Путь негероя

Глава 1 Не герой

Он проснулся от того, что его левое ухо кто-то легонько пощипывал. Резко сев, закашлялся — во рту стоял привкус гнилой болотной травы и медного купороса, да ещё какой-то гадости. Голова раскалывалась, как будто кто-то бил по ней чугунным колом всю ночь.

Огляделся. Вокруг — только песок, трава и лениво бьющиеся о берег волны. Над головой — серое небо, будто выстиранное дочиста. Ни птиц, ни ветра, ни следов людей. Только он — и маленькая избушка на курьих ножках, не выше сапога, которая пищала, как цыплёнок, и тыкалась доверчиво в его колено. — Ну и где я? — прохрипел он сам себе. Избушка ответила: — Пи-пип! — и подпрыгнула на своих тощих ножках. Он потёр виски. В памяти были только смутные образы: огонь, трещащий хворост, запах вереска… и она. Дева. Высокая, стройная, с лицом, от которого замирало сердце и потом учащённо билось. Волосы её напоминали сплетённый из лунного света шёлк. А глаза — холодные и циничные — смотрели сурово. Она смеялась над ним и сквозь смех говорила: — Экий ты герой! С мечом кладенцом, шапкой невидимкой, скатертью самобранкой, да с сапогами скороходами — любой героем будет! А ты без всего попробуй! А потом вдруг оскалилась и зашипела по-змеиному: — Вот и посмотрим, какой из тебя герой! И уж потом… поговорим дальше. Он не помнил, о чём они должны были говорить, и кто эта дева. Не помнил, зачем пришёл. Не помнил даже своего имени. Но имя всплыло само собой, как пузырь на поверхности болота: — Лютомир… Да. Лютомир — так его звали. Он осмотрел себя. На ногах — яловые сапоги, растоптанные дальними дорогами; под ними намотаны портянки, обмотанные кожаными обмотками. Штаны — простые, льняные, подпоясаны ремнём с пряжкой. Рубаха, как и штаны, тоже льняная, но не домотканая, а сшита аккуратно, почти по-городскому. На левой руке, на мизинце, надет железный перстень с камнем цвета чёрной смолы. Внутри виднелась едва заметная надпись, но прочесть не получалось: взгляд скользил мимо, как по маслу. — Что за… — прошептал он, вертя перстень. Избушка снова запищала: — Пи-пип! — и подпрыгнула, будто напоминая: «Не до разглядывания!» Лютомир вздохнул, поднялся и побрёл вдоль берега. Избушка побежала за ним, семеня маленькими куриными ножками, и вскоре начала спотыкаться. Он сжалился, подхватил её под мышку. Она тут же прижалась к нему, замурлыкала, как кошка. Так они шли, пока не вышли на поляну.

Посреди неё рос огромный дуб. Ствол толщиной с избу пятистенок, ветви напоминали руки великанов, тянущиеся к небу. Крона терялась где-то в облаках. Под дубом сидел кот — серый, полосатый, с глазами-изумрудами. — Здрав буде, Лютомир, — поприветствовал его кот, не открывая рта. В голове, к своему удивлению, Лютомир услышал глубокий, хрипловатый голос, будто певший под гармошку. — И тебе здравия, котушка. Ты меня знаешь? — Я всё знаю. Лютомир огляделся. Вспомнил сказки бабки, услышанные в детстве. — Так ты, стало быть, кот-Баюн, и остров этот — Буян, выходит? Кот кивнул. — Молодец. Значит, не всё выветрилось. — Кто я? Что здесь делаю? — Это тебе дева с очами льдинистыми объяснит. Если доживёшь. Лютомир поморщился. — Она… кто? Кот лишь усмехнулся — если можно так назвать движение его усов. — А теперь слушай. У меня к тебе дело. Поможешь — получишь три предмета. Не поможешь — пойдёшь дальше гол, как сокол. Хотя… — кот-Баюн хохотнул, — ты и так почти гол. — Что нужно? Кот указал лапой на дупло в стволе дуба. — Там сидит мой хвост. Ну как сидит — его украли духи леса. Шалуны такие, всё таскают. Верни мне его. Без хвоста я не Баюн, а просто кот. — Как его вернуть? — Залезай в дупло. Но учти: духи не любят шума и не любят, когда их видят. Сделай так, чтобы они сами отдали хвост. Ну или хотя бы не заметили, как ты его заберёшь.

Лютомир посмотрел с сомнением на дупло. Оно было тёмное, глубокое, пахло мхом и сыростью. — А если не получится? — Тогда сиди там, пока не научишься петь сказки. Я подожду. Лютомир вздохнул, передал избушку коту. — Пи-пип! — возмутилась избушка, когда Лютомир полез в дупло. Внутри было тесно, душно. Он полз на ощупь в полной тьме, пока не услышал шорох и тихий смех.

