Путь в Хенфрост

1

Милостивый государь! Сей печатью имперского посланника я, Ким Ли, удостоверяю, что все нижеизложенное, записанное моей рукой, или в случае невозможности этого – с моих слов и под моим неусыпным наблюдением правда, только правда и ничего кроме правды.

Если же мне не удастся самолично разъяснить все, что может требовать разъяснений, то покорно прощу прощения и надеюсь только на вашу милость и великодушие.

В случае же если события в Хенфросте примут скверный оборот, то прошу простить мою скромную персону за дерзость предоставить вам все написанное к этому моменту, наверняка, увы, неполное и неточное описание происходящего в долине.

Всецело преданный Вам и Короне Ким Ли.

Да пусть не оставит людской род милость Светлых Богов.

*

Я думаю, вернее всего начать описание всего, что связанно с Хэнфростом со слухов, имеющих весьма широкое хождение в Эссене. Я прибыл в этот городок всего через четыре семедницы пути от монастыря, где посланник Короны застал меня. Хотя раньше я нечасто выбирался так далеко от родной обители, путь в Эссен прошел спокойно. Хотя, думаю, причиной тому было не только отсутствие злонравия у местных жителей, но, по большей части, королевские гербы у доблестных моих охранников, жесткий взгляд преданного Ван Мина и добрые клинки, не скрываемые одеждой и седельными сумками. Здешний люд, очевидно, ценит силу воинскую превыше, чем любые мирные умения и знания, но в этих жестоких краях мне совершенно не в чем их упрекнуть.

Я решил задержаться в городе на день, желая узнать все, что известно местным жителем о Хенфросте и тамошних обитателях. Эссен стоит у самого трирского перевала, единственного пути в долину, и если что где и знают о том, что происходит с молодым лордом северной долины, так это здесь.

Город невелик и немноголюден, как и большинство поселений в северном краю. Здесь едва ли стоит больше сотни домов, хотя здешние каменные стены и суровые лица стражников не дают забыть о близости Заокраинных гор и Граничного леса. Местные – народ суеверный и не слишком просвещённый. Охотники, рыболовы, пастухи и земледельцы – они живут байками и легендами, не желая, не пытаясь, да и, думаю я, просто не умея отделить правду от навета. Но все же я хотел бы привести здесь все, узнанное мною в Эссене о долине и ее жителях.

Сперва я отправился к местному бугомистру. Милош Туван, человек дородный на вид и обстоятельный в общении о Хефросте говорил едва ли не шепотом. Он, проживший всю жизнь здесь, совсем рядом с долиной, уверял, что земли за перевалом преследует темное проклятие и злой рок силы, неподвластной простому смертному. Туван был ребенком, когда погиб последний из рода Вальтеров, владетелей тех мест, а потому все его отрочество и юность прошли в рассказах путешественников в долину и обратно о всяческих ужасах и лишениях, что терпит народ, оставшийся в северных землях без защиты и управления. Болезни и голод, к сожалению, все еще нередкие в местных землях, не были бы чем-то из ряда вон выходящим. Но уже тогда в Эссене ходили слухи, подпитываемые россказнями тех, кто желал оставить Хенфрост и перебраться на юг, о временами спускающихся с Заокраинных гор Проклятых, о ведьмах в чащобах, хороводящих под полной луной, о зверях и даже растениях, затронутых чем-то этаким. Признаться, меня не слишком встревожил его рассказ. Милош кажется мне человеком излишне осторожным и с силой чувств во много раз превышающей силу ума. Думаю, что ему, и другим эссенцам, один только факт того что Хенфрост граничит с Заокраинными горами позволял верить в любые, даже самые нелепые и цветистые, байки и россказни.

Насколько я могу судить, после смерти прошлого владетеля дела в долине шли не шатко, не валко. Ничего не говорит о том, что в то время случалось там что-то грандиозное и важное. Многие жители долины тогда отправились на юг, опасаясь, что в отсутствии правителя местность придет в запустение и некому будет позаботиться о ее жителях. Многие деревни были заброшены, хотя были и те, кто продолжал жить в Хенфросте даже в те тревожные времена.

Появление молодого барона и в Эссене, и, как считает Милош, и в Хенфросте восприняли с воодушевлением. Новый властитель, к тому же, привел за собой внушительный обоз желавших обжить новые владения, не платя за то два десятилетия оброка вовсе. Переселенцы подтягивались в долину и потом, в течении пары лет. В то время эссенцы привыкали к новым соседям. Ожила торговля и ничего, кроме вездесущих слухов о заперевальных искаженных растениях, зверях да людях.

Но четыре года назад солдаты барона перестали пускать местных торговцев на земли долины. Вместе с тем в Эссене стали видеть идущих от перевала беженцев без толкового скарба, без животины и без домочадцев, поминутно озирающихся по сторонам. Ничего стоящего они не рассказывали, кроме того, что над Хенфростом сгущаются тучи. Милош предположил, что новый владетель, по какой-то причине, запретил своим людям покидать новый дом, и не всем это пришлось по нраву.

С тех пор события принимали все более и более тревожный оборот. Бродившие здесь, кажется, веками слухи о порче, ужасах и искажениях, тянущихся с Заокраинных гор, обрели плоть. Теперь, каюсь, мне не удается уже толком отличить факты от вымысла. Единственным, что не подлежит сомнению, является то, что после запрета на въезд в долину в Эссене еще несколько лет периодически видели оборванных беженцев из Хенфроста, а чуть больше года назад с перевала спустилось три дюжины людей, груженных всем, что только смогли унести. Они не задержались в городе, но услышанное случайными зеваками все равно пугало местных жителей. Шедшие с севера говорили о ночных ужасах, кошмарных созданиях извращенных сил, о страхе, пропитавшем долину и о смерти, воцарившейся в ней.

С тех пор никто больше не спускался с перевала в Эссен. Были те, кто шел в Хенфрост – несколько местных молодцев, решивших поживиться в брошенных селеньях и мой предшественник, тогда, как считает достопочтимый Милош, взявший с собой преступно мало охраны. Судьба их местным жителям неизвестна, и, как считают сами эссенцы, незнание в этом случае – великое благо.

Увы, во всем рассказанном Милошем, старостой Эссена, и во всем, услышанном мной от горожан слишком мало того, что могло бы пролить свет и на исчезновение посланника Марка Иври, и на причины, побудившие молодого барона трижды подряд проигнорировать Совет Земель. Единственное, с чем я точно намерен считаться, так это с советом бургомистра взять с собой больше людей. Тем более что в городе есть несколько толковых проводников и охотников, некогда служивших в имперской армии и готовых за плату отправится хотя в Хенфрост, хоть к темным богам.

Я нисколько не сомневаюсь в выучке и храбрости Гвардии, но в таком деле пригодятся сведущие в чтении следов охотники из местных, потому я нанял еще троих, готовых отправиться со мной в долину за приемлемую сумму.

Завтра на рассвете мы вдевятером выдвинемся на перевал и уже на закате следующего дня попадем в Трир, если светлые боги будут к нам благосклонны.

**

Трир покинут. Покинут и людьми, и животными, и всяким благом Светлых богов.

Боюсь, в долине действительно обитает зло. И я в великой скорби и с великой виной на сердце говорю, что сегодня, в первый наш день в Хернферсте, погиб верный солдат короны Ивон Дариш. Первый, и, боюсь, не последний из моих спутников, навсегда оставшийся в этой проклятой земле.

Пожалуй, я забегаю вперед. Прошу простить за сбивчивость мыслей.

Трирский перевал пуст и покинут. Застава брошена и уже начала ветшать, а вдоль дороги по всему высокогорью лежат тела тех несчастных, кто пытался бежать из Хелфроста без всякого снаряжения. Мерзлых трупов я насчитал больше двух десятков. Одетые лишь в рубахи да порты, многие с полупустыми котомками, а многие и вовсе без всяких вещей, они навсегда остались там, где снега ненадолго тают только в короткие летние дни. Благо, в Эссене теплых вещей надлежащего качество было в достатке, и никто из нас не рисковал разделить участь погибших.

