Пустыня

Глава 1

Жар пустыни, словно наждачка царапает горло при каждом вздохе, душный, тяжелый воздух с запахом раскаленного песка и собственного пота. И ветер в каждую секунду готовый обернуться из благословения в проклятье. Мокрые пряди прилипли ко лбу, настойчивое солнце, опаляющее спину, и прыткий песок, уговаривают остановиться и хоть на чуть-чуть снять верхнюю одежду. Вытряхнуть въедливые песчинки, просто откинуть капюшон - жесткий, сухой воздух вберет в себя пот, как губка, и на мгновенье можно ощутить, такую далекую прохладу. Минута блаженства. Но влага испариться безвозвратно, как и то мгновенье. Поэтому она плотнее запахнув плащ, бредет дальше. Ночью пустыня также не приветлива к путникам.

Ей осталось еще две ночи и один день, у нее осталась одна фляга воды. Теплая, с металлическим привкусом, самая восхитительная, она спрятана под плащом, накрепко привязана к поясу, можно даже почувствовать, как она плещется о медные стенки и её нельзя пить до вечера.

Когда наступит вечер, она упадет на колени, отвяжет флягу и осторожно отвинтит надежную, отполированную крышку. Очень аккуратно поднесет заветное горлышко к губам, словно это Грааль - не тот из торговый лавки, а самый настоящий, и позволит теплой жидкости наполнить рот. Только не глотать! Воду, нужно держать во рту! Закрыть флягу - плотно; проверить, потом обратно привязать к поясу - крепко привязать; проверить. Можно еще раз проверить. С водой спешить нельзя, пусть смочит пересохший язык, потом покатать по небу, прочувствовать её вкус и привкус, затем очередь горла. Задрать голову, чтобы вода стекла в него, немного подержать и обратно, а после маленькими глотками, по чуть-чуть, пока воды во рту не останется. И поесть - пожевать вяленого мяса, полосок с излишком, беречь не зачем. Последний кусочек не жевать, а сосать, так меньше хочется пить после еды. А потом...

О том, что после этого привал закончится лучше не думать.

Лучше еще раз про воду: которая надежно спрятана в объемной фляге под плащом от солнца, песка, сухого и душного воздуха, если прислушаться, можно услышать, как она плещется о стенки, теплая, с металлическим привкусом, самая восхитительная. Но до вечера её нельзя. Но вечер скоро, уже скоро, солнце уже смотрит в спину, скатывается вниз - значит вечер скоро. Уже скоро.

... Раскаленное солнце сползало вниз по небосклону и теперь слепило глаза, будто желая их выжечь, как когда-то оно выжгло эту землю. Но до вечера было далеко, а значит оставалась надежда, что его ожидание закончится сегодня. Последние три дня он провел у этого камня, наверное, издалека кажется, что и сам он всего лишь причудливый каменный нарост на его вершине. В самом деле, он сроднился с ним, к вечеру самому начинало казаться, что прирастаешь, или камень прорастает в него?! У камней есть, чему поучится: спокойствие, терпение... Это было лучшее место, чтобы ждать: большой, в человеческий рост валун; вдалеке от города, но если идти со стороны пустыни, то пройти мимо, незаметно не получится.

Он пристально вглядывался вдаль, но кроме колебаний прозрачного марева над пустыней, ничего не видел. Ни одной черной точки на горизонте; к счастью, песчаной взвеси - признака бури также не было. Буря тоже бы прекратила его ожидание, и, пожалуй, он бы даже помолился, что б этого не случилось... Если была бы тень малейшей надежды, что его молитвы хоть кто-то станет слушать. Оставалось ждать.

Он отхлебнул из фляги сильно разбавленного вина: теплого, с отвратительным металлическим привкусом. Если к ночи ничего не изменится, он вновь отправится в город пополнять запасы, сменить лошадей, нормально поесть и освежиться - в темноте бессмысленно вглядываться вдаль.

... Ночная прохлада, перешла в холод, а промокшая за день одежда, прилипла к телу и отнимала последнее тепло. Она ежилась, куталась в плащ и шла дальше, если бы она прибавила шаг, можно было бы согреться. Но сил не было, и потому она просто жевала вяленую полоску мяса, крепко обхватив себя руками. Ей остался еще один день и одна ночь: во фляге осталось две трети, полосок с излишком, хотя, наверно, за следующую ночь она их прикончит. Пока она жевала, спать хотелось меньше и пить тоже.

