своим казаком. Теперь эта история любви, как эхо, навсегда останется в сердце Азов-горы, напоминая о силе правды и величии духа.

Ключ засветился в моей руке словно маяк, указывая путь к вратам. Я подошёл к постаменту и вставил его в замочную скважину. Стены пещеры задрожали. Врата в мир живых распахнулись, заливая зал потоком солнечного света. Души чуди белоглазой словно птицы взмыли в небо, растворяясь в лучах рассвета. Они парили в воздухе, и их лица светились радостью и благодарностью. Чудь белоглазая возвращалась домой, в мир живых, чтобы возродиться и продолжить свой род.

Я стоял у врат, словно страж, провожая их в новую жизнь. В сердце звучала музыка — музыка освобождения, надежды, вечной памяти.

Вскоре лабиринт опустел, оставив меня наедине со своими мыслями. Я вытащил ключ из замка, и он превратился в горсть пыли.

Опал в моей руке потускнел, утратив свою магическую силу. Я вышел из пещеры, словно из сна, и увидел, что наступило утро. Солнце золотистым диском поднималось над горизонтом, окрашивая небо в багряные тона. Азов-гора стояла, словно свидетель древних тайн, храня в себе память о чуди белоглазой.

Я вернулся в лагерь, вполз в палатку, стараясь не разбудить Дена. Лёжа в спальнике, понял, что жизнь уже никогда не будет прежней. Мои глаза увидели то, что скрыто от глаз большинства.

И тут меня словно озарило! Я осознал, что не ошибся с выбором профессии! Этот камень не просто так выбрал именно меня из тысяч, кто когда-либо ступал по тропам Азов-горы. Я пообещал себе, что стану не просто археологом, а настоящим исследователем, преданным своему делу сердцем и душой.

Кузова Дарья. Обет у трёх источников

Кирилл с детства знал правду о Сёстрах Ветра. Не тех нежных созданий из бабушкиных сказок, что танцуют в лунных лучах, а настоящих Хранительниц: капризных, как весенний шквал, непостоянных, как речное течение. Когда-то, как гласила «Хроника увядающих духов» из отцовской библиотеки, они оберегали перекрёстки мироздания: семь Сестёр Ветра стерегли воздушные тропы, тринадцать Хранительниц Вод знали тайны подземных родников, а древняя Госпожа Корней...

Он впервые столкнулся с ними в шесть лет, когда заблудился в старом парке возле университета. Маленький Кирилл сидел на скамейке, сжимая в руках упавший каштан, когда услышал пение — такое же обманчивое, как зов русалок в отцовских рассказах. Из-за дуба выпорхнули три Сестры. Их одеяния шелестели сухими листьями, а пальцы, тонкие, как ивовые прутья, щипали воробья за крылья, заставляя его биться, словно он был в невидимой паутине. Пока он не рассыпался перьями — жертвенной данью забытому ритуалу.

Сейчас Кириллу было девятнадцать, и он научился жить по правилам, записанным в отцовском дневнике красными чернилами: не встречаться взглядом с Хранительницами, они помнят каждый взор, брошенный на них; не подбирать их дары (серебряные росы превращались в плесень, янтарные бусины — в слепых пауков); и главное — не верить их улыбкам, ведь даже Госпожа Корней, как гласила «Хроника», когда-то заманивала детей в лес, обещая показать «танцующие яблони».

***

Тот день пах не просто мокрой листвой — пахло ритуальными травами, которые отец рассыпал у фонтана каждое полнолуние. Кирилл не знал тогда, что старый университетский парк построен на месте Трёх Источников — там, где когда-то Сёстры Ветра заключали договор с людьми.

На краю каменной чаши фонтана (на том самом камне с выбитым знаком трилистника) сидела девочка. Не девочка — Облик. Так отец потом объяснит: «Они принимают формы, которые мы готовы принять. Для ребёнка — ребёнок, для влюблённого — возлюбленная...»

Её платье цвета небесной глади колыхалось в безветрии, а подошвы босых ног не оставляли отпечатков на мокром камне. Кирилл ещё не знал, что это верный признак Хранительницы Перекрёстков — тех, кто стережёт границы между мирами.

— Потерялся? — Голосок звенел, как лёд по весне. — Возьми.

Она протянула ладонь с пуговицей, на которой был выгравирован тот же трилистник, что и на камне.

— Исполняет желания.

Когда пальцы коснулись металла, Кирилл ощутил не боль — холод древних родниковых вод. Пуговица рассыпалась, а в воздухе запахло прелыми ивами — знаком проклятия.

— Теперь ты видишь, — зашептало существо, и в её глазах Кирилл вдруг увидел отражение сотен таких же детей у сотен таких же фонтанов, — видишь нас такими, какие мы есть.

Отец прибежал на крик, швыряя не просто ключи — ритуальные ключи-обереги с выгравированными рунами. Существо взвыло не от боли — от воспоминания. Эти ключи когда-то открывали святилища, где людям и духам...

— Это не ожог, — отец перевязывал ладонь тканью, пропитанной дымом полыни, — это печать. Ты стал свидетелем. Теперь они будут приходить чаще.

В «Хронике увядающих духов» на странице с пометкой «Посвящение» Кирилл позже найдёт тот самый трилистник и строки:

«Давший обет у Трёх Источников

Узрит истинный лик Стражей

И примет на себя бремя видения...»

С тех пор прошло тринадцать лет, но он до сих пор чувствовал холод той пуговицы на ладони…

***

Но в тот вечер, когда луна стояла в фазе «Вдовьей свечи» (как отмечал отец в своём дневнике, тонкий серп луны перед новолунием), всё пошло наперекосяк. Кирилл шёл, не поднимая глаз выше трещин в асфальте — тех самых, что по преданиям отмечали границы между мирами. Однако взгляд незнакомки, цепкий, как корни повелича, буквально жёг ему спину.

Под фонарём, на месте, где когда-то рос священный дуб (а теперь лежала лишь плитка с его силуэтом), стояла Она. Не просто девушка — Существо. Отец называл их «Увядающими» — теми, кто забыл свои истинные имена.

Свет не просто не проходил сквозь неё — он гас, как в присутствии Госпожи Корней из старых легенд. Её платье цвета ржавчины и пожухлых листьев шелестело, словно осенний ветер в кронах. Волосы, спутанные, как корневища древнего древа, хранили память о тысячах зим. А кожа — мертвенно-белая, как голубоватый снег: Кирилл слышал в отцовских записях о «инеепокровных» — тех духах, что сохранили верность древним клятвам.

— Чего тебе? — Голос Кирилла прозвучал резче, чем он планировал. Его пальцы сжали ключ — семейную реликвию с выгравированными рунами «От врат до врат».

— Они меня... — Её голос звучал как шелест страниц в запретном разделе отцовской библиотеки. — Не выгнали. Они забыли. Как забыли имена родников и значение обережных узоров.

Она медленно приблизилась к Кириллу и коснулась его ладони. Когда её пальцы дотронулись до ожога-печати, перед глазами парня начали проноситься картинки, нет, воспоминания. Его глаза как будто бы на миг стали принадлежать кому-то другому: вот незнакомые заброшенные святилища; а вот уже другое воспоминание: женщины в плащах из тумана, поющие над колодцами, а вот… та девушка… Она запечатывала вход святилища железным ключом... таким же, как у него в кармане.

— Я была Стражницей Очагов. — В её глазах мерцали отражения тысяч угасших костров. — Последней из них. А теперь... я даже тени не могу отбросить.

— Как твоё имя? — Аккуратно, словно боясь обидеть своим действием, Кирилл сделал шаг назад.

— Лисандер.

— Пойдём, здесь говорить всё равно не стоит…

***

Кирилл с видом опытного контрабандиста провёл Лисандер в свою комнату. Ни один мускул на его лице не дрогнул, когда вахтёрша общежития бросила оценивающий взгляд на пустое пространство за его спиной. Дверь захлопнулась, и железный ключ с рунами «От очага к очагу» звякнул о стол особой мелодией — той самой, что когда-то открывала священные хранилища.

Лисандер приземлилась на подоконник, и в лунном свете стали видны истинные очертания её крыльев — не как у насекомых, а точь-в-точь как на древних фресках в «Хронике увядающих духов»: полупрозрачные перепонки между пальцеобразными выростами, какие бывают у летучих мышей или драконов.

— И ты меня даже не боишься? — Её голос заставил дрогнуть лампочку, выдавая природу, далекую от человеческой.

Кирилл молча открыл «Магический справочник» на странице с закладкой — вырванном листе из отцовских записей. На пожелтевшей бумаге был изображён алтарь с тремя углублениями: для зерна, соли и... капли крови.

— Зачем тебя бояться, ты не фея. Ты Огненный Страж, — он провёл пальцем по тексту, — последняя из семи. Те, что поддерживали священные костры в ночь зимнего солнцестояния.

Лисандер вздрогнула, когда из её груди вырвалось пламя — не призрачное, а настоящее, осветившее комнату на несколько секунд. За эти жалкие несколько секунд взгляд успел уловить тени на стене.

— Раз, два… шесть. Шесть теней. — Кирилл снова наклонился к книге. — Шесть других Стражей. Значит, я угадал.

— Это не «угадай-ка», — прошептала она, глядя на угасающий огонь в своих ладонях, — это клятва, которая связывает меня, даже когда всё остальное забыто.

Кирилл достал из-под кровати железную шкатулку с фамильным гербом.

— Отец говорил, что в нашей семье всегда хранители были. Видимо, не только знаний…

Шкатулка со скромным скрежетом приоткрылась, и на её дне показались три ржавых гвоздя, мешочек с высохшими травами и глиняная табличка с тем самым знаком, что был на его ожоге.

— Значит, ты... — Лисандер протянула руку, но остановилась в сантиметре от таблички.

— Не Хранитель. Не избранный. Просто помнящий. — Кирилл накрыл табличку ладонью. — Так что да, я помогу. Но сначала — правила.

Девушка на секунду нахмурилась, но потом понимающе кивнула.

— Никакой магии в присутствии других людей. — Кирилл, словно ворча, озвучивал правила и расстилал одеяло на полу у кровати. — Учимся жить по-человечески и находим остальных Стражей.

Лисандер (или то, что от неё осталось) рассмеялась звуком трескающихся поленьев:

— Ты либо безумец, либо последняя надежда.

— В моей семье это называют традицией, — буркнул Кирилл, укладываясь на одеяле на полу. — Можно сказать спасибо для начала… И вообще, ложись спать.

***

— Нет, ну серьёзно! — Кирилл натягивал куртку, бросая взгляд на невидимую для других Лисандер. — Ты же сама говорила, Сёстры Ветра уже выследили нас после случая в библиотеке. Если я начну разговаривать с «воздухом» посреди улицы...

— Но я же освоила материальную форму! — Бывшая Стражница Очагов топнула, и в воздухе запахло дымком. За три недели жизни в человеческом мире она научилась многому: ходить, не проваливаясь сквозь пол, есть (хотя и без особого удовольствия), но контроль над магией всё ещё хромал. — Вон, даже тень появилась!

Кирилл взглянул на бледную тень у её ног.

— Да, прогресс, но... Лисандер, у обычных людей тени не мерцают, как пламя на ветру. И не исчезают, когда ты нервничаешь.

Заметив, как погрустнела девушка, молодой человек смягчился, слабо улыбнувшись:

— Ладно… пошли. — Услышав эти слова, Лисандер довольно встрепенулась.

Они вышли в парк, где первые весенние цветы пробивались сквозь промёрзшую землю. Лисандер шлёпала по лужам, с восторгом наблюдая, как вода разлетается брызгами — простое чудо, которое она не могла себе позволить, будучи духом.

— Здесь безопасно. — Кирилл опустился на скамейку у старого дуба. На коре ещё виднелись следы ритуальных зарубок, сделанных его отцом. — Можешь говорить.

— Я не Хранительница! — внезапно выпалила Лисандер, поймав его вопросительный взгляд. — То есть... я не такая, как они. Сёстры Ветра забыли своё предназначение, а я... — Её голос дрогнул: — Я помню, как нужно беречь. Я даже не про людей. Про места. Перекрёстки, где...

Кирилл достал из рюкзака тетрадь в кожаном переплёте — отцовский дневник.

— «Семь Стражей Перекрёстков», — прочёл он, — те, кто поддерживал равновесие. Ты — одна из них?

Лисандер коснулась страницы, и чернила вдруг вспыхнули огненно-рыжим, открывая взгляду скрытые строки:

«Когда последний Страж забудет своё имя,

Железо и Пламя даруют новое...»

— Ч-что… — Кирилл вглядывался в отцовский дневник. — Как это? Это ты сделала?

Лисандер покачала головой, перечитывая снова и снова новые строчки.

— Что это значит? — Кирилл задумчиво потёр переносицу. — Ну, «Последний Страж» — это ты. А что за «Железо и Пламя»?

— Я не знаю, — серьёзно ответила девушка. — Давай пока… оставим это? Может, со временем поймём, что это значит?

Кирилл закрыл дневник и кивнул:

— Ладно… пошли, вон, ландыши тебе покажу.

***

Однажды ночью, когда за окном завывал ветер, принося с собой запах талого снега и чего-то древнего, Кирилл закончил рисунок. Не просто портрет — ритуальное изображение. По углам листа он аккуратно вывел руны защиты, какие видел в отцовских записях.

— Это... — Лисандер протянула руку, но остановилась в сантиметре от бумаги. — Ты воссоздал мой истинный облик?

На рисунке была не просто девушка с крыльями. Это была сущность в пламени, с коронами из языков огня над головой, стоящая на перекрёстке трёх дорог. И в глазах её — не человеческие зрачки, а отражение бесчисленных очагов, что она хранила.

— По старым правилам, — Кирилл провёл по краю рисунка лезвием, оставляя тонкий порез на пальце, — изображение должно быть освящено кровью.

Не успела Лисандер обеспокоенно остановить парня, как капля упала на бумагу, но вместо того чтобы растечься, впиталась, оставив после себя лёгкое золотистое свечение. Лисандер вскрикнула: её силуэт на мгновение стал чётким, реальным. Настоящим.

— Что ты сделал? — прошептала она, глядя на свои руки, которые больше не просвечивали.

— Дал имя, — улыбнулся Кирилл. — Ну, или вернул. Как там у нас в дневнике? «Железо и Пламя»… не помню, ну, в общем, ритуал сделал, чтобы закрепить твою… хм, назовём это «сущность», в реальном мире.

— Я не сущность, — прошипела Лисандер, но в следующий миг от её раздражения не осталось и следа. — Сущностями называют… бесёнков, домовят. А я, какой же я бесёнок?

— Если только в образном смысле, — усмехнулся Кирилл, но, заметив искреннее недоумение во взгляде подруги, откашлялся, посерьёзнев. — Да, ты не сущность. Думай, куда повесим рисунок.

***

Однажды Кирилл нашёл у двери в свою комнату в общежитии иссушенный цветок. Не просто цветок — он был сплетён из тростника и паутины, а его лепестки напоминали крошечные крылья. Желая рассмотреть поближе, парень потянулся к нему, но едва пальцы коснулись стебля — цветок рассыпался чёрной гнилью, обжигая кожу липкой, пахнущей болотной тиной слизью.

— Это предупреждение… — прошептала Лисандер, выглядывая через его плечо. Голос её звучал так, будто доносился сквозь шум ветра, хотя в комнате было тихо.

Отмыв руку до красноты, Кирилл вернулся к ней, захлопнул дверь и спросил:

— Какое ещё предупреждение?

— Они знают, что я здесь. И теперь знают, что ты рядом со мной.

Она провела пальцем по воздуху, и на мгновение в комнате запахло озоном — будто перед грозой.

— «Железо — защита, имена — власть». — Кирилл аккуратно взял её за плечи. — Ты сама мне это говорила.

Лисандер кивнула, но её глаза, тёмные, как мокрый дуб, метнулись к окну, словно боясь увидеть там врагов.

— Но они не дадут нам просто уйти.

— А мы им просто так не дадимся. — Он осторожно убрал за плечо девушки прядь волос. — Не беспокойся.

Ночью за стеклом что-то щёлкнуло. Затем ещё и ещё — будто кто-то стучал когтями по стеклу.

Сонный Кирилл, поворчав на птиц, встал и дёрнул штору.

— Ох! — только и выдохнул он, отпрыгнув назад.

За окном в воздухе висели они. Сёстры ветра, Дочери тумана. Их тонкие полупрозрачные тела мерцали, как отражение луны в луже, а крылья — не стрекозиные, а скорее, как у ночных мотыльков, — оставляли на стекле жирные, блестящие следы. Как будто окно плакало смолой.

— Хорошо, что закрыто… — пробормотал Кирилл, но голос его дрогнул.

Он резко захлопнул занавеску, но шёпот за окном не стих — он сливался с шорохом листьев, будто сам ветер повторял одно и то же слово, но какое — расслышать парень не мог.

К утру подоконник покрылся липкой, тягучей росой, а в комнате запахло гнилыми яблоками и медвяным дымом — знаком их присутствия.

— Мы едем к моему отцу, — заявил Кирилл, хватая рюкзак.

Лисандер подняла голову. Её глаза, обычно тёмные, теперь казались выцветшими, будто выжженными солнцем.

— Но твой отец... тоже человек.

— Именно поэтому он поможет.

Кирилл резко распахнул шторы. На подоконнике сидели три из них — длинные, слишком гибкие пальцы ползали по стеклу, оставляя узоры, похожие на древние руны.

Он плеснул в окно водой, в которой всю ночь ржавел гвоздь, — простой обряд, но железо для них яд.

Сущности взвыли — не звуком, а визгом ветра в ущелье — и рассыпались пеплом, исчезнув в клубах горького, как полынь, дыма.

— Старайся не летать, — шепнул Кирилл, закрывая за ними дверь комнаты. — Только в экстренном случае…

***

Дом отца пах пряностями и лавандой — мама всегда ненавидела запах его гербария, но терпела. Среди сушёных трав на полках прятались и другие вещи: связки чертополоха, перевязанные красной нитью, мешочки с землёй, взятой у Семи перекрёстков, и кристаллы соли, выросшие в форме спиралей.

— Входи. — Отец стоял на пороге. Взгляд его скользнул мимо Кирилла, остановившись на пустом, казалось бы, месте, где воздух дрожал, как над раскалённым камнем. — И вводи свою... гостью.

Кабинет был завален чертежами по работе и артефактами, которые не должен был собирать простой инженер: пучками полыни, связанными в форме Трёх Источников (по старому поверью, так духи не найдут дорогу назад); железными нитями, изогнутыми в виде спирали «Дорога, которую не пройти», защиты от погони; бутылками с мутной жидкостью — внутри плавали корни мандрагоры, похожие на крошечных человечков.

— Ты знал. — Кирилл поставил рюкзак в угол, нарочито громко, чтобы заглушить тихий звон стеклянных сосудов, будто отозвавшихся на его голос.

— Что ты приедешь с одной из Хранительниц? Да.

Отец достал из ящика тетрадь, обтянутую кожей с чешуёй неясного происхождения.

— Обычно ты не приезжаешь в середине недели с сообщением «Пап, со мной гостья, это важно, скоро будем», — выдохнул мужчина, подготавливая артефакты на рабочем столе.

— Как тебя звали? — обратился он к пустому месту рядом с Кириллом, но смотрел чуть выше, будто там, в воздухе, висело невидимое лицо.

— Моё имя мне не принадлежит, — ответила Лисандер, и впервые за вечер материализовалась полностью: её силуэт дрожал, как пламя свечи. — Но когда-то... меня называли Стражницей Очагов.

Отец кивнул, будто это было ожидаемо, и открыл тетрадь. На странице — не просто рисунок, а что-то вроде карты: схема из переплетающихся линий, где узелками были отмечены «места силы».

— Семь Ключей... — пробормотал он. — Ты помнишь, Кирилл, я рассказывал тебе про обет Трёх Источников?

Парень нахмурился.

— Да, но ты говорил, что это лишь легенда.

— Нет. Это договор.

Отец провёл пальцем по странице, и буквы на мгновение вспыхнули бледно-рыжим.

— Когда-то люди и духи делили мир. Мы давали им имена, а они нам... силу. Но потом люди забыли волшебных существ, а за ними — и их имена. И те... озлобились.

Лисандер медленно обошла комнату, касаясь предметов кончиками пальцев и оставляя на поверхности иней.

— Твой отец прав, — сказала она, — но он недоговаривает. Те, кто помнит старые имена... могут стать либо жертвами, либо...

— Хранителями, — закончил отец, кивая. — Всё так. Именно поэтому наш род и является сведущим в этих делах, потому что мы — Хранители.

— И… я? — вскинул брови Кирилл. — Тогда это многое объясняет.

Окно вдруг запотело — но не от тепла, а от холода. На стекле проступил морозный узор: переплетение ветвей с шипами, точь-в-точь как в легенде о Госпоже Корней.

— Она здесь, — прошептала Лисандер, отлетая от окна.

Отец вскочил, сорвал со стены старый топор — не оружие, а инструмент, которым рубили опоры мостов.

— В фольклоре важно не только железо, но и намерение, — сказал он, вкладывая топор в руку сына. — Этот рубил то, что связывает миры. В нём — сила человеческого труда.

Дверь дрогнула, будто по ней ударили чем-то тяжёлым и мягким одновременно.

— Отец...

— В подвале стоит бочка с гвоздями и солью, собранной в ночь на Ивана Купалу, — быстро говорил он. — Сделай круг...

Но добежать до подвала Кирилл не успел.

Дверь треснула и распахнулась, но за ней не было никого. Только пустота, густая, как чёрный мёд. Почувствовался запах сгнивших роз — знак Её присутствия.

Из темноты вышла Она.