Я думаю, бежали жители долины от чего-то куда более страшного, чем жестокое коварство высокогорных холодов. И то, что в северных землях есть нечто, пугающее местных больше чем жуткая смерть морозной ночью, начинает казаться куда более близким и настоящим, чем доселе. Безымянные несуществующие чудовища из древних легенд, которые матери рассказывают чадам не могут заставить кого либо бы то ни было бросить все и сорваться с насиженного места прямиком в объятия холода. Один рискнувший жизнью на перевале – случайность, два – глупая случайность, а два десятка – говорят о весомой причине, вызывающей ужас больший, чем холодная смерть.

С перевала мы рассмотрели всю долину до самых Заокраинных гор, чьи белесые пики терялись в далекой пелене облаков.

Хэнфрост вполне соответствует карте, данной Вашей Милостью. И кажется, как и на карте, плоским и безжизненным. С перевала, конечно, даже с орлиным зрением не разглядеть толком домов и поселений, но все же ни я, ни мои спутники не видели ни дыма из труб, ни путников на лесных дорогах, почти не различимых под переплетением крон. Даже безлиственный позднеосенний лес с большим количеством северных елей и сосен казался с высоты темным, тихим и безмолвным. Быть может, на восприятие мое оказали слишком большое влияние россказни эссенцев, но все же могу от всего сердца сказать – долина производит удручающее впечатление места, где человеческое присутствие – досадное недоразумение, неуместное для чуждых всякому разумному сил, что здесь обитают.

В таком подавленном настроении и я, и мои спутники спустились в Хэнфрост. На закате того же дня мы, наконец, достигли Трира, радуясь, что время снегов еще не пришло. Местные дороги когда-то были мощены на совесть, но на вид уже много лет как не подновлялись, и идти пришлось осторожно. Лошади спотыкались, попадая копытами в стыки плит, а то и взбрыкивали при отдалённых криках местной живности или хрусте ветки где-то в чащобе.

Вблизи местные леса ничуть не светлей, чем с высоты перевала. Ели и сосны, да и густой подлесок в осинниках и дубравах не дают никак видеть дальше, чем на пару шагов, и потому каждый шорох несет какой-то пугающий, тяжелый смысл. Но при том до самой деревни не видели мы ни людей, ни зверей, ни птиц, кроме пары коршунов где-то высоко в небесах.

Не было живых и в Трире.

Некогда это поселение было, по рассказам бургомистра Милоша, главным оплотом торговли с эссенцев с долиной. Немногие купцы хотели везти товары в Ремшайд или в сам замок Хенфрост по местным неспокойным землям, которые были таковыми даже до смерти последнего из рода Вальтеров, и большинство предпочитало по урочным дням останавливаться в Трире, откуда местные сами развозили нужное по своим поселениям. Хотя сам Трир совсем небольшая деревня в два десятка домов с круглой площадью посередине, оставить которую жители могли по многим резонам, все же полное запустение здесь наводит на тревожные мысли. Дома пусты и – нетронуты. Утварь, одежда, детские игрушки, мебель, даже стекла – все это осталось лежать так, словно хозяева вышли на покос или на выгон скота. Никаких следов борьбы, и лишь в некоторых домах, кажется, кто-то пытался собрать нужные вещи до побега.

Не нашли мы и тел местных жителей. На погосте последние могилы, числом семь, выкопаны, если верить датам на камнях, год с лишним тому назад.

По первому осмотру единственным, что мы, – я – нашли в Трире, было тело висельника. В местном климате мне сложно сказать, сколько несчастный болтался в петле, но едва ли больше трех-четырех месяцев. Удивительно – ни один зверь не тронул труп.

Жизнь священна, и тела наши – храмы души, чистой и созданной по замыслу. Никому не дано своевольно разрушать совершенство, выстроенное божественным порядком.

Мне доводилось видеть висельников и до этого скорбного дня, и зрелище это, хоть и богохульное, было мне знакомо. Но тот мужчина, молодой, высокий и долговязый, казался совершенно неуместным в покинутой всеми деревне. К тому же кто-то – или что-то еще до смерти повредило кожу на голове, оттого ворот рубахи пропитался кровью. Признаться, увидев его, я больше думал о причинах сего деяния, чем о том, было ли оно добровольным или же кто-то злонамеренный помог несчастному уйти из жизни. В деревне никто не живет уже не меньше года. Очаги холодны, крыши повреждены, амбары пусты настолько, что нет здесь даже крыс.

Кто, да и зачем, будет здесь вешать высокого и долговязого парня, упитанного и сильного, очень похожего по описанию на одного из юных эссенцев, отправившихся в долину помародерствовать?

С тяжелым сердцем я оставил этот вопрос, как бессмысленный, решив, что вся местная обстановка и вся тяжесть собственных преступлений и мыслей оказалось столь невыносимой, что молодойчеловек сам погубил себя. Тем более, что ничего из того, что увидел я в подкрадывающихся вечерних сумерках поздней осени не говорило в пользу иного.

Почти в темноте мы с Ван Мином перенесли самоубийцу в один из амбаров, решив не копать ночью мерзлую землю, но и не желая оставлять человека, пусть и так бездумно поступившего с собой, висеть, поскрипывая, у чьего-то покинутого очага.

Я описываю мои мысли, возможно, излишне подробно. Прошу простить меня за это. Не желая упустить не одной детали, я, возможно, малодушно оправдываю себя за совершенную ошибку.

Находка висельника только усугубила мою тревогу относительно происходящих в долине событий, зародившуюся на перевале. Но все же я не решился сразу сообщать о самоубийце никому, кроме Ван Мина. Он человек бывалый и преданный короне, способный, я знаю, держать себя в руках. Я нисколько не умаляю достоинства Гвардии или выучку наших солдат, но только Ван Мин из всех моих в высшей степени достойных спутников проходил обучение в Бона Аве и способен сохранить самообладание даже перед лицом самых неестественных кошмаров нашего мира. И именно это решение стоило жизни Ивону.

Ивон Долиш стоял в дозоре на волчьем часу вместе с Санто Бимором. Санто и разбудил меня, едва понял, что отлучившийся из дома, в котором мы остановились, по важному, но несвоевременному делу Ивон не возвращается уже слишком долго. Санто, благоразумно решивший не искать своего товарища в одиночестве, был оставлен нести вахту вместе с одним из нанятых в Эссене охотников, Куртом. А мы с Ван Мином отправились на поиски пропавшего.

Искать Долиша долго не пришлось. Следы, хорошо различимые на подернутой заморозками почве, привели нас в тот самый дом, откуда на исходе предыдущего дня мы вытащили тело висельника. Ивор обнаружился так же на кухне, с петлей на шее, привязанной к потолочной балке в том же самом месте, где привязал веревку и предыдущий самоубийца.

Гвардеец еще не успел остыть, и ворот его форменной куртки пропился кровью, обильно сочащейся из раны на затылке. Даже в неровном свете факела было ясно, что это не могло быть совпадением. Ивор, определённо, не имел никаких причин сводить счеты с жизнью. И даже если в дело пошла магия, то кто и когда нанес ему удар? Очевидно, тот, кто убил, повесив на крепкой веревке, неизвестно как появившейся в заброшенном и явно нежилом доме. Очевидно стало и то, что Трир был обитаем, и жил тут кто-то не слишком добрый.

В ночи никто ни я, ни Ван Мин не хотели искушать судьбу. Мы лишь перерезали веревку, пока оставив тело Ивора на лавке в доме, ставшим его последним пристанищем, и вернулись обратно в выбранное для ночлега жилище, крепко заперев за собой дверь. В ночи у меня было чувство, что чей-то взгляд буравит мне спину из темных провалов окон заброшенных зданий, и я не был уверен, что ощущение это было лишь плодом моего воображения.