И все же, нужно поспать. Если попытаться идти без сна, в итоге можно просто рухнуть без сил - терять сознание в пустыне - очень плохая идея. Оно может не вернуться. Но ложиться спать - страшно, впрочем, ей всегда было страшно спать. Словно добровольно отказываться от мира - такая маленькая смерть; всегда есть возможность не проснуться или проснуться слишком поздно, особенно в пустыне. Спокойно ей засыпалось лишь рядом с тем, кому можно было доверить жизнь: когда уверенна, что тебя разбудят; и если что, разбудят вовремя; честно отстоят на часах; прикроют, пока выбираешься из беспомощного беспамятства; на чье чутьё и силу можно полагаться.

Нужно правильно выбрать время: тратить на сон ночь или утреннюю прохладу - безрассудство. Значит, опять днем. Когда солнце взберется повыше, откопать ямку и забиться в нее. Копать тяжело - это лишняя работа, но оставаться под прожигающими песок насквозь лучами - не пойдет. Придется копать - ничего, зато потом можно будет отдохнуть, к тому же страх уступит усталости.

... Небосклон усыпался звездами, и ночь поила прохладой сумерек любого, кто был готов вкушать их. Ему нравились ночи. Даже здесь. Он предпочел бы ждать именно ночью, но даже в самую ясную из них мог просмотреть её приближение. А в том, что она может появиться, он не сомневался, те, кто идут по пустыне, ночью предпочитают не спать, а двигаться. По крайней мере, она. Поэтому сейчас он разводил костерок, что послужит ей ориентиром, а его согреет. Дров должно хватить до утра, а на завтра они могут уже и не понадобиться. Эти слова, он говорил себе четвертый раз, возможно, сегодня они станут правдой.

Дрова, купленные им, не отличались особым качеством, и на приятный аромат рассчитывать не приходилось, зато горели ничуть не хуже. Ярко-оранжевые языки спугнули темноту, отогнав её на пару метров, и устроив танец полупрозрачных теней на боку камня. К сожалению костер мог привлечь не только, того кого здесь ждали, и обычно кто-то бы остался на часах, особенно хорошо, если этот кто-то вообще боится засыпать. Но сейчас он был один.

Что ж, не в первый и не в последний раз.

Он отошел за границу света и достал из кармана россыпь гальки. Должно хватить. Маленькие гладкие камешки лежали у него на руке и впитывали ночной воздух. В темноте они казались почти одинаковыми, но он знал, здесь лежали: черные в мелкую белую крапинку, серые в красную, белые, коричневые и желтоватые. Он присел на корточки и, зачерпнув свободной рукой остывающий песок, поднес камешки поближе к губам. Струйка песка потекла на окрашенную ночными красками гальку, и он подул, сдувая падающие песчинки с руки. Часть их смешалась с его дыханием и возвратилась в родную землю, часть осталась лежать меж напитавшихся ночью камней. Приготовления были закончены. Он поднялся, сунул заготовку в карман и направился вокруг своего маленького лагеря. Вот из-за таких фокусов его молитвы не будут слушать. Хотя, не только из-за них...

Проходя равное расстояние, он останавливался и вдавливал в песок большим пальцем очередной камешек. Предпоследний из них - замыкающий круг, надлежало напоить своей кровью. Камушек маленький, сегодня серый в красную крапинку - хорошо - нескольких капель хватит. Теперь можно спать. Кто бы ни переступил невидимую линию, последний, оставленный в кармане камень, скажет ему об этом. Интересно, какой он сегодня.

... Она устала сильнее, чем рассчитывала. Её била мелкая дрожь, и накатывала тошнота - значит обезвоживание. Воды мало, пить больше, чем сейчас нельзя - или вообще не хватит. Нужно было отдыхать вчера днем - тогда бы у нее еще остались силы, идти. Ног она почти не чувствовала, шаг стал короче, и ей уже казалось - она не идет, а перемалывает песок в огромной ступе. Захотелось остановиться прямо сейчас. Рухнуть на этот самый песок, который смотрится теперь мягче и привлекательнее перины. Сейчас не нужно будет даже копать, просто немного полежать в прохладе.