Духи. Маленькие, прозрачные, будто роса на паутине, играли хвостом кота в серебристом свете, что падал откуда-то сверху. Они катали его, как кошка клубок ниток.

Лютомир затаил дыхание. Вспомнилось, как в детстве ловили с дворовыми мальчишками стрекоз. Надо быть тише воды, ниже травы.

Вспомнилась нянюшкина колыбельная, которую она ему напевала вечерами, и сам того не замечая, запел её тихо.

Духи леса замерли, посмотрели на него. Один, самый любопытный, подполз ближе, протянул руку — прохладную, как утренний туман, — дотронулся до ладони Лютомира и тут же отдернул руку обратно. — Пой ещё, герой-не-герой, — прошелестел он. И Лютомир пел. Пел, пока духи не заснули, свернувшись клубочками. Тогда он осторожно взял хвост и выбрался наружу. Кот принял хвост, облизал, прикрепил себе на положенное место — и сразу стал крупнее, важнее. — Ну, Лютомир, — сказал он, — теперь твоя награда. Он указал лапой на пень рядом с дубом. — Сунь руку под пень. Вытащи первое, что попадётся. Три раза. Это — на три случая. Потратишь — дальше сам. Лютомир опустился на колени, засунул руку под пень. Внутри было прохладно, как в колодце. Пальцы нащупали что-то гладкое. Вытащил.

Деревянную ложку, потрёпанную, с вырезанной на ручке рыбкой. Он снова засунул руку.

Во второй раз ему в руку попался железный, ржавый гвоздь с изогнутым остриём.

Третий раз. В ладонь скользнуло чёрное, длинное перо, будто воронье. На кончике виднелась капля засохшей крови. — Вот, — промурлыкал кот. — Ложка, гвоздь и перо. Как используешь — всё зависит от тебя. — А можно вопрос? — Один. Но не «где я» и не «как уйти». Это ты и так узнаешь. Лютомир подумал. — Кто она — Дева с льдинистыми очами? Кот прищурился. — Та, что знает, почему ты здесь и зачем тебе перстень на мизинце. — А что за перстень? — Это уже второй вопрос. Лютомир замолчал. — Тогда… зачем она это сделала? Оставила меня без ничего? Кот усмехнулся. — Чтобы ты понял: герой — не тот, у кого есть волшебные вещи. А тот, кто остаётся героем, когда их нет. Баюн махнул хвостом — и исчез вместе с дубом, пнём, поляной. Остался только Лютомир, да избушка на курьих ножках, боязливо жмущаяся к ноге, и три предмета, зажатых в руке. — Ну что, — сказал он избушке, — пойдём искать эту деву. Избушка радостно пискнула: — Пи-пип! — и прижалась к нему крепче.

Глава 2 Горшок с щами и ложью

Дорога вывела Лютомира к руинам заброшенной деревни. Дома покосились, крыши провалились, трава проросла сквозь полы. Лишь одна вещь стояла целой: большая русская печь посреди пустого двора. К его удивлению, из трубы поднимался дым ровной серебристой струйкой, хотя дров рядом не было видно. Кирпичи были чистые — это заставило его испуганно замереть перед ней. Избушка на курьих ножках заволновалась, заскулила и спряталась за ногу Лютомира. — Чего боишься? — спросил он. — Меня, — прошелестел голос изнутри печи: грубый, хриплый, сухой. — Я — дух-печник. Величали Жданом, пока не сгорел заживо. Да не ушёл в Навь, а здесь остался по воле ведуна местного. Лютомир слегка расслабился. Почитай, после Баюна и духов леса — это почти родня. — Здравствуй, дух-хранитель. Не подскажешь ли, куда дальше идти мне? Печь фыркнула, и из трубы вырвался клубок искр. — Трижды дам совет. Бери любой — но знай: два из них — чушь собачья, один — правда. А какой — угадай сам! — Почему бы просто не сказать правду? — Потому что правда — не всегда помощь, — буркнул дух. — Так уж вышло, что иногда правда ломает человека, а кривда — спасает. Печь помолчала, будто размышляя. Потом заговорила снова: — Слушай первый совет: иди на восток, к болоту Чернобога. Там живёт старуха-ведьма. Она знает, кто такая Дева со льдинками в глазах. Отдай ей перстень — и получишь ответ. Лютомир нахмурился. Перстень? Но он же… часть его памяти. — Второй совет, — продолжил дух, — забудь про деву. Она тебя не ищет, лишь играет. Ты для неё — слепой кутёнок. Вернись на берег, сядь на камень и жди. Рано или поздно волна выбросит лодку. В ней будет всё, что потерял: меч, шапку, сапоги… даже сказки. Лютомир почувствовал укол надежды. Но… ждать? После всего? — А третий? — спросил он. — Третий простой, — хмыкнул дух. — Иди прямо. Через лес Мраколесье. Там, где деревья шепчутся ночью. Найдёшь камень с лицом. Спроси его: «Что я потерял?» Он ответит. Но учти — после этого пути назад не будет. Ни к берегу, ни к ведьме, ни к лодке. Только вперёд. Или в пропасть.