Королева не была похожа на других. Её платье не шелестело лепестками — оно было сплетено из обрывков детских снов: тут лоскут голубого неба, там половинка воздушного змея, всё скреплено паутиной и колючками.

— Игнатьев, — её голос звучал, как скрип несмазанных качелей, — ты всегда портил нам игру.

Отец крепче сжал плечо сына, но рука у него дрожала.

— Я просто защищал сына.

— От чего? — Королева сделала шаг вперёд. На паркете не осталось следов. — Мы ведь просто... играли.

Кирилла вдруг осенило:

— Это ты... та самая фея с пуговицей.

Королева повернулась к нему, её платье из шипов покачнулось, словно на ветру.

— Первая твоя фея, Кирилл. Разве не трогательно?

— Она не королева, — прошептала Лисандер. — Она — Первая Забытая. Когда-то люди молились ей у старых дубов. Но когда перестали верить... она переродилась в то, что видишь сейчас.

Кирилл почувствовал, как отец крепче сжал его плечо.

— Анела, — сказал отец твёрдо, — я знаю, что ты можешь вернуться.

Имя повисло в воздухе, как запах перед грозой.

Королева замерла. Её пальцы дрогнули.

— Зачем? — Её голос вдруг стал человеческим: хриплым, усталым. — Чтобы снова стать ненужной?

Лисандер шагнула вперёд. Её прозрачные пальцы коснулись колючего платья Королевы.

— Ты можешь отдать мне то, что осталось от твоей силы. Не для власти... а чтобы я стала тем, кого ещё помнят.

Королева рассмеялась — и в этом смехе было что-то горькое и освобождающее.

— Ты просишь смерти для меня и жизни для себя.

— Нет, — Лисандер покачала головой, — я прошу перерождения для нас обеих.

Королева задумалась и посмотрела на Кирилла.

— Он видел тебя. По-настоящему. — Её голос дрогнул. — Меня же... никто не видел сотни лет. Это утомляет, признаю…

Она взмахнула рукой — и что-то тёмное и блестящее, как густой дым, отделилось от её груди.

— Бери. Мои последние слёзы и детские страхи. Сделай из них что-то... живое. Если уж исчезать — пусть хоть кто-то останется, чтобы помнил.

Лисандер вдохнула дым — и вдруг упала на колени. Её тело начало меняться: кожа избавилась от синевы, волосы потемнели, став обычными, а дыхание сделалось глубоким, человеческим.

Королева же бледнела, как рисунок на старом пергаменте.

— Спасибо, — прошептала Лисандер.

— Не благодари. — Королева уже рассыпалась на глазах, как пепел. — Ты теперь ответственна за них. За всех... кто ещё верит.

И исчезла.

В комнате запахло дождём и тополиными почками.

Лисандер поднялась. Она была почти обычной девушкой — если не считать глаз: в их глубине, как в лесных озёрах, ещё плескался отблеск забытых времён.

— Что... теперь? — спросил Кирилл, всё ещё сжимая в руке топор.

Отец молча поднял с пола пуговицу — ту самую, детскую. Простую жесть, но на ней виднелись царапины: знаки, похожие на древние руны.

— Теперь, — Лисандер улыбнулась, и в её глазах заиграли солнечные блики, которых раньше не было, — я научусь быть человеком. И, возможно... жить.

За окном запел первый дрозд, и его песня разорвала зимнее молчание, как нож — паутину.

***

— Я устала ходить, давай посидим! — взмолилась Лиза (как же Лисандер замучила своего друга, чтобы тот дал ей человеческое имя), едва поспевая за Кириллом по скользкому мартовскому тротуару.

— Мы выбрались на прогулку или что? — засмеялся парень, но тут же подхватил её за локоть, когда она поскользнулась. — Ладно, уговорила. Вон кафешка.

— Ногами ходить — это тебе не на крыльях летать, — проворчала она, потирая замёрзшие пальцы.

— А я же говорил — будешь чувствовать холод. Шапку предлагал, варежки! Но нет, мы же, бывшие Хранительницы, слишком горды для этого.

Лиза фыркнула, а когда они зашли в кафе, уткнулась в меню, водя пальцем по незнакомым словам:

— Кирилл... это «ваф-ли» или «плом-бир»? — показывала она на картинки.

Он рассмеялся:

— Бери оба. Я угощаю.

И когда она подняла на него глаза — в них не было синевы, только тёплый, живой блеск.

Теперь Лисандер пахла не озоном перед грозой, а весной, нежной, только-только распустившейся. Её кожа теплела под его прикосновениями, а не отдавала холодом, как раньше. Она училась быть «нормальной»: ходила в институт, морщилась от горького кофе (но пила, потому что Кирилл старался и варил его), и впервые в жизни боялась опоздать на автобус.

***

Лиза стояла перед зеркалом съёмной квартиры, вглядываясь в своё отражение. Три месяца. Всего три месяца — а вместо полупрозрачного силуэта теперь была обычная девушка с веснушками на носу и следом от подушки на щеке.

— Ну что, готова к первому походу в институт? — Кирилл переминался у двери, держа в руках две сумки с тетрадями (её портфель казался забавно новым).

— Ты не представляешь, как это странно — видеть только то, что есть. — Она крутанулась перед зеркалом, проверяя, не осталось ли за спиной крыльев. Но там была просто ванная — с кафелем, каплями воды и её зубной щёткой в стакане.

На улице мартовский ветер гнал последний снег. Лиза шла, не оглядываясь на каждый шорох в кустах.

— Подожди. — Кирилл вдруг остановился.

Под старым дубом стояла девочка в красной куртке. В её руке блестела железная пуговица.

— Она...

— Нет, — Лиза положила руку ему на плечо, — просто ребёнок.

Но когда девочка повернулась, в её глазах мелькнуло знакомое мерцание. Возможно, что-то от Стражей в ней осталось — как шрам от старой раны, который иногда ноет перед дождём, раз Лиза заметила это мерцание.

— Вам тоже Они показывают сны? — прошептала она, протягивая пуговицу.

Лиза присела на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, и разжала ладонь. На ней лежала та самая ржавая пуговица.

— Они боятся вот этого. И ещё...

Она посмотрела на Кирилла, потом на девочку.

— Они боятся тех, кто не боится их видеть.

Девочка задумчиво кивнула и убежала, оставив новую пуговицу в руке Лизы.

— Это Сестра Ветра?

— Нет, — Лиза вдохнула воздух, пахнущий летними цветами, — просто девочка.

Она сжала его руку.

— А вокруг — первое лето. Настоящее. Давай не будем о магии...

Но в кармане её куртки ржавая пуговица тихо звенела о новую, как будто две половинки одного заклятья.

Летон Ирэн. Тринадцать кругов времени

1. Царство Посейдона

У моего двоюродного брата Антона, о котором я, собственно, и хотела вам рассказать, была абсолютно фантастическая работа. Мне кажется, что о такой работе можно только мечтать. Он трудился в научно-исследовательском центре, изучающем ход времени. Чем он там конкретно занимался, было выше моего понимания, но, по моим данным, они уже изобрели машину времени и планировали её испытывать в ближайшие дни.

Раньше я никогда особо не увлекалась этой темой. Сначала она была мне просто неинтересна. Но чем больше мы общались с Антоном, тем сильнее мне хотелось узнать об этом. Я стала постоянно думать о пришельцах, о внеземной жизни, и в конце концов эта сфера полностью поглотила меня. Хотя космос, далёкий и непонятный, был мне абсолютно неинтересен. Меня больше тянуло к себе море с его глубинами и впадинами.

Я вообще всегда удивлялась: зачем люди стремятся ввысь, к звёздам, когда на Земле не изучена половина от всего имеющегося богатства. Так, подводный мир со всеми его красотами и загадками по-прежнему остаётся малоизучен. Так что если уж надевать скафандр, то только лишь для того, чтобы спуститься в Марианскую впадину. В любом случае в ближайший месяц мой любимый брат собирался отправиться не в космический полёт, а заглянуть в царство Посейдона, где он планировал продолжить свою научную, исследовательскую деятельность и понять причину зарождения жизни на нашей планете.

Какой он, запах моря? Это аромат свежести, сильного ветра, солоноватый на вкус! А рыбы лупоглазые, молчаливые и скользкие... Сколько неведомых тайн они хранят в себе!

2. Двенадцать

Я всегда обожала море. Каждый раз, стоя на берегу, вглядывалась в даль и чего-то ждала. Вся моя жизнь — это сплошное ожидание того, что должно что-то случиться, и моя жизнь изменится к лучшему, а этого всё не происходило и не происходило.

Дни однообразно текли за днями, сливаясь друг с другом, и я часто ловила себя на мысли, что не помню, какой сегодня день недели: среда или пятница. У меня не бывало выходных, потому что я не ходила на работу, а занималась ведением домашнего хозяйства.

Волна неспешно набегала на берег и смывала всё, что было на песке. Всё исчезало бесследно. И только огромные камни на берегу являлись молчаливыми свидетелями всего происходящего.

Я закрывала глаза и мысленно рисовала на песке цифры от одного до двенадцати, а затем в обратной последовательности от двенадцати до одного, погружаясь в приятное состояние отрешённости от этого мира, в котором человек как бы наблюдает со стороны всё происходящее вокруг с философским умиротворением и ничто не способно нарушить его спокойное состояние.

Двенадцать — это волшебное космическое число, символизирующее гармонию мира. Это число управляет временем, отвечает за порядок во Вселенной. Двенадцать месяцев в году. Двенадцать часов на циферблате. Двенадцать знаков зодиака.

Одним словом, двенадцать — это совершенно особое число, определяющее порядок во Вселенной. Одно из моих самых любимых и прекрасных чисел в Пифогорийской системе. Не зря древний учёный придавал ему такое большое значение и считал его сакральным, божественным числом, видя в нём глубокое мистическое значение. Алхимики в поиске философского камня всегда отводили ему особую роль.

Поэтому вполне закономерно, что оно нашло своё отражение в древнегреческих мифах. Ведь именно двенадцать главных богов было у шумеров и греков. Это и двенадцать подвигов Геракла и двенадцать титанов по Гесиоду. И в скандинавской мифологии у верховного бога Одина было именно двенадцать сыновей.

3. Тринадцать

Наблюдая за звёздами, люди заключили: что наверху, то и внизу.

Звёзды отражаются в безбрежной морской глади, образуя зодиакальный круг, по которому неспешно течёт Время.

Время тянется и мчится,

Время быстро так течёт.

Время наше словно птица

Вдаль возьмёт и упорхнёт.

Наша жизнь течёт спокойно,

Но бывает иногда,

Что с огромной быстротою

Вдруг проносятся года.

Всё приходит и уходит,

Исчезая навсегда,

И уже мгновения эти

Не вернутся никогда.

Время, кто придумал тебя и зачем?

Мир так гармоничен, прекрасен и совершенен. Ах, если бы не человек, который вечно пытается нарушить непреложные законы бытия, стремится к открытиям, собственным свершениям. Зачем? Для чего? Когда всё уже давно открыто до нас...

Говорят, что время существует только в мире людей. В мире богов его нет. Так ли это?

Если двенадцать считается идеальным, божественным числом, то тринадцать, напротив, часто называют числом дьявола. С давних времён чёртова дюжина обладает дурной славой. Она несёт в себе нарушение равновесия и стабильности, появление лишней единицы вносит хаос в нашу спокойную, размеренную жизнь. В культурах некоторых народов число тринадцать вообще отсутствует. Таким нехитрым способом они стремятся оградить себя от дьявольских ухищрений.

Я же, наоборот, всегда любила число тринадцать. Оно щекотало мои нервы чувством приятной неопределённости и какой-то мистической загадкой. Поэтому я никогда не исключала его из своей жизни. К моему дому ведёт лестница, у которой тринадцать ступенек. В нашем доме именно тринадцать окон, в которые я люблю смотреть на море и мечтать.

Моим самым любимым занятием является приготовление вкусных блюд. Мне нравится красиво сервировать стол. Я получаю огромное удовольствие от еды и ничего не могу с собой поделать: грешна, вечно наедаюсь на ночь. Из-за этого в последние годы я сильно располнела и стала неповоротливой. Но все говорят, что полнота мне идёт. К тому же, я считаю, что хорошего человека должно быть много.

Мою шею последние годы украшало тяжёлое жемчужное ожерелье — подарок мужа. Каждое утро я надевала его, а каждый вечер — снимала. Но вчерашний день у меня явно не задался, ожерелье выпало из рук, и жемчужины рассыпались по всему полу. Причём то ли двенадцать, то ли тринадцать жемчужин куда-то закатились, и я, как ни старалась, не смогла их найти. Что это, дурной знак? В сердце поселилось нехорошее предчувствие, нарушив привычный покой, то состояние, в котором я обычно ежедневно пребывала.

4. Ссора

Мы сидели у меня на кухне, и Антон взахлёб рассказывал о своих планах.

— Ты только представь, — говорил он мне, — что в те далёкие доисторические времена, когда жизни на планете Земля в теперешнем понимании ещё не существовало, к нам из далёкой галактики прилетел корабль, на борту которого было несколько особей внеземного происхождения.

— Ой, да ладно! — недоверчиво ответила я. Меня злила его глупость и наивность. Он не понимал, что это безумие — отправляться одному в такое опасное путешествие.

Я показала Антону своё рассыпавшееся ожерелье, которое вчера так расстроило меня, сказав, что сразу поняла, что это не к добру. Зная мою страсть к дорогим безделушкам, Антон пообещал привести со дна моря либо недостающие жемчужины, либо мистический философский камень, поиском которого столетиями занимались учёные древности.

На этом мы вынуждены были прерваться. Антон не хотел даже слушать моих доводов, ничто не могло остановить его. Неведомая сила под названием «любовь» влекла его к опасным приключениям, и он был абсолютно не готов воспринимать доводы рассудка.

Молодой безумец! Он даже не понимал, какой опасности подвергает свою жизнь. Я пыталась как могла остановить его, но было уже поздно. Он вошёл в опасное пике и удержать его дома у меня не было никакой возможности. Похоже было на то, что я могу потерять и мужа, который уехал в рейс, и брата одновременно!

И куда только чёрт несёт этих храбрецов?! Почему им не сидится дома? Что это за жажда рискованных приключений или непреодолимая сила любви, толкающая молодых людей на подвиги, ради которых они с лёгкостью могут пожертвовать собственной жизнью? Я была совершенно не способна понять этого, а сама сложившаяся ситуация выбивала почву у меня из-под ног. Мой характер — это удивительное сочетание силы и нежности. Я как спокойная река: с виду тихая и умиротворённая, но с глубокой внутренней мощью. Поэтому меня лучше не злить. Я могу долго терпеть, так как ценю стабильность и комфорт. Мне нравятся красивые вещи, не зря же моя покровительница — Венера, планета любви и гармонии. Но тут я совершенно обезумела и устроила настоящий скандал, пытаясь остановить брата и убедить его не совершать непоправимой ошибки.

Меня вывело из себя то, что все мои разумные доводы встречали тысячу возражений со стороны Антона, а ещё он постоянно повторял свою любимую фразу: «Вот такие вот дела», чем совершенно вывел меня из себя.

Помню, что страшная ярость тогда закипела в моём сердце. Я сжала кулаки, оставляя болезненные следы ногтей на коже, и в тот момент была готова убить его.

Но он, чмокнув меня в щеку, как видно, почувствовав неладное, быстро скрылся за дверью, так и не доев приготовленный мной ужин, чем ещё сильнее расстроил меня.

В тот момент я ощущала полное бессилие, так как мне абсолютно нечего было противопоставить ему.

5. Бессонница

На следующее утро ему нужно было рано вставать и отправиться в далёкое прошлое на поиски каких-то внеземных существ. Всё произошло так быстро, что я даже толком не успела расспросить его о них. И о том, как будет происходить сам процесс перемещения во времени. Каким образом ему удастся попасть в прошлое, в те далёкие времена, когда жизнь на нашей планете только зарождалось. Меня волновала только сама опасность предстоящего мероприятия, и больше в данный момент я была неспособна думать ни о чём другом.

Во время нашей ссоры я несколько раз пыталась задать ему эти вопросы, так как очень переживала за него, но он как будто бы не слышал или не хотел слышать. Точнее, ему было абсолютно всё равно, что я при этом чувствую!

Он, видно, не желая меня лишний раз волновать, скрыл некоторые детали, а в нашем споре всегда умело уходил от этой темы в разговоре или пытался меня успокоить общими фразами типа: «Не волнуйся, всё будет хорошо!» И от этого я начинала ещё больше нервничать, так как неизвестность в этом вопросе сильно пугала меня.

Внешне я пыталась ничем не выдать своих страхов, но мне реально было безумно страшно за него и за его жизнь. Страхи обуревали сердце.

Мне бы, конечно, хотелось поддержать его и тоже вселить в себя и в него уверенность, что всё будет хорошо. Но как я ни старалась гнать от себя любые негативные мысли, зарождающиеся в моей голове, они всё равно не давали мне покоя. Я так и не смогла заснуть, проворочавшись всю ночь напролёт с боку на бок.

Закрывая глаза, я начинала представлять каких-то монстров, с которыми предстояло встретиться брату. Непонятно, откуда они взялись в моей голове. У меня было явное ощущение того, что я уже когда-то видела и встречалась с ними в реальности.

А может, так оно и было, кто знает?! Ведь Антон довольно давно вёл эту экспериментальную деятельность, и, понятное дело, что она строго засекречена. Он не имел права мне обо всём рассказывать. Поэтому приходилось довольствоваться нашими короткими, редкими встречами, его обрывочными рассказами, а иногда и просто какими-то фразами, случайно оброненными в разговоре. Всё остальное приходилось додумывать самой.

В голове прочно засела случайная фраза Антона: «Они живут, чтобы жить!» Но зачем тогда жить, если нет желаний, мечты, если нет никакой высшей цели? А может быть, их миссия состояла в том, чтобы сохранить жизнь во Вселенной? Это же тоже очень благородная и трудная задача. Не любой способен её осуществить.

6. Путешествие в прошлое

В научном центре, где работал Антон, была опровергнута теория о непрерывном течении времени. Учёным удалось установить, что время не течёт беспрерывно, подобно бесконечной реке, как полагают многие. Оно имеет дискретную форму, состоящую из мельчайших частиц, которые они назвали «кронарк».

То есть существуют временные интервалы, когда человек может отправиться в прошлое и понять причины зарождения жизни на нашей планете.

Развивая эту теорию, Антон и его коллеги разрушили иллюзорное представление о времени. Они создали машину времени, на которой Антону предстояло совершить своё первое космическое путешествие в прошлое. В понимании учёных наша Земля представляет собой некий огромный компьютер, время в котором является своеобразным хронометром, отсчитывающим промежутки между различными состояниями нашей планеты.

Основываясь на этой теории, они решили, что между моментами существуют временные интервалы, когда время на мгновение как бы замирает и ничего не мешает Антону вклиниться в такие промежутки.

Во Вселенной, представляющей собой бескрайний океан, состоящий из тайн и загадок, можно найти много вещей для проведения исследований. Ведь каждая звезда вносит своё содержание, наполняя магическую книгу Вселенной своими смыслами, ключом к пониманию которых как раз и является число двенадцать.

Наутро, облачившись в гидравлический костюм, предназначенный специально для такого путешествия и созданный по последнему слову науки и техники, Антон был полностью готов для перемещения во времени. Он надел скафандр, чтобы иметь независимый источник кислорода и спокойно дышать в любых условиях. Войдя на борт машины времени, он отправился в своё путешествие.

Антон вспомнил недавний разговор с начальником.

— Как я могу быть уверен в том, что ты меня не подведёшь?

— Вы всецело можете доверять мне, не беспокойтесь, пожалуйста. Я всегда стараюсь правильно, позитивно мыслить, чтобы принести максимум пользы для нашего общего дела.

— Тут мы с тобой на самом деле расходимся. Так как мы не выбираем свои мысли. Всё уже заранее определено за нас. То, что мы имеем право выбора, — это всего лишь определённая иллюзия человека, считающего себя свободным в своём выборе. Хотя это абсолютно не так. Ведь его судьба уже прописана и известна ещё при рождении. Человеку остаётся лишь пройти предначертанный ему путь, делая якобы символический выбор в своей жизни. Все мы клетки одного целого, «шестерёнки» единого живого механизма и являемся лишь трансляторами, передатчиками мыслей. Это всё, что я могу тебе сказать в качестве напутствия перед твоим путешествием.

7. Подводный мир

В глубинах мирового океана раскинулось величественное царство Посейдона — бога морей и океанов. Это целый мир, полный тайн и загадок.

Дворец Посейдона, выложенный из кораллов и драгоценных камней, возвышался на подводном плато, раскинувшись среди всего этого великолепия. Его стены украшали раковины с сияющими жемчужинами, а колонны были выполнены из янтаря, подсвеченного изнутри каким-то неизвестным на сегодняшний день источником света.

Когда солнечные лучи пытались достигнуть дворца, они преломлялись и образовывали разноцветную радугу красок, заменяющую освещение в этом чудном мире. К тому же его обитателям свет вообще не был нужен, так как они сами являлись источниками света. Они могли перемещаться и взлетать без крыльев путём левитации, используя при этом лишь силу мыслей.

Бирюзовые пещеры создавали лабиринт залов, наполненных прозрачно-чистой водой.

Здесь, в мире морских раковин и кораллов, представляющем собой запутанные туннели из рифов, обитали неизвестные ныне морские существа: тритоны, русалки, морские девы, светящиеся рыбы, гигантские кальмары.

Вулканические хребты, возвышающиеся над дном океана, выбрасывали струи горячих вод, вокруг которых формировалась своя удивительная форма жизни, непривычная для современного человека. Они обладали целебными свойствами и наделяли магическими способностями тех, кто к ним прикасался. Например, проплывая между ними, объект становился невидимым, и с лёгкостью исчезал из поля зрения окружающих. Эту их особенность хорошо знали и часто применяли местные обитатели, если им нужно было быстро спрятаться от кого-то.