Нет, надо двигаться. Пока прохладно нужно пройти, как можно больше. Как только солнце взойдет достаточно высоко, она отдохнет. Сделает привал, выпьет воды. Солнца еще не было. Звезды потихоньку растворялись в высоте небес, но впереди была лишь медленно расползающаяся серая капля. Она не знала, за что хочет помолиться: что б оно быстрее взошло или как можно дольше оставалось за горизонтом.

... Камень оказался желтым. С желтыми ему не везло. Ночь бесшумно таяла в утренней дымке, но ни вблизи, ни в дали, ни даже с макушки валуна, у самого горизонта - ни кого не было. Его камни - пестрые, в трещинках, пятнашках, с изъянами - такие камешки шепчут ему об удаче, серая в красную крапинку галька, его любимица, - особенно. Но вытащить два подряд - навряд ли, лишь белый может предсказать большую удачу. И он же самый опасный для него. Когда-то в сборе были и черные, как угольки, но их он выбросил и больше не подбирал. Слишком по-своему они его любят.

Полупрозрачный дым от догоревшего костра стелился по земле, и терзаемый ветром исчезал в серой утренней мути. Снова предстояло откапывать камни из жадного, жесткого песка, такого непохожего на ласковый озерный или речной песочек. Может и не так плохо, что её еще нет, ему не придется фокусничать при ней. Нет, он не скрывал; просто не хотел при ней.

Он выгреб из кармана песок и положил в его середину камень. Гладкий желтоватый камушек лег в центр ладони на серовато-желтый холмик и почти слился с ним. С желтыми ему не везло; особенно здесь. Скорее всего, несколько камней уже потерялись. За последние ночи он оставил их в песке больше, чем хотел; ни то, что бы песок враждовал с ним, просто не любил чужаков и взымал за это с них дань. Надо бы, пополнить сбор местной галькой, может и не понадобиться, но так спокойней.

... Песок отшлифовывал обветренные, онемевшие руки, плечи зудели, а солнце сверлило спину раскаленным добела глазом. Чуть-чуть, еще чуть-чуть, но вопреки ее мыслям узкая ложбинка никак не хотела расти. Она сняла, верхний нагревшийся, слой песка коротким мечем, но жалящее тепло под пальцами не ушло. Надо спешить. Она сама, не достаточно хорошее укрытие от солнца - скоро теплое месиво песчинок превратиться в раскаленный песок, а его голыми руками не выкопать. Надо спешить. Еще чуть-чуть. Ну же! Еще чуть-чуть, продолжала она уговаривать свое медленное, усталое тело. Сквозь лицевой платок вырывалось тяжелое, горячечное дыхание, казалось, сам воздух стал исчезать под расплавленными лучами. Но она знала, что это не так. В отличие от гор, здесь полно воздуха. Да, душного, сухого, жаркого, но он есть и никуда не исчезает. Дело в ней - обезвоживание, оно стало сильнее. Надо отдохнуть, и хотя бы глоток воды... Ну же! Еще чуть-чуть, чуть-чуть...

... Полуденное солнце заливало мир желтоватой белизной, скрадывая очертания предметов не хуже тьмы, и ослепляя вездесущем светом всякого смельчака, рискнувшего высунуться из тени. Прекрасный повод дать глазам отдохнуть. А заодно и размять ноги, перекусить, напоить лошадей - плотная натянутая треугольником ткань отвоюет у солнца пару метров. Если не поднимать глаза и не смотреть за эти пределы, тени вполне хватит.

Чтобы жевать - глаза не нужны, чтобы сидеть - тоже. Можно прислониться спиной к камню, чей бок был спрятан от палящих лучей, и почувствовать остатки сохраненной в нем прохлады. Покой, безмятежное молчание, медленная почти не отличимая от смерти жизнь. Прислушаться, сродниться: дать его голосу раствориться в своих жилах. Спокойствие разливается холодной волной, смывая тревожные мысли - сейчас его работа ждать. Не более. Терпеливо, внимательно, всматриваясь вдаль.

... Безмолвное солнце пропекает пустыню, словно картошку под костром, шуршит песчинками ветер и понемногу заносит светло-серую ткань плаща желтовато-серым песком...