До рассвета ни я, ни Ван Мин не спали, и никто из нашего уже уменьшившегося отряда не покидал приютивший нас дом. Едва рассвело, как мы с Ван Мином отправились на поиски неведомого убийцы, а наши товарищи, разделившись, принялись посменно то копать мерзлую землю, то отдыхать за запертыми дверями нашего аванпоста в этом отвратительном месте.

В разгорающемся свете дня я легко нашел и оплывший огарок грубо сделанной свечи, очевидно, привлекший внимание Долиша ночью, и широкую дверь в подпол, явно открывавшуюся не так и давно. Мы не раздумывали о мере наказания для того, кто поднял руку на слугу короны ни одного мгновения. Ван Мин вытащил из ножен клинок, а я сам закрепил на ладони то, что в народе называют «когтями тигра». Обитель подарила мне знания, позволяющие сражаться с таким оружием ничуть не хуже любого воина с мечом или топором, но с кем, или с чем, предстоит драться, я не знал.

И лучше бы никогда и не узнал. Там, в подвале заброшенного дома в Трире обитало чудовищное создание. Обосновавшее себе логово в дальнем конце разрытого погреба существо было покрыто прочной белесой кожей с мелкими рыбьими чешуйками, имело по шесть выдвижных когтей-крючьев на каждой руке и ноге, располагало двумя рядами кривых острых зубов в пасти, которая, кажется, открывалась насколько широко, что обнажала позвоночник. Двигалось оно не менее быстро, чем лучшие мастера Бона Авы. А самое отвратительное в безгубой, безносой и красноглазой твари было то, что она, несомненно, некогда была человеком. Ее обнаженное тело чуть отсвечивало в темноте подвала, а суставы гнулись под углами, ненормальными ни для одного разумного, но существо, совершенно точно, когда-то была частью рода людского.

Тварь, определённо, не собиралась сдаваться без боя, атакуя с яростью и мощью загнанного в угол зверя. Но мне не впервой сражаться плечом к плечу с Ван Мином, одинаково хорошо владеющим и дадао, и дао. Тварь была быстра и невероятно сильна, но нас было больше, да и разум в бою куда лучшая поддержка, чем одна только ярость. Пусть я и обзавелся шрамом на щеке, а Ван Мин теперь чинит доспех, но все же голова этого неестественного, противоприродного создания навсегда отделена от тела мощным ударом острозаточенного лезвия.

Весь остальной день мы обшаривали каждую пядь Трира, но больше до заката не нашли ничего, что пролило бы свет на природу этого существа и то, почему оно таким образом убивало и зачем вообще убивало. Ван Мин нашел только могилу, отстающую от всех на манер могилы убийц и самоубийц, и быть может, разгадкой было просто безумие этого создания, очевидно, совершенно неестественного и богохульного.

Была ли тварь причиной страданий местных жителей или лишь следствием происходящего здесь? Не знаю. Трир был покинут в спешке, его жители не стали даже собирать свои вещи, но этого факта мало для понимания происходящего. Завтра на рассвете я и Ван Мин отправимся к древним руинам в лесу. Идти туда не меньше четырех часов, но погода пока не предвещает беды, так что, думаю, удастся воротиться засветло. Руины заброшенные и древние, возможно эльфийские, но быть может они смогут рассказать что-то о проклятии, породившем тварь из подвала дома в Трите?

***

Среди темных лесов Хенфроста радостно видеть следы пребывания здесь Старшего Народа. Воистину благословлены они, сражавшиеся и сражающиеся простив порока и скверны с неутомимым упорством. Очевидно, в былое время, еще до Черных Проклятых Дней в этой долине жил кто-то Древней Крови. Увы, время, растения и погода не пощадили их обитель, и теперь почти невозможно узнать, что именно находилось здесь.

Путь от Трира напрямик через лес, по полузаросшим тропкам, привел меня с Ван Мином и одним из эссенских охотников прямиком к заросшим развалинам древнего строения. Я видел здесь письмена Старшего наречия, но, к стыду своему, признаюсь, что этот диалект мне неизвестен и понять, что написано, я не в силах. Я тщательно зарисовал увиденное и переношу это сюда в надежде, что куда более сведущие столичные мудрецы сумеет распознать значения этих рун.

Руины пусты и заброшены, но и тут, и там видел я следы некогда активных, но теперь завершенных работ. Кто-то разгрызал почву мотыгами и лопатами, словно желая докопаться до самых глубин земли. Что и кто искал на руинах – сказать я не властен. Копатели покинули это место задолго до нашего прихода, быть может даже за года. Но, подозреваю, что вела их воля нового владетеля, а не собственная жадность – на одной из лопат видел я клеймо семьи молодого барона.

Весь обратный путь в Трир тревога грызла нас, рисуя картины смерти наших товарищей, оставшихся в Трире, уничтожения наши запасов и подкрадывающейся, неумолимо подкрадывающейся ночи. Местные леса воистину мрачны, и не мудрено, что простые эссенцы считали Хенфрост местом, над которым довлеет тяжелый рок. Но все же Старший народ был здесь, и это рождает во мне крепкую надежду на благополучный исход дела, пусть пока я все еще блуждаю в темноте неведения, не зная и даже не догадываясь о том, что на самом деле происходит здесь.

С облегчением прибыв в Трир на закате, мы обнаружили, что спутники наши целы и невредимы, а вечерняя пища ждет своего часа. Кажется, обитавшее здесь чудовище было единственным, и это воодушевляет каждого из нас.

Ночь мы проведем под крышей приютившего нас дома, молясь за здравие его ушедших хозяев, а на утро отправимся дальше по дороге к единственному сохранившемуся мосту через бурный Йестр. К вечеру удастся добраться до Пирта, второго поселения к западу от трирского перевала. Питаю надежду на то, что тамошние жители смогут пролить свет на природу местного зла.

2

****

Пирт разрушен. Мы прибыли в деревню за час до заката и сумели воочию убедиться – здесь нет ни единой живой души. К тому же здания и строения повреждены необычным, я бы сказал – диковинным способом, словно бы побиты градом размером не с горошину или кулак, а, по меньшей мере, с голову взрослого человека. Но что бы то ни было нет ни следа его присутствия в поселении. Спасся от загадочной напасти только храм Келемоны, чьи обережные руны не утратили силы даже в этом мрачном месте. Здесь мы нашли единственного мертвеца во всем Пирте. То был священник, сидевший в своей келье смиренно и спокойно. Смерть застигла его давно, не меньше года назад, но не похоже, что бы это было деянием рук человеческих. На его лице остался след смирения и тень того предсмертного предвкушения, что бывает у благочестивых служителей, чувствующих близость встречи со своим божеством. Но почему священник оказался в церкви, но никто больше не остался в деревне – мне неведомо. Неясна и причина, что не позволила ему уйти вместе с остальными или не погубила его так же, как и прочих жителей. Разве что подпалины у внешней границы защитных рун могут быть ответом, но кто или что их оставило – неизвестно.

Как бы то ни было, мы вознесли молитву Келемоне, оставили подношения и остановились в храме со всем скарбом и даже лошадьми. Владычица Путей не препятствует посещению своих храмов лошадям и мулам, а в этом темном краю не стоит отказываться от укрытия ни человеку, ни животному.

*****

Воистину ужасны беды, постигшие Пирт и страшен рок, обрушившийся на Хенфрост. В тишине первой ночи в благословленном храме Келемоны с ужасом и страхом наблюдали мы, как в полуночный час из темной чащобы к оставленным домам слетались ведьмовские огни. Неприкаянные души, знаки мертвецов, что плодятся в местах самых страшных злодеяний. Зеленые огни, что заманивают путников в трясины и овраги и обжигают не тело ,а саму бессмертную душу.

Целый сном огней мертвецов устремился к Пирту знакомой, проторенной тропой. Они летели порядком сколь гармоничным, сколь и противоестественным, явно стремясь к цели, одним им и ведомой. Облетали дома, бились в стены и к волчьему часу стеклись все к нашему пристанищу, кружась, ускоряясь и замедляясь, силясь пройти сквозь обережный круг и утянуть за собой живых. Со страхом следили мы, не смыкая глаза, за этим смертельным танцем через узкие окна, молясь Келемоне, Аграилу-заступнику, Светлой Митлиэль, и всем и каждому, кого могли упомнить.