Это был мир, который только предстояло постичь подводному путешественнику Антону, облачённому в высокопрочный гидравлический костюм. Со специальным шлемом на голове он и сам напоминал какое-то неземное, необычное создание. Но вода явно была не его стихией. Он постоянно путался в водорослях, скользил по медузам и попадал в разные курьёзные ситуации. Хотя ему самому, конечно, было не до смеха. Особенно когда прямо на него выплыло какое-то морское чудовище огромных размеров. Благо оно, не заметив его, проплыло мимо. Поэтому Антон решил спрятаться в морских зарослях и понаблюдать, что же здесь вообще происходит?

8. Любовь ракушек

Вы когда-нибудь видели русалочку с крыльями? А между тем в те стародавние времена они существовали. Инопланетянам, прилетевшим на нашу планету, удивительным образом удавалось вдохнуть жизнь во все предметы, будь то камень или песок, которого даже тогда было бесчисленное множество.

Или, вот, взять хотя бы обыкновенные ракушки. На первый взгляд абсолютно бездушные, неживые обитатели Океана. Но скажите, каким образом в них зародилась жизнь?

Удивительные события происходили в те времена на Земле. И Антону предстояло стать их живым свидетелем. Мы многое сможем узнать, вы не поверите, но из разговора двух обычных ракушек, страстно влюблённых друг в друга и разделённых на две половинки в исследовательском центре, где как раз и создавались новые формы жизни при помощи современных научных технологий и методов клонирования.

— Моя любимая, я не могу представить своей жизни без тебя.

— Ты часть меня, о моя любовь. Я не мыслю своего существования в отрыве от тебя.

— Как же произошло так, что теперь мы находимся так далеко друг от друга и не можем, как прежде, составлять единое целое?

— Я не знаю. Это какая-то чудовищная несправедливость, что судьба разделила нас!

— Пообещай мне, что ты всегда будешь помнить обо мне.

— Обещаю! И ты поклянись, что ни при каких обстоятельствах не найдёшь мне замену!

— Клянусь!

— Теперь разлука не страшна для нас. Мысленно мы всё равно всегда будем вместе, что бы с нами ни случилось.

При этих словах набежавшая волна подхватила одну из половинок некогда единой ракушки и унесла её в неведомую даль.

9. Неожиданная находка

Здесь, во дворце Посейдона, Антон обнаружил двенадцать потерянных сестрой жемчужин. Они красовались в огромных раковинах, которые служили им спальным ложем.

Каково же было его удивление, когда совершенно неожиданно из жемчужин стали появляться русалки, одна прекраснее другой. Однако самая маленькая, тринадцатая, жемчужина так и осталась лежать в раковине.

Воспользовавшись тем, что он остался один, Антон приблизился к раковине и аккуратно извлёк из неё жемчужину. Но стоило ему взять её в руки, как в его объятьях оказалась прехорошенькая маленькая русалочка. От неожиданности они оба оторопели и долго смотрели друг другу в глаза, не зная, что сказать. В этот момент их тела словно пронзил удар молнии, и они почувствовали сильнейшее притяжение. Антон попытался поцеловать красавицу, но та отстранилась от него и мелодичным, звонким голосом спросила:

— Ты кто? И что делаешь в замке моего отца?

— Я... пришёл за тобой, — зачем-то соврал Антон.

— За мной? — удивлённо переспросила русалочка.

— Ну да, за тобой. То есть не совсем за тобой, но, увидев тебя, сразу понял, что ты именно та, кого я искал всю жизнь.

И не зная, что ещё сказать, Антон добавил свою любимую фразу:

— Вот такие вот дела.

Русалочка звонко рассмеялась и, махнув хвостом, скрылась от него в горячих источниках, став невидимой.

Антон поплыл вслед за ней.

— Постой, куда же ты? Мне так много нужно тебе ещё сказать.

Неведомое ему ранее чувство пронзало его сердце и разливалось приятным теплом по всему телу. Он влюбился! Ему было так хорошо тут, в этом подводном мире.

С того дня они подружились. Каждую ночь, засыпая, русалки снова превращались в жемчужины, а наутро обратно в красавиц.

Антону нравились все русалки. Они действительно были очень хороши собой. Но он всегда легко находил среди них свою любимую русалочку, так как она была самой юной и прекрасной из всех. Ему нравилось наблюдать за её грациозными движениями. Она была такой миленькой и хорошенькой, как маленький котёнок, что он не мог оторвать от неё взгляда и напрочь забыл, зачем он сюда вообще прибыл и какое важное задание было ему поручено.

Вообще же, все русалки были одна прекрасней другой. Зеленовато-розовыми оттенками переливались на солнышке их наряды. Они были столь хороши собой, что у молодого человека просто глаза разбегались от их великолепия. Абсолютно невозможно было остаться равнодушным к их чарам, особенно когда они начинали петь и танцевать. И русалочкам тоже нравился Антон, так как он был симпатичным молодым человеком, а в своём водонепроницаемом костюме и ластах даже чем-то похож на них.

10. Новая встреча с русалками

Всех русалок объединяло общее занятие. Каждый день они встречались, водили хороводы, разучивали новые песни, танцевальные движения, и всё для того, чтобы доставить удовольствие Морскому царю. Чтобы он всплеснул руками и с восторгом сказал:

— Ну как же прекрасно и неподражаемо всё то, что вы делаете!

Пока в начале своего танца русалки плавно двигались в одну сторону, а затем в другую, держась за руки и образуя круг, всё выглядело практически идеально. Но стоило им разделиться на группы и начать расходиться в танце в четыре разные стороны, как сразу же между ними начинали вспыхивать конфликты. В каждом из образованных треугольников просыпался дух соперничества, искажённый чувством ревности и взаимными упрёками друг к другу. Каждая из русалок хотела быть самой лучшей в своём треугольнике и достичь главенствующего положения среди сестёр.

Кроме этого, в тройках нередко вспыхивали обиды, так как иногда одна из русалок могла почувствовать себя ненужной и покинутой, если две другие объединялись вместе и о чём-то начинали шептаться друг с другом за её спиной. Затем пары менялись, и вновь одна из отвергнутых русалок остро начинала ощущать своё одиночество и могла даже расплакаться от избытка нахлынувших чувств. Тогда слёзы, катившиеся из её глаз, превращались в драгоценный янтарь, и их дворец становился ещё богаче и прекраснее.

Поэтому Посейдон очень любил такие увеселительные мероприятия, которые хоть как-то развлекали его скучную и однообразную жизнь, напоминающую затхлую воду в болоте, и постоянно проводил музыкальные вечера в своём дворце перед тем, как отправиться отдыхать.

Антона Морской царь принял очень тепло, по-отечески, как родного сына. Он видел в нём своего будущего преемника и был уверен, что, поддавшись чарам его дочерей, тот навсегда останется с ними в подводном царстве.

11. Начало конца

В те давние времена, когда жизнь на нашей планете только зарождалась, этот мир создали инопланетяне, прилетевшие к нам с другой далёкой планеты.

Чувства ревности, обиды и прочие эмоциональные всплески были совершенно несвойственны представителям внеземной цивилизации, спустившейся много тысячелетий назад к нам на Землю. Они вообще не испытали никаких эмоций, и мир наших земных страданий был для них неведом. Они спокойно приходили в него и так же спокойно уходили, сменяя друг друга на своём посту, как верные часовые.

Но откуда же тогда у их подопечных взялся такой богатый внутренний мир, способный отражать всю гамму чувств?

Наверное, не обошлось здесь без сильного влияния нашей матушки-Земли, которая нежно любила всех своих обитателей и передала им свою чувственность и восприимчивость. Так или иначе, но созданный внеземной цивилизацией мир сильно отличался от той модели, которая была на их планете.

Поэтому их проект в конце концов был признан неудачным и свёрнут. А первую цивилизацию, созданную таким странным образом, было решено уничтожить, как не отвечающую необходимым критериям.

Но живые существа совершенно не хотели самоуничтожаться. Желание жить было у них таким сильным, что они стали придумывать различные способы, чтобы продолжить своё существование.

Когда до русалок донеслась весть о грозящей им опасности, они стали тревожно перешёптываться друг с другом, ища хоть какой-то выход из сложившейся ситуации. И тут все взоры обратились на Антона, которого, как им казалось, сама судьба послала к ним на помощь. Он выглядел таким смелым и мужественным.

12. Сцена прощания

Однако Антон не был Гераклом, способным совершить двенадцать подвигов. Он был всего лишь одним из миллиона влюблённых, которого это чувство толкает совершать безумные поступки.

Поэтому, превозмогая страх, он отправился в лабораторию пришельцев, где они проводили свои опыты, и с лёгкостью завладел ею, так как она сильно напоминала офис, в котором он сам работал. Это слегка озадачило его, но он ничем не выдал своего удивления.

Антон понимал, что спасти всех русалок он точно не сможет. Да и потом, что он будет с ними со всеми делать?! Перспектива занять место Посейдона его мало впечатляла. Уж слишком скучна и неинтересна была его жизнь. К тому же она совершенно не походила на жизнь в современном мире.

Поэтому, не придумав ничего лучше, Антон предложил русалкам спрятаться. Именно вследствие такой вынужденной скрытной жизни русалочки утратили свою способность летать, но в данный момент им всем казалось, что это лучший выход. Антон метался, пытаясь как-то помочь, но не нашёл лучшего выхода, как сбежать домой. Сначала он хотел взять свою возлюбленную Адель с собой и предложил ей сбежать вместе. Но путь к машине времени, на которой он прилетел, был неблизок. Так как вместо ног у русалки был хвост, то Антону всё время приходилось нести свою возлюбленную на руках в прямом смысле этого слова. И такая близость, безусловно, ещё больше объединила их, став залогом большой любви. Но вскоре они убедились, что в своей среде ей будет гораздо лучше. И сама Адель, несмотря на испытываемые чувства, предпочла остаться с отцом и сёстрами.

На память об их встрече она подарила Антону маленькую ракушку с жемчужинкой, которую очень любила. Не так давно она обнаружила её на столе в лаборатории и успела подружиться с ней. Но русалочка решила отдать своему возлюбленному самое дорогое, что у неё было. Снимая ракушку с шеи и вешая на Антона, она произнесла:

— Когда ты найдёшь вторую половинку этой ракушки, мы встретимся с тобой снова, обещаю тебе!

13. Возвращение

Возвращение домой, к привычной жизни было непростым. Но главное, что ему всё-таки удалось вернуться живым и невредимым.

Хотя невредимым ли? Было такое впечатление, что кто-то забрал его душу, а назад вернулась только тень Антона. Он был мрачен и ни с кем не общался. От всех вопросов коллег просто отмахивался.

На прямой вопрос начальника: «Ну что, Антон, ты понял причину зарождения жизни на нашей планете?» — Антон только отрицательно мотнул головой. Хотя теперь он точно знал, это была любовь. Ему не хотелось ни с кем вступать в диалог, просто нужно было какое-то время, чтобы побыть одному и осмыслить всё произошедшее с ним. Он был не в состоянии сейчас ни с кем общаться и отвечать на вопросы коллег. Слишком много он всего пережил и испытал за эти дни.

На работе он отсутствовал всего несколько дней, а ему казалось, что прошла целая вечность. Такая огромная пропасть разделяла Антона от того, каким он был. Весёлый, общительный, компанейский юноша вернулся мрачным, молчаливым стариком. И в его внешности тоже произошли изменения. В первую очередь изменились глаза, его взгляд стал взглядом умудрённого жизнью человека, многое повидавшего и пережившего в жизни. В волосах появилась проседь. Удивительно, что после всего пережитого его голова вообще полностью не поседела.

Коллеги заподозрили, что он подцепил какой-то вирус, и решили дать ему время, чтобы оправиться от всего увиденного, старались лишний раз не беспокоить. Но этим вирусом была любовь.

Снежко Татьяна. Бог тысячи лиц, или Тайна голубого лотоса

(продолжение истории «Орхидея Смерти» из сборника «Волшебный переплёт. Мистические хроники»)

Предисловие

Прошлое не отпускало Максимилиану, или просто Максим, как называл дочку отец. Её мать погибла при загадочных обстоятельствах, когда девочка была ещё совсем маленькой. Однако ей не хотелось верить в произошедшее: она видела душу мамы, по-прежнему жившую в оранжерее среди пышных орхидей, и разговаривала с ней.

Спустя годы в лесной чаще Максим вместе с друзьями-мальчишками наткнулась на жуткую находку — истлевшие кости её верного друга, собаки Тик-Така. Этот момент, наполненный горечью утраты, стал переломным. Именно тогда девушка обнаружила в себе ещё один дар, невероятный и страшный: прикоснувшись к орудию убийства, она могла ощутить последние, мучительные мгновения жизни жертвы. А вскоре после открытия этой способности на её боку проявился странный знак — египетский крест, таинственный анх.

Этот дар стал проклятием. Парень, в которого Максим была влюблена с детства, в ночь после первой близости словно обезумел. Он увидел её глаза, светящиеся, как два мерцающих огонька из иного мира, и горящий на боку крест анх, который парень как историк мгновенно узнал. Бессмертие. Эта идея, подобно ядовитому плющу, впилась в его сознание. Бросив всё — их любовь, их будущее, — он исчез в Египте, оставив Максим наедине с её пугающей тайной и разбитым сердцем.

Время текло, унося с собой эхо беззаботного детского смеха. Девушка поступила на юридический факультет, но тень её дара следовала за ней. С друзьями, когда-то такими близкими, теперь она виделась редко. Их пути разошлись: у них появились свои спутницы жизни, свои амбиции, своя, далёкая от мистики, взрослая жизнь.

Андрей… Когда-то он был для Максим всем. Казалось, его внезапный отъезд поставил окончательную, безжалостную точку в их короткой, но столь важной истории. И теперь не осталось ни намёка на то, что Максим в его жизни что-то значила.

Глава 1. Мистическое письмо

Снова День святого Валентина, и снова она одна. Одиночество душило, а прошлое не отпускало. Внезапно телефон ожил, на экране высветился незнакомый номер. Максим колебалась. Обычно она не отвечала на подобные звонки, но на сей раз что-то подсказывало: это не спам.

— Курьер, — произнёс голос на другом конце провода. — Посылка из Египта.

Египет… Неужели от Андрея? Надежда, которую она давно похоронила, вдруг вспыхнула с новой силой, и сердце забилось как сумасшедшее. Внутри стало так приятно и тепло, аж в горле пересохло. Максим казалось, что она уже забыла его… его голос, его взгляд. Что же он прислал? В День всех влюблённых посылку притащил настоящий снежный человек. Курьер был так занесён снегом, что из-под белого покрова виднелись только его глаза.

В памяти тут же всплыла последняя встреча в любимом кафе. Тогда перед Максим предстал не романтичный Андрей, а какой-то одержимый. С ножом в руках, словно злой хирург-любитель, с дикой улыбкой на лице он схватил её руки и пытался их порезать. Хотел проверить, обладает ли она теми самыми целительными способностями. Исида ли она. Какая уж тут, к чёрту, романтика!

Да ну на фиг! Андрей теперь так увлечён поисками философского камня и эликсира вечной жизни, что день и ночь копается в гробницах фараонов и ищет заклинания в «Книге Мёртвых». Максим всегда думала, что такие чокнутые существуют только в фильмах и фантазиях писателей, но Андрей… Он оказался тем самым реальным помешавшимся.

Холод, тоска и метель за окном. Раз уж Валентин остался дома один на один с Максим, нужно было отметить день этого святоши как следует. Она решила начать с простого — с ванны. Наполнила её доверху горячей водой, бросила ароматных шоколадных бомбочек и сверху насыпала красных лепестков роз. «Красный — цвет любви», — повторяла мама, а Максим решила, что это ещё и цвет её одиночества, и цвет надежды, прилетевшей из Египта, из прошлого, от Андрея…

Максим погрузилась в розово-пенную ванну, наслаждаясь ароматом и теплом. Блаженство! Прямо как Клеопатра в своих молочных ваннах! Приятные ощущения растекались по телу. Хотелось спать, видеть розовые сны с пони и мамой… И без всякого Андрея! Но стоп, отставить розовые сопли! Что там в посылке от «египетского фараона»? Только бы не лоскут савана мумии…

Любопытство пересилило сонливость. Максим, не вылезая из ванны, заглянула в пакет. Внутри оказалась маленькая коробочка с высушенными голубыми лепестками и письмо, написанное от руки. Неожиданно. Подозрительно. Письма по почте — это редкость в наше время, а тут ещё и от Андрея… Что-то тут не так.

«Здравствуй, моя дорогая Максим! Я тебе пишу, и меня просто переполняют эмоции. Это что-то невероятное. Ты только представь: мы единственные, кто понимает, что смерть неизбежна, и при этом мечтает о вечной жизни…»

Максим прочла эти строки, и на мгновение ей показалось, что она держит в руках послание из далёкого, романтического прошлого — письмо самогó Болконского к Наташе Ростовой или, быть может, страстное признание Дубровского Маше. Андрей ли это написал или же его покусала какая-нибудь разгневанная мумия, наделив таким необыкновенным, романтичным слогом? Забавно! Ну-ну!

«Здравствуй, моя дорогая Максим! Я тебе пишу, и меня просто переполняют эмоции. Это что-то невероятное. Ты только представь: мы единственные, кто понимает, что смерть неизбежна, и при этом мечтает о вечной жизни. Это же просто уму непостижимо. И знаешь, кто в этом виноват? Ты! Твоя невероятная, просто какая-то мистическая сила. Благодаря тебе я оказался в этой экспедиции, в реально крутом путешествии в прошлое! Ты, моя дорогая подруга, помогла мне стать частью самого грандиозного открытия века. Мы нашли гробницу Тутмоса Второго, который правил до Тутанхамона. Но главное, что внутри гробницы оказалась самая полная, самая крутая версия „Книги Мёртвых“. Там все ключи к бессмертию, понимаешь?!»

Максим и раньше читала всё это в сообщениях Андрея и видела в подробнейших фотоотчётах. Видимо, древние египетские папирусы так сильно подействовали на него, что он решил запечатлеть свои восторженные мысли на бумаге, немного приправив их романтикой. Но всё же… это было волнующе. Пальцы Максим слегка дрожали.

«В „Книге Мёртвых“ я обнаружил невероятную историю, связанную с Голубой лилией, её ещё называют божественным лотосом. Он изображён на всех фресках рядом с фараонами и богами. Эта небесная водяная лилия, именуемая священным лотосом, наделена, по преданию, волшебной, магической силой. Говорят, с её помощью можно общаться с богами, прикоснуться к силе, способной открыть секрет вечной жизни. Египтяне, хранители древних знаний, оставили нам бесчисленное множество символов. Они были близки к разгадке этой великой тайны. Но кто-то скрыл истину, утаил её от глаз простых смертных…

Ничего так в жизни не хотел, как найти этот путь к бессмертию. Максим, прошу тебя, помоги. Я уже пробовал прикоснуться к тайне Голубой лилии. Результатом был просто странный сон. Мне привиделось, что я нахожусь в гробнице Тутанхамона между ним и мумией его жены. Я задыхался, чувствовал, как смерть сковывает меня своими ледяными объятиями… Очнулся я лишь тогда, когда мои лёгкие уже горели от недостатка воздуха. Я не смог задать главный вопрос, не смог найти того, кто мог бы на него ответить. Ключ к тайне ускользал от меня.

Сердце моё переполняет священный трепет, когда я обращаюсь к тебе. Ты носительница анха, загадочного креста бессмертия, ключа к загробному миру. Ты воплощение воли богов или, что ещё более вероятно, сама богиня Изида, чьё имя неразрывно связано с этим символом вечной жизни.

Египтологи до сих пор спорят о происхождении анха, но версия о ключе, открывающем дверь между мирами, звучит наиболее правдоподобно. Боги даровали этот знак фараонам и душам, оправданным в Зале Суда. Обладатель анха обретал жизнь, длящуюся „сто тысяч миллионов лет“. Это ключ к великому возрождению. Само слово „анх“, короткое, как вздох, означает „переход из одного царства в другое“. Анх — древний египетский символ вечной жизни.

Максим, ты мой проводник в этом таинственном путешествии. Подскажи мне путь. Где и как продолжить поиски? Помоги мне, любимая, открыть врата бессмертия!

С нетерпением и верой в твою силу,

Андрей».

Слово «любимая» повергло Максим в ужас. Руки задрожали, и она, сжимая письмо, опустила его в воду. Это была совсем не та любовь, которую она представляла. Одна страстная ночь, чемодан, вокзал, прощание… А спустя пару лет: «Здравствуй, Изида, это я»? Какая девочка захочет строить отношения с парнем, который мечется по пустыням с манией вечной жизни, жизни… без неё? Он хочет достичь бессмертия, просит о помощи. Где же здесь место для любви? Где вообще в его жизни место для Максим?

Даже съеденный до последнего кусочка приторно-сладкий шоколадный торт не смог заглушить эту горечь. Девушка ещё долго нежилась в ванне с закрытыми глазами, пытаясь привести мысли в порядок. Но вода остыла, и, почувствовав холод, Максим, наконец, вылезла.

Она потянулась за полотенцем, но передумала. Подошла к маминому зеркалу. Папа специально заказал его в полный рост, чтобы мама могла любоваться собой. Максим распустила чёрный пучок — волосы тяжёлыми волнами легли на плечи, прикрыв обнажённую грудь. Всё её тело — в мокрых лепестках роз, как в чьих-то поцелуях. На слегка золотистой коже блестели капельки воды. А на боку — анх, египетский крест, который стал почти незаметным. Раньше он пугал её, казался каким-то испытанием, а сейчас… прямо символ силы. Большие голубые глаза были спокойны, в них сейчас не было никакого странного света. Афродита из ванны?