... Еще один день высох под палящими лучами, съежился и издох красным пятном у горизонта. Она не явилась. Ни одной темной точки, ничего. Но до темноты есть время - он будет ждать. Спокойно и терпеливо, как живет камень. Как дышит и шепчет; он позаимствует этот покой. А потом примется за приготовления к ночи. Она может прийти, те, кто идут по пустыне, часто идут ночью. Его дело - ждать - его часть. Пока только это. Также как живет камень. И все же, с желтыми ему не везет... Она сильная - он знает, и песчаной взвеси еще не было. Остается ждать. Ждать... Спокойствие опускается мерными волнами. Именно так, внимательно и терпеливо. Его уставшие глаза опускаются от алеющего солнца опять на далекую линию песка у самого горизонта.

... Язык пересох, горло саднило, тело отказывалось двигаться; ни кто не придет разбудить: не тронет за плечо, отгоняя сон; не окрикнет в случае опасности; не зажмет рот рукой, если надо вставать очень тихо. Она открыла глаза, край плаща, привязанный к мечу, хлопал над ее головой, за ним расстилалась серая, утратившая краски пустыня. Прохлада! Ужас сковал и одновременно выдернул ее из укрытия, занемевшее тело лихорадочно, на четвереньках, спотыкаясь и падая, выползло из песчаной постели. Солнца почти не было видно за горизонтом. Восход или закат? Куда ей идти?! Как долго она спала? Паника застучала в висках, выбила воздух из легких, смазала мглу перед глазами, дурнота подступила к горлу. Ее бы вывернуло, если б это не было б слишком большой роскошью.

Вздох, судорожный глубокий - паника прикончит её. Еще один, медленнее - успокоиться. Надо - вдох; успокоиться. Она подняла голову. Расплывчатые очертания приобретали контуры. Вот так .... вдох; медленный выдох... вот так. Надо собраться. Здесь она одна, и полагаться не на кого - некому поделиться ледяным спокойствием. Надо взять себя в руки... вот так. Не сложно определить - ночь близится или день. Она откинула голову назад, подставляя лицо и воспаленные глаза небу, точно в молитве. Звезды. Еще не все, еще бледные, но убывающий свет расставил всё по местам. Она проспала весь день, и теперь выбивалась из расчетов.

Хотя бы не утро; слабая улыбка растянула её губы, и те пошли тонкими саднящими трещинками. Вспышка адреналина угасала, уступая дорогу всему остальному: ломящее тело; пересохшее горло; распухший, шершавый, точно сделанный из наждачки или песка язык. И дрожь. Воды не хватит. Уже не хватит. Она медленно поднялась с колен; упорство - все, что ей осталось. Что ж, в этом она лучшая. Неверным шагом она отправилась отвязывать плащ. За последние годы она отвыкла быть одна: такое здесь чувствуется особенно остро. Остается молиться, что б не начать бредить и идти дальше. Ее дело - дойти - её часть.

... В который раз он убедился, как изменчив здесь мир. Пару часов назад, когда он собирался в город, все было мертво, прожаренный до хруста песок, пара сухих веток, да редкие валуны. Вот и все до самого горизонта. Но стоило последнему лучу солнца покинуть свой пост, как жизнь выползла из-под каждого камня, просачивалась прямо из песка и чем ближе к городу, тем её больше.

Некоторые насекомые были вполне узнаваемы: многоножка, хотя и больше крысы; тараканы, что едва ей уступали; и мотыльки, точь-в-точь огромная бельевая моль, облепившие окна и подпаливающие свои мохнатые крылья о жар костров... Других жуков, змей и ящериц размером с кошку он узнал бы только под угрозой их съесть.

Всё местное разнообразие характеризовала одна черта – не аппетитность. Ему порой приходилось, есть какую-нибудь дрянь, какую и собака не станет, однако даже собака здесь выглядела более приемлемой дичью. Зевнув, он прикрыл рот рукой, чтобы не залетел злой дух, и направился на постоялый двор, давиться козлятиной и чем-то отдалено напоминающим комковатую кашу. Нет, он не был привередлив, но эта страна, вместе с жарой, едой и кишащими по углам насекомыми ему порядком надоела. Тут у них следующего раза не будет. Плевать, даже если хорошие деньги, даже если она не согласна. Нет, он хочет домой. И он чувствует, что им пора домой. Может это потому, что день дался ему труднее прочих, или из-за того, что его тяжесть не с кем было разделить… Может.