Клянусь, милостивый господин – я не трус. Но от этого зрелища этого кровь стыла в жилах. Не меньше двух дюжин порождений смерти, тусклых и в то же время ярких, словно глаза самой бездны, завораживали так, что насилу никто из нас сам не вышел на верную гибель. Но крепкие оплеухи творят чудеса, и милостью Светлых Богов спасены были и мы, и наши души от страшной участи.

Едва время приблизилось к рассвету, как вереница огней отхлынула от рубежа оберега и растворилась в лесу за деревней.

Я страшился того, что могло быть впереди, но еще больше страшился бездействия. Не могли мы остаться навечно в гостеприимном храме, не могли и рисковать идти к мосту, оставив за спиной верную смерть. Путь до переправы от Пирта неблизкий, и с нашей поклажей и нашими лошадьми мы никак не успели бы туда до заката, даже если бы и вышли сей же момент. Я страшился я того, что огни мертвецов, не знающие устали и умеющие, как сказывают, покрывать любой путь за мгновения, застигнут нас в пути. Едва ли смогло бы уберечь от них хоть что-то кроме тех знаков, что начертаны магией истинных жрецов, но до Сорны пути были полные сутки, и, если верить старой карте, не было в той деревне ни одного храма, как больше и во всей долине.

Потому я, скрепя сердце, позвал с собой верного Ван Мина, двоих доблестных гвардейцев, обоих эссенских охотников и отправился в лес. Огни мертвецов, как всякая нежить, боятся света дня. Неуспокоенные души тех, кто погиб, страдая, ненавидя и проклиная всех и вся, навеяно застрявшие на грани, ставшие против воли проводниками смерти в мир жизни. Воистину, кошмарная участь. Найдя же тела несчастных и предав их огню, можно навеки отправить души за грань, тем самым подарив им хоть крошечный, но покой. И потому я надеялся найти мертвецов.

Идти пришлось почти до полудня. От деревни почти сразу начиналась просека, не слишком широкая и явно не человеческими руками деланная. Казалось, словно кто-то сродни великану или воистину гигантскому зверю продирался сквозь подлесок, обходя вековые ели и безжалостно выдирая молодую поросль. Просека привела нас к пещере, перед которой было то, что я теперь, не забуду до самой смерти.

Я видел это как на ладони, и даже сейчас перед глазами встает картина яркостью и выразительностью не уступающая наличной действительности. Около темного зева пещеры, едва ли в пяти шагах, было много дней и месяцев потухшее кострище, уже занесенное добротным слоем сгнившей листвы и опилок. А перед ним кружком сидели мертвецы, протягивая руки к несуществующему огню. Их тела высохли, лишившись жизненных соков, глаза ввалились, носы исчезли, а волосы покинули обтянутые белесой кожей черепа. Остатки одежды едва прикрывали наготу, но ладони еще сжимали топоры, ножи и серпы, что привычны крестьянским рукам. Губы их шевелились время от времени, словно занятые какой-то речью, а руки то и дело подбрасывали отсутствующие двора в отсутствующий костер.

Мертвые, забывшие, что пришёл их черед умереть. Ничего не может быть ужаснее этой картины. Естественный цикл жизни и смерти, прерванный чьей-то злой волей.

Потрясенные увиденным, мы, тем не менее, не могли отступить. Единственным способом подарить забвение немертвым было прекратить эту странную пародию на существование. И верные клинки не подвели никого из нас. Схватка длилась недолго, и страшней в ней были вовсе не неловкие выпады наших врагов, наносящих удары с яростью того, кто защищает свое существование неуклюже и неумело, а близость мертвых глаз и крепость измененных тел. Но умение превосходит ярость, а доблесть побеждает страх.

Обезглавленные тела мы сложили вместе и сожгли до того, как отправились внутрь пещеры, не решаясь оставлять их за спиной, хотя и опасаясь, что огонь может привлечь лесных обитателей. Но никто не пришел из темной чащи – ни мертвые, ни живые.

Едва зайдя в пещеру, мы поняли, что пришли в нужное место. Спертый воздух все еще хранил запах разложения, а огонь факела почти мгновенно высветил первого мертвеца, распластавшегося у самого входа в пещеру.

Женщины. Старики. Дети. Все лежали вповалку на полу, так, словно что-то сбило их с и заставило трястись, будто в припадке, ломая кости, зубы, выворачивая суставы и сжигая кожу. Никто в жизни не видел я такой мучительной смерти и такой вредоносной магии, а меж тем в Бона Аве хватает скорбных телом и духом от недугов естественных и магических, что ищут исцеления и наставления у Владык. Тот же, кто сотворил это, желал, уверен я, лишь одного – медленной и мучительной, чудовищно мучительно смерти каждому из этих людей, ненавидя их ненавистью столь черной, что едва ли такая может поселиться в сердце хоть одного живого человека.

Со скорбью и болью вознесли мы положенные молитвы и предали тела огню, да будет Илая милостив и справедлив к страдающим душам, что попадут, верю я, с последними витками дыма, освобождённые от телесной тюрьмы и от участи вечно стоять на границе миров к Его престолу.

С тяжелыми сердцами вернулись мы в храм, ставший нашим убежищем. Я уверен – в той пещере и перед ней были жители Перта, все до единого, погубленные существам, чья злобность заставляет меня ужасаться. Что бы ни происходило в Хенфросте, это должно быть прекращено. И я, ведя эти записи, могу лишь надеется, что даже моя кончина не будет для того помехой.

******

Вторая ночь в Пирте прошла в тревожном ожидании. Но огни мертвецов не явились – ни один. На рассвете мы оставили уничтоженную деревню и отправились дальше к переправе. Ночь провели на небольшой лесной поляне совсем недалеко от моста, где до того раньше останавливались путники – Ван Мин нашел несколько камней, которыми раньше были обложены кострища.

По утру мы вышли к мосту и, на другой стороне с удивлением заметили людей. Их было трое – все как один в доспехах, покрытых сверху черными табардами, в черных плащах и удивительных глухих шлемах, в которых и на коне-то не видать ничего, а уж пешему и подавно. Увы, никто из них и не думал говорить с нами. Обнажив клинки и прикрывшись щитами, бросились они в бой со свирепостью львов и бесстрашием тигров, не издав не единого звука. Проворству их позавидовали бы и иные столичные бретеры, а силе – деревенские кузнецы. Сражались они в полном молчании и от ран, убивавших всякого, не падали, и даже не замедлялись. Насилу разделались мы с ними. Густава ранило в бедро, но, благо, клинок отравленным не был, и я верю, что порез затеняться в считаные дни. Благо, мост широк и нам удалось действовать слажено и меткими выстрелами и крепкими ударами погубить всех троих.

Шлема скрывали уродство человеческой природы. Не было у черных бойцов ни глаз, ни языков, а носы словно выплавились в белесую кожу лица. Волос черепа не имели, и формой едва ли походили на человеческие.

Мерзость эту, гнусную пародию на человека, мы, изучив тела с содроганием, но тщанием, утопили в реке, привязав пудовые камни и оставив на поживу рыбе да ракам, если водятся они еще в этом оставленном богами месте.

Сорна покинута, как покинуты и Пирт, и Трир. Здесь на исходе дня мы, решив остановиться на мельнице, стали свидетелями еще одного подтверждения явственности чернейшей тени, окутавшей долину.

