Час Птиц перемен

Глава 1

«Перемен требуют наши сердца

Перемен требуют наши глаза…» ©

Лилвин О’Киф с силой толкнула дверь «Всяких разностей», вошла внутрь и в удивлении остановилась — лавка изменилась до неузнаваемости. Едва слышно гудели охлаждающие артефакты, от них исходила приятная свежесть и пахло лесными ягодами. Под потолком в медленном танце кружили яркие искусственные журавли, совы и чайки. Лил прошла вперёд — над прилавком, украшенном фиолетовыми лентами и шепчущими волшебными фонарями, висела броская табличка «Лучшие украшения к Часу Птиц перемен», на стеллажах и в витринах рядом с привычным товаром красовались яркие экзотические перья.

— Так-так, Лилвин. Пришла за праздничным пудингом с ежевикой? — поинтересовался полурослик Парт, владелец «Всяких разностей».

Был он сегодня в традиционном праздничном наряде: в черных туфлях с пряжками, черных чулках, фиолетовом камзоле, белой шляпе с лентами, поэтому абсолютно сливался с прилавком, украшенным длинною скатертью таких же цветов. Парт был славным малым. По выходным, когда не работал в лавке, он вместе с другими полуросликами Кирком и Лутом пел весёлые частушки на площади у фонтана. Кирк владел пекарней и тоже был весельчаком. Лут ничем не владел и Лил не нравился. Маме он казался «мутным» и она просила держаться от него подальше.

— Здравствуйте, мистер Парт. Пудинг мама приготовила сама, — честно соврала Лил и нащупала в кармане монеты.

Не объяснять же владельцу лавки, что они решили не тратиться на пудинг? Не в нём счастье. Можно обойтись, тем более сейчас. Вчера мама вновь жаловалась кристаллу-памяти о бабушке на сложности с работой, на возросшие до небес аренду квартиры и плату за школу.

— Здравствуй. Чем же могу тебе помочь?

— Нужно молоко и масло, — Лилвин приветливо улыбнулась.

— Всего-то? — хозяин лавки улыбнулся в ответ.

— Да.

Парт отошёл за продуктами. Лил наклонилась к ближнему фонарю, который грустно шептал: «Вплети во мхи не горе, а дыханье. Не прячь в фонарь остывшие слова. Пусть птицы перемен уносят покаянья и вновь звучит живая синева».

Семья Лил тоже плела фонари для празднования самой длинной ночи: каждому свой. Специально ходили в чащу леса за мерцающим мхом для основы. Их фонари сильно отличались формой от местных и горели оранжевым, а не фиолетовым, к тому же, пели о будущих надеждах, а не о печалях и горестях. Из спальни родителей доносилось:

Лети, мой шепот, белым зерном,

Вспаши небеса, заросшие сном.

Пусть из коры прорастет не дым,

А путь к долинам совсем иным.

Пульсом надежды в тебе бьется жизнь

Только за свет мой крепче держись.

В комнате Лил и Тука волшебные фонари шептали другое:

Я надеюсь на вкус незнакомых ветров,

На касанье руки, что не ведает страха.

Пусть в новом Цикле не будет оков,

И песня взойдет из остывшего праха.

Я вдыхаю в тебя аромат перемен —

Свежесть соли и искры камней.

Вырви мой дом из туманных стен,

Сделай нас выше и сделай сильней…

Лил каждый день слушала волшебный шёпот и ждала заветного часа, когда все фонари подчинялись магии ночи перемен и пели одну песню в унисон.

Парт вынес кувшин молока и баночку масла, сложил в корзину и подал Лил.

— В честь Часа Птиц перемен у нас скидки. С тебя пять мелких монет.

— Вот это да! Спасибо, — обрадовалась Лилвин. У неё останутся монеты! Она расплатилась и побежала к выходу.

— Придёшь сегодня на площадь запускать птиц?

— Конечно, приду, — вновь соврала Лил и торопливо открыла дверь.

Улица обдала духотой. Осень в Адаре стояла жаркая. Если бы не красная листва клёнов, то ничем не отличить от лета. Лил шла по полу пустому тротуару (большинство горожан делали последние приготовления перед важной ночью у себя дома) и глазела по сторонам. Кирк установил широкие тенты и столики с плетеными креслами перед своей пекарней. Его жена торопливо разносила напитки и выпечку. Узкая спина Лута мелькнула у библиотеки. Над цветочным киоском за углом летали белые голуби с фиолетовыми лентами и виноградными гроздьями висели волшебные фонари. Они вразнобой шептали: «Нить обрывается, память стирается… тьма растворяется, мир начинается…», «Я вверяю тебе не то, что было, а тот росток, что в сердце не остыл. Пусть туман заберёт то, что было, чтоб в новом круге хватило сил…», «Тук-тук старый год… Тук-тук солёный пот… Тук-тук время ждёт…».