Упрямый как баран, Андрей продолжал твердить, что в ней живёт дух самой Изиды, супруги Осириса, царя загробного мира. Ну какая же она богиня? Самая обыкновенная девушка. Школа, друзья, кикбоксинг, футбол, горы, книги, орхидеи, папа, бабушка… Никакой мистики. Учится, старается не разочаровать родственников, изредка шалит… Вряд ли богини так себя ведут. Им присуще безрассудство — просто потому, что они бессмертны и не задумываются о последствиях своих поступков. И если уж Максим и похожа на Изиду, то только наличием… громадных рогов на голове. «Сувенир» от Андрея и его многочисленной армии подружек.

Глава 2. Лица Смерти

Максим в любимой чёрной шёлковой пижаме бесшумно прошлёпала босыми ногами в комнату. Сгребла с книжной полки тома о мифах и легендах разных народов и, тяжело вздохнув, потащила их на кухню. «Наследие древних жрецов, ага», — пробормотала она, заваривая цветы голубой лилии. Может, этот чай и поможет вызвать духов… Или хотя бы не уснуть во время бессмысленной процедуры. Ох уж этот Андрей с его идеей наладить отношения с богами… Отказать ему было сложно, особенно учитывая их общее прошлое. Ладно, раз уж ввязалась, нужно подготовиться. Перед тем как лезть к этим небожителям, надо хоть что-нибудь о них вспомнить. А то будут час представляться, как на партсобрании. Они-то про неё наверняка всё знают, а она про них хоть в книжках почитает.

Максим вошла в оранжерею. Утреннее зимнее солнце играло на стекле золотыми бликами. Она вдохнула едва уловимый аромат цитрусовой ванили и влажной земли, как будто здесь всё ещё жила весна, несмотря на мороз за окном. Уселась на подушках, укутавшись в мамин любимый плед с сердечками. Чуть страшно одной, но с мамой спокойнее, мама уже там побывала. Когда умирала бабушка, Максим куда-то провалилась и тоже была там. И кто тогда запихнул её душу обратно в тело? Или ей всё это приснилось? Только с тех пор у неё на правом боку египетский крест — анх, как клеймо с того света.

Душа в этом случае самое важное. Максим вспомнила, как они с друзьями обсуждали жизнь после смерти. Это был тот вечер, когда Андрей поделился странной мыслью, что учёные предлагают превращать мёртвых людей в растения. Он с энтузиазмом рассказывал, как специалисты с помощью биоинженерии хотят вырастить дерево с человеческими генами. Родственники могли бы ухаживать за ним и радоваться живой памяти о покойном.

Славка шутил, мол, можно будет выйти в сад, попить чаю или чего покрепче в беседке с роднёй и даже пообщаться с ними. Максим не оценила шутки. Учёные выбрали какой-то странный путь. Человеческая клетка в дереве? Что это даёт? Да ничего! Она никак не повлияет на само растение.

У Максим с биологией всё было отлично, поэтому она прекрасно понимала абсурдность ситуации. Ей так хотелось рассказать о маминой душе, о том, что та находится в орхидеях, но девушка сдержалась. Шутки парней могли стать от этого ещё жёстче. С грустью в голосе она произнесла:

— Знаете, в ДНК человека нет души. Эти деревья в твоём саду не будут ничем отличаться от деревянных гробов, только обычно гроб в земле, а этот сверху, и с каждым годом растёт.

Андрей неожиданно поддержал её:

— Согласен. Смысл вечной жизни в сознании, а не в растении без разума. Тогда уж лучше тело в крионике хранить.

Идея продолжения жизни в виде растения тогда показалась Максим нелепой. Кто ж знал, что Андрей так увлечётся этим абсурдом, забросит реальную жизнь в поиске вечной?

Максим, по правде говоря, не разделяла его энтузиазма по поводу египетских богов. Ей хотелось иного — встретиться со всеми богами смерти, какие только существуют, и найти среди этой бесчисленной толпы того, кто главнее. Она посмотрела на книги. Казалось, богов смерти больше, чем живых людей на планете, и у каждого народа он свой. Но больше всего Максим задевало, что Андрей видел в ней какую-то связь с ними.

Что вообще у неё может быть общего с этими богами? Она открыла книгу о славянских богах, начав с Мары — богини смерти, зимы и воскрешения. Мара, по крайней мере, воскрешала тело с сознанием и душой. Тут всё логично. Её атрибуты — серп, чёрная луна, тополь. Осенью — красавица в золоте, весной — старуха в лохмотьях — отличная маскировка. И глаза горят золотом. Живёт в ледяном замке, добраться до которого можно лишь через Калинов мост и обойдя трёхголового змея.

Светящиеся глаза? Знакомо. Когда Максим касается предмета, которым кого-то убили, её глаза тоже светятся, и она погружается в момент смерти. В остальное время у неё жёлтый ореол вокруг зрачков, что только подчёркивает голубизну радужки. Врач сказала: это гетерохромия. Будь всё так просто, ни отец, ни Андрей не испугались бы, увидев этот необычный свет.

У греков боги работают в паре. Танатос — парень в чёрном, с капюшоном и крыльями. У него есть цветок мака. А у неё орхидея с маминой душой. Танатос использует мак для сладкого успокоения душ. Забирает эти души и отправляет в царство Аида. Аид — крутой мужик с трёхголовым псом Цербером. С Танатосом Максим только любовь к чёрному цвету объединяет. С Аидом — ничего, кроме её собаки Тик-Така. Аид ещё мог становиться невидимкой благодаря шлему. Может, это он у них дома был, когда мамы не стало? Поэтому дом тогда в какое-то чудовище превратился?

Максим долила себе чаю из голубого лотоса — фиолетовый, с ароматом сладкой травы и цветочным вкусом. Этот волшебный напиток расползался по телу, напоминая нежный поцелуй весеннего солнца, от него клонило в сон. Метель за окном пела убаюкивающую мелодию, а боги не спешили на свидание. Так и уснёт она, не дождавшись своих бессмертных собеседников.

Она перевернула страницу. Анубис — чёрный египетский бог с головой золотого волка. Чёрный, потому что это цвет смерти и плодородной земли. Защитник гробниц и мумификации. Что у них общего? Ну, у неё тоже чёрные волосы, а друг по гробницам лазит и с мумиями нянчится.

Осирис — это настоящий царь загробного мира в древнеегипетской мифологии и судья душ. Представьте себе: бог с зелёной кожей — как инопланетянин. Он вообще уникальный! Может доставать души из других измерений и отправлять их обратно на землю. Какой-то межпространственный таксист, только без лицензии и с накинутой шалью на плечи. Максим хихикнула, рассматривая картинки.

Миктлантекухтли — ацтекский бог с головой-черепом, вместе с женой Миктекачихуатль он правит подземным миром. Ну это уже совсем непросто. Сложновато вызывать таких богов для разговора, если язык «заплетыкивается», выговаривая их имена.

Хель — скандинавская богиня смерти наполовину чёрно-синяя, наполовину бледная. Наполовину мёртвая, наполовину живая. И тело наполовину разлагается. Вот кошмар. Ничего с ней общего. Максим абсолютно здорова. Без всяких там половин.

Яма — индийский бог, который, по сути, вообще-то, неплохой, но с кучей не очень дружелюбных пёсиков. Его «четвероногие помощники» бродят среди живых, выслеживая тех, чья жизнь подошла к концу: словно охотники за головами. Они хватают несчастных и тащат на суд к Яме, где происходит настоящее шоу: тот взвешивает их добрые и злые дела, как бы оценивая, кто сколько получит за свою жизнь.

После этого душа либо взмывает к небесам, будто выиграла в лотерею, либо отправляется в ад, тихо матерясь про неудачи. Представьте, какая у него сложная работа. С таким населением, как в Индии, Яме отдых не светит.

Малах ха-Мавет — еврейский ангел смерти. Такой таинственный и загадочный персонаж! Вот с этим всё ещё веселее. Забирает душу через рот с помощью яда. Вопрос: почему в доме умершего выливают ядовитую воду после прихода этого Малаха? Травить воду живым — это уже, конечно, странно.

Азраил — арабский ангел, отделяет души от тел. Может, это он мамину душу отделил и оставил на Земле?

В общем, боги смерти — существа настолько разные, что с трудом верится в их существование. Но за этим явно кто-то стоит. Схожи они лишь в том, что хотят забрать душу, определить место пребывания и, конечно, не пускать обратно. Внешность у них — полная разношёрстка.

У некоторых из этих богов сила на уровне Абсолют, что даже сам Marvel нервно курит в сторонке: и сверхсила, и бессмертие, и даже некромантия. Конечно, до уровня богов Максим было далеко, что бы там ни говорил Андрей. Из всего длинного списка сверхсил у неё было лишь астральное восприятие — она чувствовала мамину душу, но не видела её. Это всё равно что пытаться понять сюжет фильма, нащупывая пальцами рельефные картинки на экране. Или…

Это всё равно что смотреть фильм с завязанными глазами.

Усталость навалилась на Максим с такой силой, что читать дальше о богах смерти (а их, как выяснилось, целая тьма-тьмущая!) уже не было никаких сил. Спать-спать-спать. Она засунула книги под подушку, надеясь, что информация сама залезет в голову. Засыпая, с улыбкой подумала: «Вот бы так и к экзаменам готовиться».

Закрыв глаза, Максим провалилась в сладкий сон. Чай с голубым лотосом оказался волшебным зельем и унёс её в сказочные грёзы, где были только покой да мягкие подушки, и никаких тебе грозных богов. Интересно, а у Танатоса снотворное из мака тоже так действует? Вдруг этот мужик в чёрном сейчас утащит её к Аиду?

Глава 3. Обитель душ

Яркий, тёплый свет… Мягкая тишина… Бескрайние просторы вечности, усеянные загадочными шарами, парящими в воздухе. Максим не чувствовала себя, зато прекрасно ощущала всё вокруг. Была здесь, но её словно не существовало.

Она с любопытством рассматривала плавающие в свете сферы. Внутри каждого шара — две половины: одна чёрная, как пугающий мрак, другая белая, сияющая, словно солнечный свет. Два начала, постоянно меняющиеся и взаимодействующие, создавали завораживающий танец света и тьмы.

Максим потянулась к чёрно-белому шару и коснулась его. Внутри сферы медленно перетекала тьма, захватывая белую, густую воздушную массу. На девушку накатили боль, гнев, злость, жуткое раздражение… и немного радости. Этот шар, бурлящий, как гейзер, был душой человека, женщины или мужчины — неясно. Максим больше не пыталась его потрогать — слишком много эмоций, с которыми она не могла совладать, были запрятаны в нём. Да и сама душа, казалось, не справлялась с этим хаосом: чёрная и белая стороны рвали друг друга на части. Мир мечущихся душ. Он правда реален?

Вокруг плавали миллиарды светящихся шаров, окутанные густым светом, словно живые медузы, мерцающие в космическом аквариуме. Инь и ян, чёрное и белое — китайцы, видно, случайно наткнулись на инструкцию по сборке человеческой души, назвав её «философией».

Что это за место? Не рай, не ад, а какая-то странная мешанина из светящихся шаров. Вот так и выглядит Обитель душ? В мифах её именуют чистилищем со страшным судом богов. Но богов — ноль. Души тут борются сами с собой. Может, это и есть самый страшный суд — самосуд без права на адвоката? Никаких заупокойных заклинаний из «Книги Мёртвых», никаких весов Анубиса, только ты и твои внутренние демоны. Зато какой экологически чистый и энергоэффективный вариант загробной жизни!

Только бы понять, что происходит с ней? Её душа отделилось от тела из-за чая? Или это всё-таки сон? После всех книжек о богах и душах мозг явно решил устроить ей собственный мистический трип. Начитаешься всякой чертовщины и потом уже не поймёшь, где реальность, а где плод воображения, разыгравшегося после крепкого чая. Может, это всё и правда был сон, в котором боги смерти нежно обнимали её подушками? Или это был кошмар, в котором Танатос с Аидом забрали её душу? А вдруг это вообще пришествие Мары, которая решила проверить, какое влияние на человека оказывают книги о ней самой? Бр-р-р… страшно подумать!

— Да-а! — прогрохотало по Обители душ, эхом разлетаясь по этому странному светящемуся хранилищу.

— Что — да? — Максим каким-то «третьим» глазом осмотрела всё вокруг. Ни-ко-го.

Кто здесь? Она чувствовала чьё-то мощное присутствие, как в тот раз, когда провалилась в тартарары в больнице. Может, это даже не тот мир. Но эта сила… Та самая, которую она чувствовала везде, даже в крошечной будке Тик-Така, где когда-то спряталась от чудовищного дома. Она пыталась вспомнить, когда впервые её ощутила, но мозги отказывались сотрудничать.

— Да-а! — продолжало звенеть, и души-шары засуетились, как испуганные пчёлы в улье.

— Ты когда-нибудь задумывалась, почему люди так боятся смерти? — спросил вдруг мягкий, как шёлк, женский голос откуда-то изнутри.

— А разве это не очевидно? Боятся неизвестного! Неизвестность пугает больше, чем сам момент, — ответил за Максим спокойный басовитый голос, вероятно, принадлежавший мудрому старцу.

— Как можно понять тех, кто, зная о душе, сначала грешит, а потом кается, надеясь избежать наказания? Какая-то глупая игра! — проворчал молодой мужской голос, словно эхо предыдущего.

— Боятся не только наказания, но и самой смерти! Глупцы! Смерть — это тайна, как и рождение. Зачем пытаться раскрыть то, чего не существует? — снова вступил в разговор старец.

Собеседников было трое. Но эти голоса… Они походили на глухие раскаты грома, многоголосый хор, настроенный на мистическую частоту. Откуда они? Из невидимых стен? Из самих душ? Из небытия? Кто эти таинственные существа? Может, это и есть Стражи душ, величественные и невидимые, похожие на призрачных библиотекарей, хранящих тайны вечности? Или это триединство судьбы, неразделимое и загадочное, наблюдающее за круговоротом жизни и смерти с высоты божественного олимпийского пантеона? Или… а вдруг это просто программные глюки местной системы оповещения?

— Их жизнь — всего лишь миг. Они как волны накатывают на берег, а потом возвращаются домой, в море, — прошептал тихий голос взрослой женщины. — Мы лишь наблюдаем, не деля их на хороших и плохих.

Ещё один голос? Или тот же, что звучал прежде? Максим окончательно запуталась в этом хоре. Кто говорит? Сколько их на самом деле? Три, пять, триллион? Вдруг это один голос, мастерски имитирующий целую симфонию? Почему она слышит их? Может, они нематериальны, как привидения, или просто маскируются под окружающую среду? Или говорящие находятся где-то там, за гранью восприятия, а она слышит их мысли? Хорошо, что они всего лишь наблюдатели. А иначе, попади Максим на суд к Осирису, даже бабушка-прокурорша не помогла бы избежать наказания за нарушение границ этого мира.

Всполохи света, яркие, как молнии, возникали то там, то здесь, отвлекая Максим от буйных мыслей. Сферы вспыхивали и исчезали, оставляя за собой следы, похожие на мириады звёзд, что падают в бездну вечности. Что с ними происходит? Куда исчезают души?

Она зачарованно смотрела. Буддисты оказались правы. Чёрное и белое… вечная борьба, дуэль света и тьмы в каждой душе. Тяжёлый опыт давит на хрупкие светлые намерения. Одни души находят гармонию, мистическое равновесие, и перерождаются. Другие…

Вдруг один чёрный шар, похожий на рассерженного ёжика, закрутился и взорвался, рассыпавшись на тысячи мерцающих осколков, которые тут же растворились в воздухе. Из сферы вырвалось тёмное облако, вмиг оно исчезло без следа, оставив после себя крошечную белую жемчужинку, которая рассыпалась светящейся пылью и осела на другие шары.

«Что творится здесь с душами?! Кто заварил эту волшебную кашу?» — вопросы так и остались без ответа, а Максим вдруг накрыла волна горя. Сожаление смешалось с невероятной, пронзительной грустью. Она ощутила смерть, настоящую, ту, о которой никто не знал, от которой не убежать, не спрятаться. Мир вокруг стал пустым и бескрайним, как холодный космос. Как же так? Чья-то душа… исчезла навсегда, растворилась в небытии. Она никогда не переродится. Её больше нет. Ледяной ужас пронзил девушку. Впервые в этом сюрреалистическом зазеркалье она испытала страх, страх пустоты, небытия.

Кто-то продолжал подсказывать тихим шёпотом, словно с задней парты:

— Это души, блуждающие в тумане забвения, не нашедшие покоя, одержимые тьмой. Тёмная их часть, отколовшаяся от целого, сбегает на Землю, проникая в сердца людей через их скрытые желания, как Змей, питающийся слабостью. Это мечущиеся души, которые не перерождались тысячелетиями, ибо не могут найти гармонию. Слишком много тьмы. Но всё больше тех, чья светлая часть отказывается мириться с ней.

Ничего себе! Получается, в человека может вселиться чужая душа и творить всякие ужасы? Это на самом деле какой-то серьёзный замес. Вот тебе и истории про одержимость! А если это тёмная душа Гитлера или Калигулы? Бр-р-р-р!

— Время создавать ловца душ! — разнеслось эхом по Обители. — Предкам нельзя вмешиваться в судьбы тех, кто возродился.

— Тьма прошлого не должна заслонять путь новому рождению.

В этой душе нет страха смерти. Почему?

Максим с нетерпением и волнением ждала появления этих самых богов. Вот сейчас начнут создавать ловца для сбежавших душ, и, возможно, явится тот самый главный — Повелитель Смерти, Жизни, Душ… В общем, босс этого загробного мира. И тогда она сможет задать ему все свои вопросы! Тому, кто преследует её с того рокового дня, когда мама… просто исчезла.

И вдруг перед ней возникло белое, ярко сияющее облако. Внутри него переливалась неземная красота: жемчужное молоко, усыпанное крошечными чёрными искрами. Потрясающе! Это душа? Так вот как выглядит та прекрасная человеческая душа, о которой все говорят!

Умиротворяющая текучесть облака внезапно сменилась беспокойным движением: внутри него всё забурлило, словно душу наполнили живительным источником силы, и она стала закипать, готовая вырваться наружу.

Хрустальная оболочка треснула и разлетелась, вокруг заклубился белый, невесомый, словно пух, дымок. Он начал обретать форму, постепенно принимая знакомые очертания.

— Мама! — воскликнула Максим, не веря своим глазам. Да! Это была её мама, родная и самая красивая: в белом, лёгком, как крылья бабочки, платье.

Девушка так давно не видела её. Ощущала, но не видела. Эта нежная, открытая улыбка, глаза, полные тепла… Казалось, даже мамин аромат витал вокруг. Максим хотела взять её за руку и вернуться в их уютный мир, где они вместе сидели за роялем и играли в четыре руки, а папа восторженно хлопал в ладоши и кричал «Браво!». Всё было бы как раньше. Как же Максим по ней скучала! Мам! Мамочка, я здесь! Ты меня видишь?!

Почему мама оказалась тут?! Неужели она последовала за дочерью в этот фантасмагорический загробный мир?! Какая же она наивная дурочка! Поверила этому египтоману с его проклятым чаем и снова потеряла мать. Больше никогда и ни за что не поверит ни одному мужчине. Вернётся домой и навсегда удалит его из контактов.

Максим бросилась к маме, чтобы обнять, но её словно заперли в бутылке, заставив наблюдать за всем сквозь стекло. Девушке хотелось упасть на колени перед богами и умолять вернуть маму в тело. Чтобы всего лишь на мгновение ощутить живое, настоящее дыхание, почувствовать тепло, погрузиться в него, чтобы хотя бы на секунду забыться в этом мире.

Мамины глаза были полны нежности и глубокого сожаления, но она не смотрела на свою дочку. А обнимала маленькую девочку, которая появилась из ниоткуда, словно отделилась от мамы, излучая мягкий розоватый свет, а не безмятежную белизну, как остальные души. Этой кудрявой девочкой с волосами до пояса была Максим — именно той, которая в шесть лет спряталась в собачьей будке в день, когда мама пропала.

Получается, тогда Максим умерла в первый раз и оказалась в Обители душ?

Волшебный напиток из голубого лотоса откопал эту тайну в закоулках памяти, и Максим теперь наблюдала со стороны за событиями того дня? Маленькая Максим, хрупкая, словно фарфоровая кукла, крепко прижалась к маме, а та окутала дочку тёплым белым облаком, защищая от всех ужасов этого мира.

— Мам, забери меня с собой! Далеко! Очень далеко! В рай! — тихо просила девочка.

Как она тут оказалась? Должно быть, этому есть какое-то объяснение. Души не могут просто так, по желанию, проникать в этот сюрреалистичный мир, а потом возвращаться в своё тело. И уж точно собачья будка не является порталом в загробный мир. Хотя, если учесть, что Тик-Так у них уже третий по счёту, можно предположить, что душа первого питомца каждый раз вселялась в новое тело. Да ну, бред какой-то. Эти собаки просто жутко похожи друг на друга.

Но как же тогда в детстве она оказалась здесь? Бог смерти Танатос? Вот он бы мог телепортироваться между мирами, но у него же крылья. А у неё что… камень травант? Она сжимала его в кармане на счастье, и, возможно, какая-то египетская сила помогла ей использовать этот камень и проникнуть сюда. Портал для мёртвых душ. Но ведь она вернулась и ожила. Ничего не понятно!

Мама нежно гладила дочку по голове, пытаясь успокоить её дрожащую розовую душу. Смотреть на это было невыносимо. Максим даже показалось, что от маминой руки исходит тёплый свет. А может, это всего лишь разыгралось воображение.