Было это после заката, когда вдруг, ни с того, ни с сего мельничные жернова, до того проржавевшие и недвижимые, сами собой пришли в движение без малейшего ветра или иного усилия. Мы замерли в страхе, но, казалось, поначалу ничего не происходило. Однако стоило лопастям совершить три десятка кругов, как через мельничные узкие окна мы увидели, как прямо к нашему убежищу с ближайшего поля начинают стекаться существа, отдаленно похожие на людей – двуногие, двурукие, одноголовые. Глаза их горели холодным немым зеленым огнем, и стоило рассмотреть это уродство, как становилось видно, что и руки, и ноги их заменены кирками, лопатами, мотыгами и кожницами, скрюченными и искореженными, у каждого по иному, но у всех неизменно похоже.

Леденящий ужас охватил нас. Чудовищные создания, днем прятавшиеся в стогах сена, приближались нестройными рядами, и эти отвратительные порождения безумного замысла искалеченного разума определённо могли нести одну боль и смерть. И теперь не было у нас обережной божественной защиты.

По счастью, спас нас зоркий глаз Ван Мина. Доблестный мой спутник внимательным взором разглядел в тусклом свете в мельничных шестернях одну, что, казалось, вращалось сильнее остальных и, совершенно точно, несла на себе какие-то знаки, начертанные неяркими зелеными чернилами. По счастью, находилась она там, куда можно было достать с прогнивших подмостков, и верный дадао Ван Мина выбил испорченную деталь из предназначенного ей паза. Тот час раздался скрип и скрежет, механизм, разогнавшийся и вращавшийся, начал замедляться, теперь поддерживаемый только собственным угасающим движением. Твари же за дверями все как одна рухнули, словно подкошенные, и более не двигались.

Руны с шестерни я зарисовал, а саму ее мы поутру закопали. Пародий на людей, что недвижимые лежали у самой мельницы, смотря в небо пустыми глазами. Их всех мы сожгли в сей же час. Были это, судя по виду, когда-то люди крестьянского сословия. Искаженная злодейской волей мельница некогда кормила их, исправно превращая зерно в муку, но ныне превратилась в мучителя и палача, призывающего к нежизни в ночной тишине.

Клянусь, если суждено мне выбраться из долины, то проведу я дни и ночи в молитвах за души несчастных жителей Хенфроста и за наши души, навсегда запятнанные прикосновением к творящимся здесь безумию.

К вечеру доберемся до лагеря охотников в тщетной надежде найти источник зла. Клинки наточены и готовы к бою, что бы ни ждало нас там.

*******

Воистину удивительной порой бывает окружающая нас действительность. Мы отправлялись в охотничий лагерь, ожидая уродов, монстров и искаженных, напряженно вглядываясь вдаль, прислушиваясь и даже принюхиваясь, желая вовремя обнаружить присутствие зла.

Но охотничий лагерь Хенфроста мы нашли обитаемым. Не просто обитаемым, а населенным несколькими охотничьими семьями, на удивление обычными, и, кажется, нетронутыми местной порчей.

Я имел долгий разговор с главой поселения, одноглазым Игилом, самым старым и самым уважаемым среди этих не самых острых умом, но удивительно укорененных в повседневности людей.

Игил рассказал, что все нынешние несчастья должны быть делом рук некой Одры, которую местные жители нарекли не иначе, как ведьмой. Одра была рождена в Ремшайде больше двух десятков лет назад особой по имени Лииса, что была из тех странных скорбных духом девушек и женщин, ищущих приключений и признания в ночных шабашах и собраниях. Местные охотники, регулярно бьющие тварей из Заокраинного леса и носящие на себя знаки, хранящие хоть малую, но действенную долю магии Старшего рода, уверены, что на севере Хенфроста ночные бдения таких одержимых собственными страстями действительно привлекают тех, кого привлекать и уж точно подпускать к человеческому существу не следует. Игил уверен, что в ночных сборищах Лииса и вправду встретила порченого и понесла от него, родив прекрасное наружностью, но ужасное душой чудовище. Одру с самого рождения едва терпели, а после смерти от ее странных умений двоих соседских девочек – накрепко заперли в Старой Тюрьме, возведенной в Давние дни и восстановленной предыдущим властителем этих земель.

Молодой барон, ставший новым владетелем долины, осматривая свои владения, обнаружил и тюрьму, и узницу. Одра околдовала своими чарами барона, и тот послушно начал выполнять ее волю. Спервоначала он разорвал торговлю с Эссеном, потом запретил уезжать из долины, а после и вовсе погубил всех верных людей и начал во всем опираться на своих нечистых кровью черных стражников, что вместе с выпущенной на свободу Одрой начали нести по земля Хенфроста смерть и разрушение. Трир, Пирт и Сорна пострадали больше всего – местные очень желали покинуть долину, и поплатились за свои желания, став жертвой темных чар колдуньи. Месс и Ремшайд еще населены, но местные запуганы, а многие из добропорядочных жителей убиты или пропали без вести. С охотниками же Одра ссориться пока не желала, изредка подкидывая поручение на поимку того или иного порченного зверя живьем. А молодого барона никто не видел с того дня, как гуляли годовщину его скоропалительной свадьбы на простушке-ведьме по имени Одра.

Игил рассказал мне, что чем ближе к древнему хенфростскому замку, чем больше шансов найти тварей, которых не берет холодная сталь. Он и его люди борются с ними оружием, на которые нанесены знаки Старшего народа истинным серебром. Желая избавиться от тирании колдуньи Игил за скромную сумму нанес те же знаки на наше оружие. На вид весь ритуал смахивал на надувательство, но я еще в Бон Аве знал о таком способе борьбы с порченными и знал, как отличить истинное серебро от подделки. Игил может и не был ученым, но оказался человеком сметливым и честным, смекнувшим, что карающая длань королевского меча уже занесена над Хенфростом, и когда она обрушиться на головы всех, кто бесчинствует здесь, ему и его людям стоит иметь доказательства своей истинной верности.

Эту ночь мы проведём за стенами охотничьего хутора. Окруженный рунами, он не так безопасен, как пиртский храм, но за неимением лучшего выбирать не приходится. На рассвете отправимся в Месс. Там должны жить еще люди, возможно, знающие что-то большее о Одре и ее деяниях. Я хочу узнать все об этой ведьме и о молодом бароне до того, как отправлюсь в их замок.

3

********

Месс еще населен, но боюсь, совсем скоро и его покинут люди. Мы прибыли в деревню поутру и застали едва ли больше трех дюжин жителей – детей, стариков и женщин. Мужчин в деревне не осталось – ни одного. Местный староста, глубокий старец, поведал, что Одра три года назад призвала на берег озера, в котором жители поселения рыбачили и тем кормились, какое-то ужасное чудовище, и теперь по первой прихоти твари ей обязаны жертвовать живого, а то и не одного. Говорил староста это глухим шепотом, словно опасаясь, что ведьма услышит его и явится на зов. Женщины же, едва увидав нас, завели детей в дома, и сами заперли двери, напряженно следя за каждым моим шагом и каждым шагом моих людей.

Все в Мессе говорит о бедствии, постигшей эту землю: полуразрушенные дома, давно не знавшие обновления, увядающая растительность, покосившиеся ограды да поросшие сорняками огороды. Воронье вьется у погоста, который, увы, пополнился сегодня еще одной могилой.

Мико Марич, доблестный и храбрый ветеран, нанятый в Эссене, пал в неравной битве с озерной тварью, что оказалась огромным изуродованным чудовищем, отдалённо похожим на проклятого великана. Марич сражался, как тигр, и сумел смертельно ранить отвратительное существо, но поплатился за это собственной жизнью. Тяжелый удар сучковатой дубины был слишком быстр и силен для любого смертного. Милостью Светлых Богов мы одолели чудовище, освободив Месс от гнета непосильной дани. Марича похоронили со всеми почестями. Увы, жители пребывают ныне еще в большем страхе и смятении, чем раньше, ожидая, что злобная колдунья вот-вот явится по их души, прознав, что призванное ей чудище погибло. Ни разубедить, ни обнадежить их не удалось, и кажется мне, занятие это уже безнадежное – страх въелся в их кости, пропитал душу и пустил корни на такую глубину, на какую не пробиваться ни единый луч света.

