Путь домой

Глава 1

Степной ветер трепал гривы коней, пахнул полынью, дымом далеких кочевий и близкой осенью. Небо над головами висело низкое, будто старая холстина, выцветшая до белизны. Двое всадников ехали неспешно, давая коням отдохнуть. Путь был долог, но конец его уже угадывался за холмами.

— Помнишь Царьградский поход? — усмехнулся Ратибор, поправляя перевязь меча. Он был широк в кости, светловолос, с выцветшей на солнце бородой и вечным прищуром синих глаз. — Как мы того ромейского сотника в бочке с соленой рыбой искупали?

Яромир, тонкий в кости, но жилистый и чернявый, словно вечерняя тень, хмыкнул, не разжимая губ. Он всегда был молчаливей друга, но в дороге, наедине с Ратибором, оттаивал душой.

— Помню. Ты ему ещё приговаривал: «Не в свои сани не садись, боярин заморский».

— А то ж! — Ратибор довольно хлопнул ладонью по луке седла. — Он на наш обоз глаз положил, а мы ему — рыбный доспех. Знатная была потеха. Хотя и досталось нам от воеводы на орехи.

— Досталось, — кивнул Яромир. — Стояли мы с тобой на холоде, дозор несли три ночи кряду. Помню, ты мне тогда про дом всё рассказывал. Про избу вашу, про мать, про то, как отец тебя на коня сажал.

Ратибор замолчал. Взгляд его стал мягче.

— Скоро уже, Ярушка. За тем леском — Ольшанка. Дымки уж видать должно.

Он привстал на стременах, но не увидел ничего, кроме качающегося ковыля и старой березы на взгорке. В сердце кольнуло тревогой — уж больно тихо было в степи. Даже птицы притихли.

— Слушай, — Яромир натянул поводья. Боевой конь под ним всхрапнул, почуяв напряжение хозяина. — А помнишь, как мы от хазар уходили? Мы тогда в камышах сидели, дышали через тростинки, а они рядом прошли, в двух шагах. Я думал всё — конец ватаге нашей.

— Прорвались, — Яромир вздохнул, и вздох этот был тяжелым. — В тот раз прорвались.

Он повернулся в седле, зная, что Ратибор ждет этих слов. Дружба их замешивалась на крови и дыме походов, на хлебе, пополам разломленном, и историях, рассказанных у костра. Такая дружба не ржавеет, как добрый булат, и не гниёт.

— Домой, Ратибор. Подумать только. Живыми ушли от хазарского кагана, ромейского огня, даже Ведуна Чёрного, помнишь, с Чертова Городища? А идём теперь в Ольшанку, к печи твоей. Я уж забыл, как щи из кислой капусты пахнут.

— А я вот баню помню. — Ратибор прищурился на солнце. — Женки нам веников березовых напарят. Мы с тобой всю нечисть дорожную, всю усталость и хворь из костей выгоним. Заживем, Ярушка! Хватит мечом махать, пора землю пахать.

За разговором они не заметили, как лес кончился. Всадники выехали на взгорок, и родная деревня открылась перед ними.

Дымки были. Но не те, ровные и сизые, что вьются из печных труб. Это были жирные, черные столбы дыма, разъедающие горло гарью.

В первое мгновение Яромир не понял. В голове зазвенело. Ольшанка горела. Не один дом, не два. Горела вся, от крайней избы до капища на холме. А перед околицей, подобно саранче в поле, шевелилась, блестела стальными шлемами конная орда.

— Половцы... — выдохнул Яромир, и слово это было как стон.

Ратибор не ответил. Он смотрел туда, где стояла его изба. Пламя уже плясало на крыше, жадно облизывая резного конька. Он вдруг увидел всё так ясно, словно Мара, богиня смерти, откинула полог времени: старую яблоню в цвету, мать, выходящую на крыльцо с чистым рушником, младшую сестренку Лебедь, бегущую босиком по росе. Запах сена с чердака и стук копыт отцовского коня.