Мама закрыла глаза и, наверное, вспоминала что-то хорошее, что-то из прошлой жизни, когда они все были счастливы. Может, слышала, как дочь смеётся и этот смех наполняет их дом теплом и светом. Сейчас в нём были только воспоминания и тишина.

И тут мама резко открыла глаза. Они вспыхнули языками чёрного и алого пламени извергающегося вулкана. Боль и отчаяние сплелись с робкой надеждой. Душа её сгорала изнутри, словно на жертвенном костре. Она подняла голову, её взгляд, огненный и застывший, молил о помощи. Боги! Только они могут вмешаться, даже если их не слышат в мире смертных. Мама молила и была готова отдать всё, включая священное перерождение своей души, лишь бы спасти дочь, что безрассудно бросилась в этот проклятый загробный мир.

Происходило нечто страшное и невыносимо жуткое. Все души оказались облачены в яркие сферы, а мама была просто светом, совсем не похожим на них. Без оболочки, без защиты. Она таяла на глазах. Неистовый незримый огонь пожирал её. А боги всё молчали.

— Мама… мамочка, не уходи! — испуганно прошептала девочка. Мамин свет растворялся в этой зловещей безысходности. Она теряла форму, исчезая в вечной, мрачной пустоте, которая надвигалась, бесследно поглощая всё.

— Не уходи, мамочка, не уходи! — Детский пронзительный плач разорвал гробовую тишину.

В тот момент словно чья-то костлявая рука влезла под рёбра Максим, сжала сердце так, что перехватило дыхание, и вырвала его. Адская боль. Мамы больше нет. Ни объятий, ни голоса, ни тепла. Никогда этого больше не почувствовать. И это «никогда» как проклятие, разрывающее душу.

Взорвался весь её детский мир, хрупкий и безмятежный, земной и неземной. А маленькое сердечко, доверчивое и невинное, в одно мгновение превратилось в ледяной, свинцовый комок.

Мама исчезла. Девочка плакала. Души продолжали свой безмятежный путь к совершенству. А боги всё так же смотрели, будто ничего и не происходило вовсе. Существуют ли эти боги? Максим уже сомневалась в этом. Материнская душа растворилась, оставив лишь россыпь жемчужной пыли. Никакого ответа. Максим была в ужасе. Мама не могла просто исчезнуть, они обе должны были вернуться… А осталась только горстка пыли и душа испуганной девочки, чьё живое тело лежало в собачьей будке.

«Хватит рыдать! — прошипела она самой себе, сжимая кулаки. — Возьми себя в руки! Ты Максим или кто? Ты сильная! Какого чёрта чёрные души сбегают из этого мира и убивают мам?! Они виноваты и будут отвечать за свою дырявую систему безопасности и исправят всё! Надо сделать что-нибудь, хоть тапкой кинуть».

Девочка Сима, так ласково в детстве назвала её мама, вытирая слёзы, вздохнула по-взрослому, схватила первый попавшийся шар с душой и со всей силы швырнула.

— Верните маму! Верните мою маму сейчас же!

Глава 4. Путешествие в прошлое

— Кто? — раздался такой раскатистый громкий ор, что Максим показалось: сейчас рухнет её стеклянная стена и она вылетит из этой «бутылки». Кинутый девочкой шар с душой завис в лапах гигантского чудища с волчьей башкой. Анубис? Ну вот и доигрались. Оказывается, боги смерти — это не просто байки на ночь, а вполне себе реальные египтяне. Кому бы могло прийти в голову?

— От баловства до трагедии один шаг. Один идиотский поступок, — пробасил чёрный египетский бог.

— Дитя тут лишнее. Верните её в Мидгард, к смертным, — молвила какая-то древняя карга, раздвигая мирно парящие души высохшей чёрной рукой.

Да это же Хель, собственной персоной! В белом платье, как невеста, только руки чернее ночи. А лицо?! О Господи! Это было лицо Максим! Это что за чертовщина? Теперь даже у самой смерти её черты? Приплыли.

Максим с интересом наблюдала за этим цирком с волками, не веря до конца в происходящее. Только что читала про них, и вот они, эти боги, стоят перед ней. Такое даже в самом бредовом сне не увидишь. Что-то невероятное творится — не придумаешь и не поверишь, пока сам не увидишь своими глазами. Максим было совсем нестрашно, ведь она знала, чем всё это закончится. Знала, что девочка и мама вернутся, вопрос только как? Боги говорили не разговаривая. И делали это так громко, что все их понимали.

— Кто? — снова раздался голос, на этот раз громкий женский бас. И тут из-за спины Анубиса вышла Мара, вся такая красивая, в золоте, а лицо… И у неё лицо Максим. Ну, это уже перебор! Да что тут вообще происходит?!

— Верните мою маму! А то я всё бабушке расскажу. Она вас за похищение посадит! — прокричала девочка, швыряя ещё один шар-облачко. Ну, ребёнок он и есть ребёнок, даже в загробном мире.

Мара взмахнула рукой с серпом, и душа замерла. Немного страшно стало. Она ведь ничего ребёнку не может сделать? Это просто кусочек воспоминаний.

— Кто? — повторила Мара. Да что они все заладили? Как попугаи. Дед Пихто — честное слово.

— Я! Я! — закричала девочка. — Я, Максимилиана Ковальчук, требую, чтобы мою маму вернули. — И тут маленькая Максим села на землю и разревелась в три ручья. — Пожалуйста… Верните мою маму…

— Кто? — эхом прокатился голос Анубиса.

— Я! — Из ниоткуда появился какой-то зелёный мужик с венком из голубых лотосов. Тех самых, что прислал ей Андрей. Напилась этого чаю, и вот, пожалуйста, оказалась в таком дурдоме. Это зелёное лицо до чёртиков знакомое… Ой, нет! Да это же Андрей! Неужели он смог просочиться в этот мир и стать богом смерти Осирисом? Полный треш. Какой из него бог?

Осирис подхватил девочку на руки, и она, недолго думая, обняла за шею этого инопланетянина. Ну хоть кто-то здесь нормальный. Хотя какой же он нормальный, если весь зелёный?

— Дяденька, мне страшно. Где моя мама? Скажи им, пусть её вернут, — пропищала девчушка, глядя на него своими огромными глазёнками.

— Зачем? — спросил вдруг Аид, не обращая внимания на детские страхи. У его ног, как верный пёс, сидел трёхглавый Цербер. И этот Аид… с лицом её первой любви, Андрея. Те же голубые глаза, прямой нос и красивые губы. О чём она вообще думает? Какого чёрта вспоминаются жаркие поцелуи? Аид — бог смерти, а не Купидон, почему в голову сейчас лезет эта чушь?

— Беглая душа могла использовать дитя. Пришлось оставить на ней клеймо, — промолвил Осирис с ноткой скорби.

Ему и в самом деле жалко девочку? Разве у богов есть чувства?

Клеймо? Так вот оно что! Тот самый египетский крест у неё на боку. Значит, вот откуда взялся этот анх, а она решила, что это божественный стигмат. Блин, ещё пару недель назад она ни во что не верила... Ни в рай, ни в ад, ни в Бога. Только в мамину душу. А теперь… она ничему не удивлялась.

Осирис приложил указательный палец ко лбу девочки. Что он там делает? Магию какую-то наводит?

— Я дал тебе оберег. В вашем мире мудрость гласит: пусть у каждого смертного будет два свитка. На одном начертано: «Я — лишь прах и тлен», а на другом: «Мир был сотворён ради меня». Тот мир был сотворён ради тебя… Посему отринь страх.

Маленькая Максим перестала плакать, будто всё поняла. Посмотрела на всех большими глазами и серьёзно кивнула. Она ему поверила?

Боже, какой пафос! Интересно, эти боги сами-то верят в то, что говорят? Впрочем, сейчас не до сарказма. Главное, чтобы с девочкой всё было в порядке.

— Ей нечего тут делать. Не её час. Верни её туда, откуда она пришла, — прошипела Мара, угрожающе взмахнув серпом.

— И мою маму тоже верните, — вставила девочка.

Вот упёртая! И откуда столько смелости спорить с богами?

— Сие неподвластно нам, — начал Анубис, но Осирис прервал его властным жестом и изрёк:

— Да будет так.

Осирис с отеческой нежностью опустил дрожащую душу девочки на тёмную поверхность и указал на далёкий горизонт, где тут же вспыхнул ослепительный, всепоглощающий свет.

— Зри. Таков твой путь.

— А мама? — недоверчиво спросила девочка. Правильно, нечего этим богам доверять.

— Сей путь ты пройдёшь в одиночестве, не обращая взора назад. Тень матери твоей последует за тобой. Но помни: лишь один взгляд назад — и душа её навеки пребудет здесь. Поняла ли ты?

— Да, дядя. Ты хороший. Хоть и зелёный, но совсем не страшный. И цветы тебе идут. Знаешь, я тебе верю. — Маленькая Максим помахала рукой на прощание — вежливая какая — и побежала к свету.

— Что случится, если она нарушит завет? — с нескрываемым любопытством вопросила Хель.

— Не успеет, — тихо изрёк Осирис, словно предвидя судьбу.

Девчушка растворилась в сиянии, словно её и не было. Но где же мама? Её нет. Неужели… боги солгали? Что они задумали на самом деле?

Глава 5. Миссия Смертной в Мире Бессмертных

Максим отчаянно хотела броситься за девочкой, но что-то по-прежнему держало её. Почему она до сих пор заточена в этом прозрачном, безжизненном пространстве, словно бабочка, бьющаяся о стекло банки? Неужели она так и застрянет здесь навечно? Что с мамой?

— Выпустите меня! — закричала Максим во весь голос, отчаянно размахивая руками, словно пытаясь разорвать невидимые оковы, сдерживающие её.

Руками? Она вдруг осознала, что у неё есть руки, ноги, возможность двигаться и действовать в этом странном месте. И голос, звучащий уверенно и громко. Она словно обрела себя заново, но это странное, пугающее обретение было невесомым, как розовое облако. И тут чья-то незримая рука или нога мягко, но настойчиво вытолкнула её вперёд, в неизвестность. И она оказалась в окружении всех этих мифических богов, восставших из древних легенд.

Боги молчаливо смотрели на неё, их пристальные взгляды прожигали тонкую оболочку её души, обнажая страхи. Что за дьявольщина здесь творится? Ведь они не могут её слышать, чувствовать её страх, читать её мысли… Это же всего лишь болезненное воспоминание, ожившее в воспалённом разуме Максим, призрак прошлого, терзающий её. Или нет? А что, если это не её воспоминание, а чья-то зловещая иллюзия, искусно сотканная, чтобы свести с ума, лишить воли и поглотить душу?

Вдруг всё вокруг завертелось в безумном танце, духи заметались в хаотичном вихре, словно сорванные с цепи. Искажённые лица богов всплывали из мрака и тут же исчезали, словно кошмарные видения. И голоса, доносящиеся со всех сторон, сливались в зловещий хор, терзающий её слух.

— Почему она? — прозвучал вопрос, полный недоумения.

— Клеймо её возвращает, — ответил другой голос, холодный и бесстрастный.

— Недостойна… Недостойна… Недостаточно сильна. — Ледяные слова хлестали, как плеть.

— Она несёт смерть и разруху, — прокричал злобный голос.

— …Спасительница грешных душ, — прозвучал тихий, едва уловимый шёпот, словно луч света во тьме.

— Обратного пути нет, — прогремел окончательный вердикт.

— Не-е-т! — отчаянно закричала Максим и закрыла руками уши и глаза, пытаясь убежать от кошмара.

Ей нужно проснуться, вырваться из этого безумия. Если это сон, то нужно просто открыть глаза, и всё исчезнет, как кошмар на рассвете. Господи… она бы сейчас помолилась, но не знала ни одной молитвы. Всемогущий, если ты существуешь, просто отпусти меня, прошу! Я больше не буду пить чай… ни голубой, ни зелёный, клянусь! Не потревожу твой покой. Никогда. Клянусь… своим телом, спящим в оранжерее.

И тут кто-то рядом зарычал и ткнулся ей в лицо, дыша жаром… Максим сжалась от ужаса. Это что, огненная геенна, ставшая ненасытным чудовищем, и она теперь хочет её сожрать?

— Уймись, — раздался грубый голос прямо над её головой. — Ты не уйдёшь отсюда, пока не найдёшь ответы на свои вопросы.

Максим осторожно приоткрыла один глаз и замерла в ужасе. Перед ней, тяжело дыша, восседало… чудовище — трёхглавый пёс, размером с дракона.

— Цербер? — охнула она, не веря своим глазам.

Громадная собака молча посмотрела на неё немигающими пылающими глазами. Максим с недоумением пыталась разглядеть что-то человеческое в этом чудище. Спина, покрытая блестящей чешуёй, как у дракона, извивающийся хвост из трёх ядовитых змей, огромные красные глаза и острые, как сабли, клыки, готовые разорвать любого. Да уж, это не милашка Тик-Так, но… В горящих адским пламенем глазах этого трёхглавого кошмара отражалась глубочайшая тоска, ноющая, как давняя заноза, затаённая боль, и это вызывало странное сочувствие. Не то чтобы Максим вдруг захотелось броситься обнимать ощетинившуюся громадину и гладить все три головы одновременно, но она внезапно поняла Цербера. Почувствовала его одиночество, вечную усталость от бессмысленной, бесконечной охраны врат между мирами.

Боги исчезли, словно их и не было здесь, и в Обители воцарилась умиротворяющая тишина. Души мирно парили в невесомости, ожидая своей участи. И только этот жуткий страж Аида зачем-то остался.

— Я столько раз умирала и возрождалась. Почему? — спросила Максим и застыла в ожидании, надеясь получить ответ, который расставит всё по своим местам.

— В эпоху первозданного хаоса были созданы два мира: один для живущих, другой для душ. Когда приходит смерть, души возвращаются в своё истинное пристанище — Обитель. Там они находят новый путь для следующего воплощения. — Цербер вещал о тайных знаниях, о которых, впрочем, было написано во всех духовных книгах и трактатах самопознания. — Таков извечный порядок с момента создания мира. Рождение и смерть — это не конец и не начало, а лишь две грани единого круга, ведущего души к просветлению.

Максим почувствовала разочарование — ответа на её вопрос не было. Заученная мудрость из древних книг не объясняла главного: почему именно она? Кто решает, когда она умрёт и когда вернётся? И главное — зачем? Цербер говорил о вечном круге, но для неё это было не утешение, а ловушка.

— А что будет с мамой? — с тревогой спросила Максим.

— Она вернётся сюда только после смерти.

— Но ведь она не человек. У неё нет тела, — поспешила сказать девушка. Эта мысль всегда не давала ей покоя. — Значит, она не вернётся сюда? А сколько она сможет быть духом на Земле? Вечно?

— Какая глупость, — усмехнулся Цербер. — Если бы души могли жить вечно на Земле, то зачем им было бы жить в человеческом теле, обрекая себя на страдания и смерть?

—Значит, ей нужно тело? Иначе…

— Иначе её душа исчезнет навсегда и никогда не переродится, — подтвердил трёхглавый пёс.

Ну вот, что теперь делать? По ту сторону смерти тоже есть своя смерть, как ни грустно. Что-то подсказывало Максим, что она, наверное, подвергла мать смертельной опасности, вернув её из мира мёртвых. И поняла это только сейчас, а раньше детское сердце, конечно, отказывалось принимать сложную правду: оно просто жаждало, чтобы мама была рядом, чтобы не чувствовать себя одинокой и заброшенной. И вот теперь Максим обрекла душу мамы на вечное забвение. Но ведь у неё есть свободное тело, которое преспокойно спит в оранжерее.

— Я могу отдать ей своё тело? Останусь в Обители, а мама сможет жить дальше, — решительно сказала Максим.

— Ты не умерла, поэтому не можешь остаться здесь.

— А если я умру?

— Тогда и твоё тело тоже умрёт. — Слова прозвучали как приговор, произнесённый всеми тремя собачьими головами одновременно. — И не вздумай больше появляться здесь!

— Да я тут при чём?! Оно само получилось.

— Не ври! — прохрипел трёхглавый пёс, и его глаза вновь вспыхнули огнём. — Ты сама тянешься к этому миру. И каждый раз, покидая своё тело, оставляешь его умирать.

— Я не понимаю…

— Ты поймёшь, — твёрдо прошептал Цербер. — Но будет уже поздно.

Огромные головы нависли над Максим, заглядывая в самую глубину её розовой души, прожигая насквозь демоническими глазами и унося в чёрную зияющую бездну. Жуткая тьма. Девушка стремительно заскользила вниз, сквозь леденящий холод и обжигающий огонь, чувствуя, как её душу разрывает на части. Неужели её уносит в Тартар — царство вечного мрака и страданий? Туда, где нет надежды и выхода? Туда, откуда не возвращаются?

Что-то тёмное коснулось её. Вокруг всё стало красным-красным до черноты, жуть просто. Души, словно злые тени, блуждали по этому кошмару. Они метались в отчаянной агонии, бились о бурую, безжизненную твердь — похожую на засохшую глину, только живую. Тонкие трещины, как зияющие раны, появлялись, но сразу исчезали. Преграда была непроницаема, как могильный камень.

Тяжёлая, удушающая тьма обволакивала мрачным предчувствием беды. В этом царстве теней душа Максим была неуместно яркой — до оскомины розовой, вызывающе живой. Повинуясь инстинкту, девушка отступила и ощутила прикосновение ледяной чешуи Цербера. Древний страж, несмотря на свою пугающую внешность, казался сейчас ближе и надёжнее, чем любимый Тик-Так.

А души продолжали отчаянно биться, как узники, царапающие стены подземелья. Ну, жалко, конечно, этих несчастных, погрязших во тьме. На Земле она, может, и не пожалела бы всяких там убийц, а тут они казались такими беззащитными. А вообще, разве Обитель душ — это не чистилище, где просто стирают грехи, чтобы душа могла начать новую жизнь с чистого листа? Или всё тут гораздо сложнее?

— Неужели они заперты здесь навеки? Я не думала, что в истинном доме для душ есть ад, — пробормотала Максим.

При упоминании ада змеиный хвост Цербера вдруг зашипел, будто услышал что-то знакомое. Девушка, испугавшись, съёжилась и отпрянула от пса.

— Этот ад они сотворили сами. Они хотят сломать священные тайны перерождения и вернуться в ваш мир вопреки всему. Потому ты здесь, — вещал Цербер.

Потому — это почему? О чём он? Назойливые отголоски фраз, оброненных богами, зажужжали в голове:«Она несёт смерть и разруху», «Спасительница грешных душ» — что за дичь говорили эти всемогущие существа? Неужели они и вправду придумали ей какую-то миссию? Не может быть, чтобы она стала пешкой в их тёмной игре.

— То есть всё, что от меня требуется, — перекрасить эти чёрные шары в белый цвет? — Максим хотела пошутить, но в голосе слышалось отчаянье. Как же она хотела сбежать от всего этого… Но Цербер — не та преграда, которую можно обойти. О, богиня Правосудия, помоги! Она ведь просто студентка, ей бы сейчас о дипломе думать, а не заниматься этой чертовщиной.

Это работа для Цербера — охранять души, а она, вообще-то, учится на юриста. Максим, конечно, знала, как наказать людей за их тёмные дела, но вот как спасать их души — такому в универе не учили.

— И что мне делать? — Кажется, она произнесла это вслух.

— На этот вопрос только ты знаешь ответ, — пророкотал пёс, и его слова, словно тяжёлый груз, придавили девушку ко дну этого ада.

Этот «ад» совсем не походил на тот, о котором она читала в книгах. Никаких чертей с раскалёнными трезубцами, никаких кипящих котлов с грешниками, и самого Люцифера во главе парада мучений. Лишь она да Цербер, трёхглавый страж потерянных душ. Почему эти души так упорно цепляются за свою тьму?

«„Ад и рай — в небесах, — утверждают ханжи.

Я, в себя заглянув, убедился во лжи:

Ад и рай — не круги во дворце мироздания,

Ад и рай — это две половины души“.

Как же прав был старина Хайям», — подумала Максим. Перед ней были те, кто поглотил собственный свет и проиграл. Теперь их души — пленники персонального ада, обречённые на вечное страдание. Но где же выход?

Тьма притягивала, словно магнит, и Максим, не удержавшись, осторожно прикоснулась к чёрному облачному шару, на мгновение замершему в своей агонии. Может ли она помочь? Девушка прикоснулась всего лишь на секунду и тут же отдёрнула руку, услышав грозное рычание Цербера. В то же мгновение её словно окатило грязью. Наслаждение. Омерзительное, нечеловеческое, рождённое от страданий другого. Душа словно высасывала боль из своей жертвы, преобразуя её в уродливую, извращённую форму удовольствия для себя.

Да… вот он, настоящий ад — не пламя и котлы, а бездна в душе человека, полная извращённых желаний. Но есть ли надежда? Смогут ли эти души когда-нибудь вырваться из плена собственной тьмы? И кто укажет им путь к свету, кто станет их спасением?

— Хоть кто-нибудь из них смог вырваться? Вознестись и переродиться в другом мире? — с надеждой спросила Максим.

— Случается, — неохотно ответил Цербер. — Даже познав свет, души вновь и вновь рождаются грешниками. Некоторые находят искупление, становятся монахами, волонтёрами… и тогда, после смерти, им уже не суждено вернуться сюда. Но есть и те, кто тысячелетиями блуждает в этой тьме, не находя выхода. Разве что…

— Разве что что? — нетерпеливо перебила Максим.

— Неважно, — пророкотал Цербер, и в его багровых глазах на мгновение вспыхнул отблеск адского пламени.