Я сделал все, что мог, в Мессе, и теперь настала пора отправиться в Ремшайд. Месский староста рассказывал, будто бы Одра еще в бытность свою ребенком боялась и ненавидела руины, принадлежавшие Старшему народу, расположенные неподалеку от города. Я думаю, будет разумным посетить и их – быть может, той ненависти или страху была причина, и эта причина даст мне понимание, как совладать с этим злонравным созданием. Как бы не хотел я верить, что живая душа способна стать причиной виденного мною в Хенфросте непотребства, но, увы, мудрые знают, что сила над древним ведьмовством в руках слабого духом способна стать причиной чудовищного зла. И мой долг – принести весть и направить отрекшихся от короны и света богов на путь истинный, словом ли или делом.

*********

Ремшайд не пощадило ни запустение, ни порча, пропитавшие земли Хенфроста. Некогда небольшой городок с крепкими стенами, построенный еще в далекие времена до Великого Проклятия был восстановлен несколько веков назад и жил пусть и не зажиточно, но и бедствуя. Теперь же здесь царит все тот же страх, пропитавший долину, расползающийся от тяжелых, укрытых мхом камней, проникающий за толстые стены, прячущийся в подворотнях, протянувший свои щупальца к душам каждого, кому судьбой посчастливилось выжить в прошедшие темные годы.

Я побывал в единственной в городе таверне, давно не знавшей посетителей. Трактирщик, седой и сгорбленный старик, был первым из всех горожан, кто не отвернулся при виде меня и моих людей, не сбежал в ужасе и не вытащил из-за пазухи проржавевшее оружие в бессильной ярости. Увы, толком разговора с ним не вышло. Биригим, как звали старика, плохо слышал и соображал еще хуже. Кажется, и заговорил он со мной, не поняв сначала, кто перед ним, а позже, видимо, решив, что терять ему все равно уже нечего. Биригим уверен, что все беды Хенфроста начались, когда новый барон освободил Одру из тюрьмы. Вначале одно за одним сыпались на Ремшайд и окрестности мелкие несчастья, хирела торговля с поселениями долины и Эссеном, начали плодиться в лесах твари, а в заброшенных домах – собираться бродяги и попрошайки, раньше державшиеся тише и скромнее. С каждым днем требования барона, которым, уверен Биригим, управляла ведьма, очень уж быстро ставшая законную женой, становились все непомернее и непомернее. Многие в страхе покинули город еще до того как жителям запретили уезжать из Хенфроста, и их оставшиеся почитали за счастливчиков. Вести из поселений в округе стали сначала поступали с перебоями, а потом и вовсе исчезли. Только из замка тянулись требования нового и нового оброка – теперь не продовольствием, которого в долине нынче днем с огнем не сыщешь, а людьми. И если какой двор противился такой подати, то все до единого исчезали без следа. Ужас обосновался в долине и уничтожил всех, забрав у кого жизнь, а у кого – волю и храбрость.

Нынче местные сами готовы перегрызть глотки чужакам, и, тавернщик уверил – наверняка сделают это, едва наступит ночь, не считаясь с ценой. В городе правит порча, и она, воистину, затмила жителям последние остатки разума. Я хотел узнать у Биригима, кто знался с Одрой раньше мог бы рассказать о ней, но старик уверил – не было в живых не единой души из тех, кто близко общался с колдуньей или ее матерью. Дом ее сожгли, и нынче в одной только Старой Тюрьме могли сохраниться хоть какие-то следы пребывания ведьмы, если не считать замка, где жила она сейчас, разумеется. После освобождения Одры барон повелел закрыть тюрьму, но никто в городе ни видел ни выпущенных заключенных, ни освобожденного от должности смотрителя. Смельчаки, подходившие к зданию, уверяли, что нынче там властвуют мертвецы, и живым заказана дорога в их царство.

С благодарностью выслушал я все, что рассказал мне старик-тавернщик, пусть и пришлось выуживать из его бессвязной, расплывчатой речи крупицы фактов и домыслов, приведенных мною выше. Я решил не провоцировать местных жителей, оставаясь в Ремшайде дольше необходимого, и еще до обеда мы тронули коней в путь к руинам, оставленных Старшим народом, в надежде переночевать там. Ночной темный лес Хенфроста казался нам, клянусь, меньшим злом, чем пребывание лишние минуты после заката в городе, пропитанным насквозь болью, ужасом, яростью и тьмой, буквально сочащейся по трубам и стокам.

К руинам вела узкая тропка, некогда мощенная камнем, а теперь почти полностью заросшая травой. Шли мы пешими, ведя под уздцы коней, слушая каждый шорох и оборачиваясь на каждый подозрительный звук. Останавливались мы всего дважды, и обе остановки только больше укрепили меня в том, что происходит в Хенфросте чудовищные вещи.

Первый раз остановились мы, когда странный звук привлек внимание Ван Мина, а затем и мое. Остановившись и дав знак подождать остальным моим спутникам, я вместе с верным телохранителем отправился разведать причину звука – и лишился дара речи от ужаса, углядев ее на небольшой полянке буквально в десяти шагах от тропы. На поляне, шириною едва ли в десяток шагов, прямо в центре рос огромный дуб, видевший, вероятно, зим не меньше, чем иные из Старшей расы. И прямо в ствол этого гиганта был вплавлен человек, некогда носивший одежду благородного и доспехи рыцаря. Ныне же его тело срослось с корой дерева, руки перелились с ветвями, а ступни касались корней. И самое ужасное – человек этот был все еще жив. Обезумевший, неспособный не двигаться, не говорить, он не то скулил, не то трещал на одной заунывной ноте, смотря в никуда глазами, полными страданий и боли.

Даже сейчас, когда я пишу эти строки, рука моя дрожит от картины, что является вновь перед глазами.

Добрый Ван Мин ударом клинка положил конец страданиям несчастного. Увы, его тело ни достать, ни сжечь не было никакой возможности, а потому я осмелился забрать перстень-печатку, что рыцарь носил на нашейной цепочке, в надежде, что быть может кому иному удастся опознать своего родственника или друга и вознести в небеса молитву за него.

Уже уходя с поляны, я приметил обильно заросшее травой и грибами, неестественно бледными в этих местах, тело человека в черных доспехах, лишившегося головы, как думаю я, от доброго удара хорошо отточенного меча.

Не было ни у меня, ни у Ван Мина никакого желания хоронить эту погань, и потом так и оставили мы ее на поживу лесу.

Вторая остановка была перед самыми руинами – неподалеку от тропы мы нашли могильник, где в мелкой яме кто-то оставил с десяток тел. Самых разных – вооружённых в черных табардах, обычных крестьян без оружия. Мужчин, женщин, детей и стариков. Все они погибли не от меча и не от болезни – на телах каждого оставила свой след сила, что питает эльфийские письмена. Я раньше видел подобные отметины на тех, кто решил потревожить места, защищенные обережными знаками Кровавых Охотников. Не каждый страдает от этой силы – лишь те, чья кровь таит в себе порчу, неважно, вступившую в силу или еще спящую.

Вокруг трех строений изящной формы, столь любимой Старшим народом, два из которых уже разрушились от времени, а третье стояло все еще нетронутым, действительно шла вязь из эльфиских рун. Я не без содрогания пересек рунную полосу, опасаясь, как бы нахождение в этих краях не отпечаталось и во мне самом. Но сила, в один миг захватившая меня в свой плен, отступила, не причинив вреда. Прошел беспрепятственно и Ван Мин, и каждый из моих людей.

В свете угасающего дня мы осмотрели все здания сверху донизу, и в уцелевшим я нашел тайник под одним из камней пола. Там лежали несколько вещей, вызывающих омерзение одним своим видом – бутыль с черной, густой черной кровью без всяких знаков, тяжелый на вид и на ощупь металлический шприц и какой-то исписанный рунами, неизвестными мне, лист пергамента из кожи, боюсь я, вовсе не телячьей. Нетленность пергамента насторожила меня едва ли не больше, чем все иное. Нашел я и записку в тайнике, которая была явно написана второпях

«Марольд, увези это из долины немедленно! Неважно куда, но как можно дальше отсюда. Генри»

Не найдя ничего иного, я решил перепрятать найденное, боясь увозить его из-под защиты рун Старшего Народа. Тела, найденные неподалеку отсюда, умерли в разное время, но не слишком давно, и едва ли ошибусь, если предположу, что то, что манило их пересечь рунную защиту, вполне могло быть каким-то из этих предметов.