Но как только она вернется, они двинутся в путь. Значит надо всё подготовить, и лучше с запасом. Эта ночь уже кажется последней.

… Драгоценная красная охра безнаказанно расплывалась по небу из-под золотой крышки. Красиво.… Казалось бы, эта последняя мысль, какая могла ей прийти сейчас. И все же! В красных воспаленных глазах отражается восходящее медно-красное солнце. Как красиво…; пропитанный почти насквозь краской песок вторит распаляющемуся небу. Сегодня, она не ляжет. Тонкие ядовитые усики страха тянутся к ней невидимками. Она чувствует их спиной, по позвоночнику, между лопаток, чувствует во вздыбленных волосках на шее и пустоте между ребер. Нет! Она не станет думать об этом! Пока может идти, может стоять, пока может… Едва набранный в страхе темп сбивается горячим дыханием.

Она отдохнет, отдохнет. Вот только пройдет еще немного… Как только день будет на изломе, она обязательно отдохнет. И спать, вовсе не надо - просто посидеть и попить. Да, немного воды, и посидеть. Так и сделает, но сначала немного пройти…Еще немного…

... Ночной стрёкот давно оборвался тишиной, и на его ладони, тыкаясь слепым кутенком в песок, лежал камень. Темно-серый - новичок в сборе, из местных; обтесанный пустыней до матового блеска небольшой голышек. Её не было. Он всмотрелся в твердый пепельный мрак, вслушался в каменное дыхание – нет, молчит. Не из разговорчивых. Покрутил в руке - держит крепко - своего не отдаст, чужого не упустит. А её нет. Галька, разложенная по кругу, встряхнулась, выползла наружу - не досталось жесткому песку дани. Он встряхнул каменный сбор от песчаных крошек, высыпал на платок, присмотрелся. Как прижились?! Куда тянуться, от кого сторонятся? С молчунами надо выяснять сразу. Ни пятнышка на горизонте.

Ничего, день долгий. Она сильная. Он подождет; она вернётся. И это лучшее место, чтобы ждать. Солнечные лучи выедали последний сумрак с небосклона, открывая новый изнурительно жаркий день.

... Теплая вода напоминающая, немного остывший чай без заварки, проникала в горло капля за каплей. Похожий "чай" им иногда доводилось пить зимой, что б согреться. Когда в запасе не оставалось ни листочка, а ближайшая травинка была под метрами снега. Даже металлический привкус, как от того дрянного котелка. Она вспомнила, рыхлый тающий в этом котелке снег. О, сейчас бы она не стала растапливать, она бы набила им полный рот - пусть тает на языке. Такой холодный, вкусный, желанный снег. Её качало, и пить хотелось теперь больше, чем до привала.

Её – часть дойти. Войти – взять – выйти - просто, разве не так?! Туда на верблюдах с удобствами, обратно пешком – таковы условия. Ни одной песчаной бури на обратном пути – всё честно. Только и осталось - выйти из пустыни. Проще не куда, ведь так? Вот и камни уже показались. Она смотрела, как медленно, но неотвратимо приближается снизу песок, как тупой болью ударяется в колени. Пришлось выставить руки, упереться ладонями в обжигающие песчинки. Всё, что нужно – выйти из пустыни. Это так просто, идешь вперед и выходишь. Сильнее накатила неотступная тошнота, её бы вывернуло, если было б чем. Протестующие пальцы разгребли верхний раскаленный слой. Подобрать край плаща под ноги - сжалась в подрагивающий комок, забилась под плащ, как под одеяло от детских кошмаров, призраков, шорохов в темноте. Выставить меч, накинуть пройму рукава на рукоять - вот, и тень. Отдыхать придётся сейчас. Перед глазами кружились темные пятна, теплый, почти горячий песок припал к лицевому платку и ткани на голове. Главное не спать.