«Бедняга, — подумала Максим, — Нелегко ему с такими-то глазами». Она понимала его, как никто другой. Ведь и её собственный странный свет в глазах пугал окружающих: отца, друзей…

Он явно что-то скрывал. Неужели, если она не сможет помочь этим тёмным душам, её тоже ждёт смерть?

Максим протянула полупрозрачную руку, коснулась блестящей чешуи Цербера, и в этот момент мир вокруг начал расплываться, словно акварель, размытая дождём. Её потянуло куда-то назад, в свет, в тепло, прочь от ужаса и безысходности загробного мира. Сознание затуманилось, чувства притупились, и она почувствовала, как её дух покидает Обитель душ, оставляя позади рычащего Цербера и мечущиеся в агонии чёрные души.

Глава 6. Кофе с поцелуем Ангела

— Симочка… — Имя, словно луч солнца, пробилось сквозь кромешную тьму, окутывая теплом. Мамин голос, такой нежный, такой родной и в то же время далёкий, нереальный.

— Максим… — И тут же голос отца. Полный любви, беспокойства, он, словно якорь, вернул в реальность, вырвав из цепких лап кошмара.

Максим резко открыла глаза и увидела озадаченное лицо папы, склонившегося над ней. Кажется, он поседел ещё сильнее… Да, с такой дочерью, которую мотает между мирами, седина приходит быстро.

— Пап, пошли выпьем кофе. И пожалуйста, с этого дня никаких чаёв. Даже если я умолять буду… Не давай мне его, ладно? Никогда… — В голосе Максим звучала такая отчаянная просьба, что отец не мог не заподозрить неладное.

Он прижал её к себе, чувствуя, как она дрожит. Что происходит с его девочкой? Снова этот отрешённый взгляд, как будто она видит то, чего не видит он. Что случилось на этот раз? Что её пугает? Когда же это закончится? Когда она сможет просто жить, не оглядываясь на всяких демонов?

Отец ласково погладил её по волосам и тепло улыбнулся, хотя сердце тяготило беспокойство. Как же он хотел оградить её от этого кошмара…

— Пойдём, я тут новый торт принёс… «Поцелуй ангела».

— Да ладно! И правда такой существует? Вот чёрт! — вырвалось у Максим.

— Аккуратнее с выражениями. А то, как бы чего не вышло. И так эти черти к нам зачастили.

Взгляд его случайно упал на конверт, лежащий у стопки книг о мифах. Имя на конверте кольнуло — Андрей. Давно его не было рядом с ней. Испарился после выпускного, словно и не существовал. Что тогда произошло? Эх… У других дети как дети — то пьют, то курят, то с кем попало связываются. Головной боли, конечно, хватает, но хоть понятно, что к чему. А его дочка с какими-то чертями водится, лучше бы уж с парнями гуляла…

Что он ей там написал? О чём они шепчутся за его спиной?

Отец посмотрел в лицо Максим, пытаясь прочитать, что у неё на уме. Та сразу спрятала письмо. Что ж, имеет право. У каждого из них свои секреты. Да и нужно ли ему это знать?

Кофе пах просто волшебно. У папы настоящий талант, иначе не скажешь. Вот это кофе! С чаем точно пора завязывать. Только кофе. Или сразу коньяк? Коньяк — напиток богов, как говорил этот… Гюго! Интересно, он правда с ними пил?

Так, стоп! Что вообще произошло? Это всё было на самом деле или просто глюк? Загробный мир, души… Фантастическая ересь. Но если вдруг правда? Может, боги существуют? Хотя… На этот вопрос ответит только ОН. Кто ОН вообще? Тот, кто дёргает за ниточки, кто за всем этим стоит. Не боги же эти, смешно. Они это так, какие-то сущности… Марионетки для связи с нами, смертными. Инструмент манипуляции, не иначе.

Ложка безжалостно вонзилась в центр торта — фирменный знак Максим. «Поцелуй ангела» оказался на удивление неплох. Но ничего особенного. Всего лишь сгущёнка. Вот «Пища дьявола» — другое дело. Шоколадный ганаш, тёмная страсть… Забавно, как девчонки вечно мечутся между «ангелами» и «демонами» — и в мужчинах, и в десертах.

За окном кружила метель, превращая мир в сказочное царство. Завывание ветра звучало, как зимняя симфония Чайковского. В доме тепло, в камине весело потрескивают дрова. Всё прекрасно… Если не думать о долгах, которые нужно отдавать богам.

Выходя из оранжереи, она увидела маму — невесомое облачко, парящее над орхидеями. Все в сборе. Вся семья вместе. Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Папа, набив трубку табаком, прихватил кофе и направился в оранжерею. Устроился в своём кресле в дальнем углу и, затянувшись, выпустил кольцо дыма. Мелисса всегда говорила, что табак полезен для её растений… И, надо признать, он был самым «полезным» мужем, даже когда творил вредные вещи. Как же он скучал по ней… Казалось, сам дым соткал сегодня её нежный облик. Мелисса смотрела на него огромными, невинными голубыми глазами, точь-в-точь как у дочери.

Его воображение играет с ним злую шутку? Или настойчивые уверения дочери о том, что мама живёт где-то здесь, — стало плодом его больной фантазии? Или они оба сошли с ума от тоски?

Он улыбнулся, глядя, как ветерок шевелит лепестки орхидей. Это место всегда было для него загадкой. Откуда здесь, в закрытом помещении, ветер?

Он больше не пытался избавиться от духа оранжереи. Вспомнились слова алтайского шамана: «Зачем тревожить мёртвых? Зачем беспокоить их души? Оставьте их в покое, иначе они никогда не смогут переродиться». Может, он прав? Может, нужно просто отпустить? Но что там, по ту сторону? Чем занимаются мёртвые? Наблюдают за нами? Пытаются что-то сказать? Или просто блуждают в темноте, ища дорогу назад? Страшно даже представить…

***

Оставшись одна, Максим вытянула руки, пощупала себя за всё, что можно, и обняла покрепче. Какое же всё-таки счастье — вернуться в своё бренное тело! Такое любимое, родное. И ему можно всё. Ну, почти всё. В него можно закидывать тортики (и плевать на диету), его можно мучить горячими камнями на массаже, им можно отправить кого-то в нокаут на ринге (обратно, правда, тоже прилетает, но это мелочи). А ещё им можно читать книжки, душиться Nina Ricci, валяться в постели, пить кофе, лепить снеговиков, нюхать цветочки, кататься на лодке… Короче, без тела вся эта красота превращается в фигню какую-то. В пустой звук. Так что живём дальше и радуемся жизни.

А ещё на него можно набить реально крутую татуху. А она ой как нужна. Этот жуткий кровавый крест прямо требует, чтобы его чем-нибудь забили. Иначе придётся пожизненно ходить в закрытом купальнике, скрывая клеймо проклятия.

Максим с наслаждением облизнула губы и вдохнула аромат кофе. «Я хочу жить! Богом клянусь, это правда, и этому сборищу Смертей я ничего не должна. Жизнь несправедлива, но я вернулась и буду жить на полную катушку… Я буду плавать и есть, целоваться, танцевать и, возможно, заниматься сексом… с кем-нибудь… когда-нибудь. И забуду всю эту чертовщину. Я никому ничего не должна!»

Но внезапно что-то коснулось её руки. Вздрогнув, она отдёрнула её, ожидая увидеть что-то отвратительное. Но вместо этого на ладони лежали три нежных лепестка небесно-голубого лотоса.

Холод пронзил Максим до костей. Они наблюдают? Каждое её действие — как на сцене, под пристальным вниманием всемогущих кукловодов?

С горькой усмешкой она отложила ложку. Аппетит пропал. Что ж, значит, придётся всерьёз заняться поиском тела для мамы, иначе боги могут развеять её душу. Может, попросить помощи у Андрея? А вдруг в «Книге мёртвых» есть какие-нибудь божественные советы, например, как найти живое тело для неприкаянной души?

Глаза её блуждали по морозным кружевам на окне, в хрупких кристаллах которого она надеялась отыскать решение. Как выпутаться из этой передряги? Взять бы этот невкусный торт и зашвырнуть его прямо в загробный мир! Пусть им всем будет несладко. И что теперь делать? Жизнь больше не принадлежит ей. Кукловоды дёргают за ниточки: «Должок! Плати!»

Сжимая в кулаке лепестки лотоса — напоминание о глупой сделке, — она выбежала на мороз в одной пижаме.

Метель завывала, словно оплакивая её. Что теперь будет? Душа матери исчезнет, а она станет служанкой Смерти?

Почему у Смерти было лицо Максим? Потому что часть Смерти живёт внутри неё. Возможно, Смерть видит в ней себя.

Снег колол лицо, словно пытаясь превратить его в ледышку. Как она попала в эту смертельную ловушку, сотканную бессмертными? Здесь нет выбора, только иллюзия свободы, как в дешёвой киношке.

Даже поцелуи могут быть предвестниками Смерти. Что, если в порыве страсти она не сможет сдержать свою силу? Если одно прикосновение губ вырвет его душу из тела и унесёт в царство мёртвых? А ей останутся только вечные муки совести — за любовь, ставшую причиной гибели.

А что насчёт тех тёмных душ? Что боги скрывают? В этой тьме было что-то до боли знакомое. Как в тот день, когда исчезла мама… В доме чувствовалась такая же зловещая сила. Значит, они могут вырваться из своего ада? Умеют убивать? Могут прийти за ней, за её близкими? И никто их не остановит, даже боги?

Стоя босиком на обжигающем снегу, она не чувствовала холода. Она и сама — воплощение смерти, проклятая и обречённая. Слёзы и снег слипались, превращая лицо в ледяную маску. Сбежать от богов? Куда бежать от судьбы? Она зарычала, сжала рот, смешивая злость, рыдания и истеричный смех. Нет! Она не позволит им сломать себя. Она найдёт способ управлять этими адскими вратами между мирами.

«Гав!» — глухо донеслось сквозь снежную бурю. Белая мордочка Тик-Така № 3 появилась из сугроба, где раньше стояла будка.

— Тик-так, ко мне, — позвала Максим, присаживаясь на корточки.

Пёс радостно кинулся к ней, запрыгнул на колени и, лизнув в нос, как в детстве, завилял пушистым хвостом. Она обняла его, уткнувшись лицом в тёплую шерсть… Ей так нужно это тепло сейчас, чтобы хоть на мгновение забыть обо всём. Это было совсем не похоже на ледяное прикосновение стража Смерти. Максим нервно передёрнула плечами от воспоминания: Цербер, с его ледяной чешуёй и змеями на хвосте.

— Папа! Папочка! — пронзительно закричала она.

Оставив Тик-Така на коврике в коридоре, Максим ворвалась в комнату, словно спасаясь от преследования. Отец отложил «Коммерсант» и с ужасом посмотрел на дочь. Мокрая, облепленная снегом, с красными от мороза руками и ногами… Но в её глазах горела такая решимость, что он понял: она собирается выложить всю правду. И эта правда перевернёт их мир.

— Пап, мне срочно нужна работа, — прошептала Максим, словно доверяя ему самую жуткую тайну, которую невозможно больше скрывать.

Он немного удивился. Работа? Молча накинув ей на плечи плед, отец крепко прижал дрожащую дочь к себе.

— Это ради денег или…? — с тревогой спросил он.

— Или… — отозвалась Максим, глядя ему прямо в глаза.

Ей нужна такая работа, где стирается граница между жизнью и смертью. Где можно смотреть в лицо этой смерти не моргая. Только так она сможет контролировать свой «тёмный дар» и не утонуть в этом кошмаре. Сделку с богами она превратит в игру по своим правилам. Она ведь юрист. Она может всё.

Стадниченко Виталий. Дева и дух баньяна

Давным-давно в Юго-Восточной Азии на берегу Сиамского залива располагалась великая кхмерская империя. Она занимала территорию современной Камбоджи и частично Лаоса, Вьетнама и Таиланда.

Росло тогда на берегу моря священное дерево баньян огромных размеров с воздушными корнями. В баньяне жил дух природы — писеас, или как его ещё называли, — крунг пхат.

Недалеко от дерева возникла крестьянская деревня. Люди почитали священное дерево и приносили ему жертвы: цветы, благовония, варёный рис.

Жили в той деревне Донг и Тей, муж и жена. Они трудились в поле день и ночь, но оставались бедны. Они просили дух баньяна помочь им, но тот оставался глух к их мольбам.

И вот однажды к баньяну подошла юная дочь Донга и Тей, Меан. Она впервые принесла духу традиционную жертву — красные цветы. Когда писеас увидел её, он ощутил странное и непривычное волнение. Дух был уверен, что никогда раньше не видел этой девушки, однако она казалась удивительно знакомой.

Меан ушла, оставив цветы. А писеас понял, что не находит себе места. Он метался из стороны в сторону, пока не принял решение. Он полетел к царю богов Индре, чтобы спросить совета.

Индра даже отложил в сторону своё оружие ваджру в форме молнии и задумался. Наконец он сказал:

— Дело в том, что эта девушка когда-то была твоей женой. Вы очень любили друг друга и просили богов, чтобы в следующей жизни вы вновь встретились и смогли стать мужем и женой. Вы не хотели расставаться никогда. Но ты предал вашу любовь, в следующей жизни ты ушёл от мира и стал медитировать. И умер одиноким старцем. Поскольку жизнь твоя была пустой, её не наполнила ваша любовь, ты стал духом писеас. Ты до сих пор любишь эту женщину. Именно поэтому тебя гложет волнение. Теперь должен молить о своей смерти, чтобы переродиться вновь человеком.

«Что делать? — думал дух баньяна. — Что делать? Нет, просить о смерти не выход, — понял дух. — Даже если я умру… Пройдёт очень много времени, пока я снова появлюсь на свет, вырасту, стану взрослым. Меан к тому времени постареет. Как же мы поженимся? Да и проживёт она свою жизнь, будет у неё муж. Мне что, убивать его? Карму я себе точно испорчу и в следующей жизни больше не встречусь с Меан. Это ужасно».

Долго размышлял писеас, что делать, и вот придумал. Однажды Меан как обычно проснулась утром, встала с кровати и пошла умываться. И вдруг по дороге столкнулась с огромным удавом. Он был невероятно длинным и толстым. Тело удава было коричневым с тёмными, почти чёрными пятнами. Удав медленно полз к девушке. Меан в ужасе закричала. Змея остановилась и вдруг заговорила:

— Не бойся меня. Я не змея, а дух баньяна. В прошлой жизни я был человеком и тогда женился на тебе. Мы очень любили друг друга. Потому просили Индру, чтобы он позволил нам никогда не расставаться. И мы должны были встретиться в следующем перерождении вновь. Но по моей вине этого не произошло. Из-за моей ошибки жизнь оказалась неполной, и я переродился духом. Но всё-таки встретил тебя. И теперь ты должна стать моей женой.

Меан смотрела на удава со страхом: «Это дух баньяна?! Он говорит, что он мой муж? Эта склизкая змея — мой муж? Не верю! Спасите меня!»

Похоже, змея фыркнула.

— Не веришь, — осуждающе прошипел удав. — Ну что ж.

И тогда он превратился в прекрасного юношу. Он оказался прозрачным, как бусины из стекла. Сквозь него виднелось всё, что было за его спиной. Юноша ярко светился, словно китайский фейерверк. На голове вместо волос у него росли листья баньяна, а по предплечьям тянулись полоски коры.

— А теперь веришь? — Юноша гордо подбоченился.

— Теперь верю, — вынуждена была признать Меан.

Незнакомец, казалось, успокоился и расслабился.

— Я хочу, — сказал он, — чтобы ты никому не говорила, что твой муж — дух баньяна. Иначе будет очень плохо. Если кто спросит — я удав. Пусть так будет.

Это было странно, но Меан согласно кивнула. Она влюбилась в духа: то ли потому, что душа узнала прежнюю любовь, то ли потому, что тот, кто представился её мужем, был невероятно красив.

Не удержавшись, Меан коснулась духа. Она не удивилась бы, если рука прошла бы насквозь, но писеас оказался вполне плотным. Его тело приятно холодило руку Меан.

Так и стали жить: днём крунг пхат уходил, а ночью возвращался. Он ласкался к Меан, и они жили как муж и жена. Сначала девушка не знала, о чём говорить с ним, она наслаждалась тем, что смотрит на духа, а он на неё. Потом этого стало не хватать. Меан хотелось узнать о своём муже больше.

— Каково быть духом? — спросила она однажды.

— Скучно, — был ответ. — Ничего не происходит. Ничего нового. Я сижу в дереве, мимо ходят люди. Сначала одни и те же, потом новые, но такие же, как прежде. Это невероятное везенье, что я увидел тебя.

— А почему нельзя никому рассказывать о тебе?

— Женщина и дух не могут жить вместе. Это против правил. Против природы.

— Но удав?

— Пусть лучше будет удав. Змея — живое существо, как и ты. Вы из одного мира. С одной спицы Сансары.

Меан очень хотелось сделать что-то приятное духу. И она причёсывала и подстригала растительность на его голове, но листья отрастали вновь каждую ночь. Девушка не сдавалась. А дух баньяна терпел.

В одну ночь Донг и Тей услышали, что у их любимой дочери кто-то есть в комнате, тихо подкрались к двери и подглядели в замочную скважину. Что они увидели? Рядом с Меан был прекрасный юноша, явно не человек. По листьям дерева на его голове родители сообразили, что это дух баньяна.

Писеас догадался, что за ними наблюдают, и вышел из комнаты. Донг и Тей столкнулись с ним нос к носу и благоговейно замерли.

Писеас тяжело вздохнул и вернулся к Меан.

— Ничего страшного, — сказал он девушке. — Ты не говорила отцу и матери обо мне. Они сами всё увидели. Просто надо, чтобы такого больше не повторилось. Возьми завтра родителей в джунгли и идите на восток. Наткнёшься на огромный термитник. Рядом с ним закопан клад. Он сделает вашу семью необычайно богатой. Это дар от меня.

Так и произошло. Идти по джунглям было жутко. Казалось, что за каждым деревом прятался тигр. На ветвях деревьев бесновались обезьяны. Кричали какие-то птицы. Но вот Меан и родители нашли термитник, а возле него было зарыто большое количество золота и драгоценных камней. Радости было так много, что хватило бы заполнить ею ещё один Сиамский залив. Пришлось десять раз сходить домой и вернуться, чтобы унести всё.

Раньше семья была бедной, словно рыбацкая, а у кхмеров нет никого беднее рыбака, но теперь стала невероятно богатой. Они купили несколько десятков слонов и много другой живности. Больше никогда Донг и его жена не выходили работать в поле. Вместо них трудились работники, а клочок земли увеличился до размеров со столицу кхмерской империи Ангкор.

Но это стало позже. А сейчас Донг сказал Меан:

— Теперь ты жена духа баньяна. Люди должны это знать. Негоже, чтобы считали тебя невестой на выданье и стали ломиться в дом, предлагая брачный союз. Мы не сможем всем постоянно отказывать. Пойдут дурные разговоры…

Испугалась Меан и взмолилась:

— Нельзя рассказывать, что я живу с духом баньяна! Случится страшная беда, может, умрёт кто. А я испорчу карму на много перерождений вперёд.

Донг задумался ненадолго, помолчал. И твёрдо сказал:

— Но нужно что-то сделать. Раз ты уже замужем, мы не можем ничего не предпринять.

— Муж сказал, чтобы я всем говорила, что я жена удава. И дух баньяна людям удавом и покажется.

— Ну, значит, так тому и быть.

На следующий день Тей варила рис на всех, много риса. Донг побежал за вином, чтобы напоить гостей. Пригласили на свадьбу всю деревню, из соседних поселений тоже были приглашённые.

Некоторые перешёптывались, что Донг и его жена сошли с ума, украдкой косясь, дабы хозяева их не подслушали. Другие откровенно радовались тому, что могут даром наесться и напиться.

Тех, кто радовался за новобрачную и возносил молитвы богам за здравие и удачу молодых, было мало, но они тоже имелись. Одним словом, свадьба удалась, особенно после того, как дядька Ят, славный своим буйством, повздорил со всеми гостями сразу и вышел из побоища победителем.

Писеас всё время находился в образе удава, он возлежал на плетёном стуле, столь длинный, что не умещался на нём полностью. Хвост волочился по земле, время от времени на него наступали гости. Дух баньяна не обращал на них внимания. С морды гигантской змеи не сходила довольная, вполне человеческая улыбка. Дух объелся кур и риса и теперь дремал.

Его разбудило чьё-то истошное требование, что молодым пора уединиться, чтобы закрепить брачный союз.

Меан неохотно поднялась из-за стола, готовая уйти в свою комнату. Дух мрачно покосился на неё. Уходить ему не хотелось совершенно. Жертвенная еда никогда не была столь обильной, как на этой свадьбе, и дух ни разу не был так сыт, как сейчас. Но делать было нечего, традиции требовали, чтобы молодые сейчас удалились.

Меан думала, что её муж обернётся человеком — ну почти, но не тут-то было. Дух хотел лишь спать, что немедленно и сделал, не выходя из образа удава. А свадьба продолжила гудеть всю ночь.

Проснувшись, писеас очень удивился — он же не человек, а дух. Крунг пхат, в конце концов! И никогда раньше он не спал. Но вдруг…

Он же не становится человеком? Всё это его так взволновало, что он снова полетел советоваться к Индре. Царь богов долго смеялся.

— Нет, ты не становишься человеком. Не сейчас. Но ты забываешь, что ты дух природы. А природа тоже живая. Просто влюбившись, ты ожил. Раньше был мёртв как камень, а сейчас живее, чем дерево, в котором живёшь. Именно любовь делает всех живыми. Даже меня. Кто я без своей жены Индрани? А раз ты влюбился и ожил, время от времени будешь спать. Редко, раз всё-таки дух, но даже боги иногда спят.