Тишина. Даже ветер замер. Лютомир смотрел на печь. Избушка тихо пищала у ноги. — А если я спрошу, какой совет верный? — Тогда получишь четвёртый — и он будет ложью, — отрезал дух. — Такова моя природа. Я не вру — я даю выбор. А ты решай. Лютомир задумался. Первый совет — отдать перстень. Но что, если он ключ ко всему? Что, если без него он навсегда останется «не героем»?

Второй — ждать. Просто сидеть и надеяться, что мир вернёт ему силу. Но разве герой ждёт? Разве Дева оставила его здесь для того, чтобы он сидел на камне?

Третий — идти в Мраколесье. Туда, где даже духи леса не ходят. Где деревья пьют кровь из земли. Это звучало как приговор. Но… в словах духа была странная прямота. Как будто он не хотел, чтобы Лютомир выбрал лёгкий путь. — Благодарствую, — сказал он наконец. — Пойду через Мраколесье. Печь затрещала, как от смеха. — Ну, не герой! Тогда держи вот что. — Из устья печи выкатился маленький горшок с крышкой. — В нём — щи. Не ешь всё сразу. Хватит на три дня, да гущу не выливай — она потом пригодится. Лютомир взял тёплый горшок, от которого пахло капустой и мясцом. — А ты… зачем помогаешь? — Потому что сам был героем, — тихо сказал дух. — Пока не поверил первому совету. Лютомир кивнул. Больше ничего не спросил. Подхватил избушку под мышку, сунул горшок в котомку, что чудом уцелевшая висела на гвозде одной из разрушенных стен, и пошёл на северо-запад — туда, где лес становился чёрным, как смоль. За спиной печь ещё долго ворчала: — Эх, молодёжь… Опять в Мраколесье лезет. А ведь второй совет — самый верный был… Но Лютомир уже не слышал. Он шёл — не зная, что выбрал ложь. Или, может быть, именно в этом и была правда.

Глава 3 Корни стыда

Три дня Лютомир шёл через Мраколесье. Три дня не ел толком — щи растягивал, как мог, прижимая горшок к груди подбородком. А воды не было. Ни ручья, ни родника. Деревья здесь пили влагу из воздуха и из земли, и даже роса на листьях была горькой, как полынь.

К вечеру третьего дня язык прилип к нёбу, голова гудела. Руки его сковала сама земля. Версту назад, споткнувшись, он задел руками странную траву у обочины тропы: листья мгновенно обвили запястья, впились колючками, и теперь кожа по локоть покрылась жёсткими коричневыми побегами, будто корнями. Двигать пальцами можно, но поднять руку — всё равно что вырвать её из земли. Избушка слабо попискивала, брела и дрожала у его ноги. Наконец-то они набрели на поляну. Посреди неё стоял старый, покосившийся колодец, обросший мхом и чёрной плесенью. Верёвка с журавлём была гнилая, но ведро ещё держала.

Лютомир бросился к нему, попытался зубами схватить край ведра — не вышло. Тогда он ударил по ведру плечом. Верёвка осыпалась трухой. Ведро с глухим всплеском упало вниз. Он выругался сквозь зубы, подошёл к самому краю и заглянул. Вода была чёрная и маслянистая. Но вместо своего отражения он увидел другое. Себя — лет пятнадцати, во дворе соседской избы. У ног стоял старик-коваль, хромой, с добрыми глазами. А он, юный Лютомир, орёт на него: — Убирайся, урод! Не смей ко мне подходить! Старик молчит. Только руки дрожат. А потом уходит, прихрамывая. Почему? Потому что кузнец починил ему сапог, а Лютомир устыдился, что носит старую обувь, хоть и знатного рода. И вместо «спасибо» — оскорбил человека, который ему помог. Сердце заныло, как под ударом кулака. Щёки горели. Он отпрянул от колодца, будто его обожгло. — Нет… не сейчас… Но образ не исчез. Он стоял перед глазами — ясный, живой, мучительно настоящий. Избушка тихо пискнула: — Пи-пип… Лютомир сжал локти к телу в бессильной злости. Вспомнил три предмета от Баюна: ложку, гвоздь, перо. Все лежали в кармане, но до них не дотянуться. Теперь у него оставались только голос и взгляд, и не знал он, когда сможет пошевелить руками вновь. Не герой уставился в колодец. Хотел крикнуть, отогнать видение, но правда есть правда. — Зачем прятать? — прошептал он. — Это ведь я. Был таким. Лютомир опустил голову, уткнулся подбородком в грудь. Вспомнил, как старик потом прислал ему через мальчишку новый пояс, сплетённый из конского волоса. А он даже не поблагодарил. Слёзы навернулись — от стыда за ту свою гордыню, что сломала чужое сердце. Тогда он поднял лицо и снова посмотрел в воду. В ней отражался снова старик. Стоит, смотрит на него с надеждой. Лютомир набрал в рот слюны — последней влаги, что ещё оставалась во рту. И, глядя в глаза своему прошлому, сказал: — Прости меня, дядя Горислав. Голос его дрогнул, но слова вышли — правильные, без оправданий. Вода в колодце пошла рябью, образ начал таять. А потом — чистая, прозрачная струя хлынула из глубины, заполняя колодец до краёв. Вода лилась через край — холодная, вкусная, живая. Он опустил голову, коснулся губами поверхности воды и пил — медленно, жадно, пока не почувствовал, как силы к нему возвращаются.

