Александр Хазин

Пустынная неясыть

Глава 1

Пустынная неясыть.

Часть вторая: Тень, Что Учится Голоду

Глава 6: Стамбул, 1646

Стамбул пах не так, как Шираз.

Шираз пах розами и вином. Розовой водой, которую гнали из лепестков в медных кубах и разливали в стеклянные флаконы; её запах стоял в лавках, на руках торговцев, на женских платках. И вином — кисловатым духом виноградных давилен, который не считался грехом, потому что был частью земли, частью урожая, частью жизни. Шираз пах тем, что можно было вырастить и собрать.

Стамбул пах иначе.

Стамбул пах кофе — горькой гущей, которую варили в маленьких медных джезвах на каждом углу, и запах этот был таким густым, что им можно было дышать вместо воздуха. Стамбул пах табаком — дымом длинных трубок в кофейнях, где янычары играли в нарды и говорили громче, чем следовало. Стамбул пах амброй и алоэ — сладковатой смолой, которой окуривали себя те, кто мог себе это позволить: султан после трапезы, паши перед приёмом, женщины в банях, где розовую воду добавляли в воду для омовения. И море в этом городе тоже было — оно пахло солью и водорослями, — но оно не перебивало остального. Оно просто было фоном.

Шираз пах тем, что росло. Стамбул пах тем, что сгорало.

Он слушал янычар.

Они говорили громко, потому что привыкли, что их боятся. Они пили кофе, играли в нарды и обсуждали, кто из пашей продал больше, чем имел. Аль-Мутанабби сидел у стены, держал чашку обеими руками и запоминал. Он запоминал имена, долги, обиды. Он запоминал, кто кому не доверяет.

Азуд прислал ему одну строчку: «Слушай, пока не научишься слышать то, что не сказано».

Он научился.

В первую неделю он убил сборщика налогов, который обирал вдов. Смерть выглядела как падение с лестницы. На стене дома, где тот жил, Аль-Мутанабби вырезал кинжалом бейт:

Кто мерил золото чужой бедой,

Тот будет мерить воздух под пятой.

Он не подписался. Тень не имеет имени.

Но он заметил странное: когда он писал, голод отступал. Не совсем - он никогда не отступал совсем, - но становился тише, как зверь, который ждёт. Слово кормило его иначе. Он не понимал этого тогда, но запомнил.

Глава 7: Вена, 1653

Вена была холоднее и честнее. Здесь не прятали ножей за улыбками - здесь улыбались, держа нож в кармане. Аль-Мутанабби вошёл в город как Юсуф, торговец специями с востока. Через месяц он читал стихи в салоне графини Эстерхази. Графиня Эстерхази, урождённая фон Кёнигсберг, — роза, что выросла на камне и научилась цвести назло.

У таких роз шипы длиннее лепестков. Она улыбалась так, что собеседник сначала чувствовал тепло, а потом — укол, и не мог понять, что было раньше. Её салон пах сладко: воском свечей, розовой водой и чем-то ещё, что не имело названия, но оставалось на пальцах после пожатия руки. Этот запах не был запахом сада. Сад пахнет землёй и дождём. Этот запах был слаще — как цветы, что растут на могилах, где земля жирнее, а корни глубже.

Он читал о любви. Он читал о смерти. Он читал так, что дамы плакали, а мужчины хмурились.

- Вы опасны, - сказала графиня.

- Я поэт, - ответил он. - Поэты опасны тем, что говорят правду в удобной для других и безопасной для себя форме.

Она засмеялась и пригласила его на следующий вечер.

В будуарах он узнавал то, что Габсбурги прятали в шкафах и неглубоких могилах: кто кому пишет, кто кому должен, кто кого боится. Он не крал бумаг. Он крал разговоры. Бумага лжёт. Уставший человек за вином - нет.

Однажды он убил курьера, который вёз письмо, способное начать войну. Он забрал письмо и оставил на столе бейт, написанный чернилами курьера:

Что являет собой основа величья?

На каком постаменте стоит монумент?

Нет великого, в том. Всё ничтожно.

Лишь один во вселенной всем правит момент.

Азуд, когда узнал, сказал только:

- Ты начинаешь понимать.

- Что?

- Что клинок - это последний довод. Первый - слово. Ты научился сеять хаос. Это хорошо. Хаос - это почва.

Глава 8: Голод, 1661

К шестнадцатому году своего не-бытия Аль-Мутанабби перестал считать жертв. Он считал ночи. Он считал бейты.

Голод менялся. Сначала он был зверем - сухим, скребущим, как песок в горле. Потом стал привычкой. Потом - дисциплиной. Он мог пить мало и редко. Он мог ждать. Он мог смотреть на спящего человека и думать не о крови, а о ритме его дыхания.

Но иногда зверь возвращался.

В ту ночь в Праге он убил троих - быстро, грязно, без слова. Он не оставил бейта. Он стоял над телами и чувствовал не отвращение, а пустоту. Это было хуже.

Он вернулся в комнату и сел писать. Он писал до рассвета. Он писал о том, что видел в себе, и о том, что не хотел видеть. К утру у него было стихотворение, и зверь снова стал тише.

Он понял тогда: вампирское - это голод. Человеческое - это форма. Голод без формы - чудовище. Форма без голода - мертвец, не достойный упоминания. Он должен был совместить и то и другое.

Он записал на стене углём:

Я зверь, что учится творить.

Я человек, что учится не жить.

Пока во мне сосуществуют оба -

В холсте истории я вяжущая нить.

Этот бейт он не вырезал на стене. Он оставил его для себя.

Глава 9: Игра на противоречиях, 1670

К тридцати годам не-бытия у Аль-Мутанабби была репутация, которой он не гордился и не стыдился. Он был тенью, которая не убивает по приказу, а создаёт условия, в которых люди убивают друг друга сами. Он не был палачом. Он был садовником.

В Венеции он стравил два торговых дома так, что они уничтожили друг друга за три месяца. Он не поднял клинка. Он написал письма. Он прочитал стихи в нужной гостиной. Он оставил бейт на двери одного из домов:

Два льва не делят падаль и венец.

Один уйдёт. Другой уйдёт. Конец.

Когда Азуд спросил его, зачем он это делает, Аль-Мутанабби ответил:

- Люди боятся клинка. Но клинок - это честно. А слово - это выбор. Я даю им выбор. Они выбирают войну. Я лишь помогаю им услышать себя.

Азуд долго молчал.

- Ты стал философом, - сказал он.

- Я вспомнил, кем был, - ответил Аль-Мутанабби.

Глава 10: Слово, которое остаётся, 1683

В год, когда османы стояли под Веной, Аль-Мутанабби был в городе. Он не сражался. Он смотрел.

Он видел, как империи сталкиваются, как люди умирают за флаги, как поэты пишут оды тем, кто завтра будет забыт. Он видел хаос, который сам помогал сеять, и понимал, что хаос - это не цель. Хаос - это материал.

В ночь перед отступлением он поднялся на стену и вырезал на камне бейт - последний в этом городе:

Империи приходят, как прилив,

И уходя, оставят соль и пепел.

Я - тень, что помнит, кто был светел.

Средь суеты я тот, кто молчалив.

Он спустился со стены и ушёл в темноту. У него было новое задание. У него была вечность, чтобы его выполнить.

Но впервые за сорок лет он поймал себя на мысли: «Я хочу написать не бейт. Я хочу написать себя».

Это была человеческая мысль. Он позволил ей остаться.

Конец второй части.