Богатство, которое свалилось на Донга и семью, не осталось не замеченным соседями. Люди шептались, что это благодаря мужу Меан, удаву. Он ползает по джунглям и находит зарытые клады. А почему нет? Муж Меан явно был необычным змеем. Возможно, он пришёл от Васуки, царя нагов, или даже от бесконечного змея Шеши?

Много мужчин из деревни отправлялись в джунгли, надеясь увидеть того удава, находящего очередной клад. Вдруг удастся похитить сокровище из-под носа мужа Меан? Но всё было зря, смельчаки возвращались с пустыми руками.

Казалось, счастью Меан и её мужа не будет конца. Но и этот холм смыло дождями. Один за другим умерли Донг и Тей. Иногда Меан просыпалась от ужасного скрипа. То тяжело проворачивалось колесо Сансары. «Скрип-снап». Обод великого колеса сминал время в своём неостановимом движении. И время поддавалось ему. Умерли родители, соседи. Издалека пришла весть, что умер вечный император.

Однажды дух баньяна пришёл домой и словно впервые вгляделся в лицо жены. Оно было покрыто мелкими морщинами, Меан неумолимо старилась, а дух баньяна по-прежнему выглядел молодым и прекрасным.

«Это случится, Меан умрёт, а я буду жить без неё, — вдруг понял писеас. — Может, к баньяну подойдёт незнакомая девушка, и это будет она в следующей жизни. Всё начнётся сначала, я буду привыкать к другому лицу, к другому имени… Не хочу».

Этой же ночью дух баньяна стоял возле своего дерева и молил о смерти. Почему-то он не хотел самолично предстать перед Индрой, так было неправильно. Писеас не мог объяснить почему, но чувствовал, что иначе нельзя. Поэтому он стоял на коленях и обращался к богам как обычный человек.

Утром Меан проснулась и ощутила холод в груди. Влекомая непонятными эмоциями, она дошла до баньяна. Дерево стояло засохшим. Всё поняв, Меан взвыла и упала ничком на землю.

Она прожила ещё много лет, в богатстве и роскоши, но абсолютно одна.

Прошла тысяча лет. Молодой человек бежал по Пномпеню, столице Камбоджи, он спешил на самолёт. Но вдруг словно споткнулся и остановился поражённый. Навстречу шла незнакомая девушка. Он был современным человеком и не верил в переселение душ. Но его заполонили воспоминания. О жарких поцелуях, которые были не здесь и не сейчас. О душных днях и скрипе веток за окном. О тёплой женщине рядом, которая слушала ночь вместе с ним. Это было. Было же?

«Скрип-снап». Мало что могло остановить колесо Сансары. Но имелось одно, что было сильнее его. Любовь.

Трофимова Анна. Зажигалка

Из тёмных веков

1.

Я несколько раз чиркаю серебряной зажигалкой, наблюдая, как выскакивают искры из-под кресала. Завораживает. Нескончаемо и бесконечно. И рождение огня в миг соприкосновения элементов по-прежнему заставляет меня не отрываясь смотреть на это чудо: как камень, металл, колёсики, зубчики рождают мощнейшую стихию. Нет, я не курю. Зажигалка и спички помогают вспоминать, думать и принимать решения. А ещё немного потянуть время перед принятием какого-нибудь судьбоносного решения. Например, какой кофе выпить сегодня: латте, капучино или раф.

— Вы выбрали? — с мягкой улыбкой спрашивает бариста.

Я никогда не хожу в одно и то же кафе, чтобы ко мне не привыкали. А это, увы, возможно. Люди начинают искать меня глазами, улыбаться как старому знакомому или даже другу, а потом переживают, что я не пришёл третий раз в их заведение. Воспринимают это порой даже как предательство. А это не так. Просто такая реакция на меня почти у всех, такова моя суть — притягивать и вызывать доверие. Короче, истинное для меня благо, что кофеен множество.

Но сегодня сердце потянуло именно сюда. Почему интересно.

— Так что?

— Пусть сегодня будет на ваш выбор, — говорю я конопатой рыжей девчонке, которая правит кофемашиной.

— Это как? — удивляется она.

Народу в заведении нет, и я могу чуть дольше поговорить. С кем-то. Не привлекая внимания сторонних наблюдателей, разобраться, почему я зашёл сюда. А это сейчас самое важное «почему».

— Ну есть же кофе, который нравится вам самой? — Я читаю имя на её бейджике. — Проня, какой кофе любите вы?

Она густо краснеет и отвечает, потупив взор:

— Я люблю… лавандовый раф, но сильнее всё-таки — капучино с корицей. И можно добавить сироп. Например, лесной орех. Получается сразу сладко. Можно без сахара.

— Давайте такое. Без сахара. Но с сиропом.

Я стою у витрины и внимательно разглядываю прекрасные пирожные, пока она готовит свой любимый кофе. Не раф.

Щёлкаю ещё пару раз зажигалкой. Кто она? Кто?

— У нас не курят, — говорит она, не оборачиваясь.

— О нет, я не курю. — Я убираю в джинсы металлическую зажигалку. — Я так думаю. Анализирую. Вспоминаю.

— А-а-а… — недоверчиво тянет она, наливая сироп в белую чашечку с толстыми стенками. — Навязчивые движения?

— Вы что, психолог?

— Сейчас все психологи. — Проня взбивает молоко и выливает его красивым цветком поверх чёрного напитка. Чёткие до автоматизма движения. Загляденье.

— Это точно: все психологи, все в ресурсе, все в потоке. — Бариста лишь улыбается моей шутке. Я рассчитывал на большее — хотя бы на смех. Беру кофе и сажусь за столик. — Тайные знания выпорхнули в мир как бабочки.

Народу по-прежнему нет. Я один. Ну и она. Проня. Что за имя? Прасковья? Параскева?

— Тайные знания? Вы тоже смотрите эти ролики про загадки человечества, звероящеров, рептилоидов и закопанные по второй этаж дома?

— Нет, — без комментариев отвечаю я.

— Ну, значит, вы их снимаете! — рассмеялась она.

— Нет, не снимаю. Не смотрю и не снимаю. Мне не за чем. Я знаю истину. Это всё происки врагов людских — запутать, затуманить, сделать так, чтобы правды вы никогда не узнали.

— Мы? — В её голосе звучит беспокойство и даже немного страха. Надо бы замолчать, иначе я не пойму, кто она. Только в тишине возможно услышать истину.

— Я не смотрю ролики о рептилоидах, потому что насмотрелся уже.

Она молчит. Протирает кофемашину.

— Желаете десерт? — спрашивает наконец.

Я почти допил кофе, что-то она и правда задумалась сильно. Но я искренне надеялся, что сладкого здесь мне не предложат.

— А что у вас есть… нежирное? — даю я слабину.

— Штрудель совсем не жирный, если подать без сливочного крема и мороженого. Яблочный штрудель.

— Подойдёт, — решаюсь я. — Штрудель яблочный. Один. Без мороженого. И американо.

Она приносит мне ещё один кофе и рулетик из тончайшего слоя теста с ароматной начинкой. Яблоки я люблю. Ем. Можно. Корица чувствуется, гвоздика и немного аниса. Вполне себе приемлемо. Даже лучше, чем приемлемо.

Проня за высокой стойкой кофейни и не видна совсем. Слушает. Аудиокнигу. Жмурится как котёнок. Что за книга? Я напрягаю слух.

«Всё ещё здесь? — Сфинкс открыл глаза, перед ним стояла огромная красная птица с золотым хохолком на голове. — А-а-а... — зевнул Сфинкс. — Это ты, Феникс... Материализовался уже? — Сфинкс открыл глаза. — Новые загадки придумал? — спросила красная птица тихо и вкрадчиво. — Придумал! — ответил Сфинкс. — Что было раньше: яйцо или курица?!»

Девочка интересуется мифологией. Хорошо. Значит, я точно по адресу.

— Проня, вы студентка?

— Нет, — бурчит она. — Я буду поступать. В этом году получится, уверена.

— А факультет — история искусств, полагаю?

— Да, но… — Она выходит ко мне из-за витрины и внимательно смотрит на то, как я растерзал штрудель, отделив начинку от теста. — Вам нельзя? А я предложила десерт… ой… простите.

— Мне жирное нельзя, — улыбаюсь я и достаю розовую таблетку с ферментами, глотаю. — Печень почти растерзана.

— Печень — это единственный орган человека, способный к восстановлению! — выпаливает она какой-то рекламный текст из информационного ящика.

— Это всё сказки. Мифология. Мифы. В каждом веке рождаются свои. Как без них существовать?

— Мифы. Вот на них и проваливаюсь.

— На Египте? — решаю уточнить я. Мысли я не читаю. Так что… как вариант. Но надеюсь, что не угадал. С Египтом я ей помочь не смогу.

— Древняя Греция. Не могу запомнить их имена.

— Чьи? — Я напрягаюсь.

— Ну богов же! Кто есть кто, кто кому кем приходится. Как блок какой-то. Читаю, учу, помню. Нравится, понимаю! Как будто…

— Как будто с тобой всё было, да?

— Да! Особенно некоторые, прямо картинки вижу. Визуализация у меня развита хорошо. А когда отвечать надо, рассказывать, галочки ставить в тесте — всё исчезает. Магия какая-то. Как ластиком — вжик! И нет ничего.

— А… Да, магия… — Вот почему я обратил на неё внимание.

Она тоже в заточении. Как я, как многие из нас. Только я смог преодолеть его в этой жизни. А она пока нет. И не пускает её туда, к истокам, к корням, где всё станет ясно и понятно. А она тянется, душа её тянется.

О боги! За что вы так с ней? Уж кто меньше всего винил вас в участи своей, так это она, безропотно спустившаяся вниз за мужем и радующаяся цветению любимых растений лишь раз в год! Бедняжка. Зачем, зачем вы так жестоки с ней?

— Я люблю читать всякое такое. — Проня стучит по наушнику. — Ну как читать… Слушаю больше. Одним ухом, — чуть виновато улыбается она. — Может, поэтому не задерживается? Ну знаете… в одно ухо влетает, в другое — вылетает!

— Нет, в другом дело.

Я опускаю взгляд и изучаю прекрасный цветок, который она нарисовала мне в чашке горячим молоком. Это её дар — видеть и передавать прекрасное всем. Да вот хоть в чашке капучино! Она готова заставить весь мир расцвести и благоухать на радость смертным. Лишь надо вернуть ей память!

Понимаю, что мрачно выгляжу. Суровый дядька решил заговорить с этой пигалицей. Может, ей страшно уже стало? Но… нет? Выглядит заинтересованно. Думает, что я сейчас открою ей великую тайну? Увы, я могу только дать направление, а всю работу придётся делать ей. И да. Она всё-таки чувствует родственную душу. У нас с ней одни вибрации. Это невозможно не ощутить.

— А мы не виделись с вами? Вы часто сюда приходите?

— Сюда первый раз. Виделись? В этом воплощении вряд ли. Но… я могу помочь переломить блок, преодолеть завесу и запомнить, точнее, вспомнить все события древних мифов.

— Вы репетитор?

— Учитель, можно сказать, точнее — просветитель.

— А. Поняла. Нет. У меня нет возможности оплачивать занятия. Простите. Мне еле на жизнь, если это можно назвать жизнью, конечно, хватает. Какой-то сплошной ад.

— Так и есть, — грустно улыбаюсь я. — Пока не вспомнишь, так и будет. Но знаешь, для некоторых ад может быть домом, если там есть тот, кто любит тебя, кого любишь ты.

— Я не поняла. — Проня смотрит на меня и с интересом, и с опаской.

Для первого общения, мне кажется, более чем достаточно. Я, конечно, приду сюда ещё раз, но попозже… А пока надо уходить, чтобы не вызвать случайно наших стражей памяти. Ибо нечего колыхать пространства нити золотые и струны мироздания путать. Кто-то решил, что мы лишние в этом мире: «Закинем их на самое дно, чтобы они не начали вспоминать! А то ещё вернут свои силы! А то вернутся в светящемся величии и, вырвавшись со дна, воспрянут!» Нет! Так дело не пойдёт! Я не позволю тем, кто правил этим миром и был посвящён в тайны Бытия, прозябать в Забытии. Я смогу восстановить справедливость. Чего бы мне это ни стоило. Я этого хочу. Это моя миссия. Мой путь. Вернуть всё на круги своя. Мы вспомним всё, что сокрыто во тьме веков.

Пора. Дам ей всё-таки ещё пару советов.

— Читай книги по мифологии, читай. Неважно, что не запоминаешь, в какой-то миг прорвёшь завесу упорством своим. Пей гранатовый сок. И вот ещё… — Я кладу щедрые чаевые на столик, а сверху денег — свою серебряную зажигалку.

— Спасибо. Я не курю. — Её щеки вспыхивают от смущения.

Как она прекрасна. И как я его понимаю, не зря он попросил найти её. Верил, что помогу. Знал, что случайные встречи вовсе не случайны. И он скоро найдёт её. Я это чувствую. Он уже в пути.

— Навязчивые движения бывают разные… Проня.

Я знаю, что она всё вспомнит. Ведь я принёс ей пламя памяти и просвещения. А ещё знаю, что она читает сейчас на зажигалке моё имя «Προμηθεύς». И это небольшой шаг к воссозданию нашего мира. Мы вырвемся из забвения, вырвемся из мраморных статуй и будем не только на страницах учебников истории. Мы оживим наш миф снова.

2.

На моей раскрытой ладони лежит серебряная зажигалка. Незнакомые буквы мелькают перед глазами, как у дислексика — разбегаясь, собираясь и снова меняясь местами. Я никак не могу прочитать выгравированное на стальном корпусе. Я даже не понимаю, на каком языке это написано. Но вдруг…

Вдруг всё словно встаёт на свои места. Я будто прозрела в один миг, лишь чиркнув зажигалкой. Огонь вспыхивает на конце фитилька и развеивает наложенные на мою память чары. Он горит, а по моим щекам текут слёзы. Как могла я забыть тех, кого так любила?! Я вижу их лица сначала как сквозь тончайшую полупрозрачную ткань, но спустя мгновение она будто исчезает, и я могу увидеть их глаза. Мать — тонко чувствующая природу. Отец — строгий, но так любящий всё и всех, порой даже слишком. Я смеюсь. Моя здешняя жизнь перестаёт быть значимой, мой дух, моя душа заключена в этой невинной девочке, впрочем, я была такой же... когда-то.

…Когда-то я обожала цветы, и они отвечали мне тем же: говорили со мной, рассказывая обо всём, что происходило на свете. В тот день я увидела его. Чёрные глаза горели неведомым мне, неземным огнём, притягивая и завораживая.

Огонёк зажигалки гаснет, я порывисто захлапываю серебряную крышечку и крепко сжимаю её в руке. Это очень ценный дар, как отблагодарить того, кто дал мне его?

Я ополаскиваю одной рукой кофейные чашечки, убираю мусор со столиков. Да, то, что вспомнила, безусловно, ценно и важно. Но работу в этом воплощении никто не отменял. Что за повинность у меня, чем я прогневила богов, что работаю баристой в крошечном кафе? Что сделала я не так? В какой момент мой мир рассыпался? И как смог всё вспомнить тот, кто оставил мне зажигалку? «Как много вопросов. Как мало ответов», — читаю на одном из плакатов на кирпичных стенах кафе и улыбаюсь мемной фразе. Но ответов не просто мало, их нет вовсе.

Я поправляю засушенные цветы лаванды в стеклянной вазочке на столике и… и понимаю, что цветки источают сильный аромат. Дотронувшись до веточек, ощущаю, что они оживают под моими пальцами. Возможно ли такое?! Какие ещё чудеса ожидают меня, пробудившуюся от многовекового сна?

Тепло. Внезапное тепло, нет, даже жар. Так уже бывало когда-то. Спиной чувствую, что кто-то вошёл. Мне страшно обернуться, я будто увижу кого-то очень важного. Но…

На моё плечо опускается горячая рука. И сердце откликается — начинает биться радостно.

— Как же долго я искал тебя, — слышу я низкий мужской голос с лёгким акцентом. — Как же далеко тебя спрятали.

Я боюсь обернуться. А вдруг он не узнает меня в этом фирменном фартучке кофейни, ненакрашенную, тревожную, с испуганным взглядом?

Всё-таки медленно оборачиваюсь, наклонив голову и боясь поднять глаза на… мужа.

— Ты точно такая же, как тогда, в первый день нашего знакомства. И снова рассматриваешь цветы, будто они говорят с тобой.

— Оживляю, — тихо отвечаю я. — Я их оживляю.

— Оживляешь, конечно. Что может ещё делать богиня подземного мира? — Он смеётся, обняв меня. — Больше никогда. Больше никуда. Никаких «пойду к подружке», «загляну на часок к матушке», «поболтаю с нимфами». Только вместе. Или идём, или нет. Договорились? А то опять исчезнет весь мир, пока ты отлучишься.

Я поднимаю глаза.

Это он. С точностью до завитка чёрных волос над ухом. Его морщинки в уголках глаз, его нос с горбинкой, его голос, его руки, его запах.

Прижимаюсь так сильно, что никакие силы бы меня не оторвали от любимого.

— Милая моя, у меня доставка. — Ни тени боли, неловкости, ни капли сожаления.

— Что? — Не могу поверить своим ушам. — Что?!

— Совпадение? — Он смеётся. — Не думаю.

Муж протягивает мне телефон. На его экране я читаю: «Макиато. Капучино. Лате. Двойной эспрессо. 4 круассана».

Реальность резко вклинивается в наш мир.

— Но как?!

Я делаю шаг назад и вижу его одежду. Форма доставщика. Я разрыдалась бы, если бы не его взгляд. Чёрные глаза сияют. В них горит огонь, как раньше.

— Всё это неважно. Это лишь миг, который пройдёт. Нам надо прожить эту жизнь

— Что?

— Макиато. Капучино. Лате. Двойной эспрессо. Четыре круассана. А после этого я вернусь к тебе.

Я, задыхаясь от возмущения и несправедливости, выполняю заказ, протягиваю ему пакет, он быстро убирает его в квадратную термосумку. Дотрагивается до моих рыжих волос, и они будто начинают пылать, становятся ярче от его касания.

— Ты тоже только сегодня вспомнил?

Он разгибается и отвечает с улыбкой:

— Меньше часа назад на улице меня остановил Он, и я очнулся. Вмиг. Я умолял, спрашивал, как найти тебя. Он ответил: это будет неожиданно и случайно. Мы начали пробуждаться.

— Но почему сейчас, спустя столько…

— …веков, — заканчивает он. — Потому, что кому-то надо, чтобы мы вернулись. И знаешь… я не хочу знать, кто за этим стоит и почему мы тогда все забыли.

— Ты не жаждешь справедливости и мести? Ты ли это, Аид?!

— А ты хочешь кому-то отомстить? — с грустной улыбкой спрашивает он. — Ты знаешь кому? Я так устал, Персефона, так устал… Нет, правда, мне кажется, я понимаю, что мы тогда просто выдохлись, устали править и решать судьбы мира, поэтому и забыли, кто мы. Сил в нас не осталось, любимая. И сейчас мне хочется просто прожить эту жизнь с тобой.

Мой муж, величавый и сильный, легко вскидывает термобокс на спину и грустно говорит:

— Мне правда всё равно. Спустя столько жизней — всё равно. Я бы даже согласился просто найти тебя и не вспоминать ничего. Но… видно, было невозможно одно без другого.

Он подходит к двери, оглядывается.

— Я вернусь. Жди. Вернусь. И всё расскажу тебе. Потом.

Аид выходит из кафе и шагает с квадратной сумкой на спине по улочке по своим земным делам.

Всё это время я не выпускаю из рук зажигалку. Сквозь слёзы смотрю, что на ней выгравировано. Буквы больше не скачут, и я спокойно читаю на древнегреческом: «Прометей».

Он снова выводит из тёмных веков.

Только теперь не людей, а нас, богов.

Шаурова Екатерина. Бестия озера Чаныр

Едва ночь раскрыла объятия над Васадором, молодой владыка мирдов Содогар сел за письменный стол. Больше всего хранителю континента нравилось работать в тишине и спокойствии. Сделав глоток горячего чая, он стал разбирать письма, которые днём передал целитель. Первая голубиная весточка гласила, что в Вудгарде скончался король Эйдан и на престол взошёл его сын Олвин. Вздохнув, Содогар написал в ответ несколько добрых слов об обоих правителях, хотя насчёт второго у него всё-таки были некоторые сомнения. В истории человечества королевский титул не всегда доставался достойному. Поэтому Содогару больше по душе был уклад Васадора, где владыка сам выбирал себе преемника — тагара. Во втором письме обсуждались важные торговые вопросы с Беренхеймом. Содогар задумчиво потеребил чёрные как смоль усы, а затем размашисто написал «Согласен», поставил дату, подпись и печать с помощью перстня. Третье и последнее в тот день письмо больше всех привлекло внимание владыки. Оно было от старосты деревни Заболотье. Сообщение гласило:

«Светлый владыка Содогар! В нашем озере Чаныр месяц назад завелась жуткая бестия. Изловить никак не получается. Уже пропала одна девица. Поодиночке больше не ходим, боимся. Только на ваш народ осталась надежда! Помогите, древних богов ради!»

Содогар нахмурился, написал в ответ несколько строк и поёжился. На календаре была последняя неделя сезона пекла, однако ночи уже стали холодными. Владыка вздохнул и закрыл окно, которое любил держать открытым, чтобы воздух всегда оставался свежим. Затем Содогар аккуратно разложил бумаги на столе — этим ритуалом он завершал каждый свой день, заодно наводя порядок в мыслях. Задувая свечу и ложась спать, владыка подумал, что этот поход обещает быть интересным, а возможно, и опасным.