Избушка радостно запищала, прыгнула в небольшую набежавшую лужицу и уселась в неё пузиком. Лютомир отёр лицо о плечо, посмотрел на колодец. Вода теперь отражала только небо. Побеги на руках сами собой ослабли, потемнели и рассыпались пеплом. Он поднялся. И пошёл дальше — готовый к новому повороту жизни.

Глава 4 Правила ряхи

Лютомир шёл уже два дня после колодца. По дороге ему попадались мелкие ручейки. Избушка, бежавшая впереди него, указывала на подземные источники, протекающие неглубоко под землёй, да на съедобные коренья.

Не сразу обратил он внимание, что лес, по которому он шёл, изменился. Деревья вдруг стали странными. Сначала подумалось, что это от усталости: на одной берёзе вместо серёжек болтались старые лапти. На другой вместо листвы росли связки ключей, звеня на ветру. Из дупла дуба пахло свежим печёным хлебом. А у корней могучих исполинов вместо мха торчали перья, аккуратно сложенные в спирали. — Это не лес, — пробормотал он. — Это чья-то изба вывернулась наизнанку. Избушка на курьих ножках заволновалась от любопытства. Лютомир уже научился её понимать. Она подпрыгивала, тыкалась носом в кусты, где вместо ягод висели глиняные бусы.

Почувствовав неладное, он проверил котомку. Горшок со щами — на месте. Перстень — на мизинце. А вот ложка… исчезла. На её месте лежал ржавый гвоздь — да не тот, что дал Баюн, а другой, с надписью: «Не твоё». — Навья суть, — выругался не герой, оглянулся. Никого. Только ветер вверху шуршал чем-то похожим на пергамент, но это были листья клёна, исписанные непонятными знаками.

Внезапно из-за пня выскочила невысокая фигура в лохмотьях, с лицом, будто собранным из обрывков: один глаз — человеческий, другой — стеклянный; волосы — половина седые, половина рыжие; улыбка — кривая, но весёлая. — Искал? — прохрипел дух, подбрасывая в руке деревянную ложку. — Вот она. С рыбкой. Мило. — Кто ты? — Ряхой меня кличут. Дух несуразности, — всплыло в сознании Лютомира. — Украл у меня. — Не ворую. Меняю. Чтобы мир не застыл в порядке. Порядок — это для мёртвых. — Верни. — А если не захочу? — Ряха присел на корточки, положил ложку на землю и ткнул пальцем. Та мгновенно превратилась в гребешок. Лютомир шагнул вперёд. Он не собирался терпеть издевательства. — Послушай, дух, — произнёс он вкрадчиво, — я не герой, не вохв и даже не богатырь. Но если ты думаешь, что я буду играть в твои игры по правилам, придуманным для них, то ты ошибаешься. Ряха замер. Потом рассмеялся — звонко, как битое стекло. — О, так ты тот самый! Тот, кого Северная ведунья оставил голеньким, как совесть у купца? Он не заметил, как дрогнул уголок правого глаза Лютомира. «Значит, Северная ведунья», — подумал он. Дух вскочил, подбежал ближе, заглянул в глаза Лютомиру. — Знаешь, почему она это сделала? Потому что порядок — её царство. А ты… ты должен был стать хаосом. Но пока ты ищешь ложку, ты всё ещё раб правил.