— Мама... — прошептал он одними губами.

И в тот же миг тишина лопнула. Крики, ржание, звон оружия обрушились на них. Из-за деревьев, отрезая путь к лесу, вылетела половецкая полусотня. Засада.

— Ярушка, — голос Ратибора стал звонким и чистым, как перед боем. — Прости, брат. Не будет нам ни бани, ни щей.

— Значит, так тому и быть, — ответил Яромир, и губы его тронула знакомая, недобрая ухмылка. В нем больше не было ни страха, ни усталости. Только ледяная ярость и спокойная, как омут, готовность.

Они не думали бежать. Бежать было некуда и незачем. Умереть в степи, когда родной дом горит у тебя на глазах — что может быть правильней для витязя?

— Ну что, братка, — сказал Ратибор, вынимая из ножен тяжелый, пропахший кровью меч. — Покажем им, как Русь стоит?

— Покажем, братка, — Яромир положил стрелу на тетиву. — Пусть расскажут своим, как умирают витязи на Руси.

И они ударили. Двое против пятидесяти. Конь в коня, плечо к плечу. Ратибор ревел медведем, круша врагов тяжелым мечом. Яромир бил без промаха, каждая его стрела находила горло или глазницу. В тесноте боя они прикрывали друг друга, как делали это сотни раз до этого.

— Слева, Ратибор! — кричал Яромир, и друг уходил в низкий замах, снося всадника с седла.

— Держу, Ярушка! — рычал Ратибор, принимая на щит удар кривой сабли, и Яромир успевал выстрелить в ответ.

Но врагов было слишком много. Стрела ударила Яромира в плечо, пробив кольчугу. Он захрипел, но продолжал стрелять, пока не кончились стрелы. Тогда он схватился за саблю.

Ратибора окружили. Половцы, поняв, что перед ними не простые воины, а закаленные ветераны, гикали зло и трусливо, кололи копьями издалека. Аркан захлестнул шею Ратиборова коня, и тот рухнул, придавив ногу всаднику. Ратибор, придавленный, рубился уже с земли, но силы таяли. Сабля степняка рассекла ему лицо, и мир для него окрасился красным.

Последнее, что он увидел уцелевшим глазом — как Яромир, истекая кровью, пробивается к нему, сбросив щит, разя одним мечом.

— Я здесь, брат! — Яромир спрыгнул с коня, закрывая друга собой. Спина его превратилась в подушку для стрел, но он стоял. — Я с тобой!

— Прости... — прохрипел Ратибор, чувствуя, как тьма наползает мягкими лапами. — Не уберег...

— Не за что, — Яромир упал рядом, пронзенный копьем. Он нашарил руку друга и сжал ее. — Вместе ж.

Половцы не стали добивать. Они с гиканьем умчались к горящим домам, оставив павших на взгорке, где трава уже напиталась кровью и стала бурой.

Степь молчала. Ветер приносил запах гари и уносил прочь последнее тепло. Низкое небо равнодушно взирало на то, как двое, прошедшие огонь, воду и чужие края, лежат у порога родного дома, которого больше нет.

Рука Ратибора слабо дрогнула в руке Яромира.

— Ярушка... видишь?.. — прошептал он, и по изуродованному лицу скатилась единственная чистая слеза.

— Вижу, — ответил Яромир, хотя глаза его уже остекленели. Ему казалось, что он видит, как впереди, за дымом, за пеплом, за пологом земной боли, стоит нетронутая огнем изба. Мать Ратибора стоит на крыльце, вытирая руки о чистый расшитый рушник, и улыбается им обоим. А пахнет печеным хлебом и березовым веником.

Солнце садилось за степь, окрашивая дым пожарища в золото и багрянец. Два друга лежали, не разжимая рук, на пороге дома, до которого они дошли так близко и так бесконечно далеко. И только ветер, вольный степной ветер, тихо напевал им последнюю колыбельную.