Владыка проснулся рано утром и первым делом взялся за перьевую ручку и бумагу. На время отъезда нужно было передать бразды правления тагару, которым был уже немолодой мирд Лоран. Содогар составил записку с объяснением, куда и зачем направляется, а также с наставлениями, в каком русле продолжать работу, затем свернул листок и открыл дверь в коридор.

— Доброе утро! — поприветствовал он несущего службу гвардейца и протянул ему записку. — Передай, пожалуйста, Лорану перед построением.

— Прекрасного тебе дня, владыка! — ответил тот. — Будет сделано!

Содогар кивнул и хотел уже закрыть дверь и начать сборы, как вдруг в коридор вошёл другой гвардеец — его закадычный друг Калленгор. Пересказав товарищу суть письма, Содогар предложил ему отправиться в путь вместе. Калленгор был из тех, кто любил приключения, поэтому, ожидаемо, согласился.

Не прошло и часа, как ворота замка открыли, и оттуда по деревянному мосту на конях проскакали двое мирдов, облачённых в длинные коричневые плащи поверх кожаных доспехов. На поясах у них красовались мечи в ножнах. Путники поехали навстречу солнцу, которое медленно поднималось из-за Вечного леса, пробиваясь сквозь стелившийся по полю туман.

— Как думаешь, правда всё это или померещилось крестьянам? — спросил Калленгор, задорно улыбаясь и сверкая карими глазами. Его молодая кобылка, наслаждаясь утренней пробежкой, вопреки всяким приличиям так и норовила обогнать коня владыки.

— Думаю, не зря съездим, — просиял Содогар. — Вряд ли староста будет просто так о помощи просить.

— Так или иначе, я рад, что наконец-то удалось выбраться из замка и хоть немного развеяться, — сказал Калленгор и, помолчав, добавил: — Интересный ты всё-таки, Содогар. Всегда первым рвёшься всё проверить, хотя мог бы сидеть в тепле и уюте. Вон корольки у людей всё своим лордам поручают.

— Успею ещё поручить, — ответил владыка, усмехаясь в усы. — Хочу сначала все передряги на собственной шкуре прочувствовать. Иначе что я за правитель такой?

— И то верно, — согласился приятель.

Было зябко, но солнце, розовея, поднималось всё выше, даря надежду на скорое тепло. Впереди из кустов выскочила лиса и, глянув на путников, так же быстро скрылась.

— Как, кстати, жена отнеслась к твоему отъезду? — спустя долгую паузу спросил Содогар, пытаясь перевести тему. Ему было неловко рассуждать о себе как о владыке.

— Ой, она только рада немного отдохнуть от меня, — улыбнулся Калленгор. — Да и дети с удовольствием потом будут слушать о наших приключениях.

Эти совсем невинные слова слегка кольнули Содогара в сердце. Владыка был почти на сотню лет старше своего приятеля, но дома его никто не ждал. Там не звенел детский смех, а вещей не касалась женская рука. Содогар с грустью подумал, что «когда-нибудь» может превратиться в «никогда».

Погрузившись каждый в свои мысли, путники доехали до Вечного леса — самого загадочного места не только в Васадоре, но и на всём континенте. Шли годы, десятки, тысячи лет, но на этой земле не упало ни одно дерево, не завял ни один цветок. Издревле мирды верили, что здесь обитают триединые боги Тирос и Мирана, которым они поклонялись.

Содогар первый вступил на тропу Вечного леса. Калленгор поехал следом.

— Боги, как здесь красиво, — вполголоса сказал гвардеец, заворожённо, будто в первый раз оглядывая лес.

Содогар кивнул.

Этой дорогой мирды пользовались редко, но именно здесь пролегал кратчайший путь до озера Чаныр. Путники ехали не спеша, чтобы кони не споткнулись, и обсуждали разных существ, которые встречались им в жизни. Оба мирда чувствовали себя обнажёнными перед богами, и ощущение это нагнетала сгущавшаяся туча. Когда стало трудно отличить день от вечера, Содогар и Калленгор поняли, что настало время сделать привал. Мирды установили небольшую палатку, привязали коней и достали съестное. Едва путники стукнули друг об друга пару сваренных вкрутую куриных яиц, грянул гром.

— Гроза в Вечном лесу — это что-то, наверное, значит, — поёжился Калленгор.

Молния промелькнула прямо над головами путников, и раскат грома оглушил их на несколько мгновений.

— Определённо, — пробормотал Содогар и следом громко проговорил: — Древние боги! Я — Содогар — владыка Васадора, хранитель континента и ваш покорный слуга. Со мной гвардеец Калленгор. Мы пришли с миром. За что вы гневаетесь на нас?

Лес озарила ещё одна вспышка, сопровождающаяся громом, и перед путниками появился призрачный образ мужчины с мечом.

— Тирос… — проговорили Содогар и Калленгор, преклонив колени.

— С миром? — притворно удивился бог и указал на мечи мирдов. — Только не говорите, что вы едете к несчастному существу, чтобы просто поговорить?

— Для начала мы бы хотели поговорить с местными жителями и узнать подробности, — сказал Содогар. — Но оправдываться смысла нет. Бестий, опасных для общества, мы уничтожаем.

Тирос вздохнул и сделал движение рукой, позволяя мирдам встать, и те поднялись на ноги.

— Знаю, вы стремитесь защитить людей, — снисходительно проговорил он. — Эту же цель преследую и я. Вы нужны местным жителям. Но не спешите с выводами. Что будет, если существо погибнет зря?

На последних словах видение стало таять и вскоре исчезло, оставив мирдов в раздумьях.

— Что ж, значит, нужно узнать, откуда это существо взялось, — сказал Содогар и понял, что больше не хочет называть его бестией.

— Действительно, — усмехнулся Калленгор. — Во что это я сегодня спросонья ввязался? Вот уж не предполагал, что сам Тирос к нам с мечом явится.

Вскоре небо начало проясняться. Мирды поели и двинулись в путь.

На закате Содогар и Калленгор приехали в деревню Заболотье и остановились возле деревянной постройки с табличкой «Трактир "Приют земледельца"». Из трубы на крыше заведения вился густой дым. Дверь трактира со скрипом открылась, и оттуда поспешно вышел мужчина средних лет.

— Добрый вечер, — проговорил он, переминаясь с ноги на ногу. — Вы, должно быть, мирды?

— Добрый вечер, да, — ответил Содогар, спрыгивая с коня.

— Добрый вечер! — поприветствовал Калленгор и тоже спешился.

— Мы вас так ждали! — продолжил мужчина, взъерошив слегка тронутые сединой волосы. — Я — Ронан, староста Заболотья и хозяин этого заведения. Простите великодушно меня, деревенщину, совсем не знаю, как к вам правильно обращаться…

— Я — Содогар, владыка Васадора, — представился мирд и, указав на товарища, добавил: — А это гвардеец Калленгор.

Глаза старосты округлились, и он уже хотел преклонить колено, но владыка его остановил:

— Нет-нет, не стоит. Мы не в замке, так что давайте просто по именам друг к другу обращаться.

— Ох, неловко-то как. Мы и не думали, что сам владыка приедет в наше захолустье, — сказал Ронан.

— Очень живописная деревня, — поддержал беседу Калленгор.

Вновь раздался скрип двери, и из трактира выбежал парнишка с голубыми глазами и непослушной шевелюрой цвета соломы. Он оказался похож на Ронана во всём, кроме цвета глаз. У старосты они были карие.

— Гленн! Позаботься о конях наших гостей, — сказал ему староста и, гордо улыбнувшись, пояснил: — Это мой сын.

— Прекрасного вечера! — сказал Гленн, глядя на мирдов с восхищением, и, беря коней под уздцы, добавил: — Позволите?

— Добрый вечер, спасибо, — хором ответили Содогар и Калленгор.

Гленн повёл коней в конюшню.

— Пойдёмте скорее внутрь, — пригласил Ронан, указывая на дверь трактира.

Внутри оказалось просторно и уютно. Слева располагалась стойка, где можно было заказать еду. Сейчас она пустовала. Содогар предположил, что за ней обычно стояли Ронан или Гленн. Рядом со стойкой молодой бард играл на лютне и пел что-то о любви. Остальное пространство занимали столы со скамьями. За ними сидели жители деревни. Они весело обсуждали насущные вопросы, одна компания играла в кости. Однако, когда в трактир вошли мирды, многие посетители перевели взгляд на них и стали перешёптываться. Не каждый день к ним заявляются незнакомцы с мечами на поясах.

— Вот, садитесь сюда, пожалуйста, — сказал Ронан, указывая на свободный стол у окна. — Сейчас принесу вам вкуснейший ужин. Такого вы наверняка не пробовали!

Староста-трактирщик быстрым шагом направился на кухню, которая располагалась сразу за его стойкой. Содогар тем временем выглянул в окно и помахал рукой мальчишкам, которые с улицы смотрели на него с Калленгором. Вскоре Ронан вернулся с огромным подносом и, выставляя еду на стол, принялся комментировать:

— Гороховый суп, жаркое из баранины с луком, запечённый карась с картошкой.

Трактирщик оставил поднос на ближайшей тумбе и сел рядом с мирдами.

— Спасибо, Ронан, — поблагодарил Калленгор. — Я сегодня голодный, как яроволк.

— Спасибо, — сказал Содогар. — Расскажи нам, пожалуйста, про озёрную бестию.

Ронан на мгновение замялся, словно собираясь с мыслями. Затем глубоко вздохнул и начал рассказывать, глядя куда-то в сторону:

— Всё началось около месяца назад. Тогда пропала Виенна. Она каждый день выходила на озеро за рыбой, кормила семью. Отец-то у неё пару лет назад богам душу отдал, остались мать и две младшие сестрёнки. Они в тот день ждали Виенну до самого вечера, но она не вернулась. На следующий день мы нашли её лодку, прибитую к берегу. Самой Виенны не было. Только обрывок сети, и странные отметины на борту лодки, глубокие царапины... как будто от когтей.

Он замолчал, словно заново переживая те тревожные дни.

— Потом пропала рыба из озера. Ну, пропала и пропала, мы не сильно беспокоились. Мало ли, может, хищник какой завёлся. Мы пробовали ставить сети, но их либо рвут, либо утаскивают целиком. Можно и карасей в пруду ловить. А несколько дней назад, ночью, мы слышали ужасный рёв... такой, от которого волосы вставали дыбом. И шёл он со стороны озера.

Голос старосты дрогнул.

— С тех пор никто не выходит на Чаныр. Все боятся.

Ронан замолчал, глядя на Содогара и Калленгора с надеждой.

— Люди говорят, что это чудовище. Озёрная бестия.

Содогар нахмурился, внимательно слушая. Калленгор уже набросился на еду, уплетая за обе щеки.

— А ты сам, Ронан, что думаешь? — сказал Содогар. — Веришь в бестию?

Староста вздохнул:

— Я не знаю, владыка. Но кто ещё может творить такие вещи? Я видел эти царапины на лодке, я слышал этот рёв. Я не знаю, что это, но это что-то опасное. И оно лишает нас покоя.

— Хорошо, Ронан. — Содогар кивнул, понимая отчаяние старосты. — Мы разберёмся. Завтра утром отправимся на озеро и постараемся выяснить, что там происходит.

— Спасибо вам, владыка, — облегчённо выдохнул Ронан. — Спасибо. Мы надеемся на вашу помощь.

Калленгор, доев жаркое и принявшись за карася, промычал сквозь зубы:

— Не переживайте, староста. Если там какая-то тварь завелась, мы её обязательно выкурим! И если у вас есть еще эль, я бы не отказался. Больно уж аппетит хороший!

Ронан улыбнулся:

— Конечно, эль будет. Вишнёвый. Сейчас принесу. А насчёт места, завтра утром я вас отведу.

Староста встал и направился на кухню, а Содогар, глядя в окно, подумал: что же их ждёт в этом Заболотье? Чудовище или что-то более прозаичное, но не менее опасное? Да и слова Тироса не давали покоя. Содогар, Калленгор и Ронан ещё около часа говорили обо всём на свете. Затем староста проводил мирдов в их комнаты. Следующий день обещал быть непростым.

Содогар проснулся рано. Он облачился в доспехи, закрепил на поясе меч, спустился на первый этаж и занял тот же стол у окна, за которым они с Калленгором и Ронаном сидели накануне вечером. Было тихо, если не считать доносившегося из кухни стука посуды. Судя по всему, подготовка к приёму посетителей шла полным ходом. Содогар посмотрел сквозь окно на розовеющее солнце и в очередной раз прокрутил в голове слова Тироса:

«Что будет, если существо погибнет зря?»

Бог явно намекал на то, что в этом деле всё не то, чем кажется на первый взгляд. Никогда прежде Тирос не являлся Содогару. Сидя у окна, владыка вернулся к мимолётной мысли, посетившей его ещё в Вечном лесу: почему Тирос пришёл к нему именно в образе отца-воина, а не юноши или старца? Или почему вместо него не пришла богиня Мирана?

— Ох, владыка Содогар, вы уже проснулись! — воскликнула внезапно появившаяся полноватая женщина средних лет. У неё были яркие голубые глаза, а из-под платка выглядывала толстая коса каштановых волос. — Я Грета — жена Ронана и мать Гленна. Мы втроём держим хозяйство. Желаете на завтрак запеканку и печёное яблочко?

— Ради богов, просто Содогар, — улыбнулся владыка. Грета показалась ему доброй и простодушной женщиной. — Приятно познакомиться. От завтрака не откажусь. О, а вот и Калленгор!

Гвардеец, широко улыбаясь, спускался по лестнице и направлялся к столу.

— Доброе утро! От запеканки с печёным яблоком и я не откажусь, — сказал он и сел напротив Содогара.

— Сейчас принесу! — просияла Гретта, и стало заметно, что у женщины не хватало переднего зуба, что, однако, компенсировалось исходившим от неё внутренним светом и теплом.

Грета поспешно ушла на кухню и через некоторое время вернулась с подносом, на котором был завтрак для путников. Выставив на стол еду и чай, она ушла на кухню, сославшись на дела. Когда завтрак оказался доеден, на лестнице раздались шаги, и вскоре показался Ронан.

— Доброе утро! — сказал он, садясь на скамью рядом с Калленгором. — Вижу, вы уже позавтракали. Каков план действий?

— Говорят, утро вечера мудренее, — начал Содогар. — И вот я подумал, а у Виенны какие отношения с другими жителями деревни?

— Да это милейшей души человек! — ответил Ронан. — Она одна и за семьёй ухаживает, и соседям в помощи не отказывает.

— А недоброжелателей у неё не было? — поинтересовался Содогар.

— Коли девка видная, так найдутся, наверное, — добавил Калленгор.

— Ну разве что Илза на неё косо смотрит, — сказал Ронан. — Ох, не хотелось об этом говорить, дело это их, личное. Но раз нужно, вам скажу. Илза давно бегает за Бранном, а тот любит Виенну. Но Виенна ему отказывает: говорит, не может создать с ним семью, пока нужно помогать матери и сёстрам. Парень настойчивый, однако. А бедная Илза от любви изнывает. Мне её даже жалко. Но она девка-то недурная. Вряд ли могла как-то навредить Виенне, если вы за этим спросили.

Содогар задумчиво погладил усы. «Любовный треугольник... Классика», — подумал он. Не стоило отметать ни одну версию.

— Спасибо, Ронан, — сказал Содогар. — Любая информация может оказаться полезной. Проводи нас к озеру.

— Что ж, тогда выдвигаемся, — ответил Ронан.

Они поднялись со своих мест и вышли из трактира.

Солнце уже поднялось выше и потеряло свой розовый оттенок. Озеро находилось по другую сторону от деревни, поэтому путники пошли мимо домов. То тут, то там сновали люди. Сезон пекла подходил к концу, поэтому все были заняты сбором урожая. По дороге им встретилась светловолосая девушка.

— А вот и Илза, — пояснил староста.

— Доброго утра! — поприветствовали Содогар и Калленгор.

— Д-доброго, — ответила девушка, побледнев и опустив голубые глаза. — Вы на озеро? Можно я с вами.

Калленгор и Ронан вопросительно посмотрели на Содогара. Владыка на мгновение задумался, но решил, что было бы неплохо узнать Илзу поближе.

— Пожалуйста, присоединяйся, раз хочешь, — пожал плечами он.

— Спасибо! — ответила Илза.

Так вчетвером они дошли до озера. Ронан показал оставленную на берегу лодку Виенны. На деревянной поверхности отчётливо виднелись следы когтей. Содогар внимательно осмотрел их, но не смог определить, кому они могли бы принадлежать. Судя по отметинам, у существа было пять пальцев. Такие следы мог бы оставить человек, будь у него толстые когти вместо ногтей.

— Судёнышко к берегу прибило, ну мы и достали, — пояснил Ронан.

Владыка кивнул и огляделся в поисках чего-то подозрительного.

— Это ещё что такое? — спросил Калленгор, вытаскивая льняную тряпку из водорослей.

— Это кусок сарафана Виенны… — объяснила Илза, бледнея ещё сильнее. Девушка всё больше походила на привидение.

«И зачем она только с нами пошла? Дрожит всю дорогу как осиновый лист. Увидев существо, наверное, вообще в обморок грохнется», — подумал Содогар, но этих мыслей тактично не озвучил.

Следующие несколько часов мирды и люди прочёсывали берег в поисках других зацепок.

— Рыба, ты говорил, перевелась? — обратился Калленгор к старосте и, дождавшись утвердительного кивка, продолжил: — Значит, этим и питается существо. Неси-ка удочку и карасей. Будем на них ловить бестию. И самую плотную сеть захвати.

— Я мигом! — сказал Ронан.

Полчаса спустя староста вернулся, и Калленгор принялся осуществлять свою задумку. Он прицепил карася к удочке и закинул как можно дальше, а потом стал медленно тянуть к берегу. Результат не заставил себя долго ждать. Голодная бестия показалось под водой и уже у самого берега Содогар и Ронан поймали её в сети. Бестия трепыхалась. Содогар хотел вытащить её на берег, чтобы рассмотреть, но какая-то невидимая преграда мешала это сделать. Тогда владыка вынул меч, и бестия притихла, лёжа на мели, укутанная в сеть. У неё был хвост, как у русалки, но в отличие от тех прекрасных существ, всё тело было покрыто чешуёй, а на голове вместо волос росли какие-то рыжие водоросли. Бестия заплакала. Разревелась и Илза.

— Не убивайте её! — сказала она, в отчаянии заламывая руки.

— Почему нет? — спросил Содогар, хотя и сам не планировал лишать жизни бестию, не разобравшись в деле до конца. Слова Тироса всё ещё звучали у него в голове.

— Это Виенна, — объяснила Илза. — Я правда не знаю, как так получилось. Я сказала, что ненавижу её… назвала рыжей бестией… и пожелала навечно остаться в этом озере... Я просто вспылила! И не знала, что всё так обернётся!

Илза была в отчаянии, а бестия спокойно лежала, плакала и, казалось, ждала своей участи.

— Почему ты так сказала? — вздохнул Содогар.

— Накануне случившегося я увидела, как они с Бранном целовались, — начала она. — Меня аж злость взяла. Ну как так? Виенна ему в свадьбе отказывает, а в поцелуях нет. Только надежду зря даёт. Я так ждала, что Бранн перестанет за ней бегать и обратит на меня внимание… А на следующий день я пошла на озеро, увидела, как Виенна в лодку садится. Она мне ещё так мило улыбнулась… Ну я и вспылила, высказала ей всё. Почему же это сбылось? Именно это? Я ведь столько всего хорошего желала за всю жизнь.

— То Моргас помог, — сказал Содогар и помрачнел. — Когда боги молчат, откликается демон. Но не думаю, что всё потеряно. Извинись перед Виенной и протяни руку.

— Р-руку? — сдавленно сказала Илза, с опаской косясь на Виенну.

— Да, — кивнул Содогар. — Будем надеяться, что Тирос и Мирана помогут тебе вырвать Виенну из рук Моргаса.

Илза вздохнула и посмотрела на бестию.

— Виенна, прости меня. Я не хотела для тебя такой судьбы. Мои чувства к Бранну завели слишком далеко. — С этими словами Илза протянула руку Виенне. Бестия в ответ подала свою когтистую лапу. Внутри у блондинки всё оборвалось, но она стойко это вынесла и продолжила: — Древние боги, помогите мне всё исправить.

И началась трансформация… Чешуйки с тела Виенны стали отпадать, хвост превратился в ноги, а водоросли — в густые рыжие волосы. Перед людьми и мирдами на отмели лежала уже не бестия, а заплаканная веснушчатая девушка. Она в панике попыталась прикрыть наготу руками.

— Ну дела… — Ронан поспешно снял с себя плащ, протянул Виенне и отвернулся.

Остальные присутствующие также отвели взгляд. Девушка обернулась в предложенную одежду и встала.

— Спасибо. Я уже потеряла надежду, что вернусь к прежней жизни… — сказала Виенна, а потом вдруг спохватилась. — Мама! Она, наверное, с ума сошла. Простите, мне надо бежать!

Получив в ответ одобрительные кивки, девушка бросилась в сторону деревни.

— Что ж, Калленгор, нам тоже пора домой, — сказал владыка. — Пойдём за конями.

Содогар, Калленгор, Ронан и Илза вслед за Виенной направились в сторону деревни. Староста неустанно благодарил мирдов за помощь и повторял: «Подумать только» и «Ну дела». Калленгор улыбался и поддакивал ему, а Илза шла молча, смотря в землю.

И вдруг Содогар мельком увидел среди кустарников уже знакомый образ Тироса. В этот раз он смотрел с одобрением. И тут владыка понял, что Виенне не хватало отца, его заботы и поддержки, именно поэтому Тирос взял её под опеку в этом образе.