Лютомир сжал кулаки. В голове мелькнула мысль: ударить. Но Ряха уже отпрыгнул назад и хлопнул в ладоши. Весь лес вокруг задрожал. Лапти упали с деревьев. Ключи зазвенели в воздухе. Хлеб вывалился из дупла и покатился к ногам Лютомира. А из-под земли вырос стол — грубый, деревянный, накрытый белой скатертью. На нём лежали три предмета: ложка, гвоздь и перо. Его, Лютомира, вещи. — Навья суть! — рявкнул не герой. — Выбирай, — сказал Ряха. — Но помни: возьмёшь одно — остальные исчезнут навсегда. А если не возьмёшь ничего — я пойду с тобой. Буду путать дорогу, менять слова в голове, прятать сон. Зато не будешь один. Лютомир посмотрел на стол. На ложку, гвоздь и перо. Он вспомнил колодец. Вспомнил, что герой — не тот, кто побеждает, а кто принимает себя. — Я возьму тебя, — сказал он. Ряха прищурился. — Меня? — Ты сказал — не воруешь. Значит, можно доверять. А мне нужен тот, кто знает, где вещи не на своих местах. Потому что Дева… она прячет правду там, где её не ищут. Дух замолчал. Потом ухмыльнулся — почти по-человечески. — Ну, не герой… Ты меня удивил. Он щёлкнул пальцами. Стол исчез. Лес вернулся к прежнему виду — почти. Только теперь на ветках вместо лаптей висели маленькие фонарики, светящие тусклым зелёным огнём. — Пошли, — сказал Ряха. — Я знаю тропу, которой нет на картах. Избушка радостно «пи-пипнула» и побежала вперёд.

Лютомир пошёл следом — уже не потерянный странник, а человек, который начал понимать правила этой игры. А где-то впереди, за туманом, Дева со льдинками в глазах улыбалась, глядя в блюдце, по которому каталось яблочко наливное.

Глава 5 Не герой, а проблема

Лютомир шёл третий день без еды. Щи закончились ещё вчера утром. Как закончились? «Спасибо» Ряхе. Заговорил его, и Лютомир не заметил, как выскреб всё до донышка. Но сам виноват — развёсил уши. Ведь знал же, что у Ряхи язык, как помело. А уж если начнёт лить в уши байки — заслушаешься и себя забудешь. И как назло, съедобных корешков им не попадалось по пути.

Желудок скрутило так, что он ловил себя на мысли: «А вдруг ложка съедобна?» — и тут же стыдился. Избушка бежала впереди, пищала редко — даже она понимала: силы на исходе. Ряха насвистывал мелодию, похожую на вой волка, и подкидывал в воздух гриб-мухомор, как яблоко. Смачно откусывал его и блаженно постанывал от удовольствия. — Хватит, — прохрипел Лютомир, — или дай поесть, или замолчи. — А ты попроси у землицы, — ухмыльнулся дух, — может, она тебе жареных желтяков подаст?

Внезапно деревья расступились. Перед ними лежала река Смородина: чёрная, густая, как смола, с зелёными пузырями, лопающимися с тихим шипением. А через неё перекинут один-единственный мост — Калинов. Из красного тлеющего камня, будто запекшейся крови. Под мостом Лютомир заметил шевелящуюся бурую забудь-траву. Её листья вертелись, как языки, шептали обрывки воспоминаний — чужих, своих, забытых.

На берегу стояла фигура — «Навий перевозчик» всплыло в сознании внезапно. Высокий — если его можно назвать человеком — стоял, не шевелясь, в потрёпанном плаще, с лицом, скрытым капюшоном. Чёрное, как ночь, весло он держал в одной руке, в другой — глиняную простую чашу, из которой вверх поднимался густой тёплый пар.

Лютомир почувствовал запах каши: молочной, с мёдом, как в детстве. Желудок заныл так, что он согнулся пополам. — Это… — начал он. — Забвение, — прошептал Ряха тихо. — Хлебнёшь — забываешь самое тяжёлое. То, что тянет ко дну. Лютомир подошёл ближе. Перевозчик молчал. Протянул чашу. От неё стало исходить едва заметное сияние. И запах… запах материнских рук, тёплого полотенца, солнечного двора. Но за этим всем мелькнула тень того, что он уже потерял. Он помнил только имя да таинственную деву, что снилась ему ночами, маняще зовя в свои объятия. — Я и так забывший, — выдохнул не герой. — Что мне забывать? — Может, потому и забыл, — сказал Ряха, — что слишком много помнил. Лютомир вспомнил колодец. Дядю Горислава. Свой стыд. Но также вспомнил — как после этого вода стала живой. — А если здесь наоборот? — пробормотал он, вздыхая. — Может, глоток забвения вернёт мне всё? Желудок свело снова. Он представил: горячая каша во рту, тепло в груди, сон без кошмаров… Хочу есть. Что забыть забывшему? Он усмехнулся. Перевозчик не шевелился. Только чаша чуть дрожала в его руке — будто чувствовала борьбу.