… Свет вытекал через открытую рану на горле горизонта, будь он суевернее, принял бы это кровавое пятно за дурной знак. Порывшись в кармане, он зажал в кулаке наугад три камня и протянул их в сторону пустыни. Стиснув гальку до боли, до побелевших костяшек, он закрыл глаза, вслушиваясь в пульсирующую каменную плоть, и в онемевшей руке под пальцами застучали три маленьких сердца. На ладони, по трем сторонам света лежали темно-серые камни. И молчали. Возможно, отсутствие песчаных бурь лишь совпадение… Она должна выйти из пустыни сама – таково условие. А всё, что сейчас он может – это ждать. Но лучше б той побрякушки существовать на самом деле, в любом случае возвращать задаток они не станут.

Ждать, ждать и сорваться с места, как только она появиться. Кони напоены, и весь день отдыхали в тени. Может они не такие выносливые, как те горбатые чудовища, зато быстрые. Он пристально всматривался в багряную даль песка, словно пытаясь притянуть ее взглядом. Его онемевшая рука легла на раскаленный валун, на которым он сидел, и жар под ладонью расступился, освобождая место для прохлады и покоя, поднимающимся из сердцевины камня. Кто здесь заметит его фокусы? Кто осудит, и будет сторониться, перешептываться за спиной?! Никого. Кроме лошадей внизу под треугольным навесом, никого до самого горизонта.

... Перед глазами стояла размытая темнота; она спотыкалась о камни и редкие кустики, падала и сбивалась с пути. Бесчисленные звезды и острый, как изогнутый дамасский клинок, остаток луны старались на совесть, но не в силах были помочь. Небо, песок, даже собственные руки расплывались, точно в полуденном мареве. Голова кружилась, безжалостный прибой бился в черепные стенки, заглушая даже ветер. Каждый шаг отдавался в висках. Подняться с колен или четверенек, стало как испытание, ноги гудели и едва держали вес похудевшего тела. А еще ей было жарко; и хотелось раздеться. Н-нн, нет, нельзя! Она вцепилась до судорог сжатыми руками в плащ, словно кто-то пытался его отнять. По ночам здесь не теплей, чем у них поздней осенью. А у неё просто жар. Просто жар… Она натянула поглубже, сползший капюшон, и засунула в рот кусок вяленого мяса. Во рту было сухо. На дне фляги остались жалкие остатки, два-три маленьких глотка не больше. Всё, что у неё есть. На крайний случай. От мяса подташнивало сильнее, но она продолжала жевать. Заставляя челюсти работать в надежде, что появиться слюна и смочит пересохший язык. Мысли ходили по замкнутому спасительному кругу. Еще есть пара глотков – он ждет – она давно опоздала, но он ждет, там впереди – есть еще пара глотков. Крайний случай был пару часов назад, и пару часов до этого, но что-то должно остаться. Что-то, о чем можно думать и идти дальше. Если она перестанет…, скоро начнет бредить – а это конец. Нет! Да, услышат меня… он ждет – и есть еще пара глотков.

Она запнулась о низкий кустарник, колени ткнулись в песок, а руки налетели на булыжник, едва успев занять место головы. Пальцы были отбиты, ладони саднили, но… нет, не показалось, они были влажные. Тонким слоем, не толще волоска камень покрывала роса. Она припала к нему потрескавшимися губами, влажная прохлада успокаивала разгорячённое лицо. Вытерев булыжник насухо лицевым платком, она вновь одела его. Далеко впереди, и немного правее горел какой-то огонь.

… Сумерки подкрались незаметно, но отсутствие стрекотни в шуршании ветра все-таки разбудило его. И этой ночью она не пришла. В воздухе носился запах остывшего пепла, лошадей и, конечно, песка. Небо утрачивало его любимые бархатные краски, оставаясь в застиранном сером и грязно-голубом. Он достал из кармана камень вместе с песком … Белый. На его ладони в горстке песка лежал белый камень. Кони – готовы; еще со вчера. Он встряхнул из песка разноцветную гальку и забрался уже на почти родной валун. И…он наконец-то увидел то, чего так долго ждал.

… Воды не осталось. Но это не важно, она видела уже башни города. И была почти уверена, что это не мираж. Главное дойти. Шаг, еще шаг. Её качало. И не падать: она пристально смотрела вниз, лишь иногда поднимая голову, что б увидеть башни. Если она упадет…, то вряд ли уже сможет подняться. Глаза слипались; когда она спала в последний раз? Лишь бы дойти. Шаг, еще шаг.