Я ничего не сказал никому из своих спутников, но намеренья мои ясны. Увы, ситуация здесь такова, что дело не терпит отлагательств.

Я скопирую все свои заметки дважды – светы лампы здесь мне будет достаточно, и завтра же поутру отправлю своих людей из долины – через разрушенный мост напрямик и кружным путем через целый, попарно, отдав им по копии. Я знаю, что, быть может, обрекаю их на гибель, но надеюсь и верю, что Санто или Густав, оба смышлёные и смелые, смогут выбраться из Хенфроста и доставить эти записи Вашему Величеству. С каждым из них я пошлю по одному из охотников. И Дикон, иМонр кажутся людьми достойными, и они не меньше моего в ужасе от происходящего здесь. Вилан же останется со мной и Ван Мином. Он сам вызвался продолжить путь по долине, зная, что вернее всего, обрекает себя на гибель, ибо едва ли колдунья будет благосклонна ко мне и моей миссии, и, вероятнее всего, мне уготована судьба моего предшественника, которая, я уверен, не была светлой и легкой. Но я буду до конца исполнять свой долг, и, если Светлые Боги не оставят меня, то полная версия всех событий попадет в Ваши руки незамедлительно после того, как будет дописана Вашим покорным слугой.

**********

Как же невероятно я рад тому факту, что верные и преданные Гвардейцы уже на пути в столицу. Я продолжу записи на оставшейся у меня копии пергамента, но, боюсь, сегодняшняя заметка может оказаться последней. Мне невероятно жаль, что едва ли удастся прояснить все странности происходящего в долине, я буду питать надежду лично разъяснить все неясные места в моих отчетах до конца своих дней в здравом рассудке и трезвой памяти, как мало бы их не осталось.

Увы, время, отмерянное мне Светлыми Богами, иссекает стремительно, словно ручей, выбравшийся жарким летом под иссушающее южное солнце.

Предупреждение старика-трактирщика Биригима о жаждущих крови чужаков созданиях в подворотнях Ремшайда оказалось самой что ни на есть правдой. Двоих таких уродцев, более всего походящих на здоровенных прямоходящих не то волков, не то шакалов, со смердящими пастями и здоровенными полусгнившими зубами, напали на нас в предрассветный час, стоило только мне, Ван Мину и доблестному Виланому миновать городские стены, полуразрушенные и никем не охраняемые. Я вернулся в город, надеялся найти в это проклятом богами месте хоть кого-то, знающего о кладе в руинах, но нашел только свою смерть. Битва с тварями была недолгой и кровавой. Быстрее и сильнее втрое против обычного человека, они дрались с темной, неистовой яростью, нанося удары когтями и щелкая зубами, желая разодрать на клочки нас, чужеземцев. И одной из тварей улыбнулась удача до того, как дадао Ван Мина отделило ее голову от туловища. Одна моя ошибка и секунда промедления – и вот темный яд порчи течет в моих жилах. Я чувствую его так же явно, как чувствует человек тепло и холод, голод и жажду. Я прижег рану, и она не мешает мне ни двигаться, ни сражаться, но отраву не победить не одним из доступных мне способов. Потому единственное, чего я желаю – исполнить свой долг и погубить ведьму, чья злая воля калечит Хенфрост.

Все же возращение не было напрасным. В Ремшайде мне удалось узнать хоть немного о происходящем здесь. Биригрим, милостиво позволивший перевязать рану в своем пустом трктире, поведал историю Генри де Виллема, храброго рыцаря, бывшего первым телохранителем молодого барона. Три года назад, аккурат через год после женитьбы властителя этих земель на Одре-ведьме, Генри, хорошо известный своими славными деяниями в Ремшайде, проезжал через город, гонимый черными слугами ведьмы. Он отправился в руины, но что именно он вез ни Биригим, да и никто из горожан не знал. Знали только, что это что-то было нужно Одре, и потому многих она посылала пройти через чары, окружающие древние строения. Увы, то не удалось никому. Думаю – и к счастью. Марольд же, упомянутый в записке, был племянником де Виллема и в те дни нес службу где-то на трирском перевале. Какая судьба постигла его – никто не знал, знали лишь, что с перевала за прошедшие годы так и не вернулся в родной дом.

Судьба же самого Генри была печальна. Биригим узнал печатку, что я снял с несчастного воина, вмурованного в дерево. Ужасная, ужасная участь. Гнев ведьмы ниспослал благородному рыцарю страдания, неведомые ни одному смертному…

Завтра мы отправимся в Старую Тюрьму, а оттуда – в конечную, как бы то ни сложилось, точку нашего путешествия, в Замок Хенфрост. Я все еще верю, что сумею найти способ справиться с ведьмой, но, как бы то ни было, верю и надеюсь, что вскорости страдания жителей долины подойдут к концу и долину ждут годы мира и время залечить раны, нанесённые злой силой.

***********

Одра мертва.

Это пишет под мою диктовку и с моих слов верный Ван Мин, ибо я больше не способен вести записи. Но уверяю – каждая буква, написанная его рукой ровно та же. Какую написал бы и я.

Светлые Боги благоволят короне и их благоволение изливается на всех ее слуг, даже столь ничтожных и малых, как рядовой Посланник.

В Старой Тюрьме нам удалось найти Погибель Колдунов, или Шакирскую Цепь, орудие, созданное Старшей расой в самом начале темных лет Скверны, желая найти управу на порченных. Кровавые охотники и поныне используют ее, и воистину, великой удачей было найти Цепь на полу той самой клетки, где держали ведьму. В самом центре обугленного пятна, повествующего о неудачной попытке мести оковам, что отбирают у колдунов все силы, а нередко – и саму жизнь, я нашел этот великий артефакт, тонкий и гибкий, будто кнут, и прочный настолько, что не одному человеческому оружию не разрубить его. Шакирская Цепь, стоит ей учуять колдовскую проклятую силу, сама рвется исполнить свой долг, а потому достаточно даже бросить ее в нужную сторону, чтобы древние чары исполнили то, зачем были созданы.

В Старой Тюрьме, кроме великого дара Старшего народа, нашли мы только тела забытых узников, погибших в своих кандалах от голода и жажды, забытых и проклятых. Смерть их была болезненной и мучительной, и потому дух их переродился в нечто злобное и чуждое человеку, оставшись запертым в уже разложившихся телах. Я с трепетом смотрел в пустые глазницы прикованных цепями скелетов, поворачивающих свои туловища вслед за мной и неотрывно следящих за каждым шагом моим и моих спутников ибо знал, что совсем скоро пополню их ряды.

Замок Ремшайд, конечная точка нашего пути, встретил нас с верным Ван Мином тишиной и запустением. Вилан, оставшийся с лошадьми, разрывался между желанием отправиться с нами и суровой необходимостью беречь единственное наше средство выбраться из долины, пусть даже благой исход казался нам тогда невероятным.

Но тьма пожирает сама себя, и вместо десятков чудовищ, хитрых, сильных и неподвластных обычным клинкам встретили мы только запуганных, потерявший человеческий вид и человеческий разум слуг, разбегавшихся при одних только звуках наших шагов. Только раз пытались напасть на нас обитатели замка, желая вогнать нож в спину, выйдя через один из потаенных проходов за широким гобеленом неподалеку от хозяйских покоев. Но были они не слишком умны, а потому выдали себя лязгом доспехов да утробным рыком.Пара тварей, похожих разом и на черных уродцев с далекого, кажется, происшествия на мосту и с засады в городе. Одоспешенные, крепкие, люди-звери ,в которых ничего человеческого не осталось. Их кожа, покрытая чем-то плотным и слизким, тем не менее, не выдержала быстрых ударов оружия, отмеченного рунами Старшего народа и покрытого Истинной сталью. Слишком полагались чудовища на крепость своих измененных тел, что бы достойно научиться обращаться с собственными клинками. Быстрые, сильные, ловкие, они не имели знания ни о взаимовыручки, ни о мало-мальской технике боя, и потому были повержены быстрыми взмахами дао Ван Мина и ударами тигриных когтей вашего покорного слуги.