Внезапно вместо перевозчика перед ним предстала молодая, полуобнажённая женщина с губами, как спелая вишня. Она улыбнулась, провела языком по губам и прошептала: — Выпей… и я твоя. Ряха фыркнул: — О, старый трюк. Даже у забвения есть свои шлюхи. Лютомир посмотрел на неё. Красивая. Соблазнительная. Но в глазах отражалась мертвенная пустота, как у тех, кто давно перестал быть человеком. Он вспомнил: в детстве мать говорила — «Самое сладкое — вредно для житы». Не герой сбросил наваждение. Перед ним всё так же стоял Навий перевозчик. Желудок кричал. Тело дрожало. Наконец приняв решение, Лютомир протянул руку и взял чашу.

И сделал глоток — теперь уже огненной жидкости — и закричал от вспышки. В его сознании лопнула стена. Воспоминания хлынули приливной волной. Он — не Лютомир. Он — Любомысл, сын князя Всевлада из рода Светозарных. Дева со льдинками в глазах — Зареслава, Северная Ведунья, его невеста по древнему обету родов.

Он увидел её впервые в Велесову ночь, когда туман сплелся с дымом жертвенных костров, а звёзды пели над землёй. Она стояла у священного дуба, вся в серебре и тенях, и он в тот же миг полюбил её. Но Зареслава не пожелала его себе в мужья. — Ты слишком прост, и родовитостью не вышел. Не стану связывать судьбу с тем, кого сама же должна возвысить. — Но я герой, — возразил ей Любомысл. А Зареслава надменно захохотала: — Экий ты герой! С мечом кладенцом, шапкой невидимкой, скатертью самобранкой, да с сапогами скороходами — любой героем будет! А ты без всего попробуй! А потом вдруг оскалилась и зашипела по-змеиному: — Вот и посмотрим, какой из тебя герой! И уж потом… поговорим дальше. И, махнув рукой, сотворила волшбу — лишила его имени, памяти и сбросила в ущелье Мораны, где души теряют очертания, зная наверняка, что он оттуда не выберется. Только Жива, Мать-Земля, сжалилась над Лютомиром, подхватила его падение, унесла на остров Буян и оставила там — без памяти, но живого. И теперь он помнил всё. Каждый взгляд Зареславы в ту ночь. Каждое слово перед пропастью. Каждую боль от падения. И каждую каплю благодарности Живе. Чаша выпала из рук. Он упал на колени, дыша, как после тяжёлого сражения. Навий перевозчик медленно подошёл. Снял капюшон. Лютомир — нет, Любомысл — поднял взгляд и увидел себя: то же лицо, те же глаза. Только старше. Уставшие. С шрамом, пересекающим лицо наискось. — Ты вспомнил, — констатировал перевозчик. — Значит, пора идти дальше. Любомысл кивнул. Поднялся. Посмотрел на Калинов мост. За спиной Ряха хмыкнул: — Ну, Любомысл… Теперь ты точно не герой. Ты — проблема. Избушка радостно «пи-пипнула» и побежала к Калинову мосту. А где-то в Прави, за туманом, Жива улыбалась, глядя в даль — на своего подопечного героя.

Глава 6 Мешок с репой

Тем временем, после того как вспомнил всё, Любомысл в компании избушки и Ряхи перешёл Калинов мост и зашагал по тропинке. К вечеру добрались они до сердца острова.

И оторопели, увидев камень-Алатырь, покрытый полустёртыми рунами, царапинами да лишайником. На камне лежало гнездо — свитое из веток, ниток, обрывков ткани и шерсти. В гнезде сидела чёрная лебедь — Чернобогиня Додола, хозяйка скорби, туманов и судеб утраченных. Крылья свои поджала, из глаз слёзы льются горючие — стоит им земли коснуться, как превращаются они в самоцветы дивные. — Эй, путник, — прошелестела она, не поднимая головы, — не видел ли ты… перо? Чёрное. С кровью на самом кончике? Любомысл замер. Потом медленно полез в свою котомку. — Это оно? Он протянул перо. Додола, взглянув, вздрогнула, подняла голову. И замер Любомысл, глядя в глаза бездонные, в которых звёзды ночные отражаются. — Откуда у тебя? Он вздрогнул. — Баюн дал. Взяла перо своё лебедь чёрная и прижала его к груди. Слёзы упали на камень — и стали лалами кровавыми. — Спасибо, сын Яви, — изогнула Додола шею свою лебяжью. — В благодарность я оставляю тебе дар свой. Что с ним делать, придётся тебе самому решить.