Впереди кто-то был, она чувствовала присутствие даже с закрытыми глазами. Её трясло, тело едва слушалось; даже если ей любезно помогут вытащить меч, сражаться она не может. Шаг, еще шаг.

- Ну как, оно того стоило?! – она подняла голову, но даже раньше чем увидела, узнала голос. Он что-то протягивал, но не двигался с места. Она кивнула, язык высох и лишь мешался во рту. Шаг, еще шаг.

Встав, наконец, напротив, она передала небольшой твердый сверток. Развёртывать, он не стал - просто сунул за пазуху, и, взяв её руку, вложил уже открытую флягу.

- Медленно.

Нашел, кого учить. Едва сдерживаясь, она провожала воду в себя мелкими глотками.

- Вода, здесь дрянь; вино, кстати, - тоже, – зачем-то попытался он оправдаться. Как по ней в жизни вкусней не пила. Допив флягу до дна и отдав обратно, она рухнула на песок, прямо к его ногам. И уснула. Это было последнее, что она помнила.

Он глубоко вздохнул, глядя на безмятежно спящую у своих ног. Значит вот так - с остальным сам разбирайся.

Из-под её плаща выглядывал короткий меч. Легко перепутать с бастардским, но этот благородный: сделанный по заказу, выкованный по её руке, с наследным навершием. И ножны ему под стать. Он с трепетом прикоснулся к гладкой теплой стали - дышит честью и доблестью, ну и конечно кровью, как и любой меч. Будь она в сознании, никогда б таково не позволила. Он убрал руку и прикрыл меч плащом. А он бы никогда не попросил. Его клинки совсем другие, хотя ему как раз по руке - два обоюдоострых клинка смазанные ядом, ревниво оттягивали пояс.

И зачем спрашивается вторая лошадь?! Прикрепив уздечку свободной лошади к седлу, он посадил женщину перед собой, и, придерживая, что б та не упала, направился в лагерь. Ни по дороге, ни когда он укладывал её, ни когда разводил костер и готовил, она так и не проснулась. У нее был жар и это ему не нравилось. Если до завтра ничего не измениться, они вернуться в город.

К ночи он заставил её выпить отвар, и жар стал потихоньку спадать, но усталость брала свое и приходить в себя она не собиралась. Что ж, пусть спокойно отсыпается, а он побудет на часах, заодно разберется с камушком, что они добыли. И пусть заказчик останется доволен.

На его руке лежал кроваво-красный рубин: «Роза пустыни», «Сердце пустыни», «Алая слеза», «Кровавый огонь», у него много названий, но легенды оказались правы. В его середине закручивались багровые вихри, и бушевал огонь. Сила, мощь, и завораживающая красота, лежали на его ладони, почти прожигая её; и принадлежали они ей. Так не должно быть. Он никогда не видел, что б камни выбирали хозяина, они могут благоволить или отталкивать… Но этот – вот, прямо перед ним и кому его не отдай, принадлежать он будет только ей. Он с трудом оторвал взгляд от камня и посмотрел на спокойно спящую женщину. Не надо было им брать это дело. Пускай еще поспит.

Первые лучи солнца пробирались по небосводу, а он сидел рядом с ней, и смотрел как она спит. На обветренном, покрасневшем от солнца лице, два неглубоких белых шрама, полученных во время их первого боя, когда она прикрыла его. Под выцветшими ресницами, и опаленными веками, карие в веселую крапинку глаза - зоркие и меткие. Руки в царапинах и ссадинах, твердые, верные. Рассвет протянул к ним свои теплые желтые пальцы. Удар был быстрый и точный.

- Мне жаль, – казалось, она до сих пор спит, только красное расползающееся пятно не позволяло в это поверить. – У меня ничего нет, кроме репутации и слова… - он ненавидел этот проклятый камень, ненавидел заказчика и ненавидел себя. – … Даже помолиться не кому.

Меч, не смея больше к нему прикоснуться, он завернул в плащ и похоронил вместе с ней. У того самого валуна, на котором прождал её неделю. Темно-серую гальку он оставил ей в сторожа, что б ни кто и ни что не тревожило её покой. И пообещал себе, что отдаст её долю, чтобы за нее молились.

Отъехав от этого места, он обернулся: «Я был не прав, теперь у меня ничего нет, кроме слова и репутации». По дороге он выбросил все белые камни, и больше в сбор их не подбирал.