Одру нашли мы в покоях барона. Ван Мин, благословлённый Светлыми богами Ван Мин, одним быстрым, точным движением метнул Погибель Колдунов – и не промахнулся. Я же, к стыду своему, застыл на пороге, прикованный взглядом вовсе не к молодой и на вид прекрасной ведьме, которую каждый муж и многие девы нашли бы привлекательной. Я стоял и смотрел на существо, которым, быть может, мне самому предстоит стать. На хозяйской кровати, под проеденным полью балдахином лежало то, что некогда, думаю, было молодым бароном. Сейчас же оно вид имело столь ужасный, что нет слов что бы описать его. Раздутое, обезображенное, с несколькими головами. С конечностями зверей, насекомых и птиц, с десятками глаз, ртов и носов по всему уродливому, покрытому гноем телу, это существо смердело хуже, чем выгребная яма и непрерывно шептало слова по своей сути и смыслу столь ужасные, что они до сих пор звучат у меня в ушах. Я в ужасе попятился, понимая, что от одной из конечностей существа, свесившихся с кровати, что-то капает в подставленный сосуд, похожий на еще несколько из тех, что стояли на прикроватной тумбочке. Я чувствовал, что порча в моей крови и то, что бурлило в булькало в этих сосудах имеет над собой один источник. Каким-то чужеродным, неестественным образом я знал, что эта тварь была переходной стадией, личинкой, не до конца преобразовавшейся во что-то невероятно древнее и безумно мерзостное. Испорченное и искаженное. Я чувствовал, как шепот существа задевает струны в глубине моей души, как звучит он притягательно и волнующе.

Последним усилием я отринул наваждение, рванувшись прочь из покоев и увлекая за собой Ван Мина. Первым, что сделал я – схватил со стены факел и поджег его, а после – бросил прямо в раскрытую дверь, словно в голодную зовущую утробу. А потом подбирал еще и еще факела поджигал их и бросал вновь, до тех пор, пока не почувствовал, как огонь принялся за дело, пока не услышал вопль тысячи глоток, вопль смертельной агонии и смертельной злобы.

Я знаю, что Погибель Колдунов не боится огня и уверен, что сожженный труп ведьмы так и будет охвачен Шакирской Цепью в тот миг, когда его найдут, а значит колдовская сила не превратит эту твари ни во что презревшее смерти. Больше же ни я, ни Ван Мин не могли сделать. Не могли мы и оставаться в горящем замке. Мы покинули его, оседлали лошадей и опрометью кинулись прочь из долины, желая только одного – поведать об увиденном Вашей милости.

На этом и заканчиваются мои записи обо всем, виденном в Хенфросте. По дороге к перевалу мы однажды наткнулись на тело черного воина, лежавшего прямо на камнях тракта в луже собственной зловонной крови. Думаю я, что теперь, когда существо, жившее в замке и ведьма сделавшего его таким, мертвы, некоторые из оскверненных жителей долины больше не могут жить в подлунном мире. Но не скорблю я ни по одному из них.

Эпилог

В холодной осенней ночи под лунным светом на Трирском перевале у костра сидело двое путников. Третий человек спал совсем близко от костра, завершившись в меховой плащ, и иногда что-то испугано бормотал во сне. Уставшее его тело не взывала к разуму, витавшему в ночных грезах, несмотря на то, что спутники спящего говорили довольно громко. Вернее сказать, говорил только один человек. На вид довольно молодой мужчина с не по годам седыми волосами, осунувшийся, как от долгой болезни, и с лихорадочно блестящими красными глазами, он выплевывал слова с такой силой и яростью, что, не будь рядом спящего товарища, то наверняка кричал бы по всю мощь легких. Сейчас же из его уст выходило нечто, больше похожее на шипение рассерженной кобры. Его собеседник, явно старший по возрасту, сидел напротив, сложив ноги на восточный манер, и следил за эмоциональной речью довольно бесстрастно, хотя и в очевидном смущении. – Я знаю, что многие в обители были против решения настоятеля, – шипел седовласый юноша, – и понимаю причины, по которой они не считали разумным мое вступление в должность Посланника. Я горяч, не сдержан, молод, совершаю ошибки и расплачиваюсь за них порой чудовищным образом. Но ни разу, ни единого раза я не уклонялся от возложенного на меня долга. Я ошибался, но никогда не сбегал, поджав хвост, как побитая шавка. – Мой господин, да позволено мне будет сказать… – начал было старший мужчина, но был прерван взмахом руки. – Я услышал тебя и больше слушать не желаю. Если Корона решит, что моя участь оказаться на плахе – так тому и быть. Если же до того порча в моем теле сделает меня опасным для кого бы то ни было – ты убьешь меня тут же и продолжишь путь, неся во дворец записи и свидетельства всего, что мы видели и делали. Я не отступлю от долга и клятв, куда бы это не привело меня.

Воцарилось недолгое молчание. Потом старший мужчина кивнул, признавая правоту своего господина. На рассвете путники покинули перевал, и не останавливаясь в Эссене, отправились прямиком в столицу. Позже в тот год по столичным тавернам и кабакам ходили разные слухи. Кто-то сказывал, что самолично видел, как снаряжали белый королевский бриг, вывешивая на нем незнакомые флаги. Другие говорили, что флаги то были известные, правда одним старикам до старухам, и под такими ходили те редкие корабли, чьи капитаны желали попасть на Омэтве, земли Долгоживущих, способных творить многие чудеса, даже, поговаривали – исцелять от порчи. Третьи – что никаких странных знамен и в помине не было на корабле короля, но в ночной тишине под чужими флагами в доках появились тонкие изящные, будто бы нечеловеческие суда, исчезнувшие с рассветом. Кто-то уверял, что сам видел, как на борт королевского брига всходил седой юноша с красными глазами, с черными прожилками под полупрозрачной кожей и тяжёлой походкой старика. Был он в сопровождении вооруженного мужчины в плащах из тех, что носит стража Зеленой Обители и высокого старика в одеждах королевского мага. Кто-то – что маг и его телохранитель везли куда-то по морю клетку с существом, не похожим на человека, рычащим и стенающим, как зверь. Кто-то – что из города и вовсе отбыл один только вооруженный мужчина, сжимавший в руках книгу королевских записей из тех, что обычно носят посланники. Ходили слухи и о Порче, спустившейся с Заокраинного леса на севере. Правда, иные уверяли, что никакой Порчи и в помине не было, а все непомерная жадность тамошнего правителя, а другие – что и жадности не было, а все слухи – лишь верный признак скорого увеличения подушных сборов. Те же, кто знал правду, предпочитали помалкивать. Прибывшие в столицу из Эссена не мололи языками, хотя могли бы рассказать и о Кровавых Охотниках, отправлявшихся через перевал в Хенфрост, и столбах дыма, хорошо видимых в ясную погоду с городских стен, и о рассказах тех несчастных, которые выбрались из проклятой долины и бежали кто куда, содрогаясь от воспоминаний и сжимаясь в ужасе, заслышав шорохи в ночи. И в Зеленой Обители знали правду обо всем, что случилось в Хенфросте. Но Великую Книгу не дозволено открывать посторонним, а послушники никому и никогда не раскрывали тайн обители. Наверняка можно было сказать только то, что в этом году с конца осени на всех ярмарках в городах и весях начали продавать простые мелкие камешки с Старшей Руной Милхэ, что оберегает носителя от Порчи. И это хоть что-нибудь, да значило.