И взлетела — чёрным пламенем, растворившись в вечерней заре. А в гнезде осталось яйцо — мерцающее, пульсирующее. Тёплое, как сердце. — О-о-о-й! — Ряха рухнул на спину, вытянувшись во весь рост. — Эй! — Любомысл толкнул его осторожно ногой. — Очнись! Ряха не шевелился. Избушка тыкнулась в его щеку — он даже не моргнул. — Ну-ка, помогай, — вздохнул Любомысл, хватая Ряху за правую руку. Поднял. — Пи-пип! — пищала избушка, бегая вокруг них кругами. — Пи-пип! Пока левую руку поднимал, упала правая, как мешок с репой. — Один глаз-то открыт! — заметил Любомысл ехидно. Ряха тут же прикрыл левый глаз.

Пока княжич снимал с себя рубаху, Ряха посмотрел на яйцо — и, как заметил, что тот оборачивается, тут же захлопнул веки. — Да очнись ты! — рыкнул Любомысл. — Знаю же, что притворяешься. — Не уж-то так заметно? — простонал Ряха, приподнимаясь на локтях. — Что это за яйцо такой дивное? — Вот именно, дивное! Это дар Жизни! Мёртвого из Нави вернуть может! Ряха кряхтя сел. — А я только что умер от счастья! Дай передохнуть! Наконец он сев по удобнее, потёр виски и прошептал: — Это… Сердце Буяна. Если разобьёшь — остров исчезнет. Если не тронешь — всё останется. А если положишь в гнездо волос… — он замолчал, глядя на Любомысла, — остров станет живым. Монету — превратится в рынок. Пуговицу — в ловушку для странников. Или… ничего. Любомыслу опять предстоял выбор: Если разобьёт — исчезнет всё: избушка, Ряха, даже боль. Но он не готов бросать своих друзей. Если оставит — навсегда останется на Буяне с ними, где время — туман. — По преданию, можно взять Сердце Буяна без последствий, — вспомнил Ряха, — если на тебе неправильная одежда. — Это какая? — Чужая, наизнанку, задом наперёд. Любомысл взглянул на свою рубаху, лежавшую на траве. Он подошёл к ней, нагнулся, вывернул наизнанку — да и стал надевать задом наперёд.

Пока возился с одеждой, избушка, подпрыгнув за веточкой, торчащей из гнезда, нечаянно коснулась яйца — и тут же вымахала Любомыслу по пояс. Теперь она радостно пищала, тыкалась в его бедро.

Любомысл осторожно коснулся яйца, вытащил его, опустил в свою котомку.

Воздух перед ним задрожал и разверзся в стороны, образуя овальное окошко. И увидел он: отца и мать своих, почерневших от горя; холодную и гордую Зареславу, ожидающую приговора за злодеяние своё в темнице.

У жертвенника Велеса стоял волхв Радомир, которого княжич знал ещё мальцом. Тот возносил песнь: — …Прими мою жизнь за жизнь княжича Любомысла! Голос Велеса гремел глухим раскатом грома: — Не вижу его в Нави. За ним выбор. Спрашивай других богов, человече. Дорогу в Правь знаешь — не раз хаживал. — Не уж-то он на границе между Явью и Навью? — побледнел Любомысл. — Неприкаянным ходит. — Выбор — за ним, — голос Велеса уже звучал удалённо. И крикнул княжич сквозь туман времён: — Не жертвуй собой, Радомир! Я вернусь в Явь! Я обязательно вернусь! Яйцо пульсировало в котомке. Остров вздрогнул. Ветер взметнул опавшую листву порывом в небо. Избушка прижалась к его ноге. Ряха, всё ещё дрожа, прошептал: — Ну что, не герой? Снова ты сделал выбор. Любомысл кивнул. Путь будет трудным. Но он вернётся.

Глава 7 Семь лет Макоши

Через пару дней вывела тропа Любомысла к тому же могучему дубу, у которого всё началось. Под его корнями сидели кот Баюн и Старуха. По её одежде в ней он узнал Макошь — в образе простой седой бабки, с морщинами, как трещины на земле, и глазами глубокими, как колодцы времени. Её пальцы, покрытые мозолями, ловко водили спицами. На коленях лежал почти готовый шерстяной носок. Рядом в траве стоял одинокий лапоть, снятый с ноги. Вторая её нога — впившаяся в землю, как корень — была боса.

Баюн лежал сбоку у её ног, подставляя спинку под ладонь, мурлыкал, как печь в зимний вечер. Когда Любомысл подошёл, кот лениво приоткрыл один глаз. — У тебя сметанки нет? — Нет, — отрицательно покачал головой княжич. — Жаль, — вздохнул Баюн. Вгляделся. — А… не герой! Старуха молчала. Просто вязала. И молчала. Ряха топтался рядом, оробев. Баюн приподнял ухо: — Избушка-то подросла. Уже и не цыплёнок. А ты, Ряха, неужто не сменял ничего у Алатырь-камня? — Куда уж, — хмыкнул Ряха, — мне чуть по голове не попало! Я аж помер там. Один раз. — Он улыбнулся. — Чутка. Баюн вдруг стал серьёзным и обратился к Любомыслу: — Значит, перо Додолы вернул? — Вернул, — ответил княжич. — И что дальше? Любомысл опустил взгляд. — Я не могу разрушить остров. Но и остаться — не могу. Дар Додолы слишком тяжёк для меня. Возьми его, богиня, прошу. Макошь не отвечала. Вязала. Только спицы поскрипывали, как ветви в бурю. Наконец она подняла голову и заговорила голосом тихим, но резким и острым, как нож, которым режут пряжу: — Ноша твоя велика. Ты прав, княжич. Я возьму её. — Благодарю, — выдохнул Любомысл, поклонившись. — Но за это ты отслужишь мне семь лет верой и правдой. — Согласен. Она кивнула. Помолчала. — Есть у меня для тебя дар. Одну просьбу исполню. — Позвольте… увидеть родителей. Хоть на миг. Макошь махнула рукой — и мир закрутился.

Он оказался в горнице княжеского терема. Отец сидел у окна, серый от горя. Мать с выцветшими от горя глазами стояла рядом. — Кто ты? — прохрипел отец. — Я… Любомысл. — Не может быть, — прошептала мать. — Он пал в ущелье Мораны… Отец едва заметно кивнул ближнику, и тот удалился, выполняя молчаливый приказ. После чего князь подобрался и встал степенно, подошёл чуть ближе, сохраняя расстояние, чтобы в любой момент дать отпор лазутчику. — Позовите волхва Радомира. Он скажет, — попросил Любомысл. Отец не двинулся с места. Только прищурился: — Если ты мой сын — скажи, что я дал тебе перед Велесовой ночью, когда ты впервые взял в руки меч? Княжич тут же ответил: — Ты завязал мне на запястье чёрную нить с зубом волка. и сказал: «Пусть зверь хранит твою руку, пока разум не научится убивать без гнева». Князь Всевлад медленно кивнул. — Сын… — Мать подошла. Дрожащими пальцами коснулась его щеки. — Мой сын умер, — упрямо повторил отец Любомысла. — Я жив, — возразил княжич. — Но времени мало, я скоро должен уйти. В горницу вошёл волхв Радомир. Седой, но крепкий. — Княжич! — воскликнул волхв, обнимая Любомысла. Князь заметно расслабился, подошёл к сыну, виновато развёл перед ним руками. Любомысл кивнул понимающе. Отец радостно обнял его так, что кости затрещали. — Семь лет полетят незаметно, княжич, — произнёс Радомир. — Слушай землю. Она знает путь. И… возьми с собой Зареславу. Её ждёт позорная смерть, если ты не заберёшь княжну. — На кой мне ярмо на шею? Я в няньки не нанимался! Да и разве не опозорю я её? — Куда уж больше-то. — Ярмом она на мне повиснет, Радомир. — Иногда ярмо — это не груз, а мост, — таинственно произнёс волхв. — Через него можно пройти к правде. Любомысл вздохнул. — Твоя взяла. — Тогда бери её с собой. Иначе — казнь.

Он очутился на Буяне. Позади стояла Зареслава, бледная, но гордая. Ряха свистнул: — Был у нас огонь… теперь полымя добавилось! Макошь сурово взглянула на княжну: — Слушаться будешь Любомысла. Силы ведовской я тебя лишаю. Теперь ты — девка простая. Зареслава опустила взгляд. Промолчала. — Первое место назначения — граница между мирами. Там вас ждёт Привратник, — распорядилась Макошь и растворилась в стволе дуба, как тень в полдень. Баюн зевнул: — Брось ложку и гвоздь на землю, княжич. Любомысл повиновался. Ложка ударила о камень — и превратилась в небесный корабль с крыльями из бересты и парусами из тумана. Гвоздь стал книгой. На обложке проступила надпись: «Маршрут следования». — В нём всё про путь твой написано, — пояснил Баюн. — Передай внучке моей — привет от деда-Баюна. Любомысл кивнул. — Ну что, не герой? — заворчал кот. — Теперь ты ходишь моими тропами. Любомысл не ответил. Избушка уже запрыгнула на палубу, Ряха карабкался следом. Княжич подтолкнул Зареславу: — Иди уж, княжна луковая. Любомысл больше не искал ответов. Он стал тем, кто их даёт. Когда он ступил на палубу, корабль поднялся ввысь. В руке княжич сжимал книгу-указатель. Баюн потянулся и запрыгнул на нижнюю ветвь дерева. — Путь — на границу между мирами, где ждёт Привратник, — крикнул Любомысл. Откуда-то он знал, что эти слова — правильные. За его спиной резвился ветер. Впереди — семь лет службы у Макоши. Путь будет длинным. Но он пройдёт.