Лил скорчила рожицу своему отражению в витрине, вздохнула и пошагала домой. Оба солнца нещадно палили, лавки с мороженым соблазняли, монеты бренчали в кармашке, подбивая на покупку прохладной сладости, но Лил не поддавалась. Шла домой, пусть и с остановками. Виной тому были насесты для магических птиц. Они стояли у каждого дома и хоть птицы прилетали всего на несколько часов, местные не скупились на украшения. Обрамленные в пышные волны из чёрных, фиолетовые и белых лент, насесты напоминали черничное мороженое на палочке. Где-то волны были больше, где-то меньше, но были они у каждого дома. Лил и Тук украсили свой на днях. Братишка радовался, а Лил обматывала деревянный уступ скорее по привычке.

Раньше Лилвин не знала о Часе Птиц перемен. В их Холмах самую длинную ночь отмечали иначе. Сначала они записывали своё заветное желание на опавшем листе священного дерева, потом каждый нашептывал его своему фонарю, а после бросали листья в реку, которая относила их к священному порогу. Конечно, птицы были намного красивее и сам праздник зрелищней, но зато от листьев-корабликов никто не ждал, чтобы они вернулись.

Лил уже много раз встречала ночь перемен по традициям города. В первый раз ей понравилось, в остальные нет. Ночь, когда жители собирались на площади и запускали в небо магических птиц, приносила ей разочарование. Желания Лилвин не исполнялись и желания её братишки Тука тоже. Хотя они делали всё по правилам — покупали зачарованные перья, привязывали к ним по белой и фиолетовой ленте и чертили нужные оживляющие руны. Перья взлетали и даже превращались в воронов, но назад не возвращались. Ни разу. Ни в первый год, ни во второй, ни в третий (хотя, отец заверял, что в третий раз точно должно повезти), ни в четвертый.

К Максвеллу его журавль постоянно стучал в окно, к Пейдж и Шону их сороки тоже. Ко всем вокруг. Но не к Лил и Туку. — Это потому, что наше главное желание сбылось. Мы — живы. Большего и не нужно, — успокаивала мама. Но Лил хотелось, чтобы исполнились и другие. У неё их было множество: чтобы тайные шахты гномов-отступников никогда не взрывались и их Холм остался цел, чтобы бабушка и дед были рядом, чтобы у мамы не погиб тотемный филин, а у отца не отняли искалеченную руку. В прошлом году Лил решила, что наверное это были неправильные желания и стоило, как её друзья просить что попроще: зачарованные коньки или шар для гаданий. Тогда она попросила новую курточку для Тука, старая была уже мала. Однако и это желание не сбылось. От этого было грустно до слёз и хотелось, чтобы Час Птиц перемен не наступал никогда! Но он наступил.

— Лучше вернусь к Парту, куплю Туку мяч и положу в насест. Про птицу скажу, что не дождалась, — решила Лилвин и, чтобы больше не огорчаться, вновь принялась глазеть по сторонам.

Город преображался: летали иллюзорные птицы, светили ярким светом фонари, всё громче становится их разрозненный шёпот. Лил остановилась у одинокого клёна, погладила гладкий черный ствол, легонько коснулась алых листьев. С наступлением первых холодов они опадали все разом. По рассказам одноклассников Лил знала, что раньше в Адаре жили только друиды, небольшое поселение. Они берегли лес и клёны, поклонялись древним Туата Де Данан и своей богине Рианнон, которая покровительствовала певчим птицам и лошадям, была ответственна за плодородие, луну, сны, смерть и потусторонний мир. Потом маги нашли здесь выход жил лунных кристаллов. Жилы оказались очень толстыми. Кристаллы из них мощными. Друиды согласились переделать свой посёлок под город и остались жить в нём, закрепив за собой название («Адар» — означало птица), Богиню-покровительницу и традиции. Со временем в город приехали другие народы. Кто-то изучать кристаллы, кто-то создавать из них артефакты, кто-то торговать, а кто-то, как семья О’Киф, лечиться. Мама надеялась, что Богиня птиц поможет ей вернуть филина, а отец хотел восстановить руку.

У их дома тоже росли клёны: совсем тонкие, молодые. Листья на них отличались прозрачностью и светлыми оттенками красного. Окна комнат были зашторены, фонари, как у всех, выставлены на подоконник. Лилвин легко взбежала по высоким ступеням, вошла в парадную, открыла дверь, заглянула на кухню. Там никого не было. Лил убрала в отсек с холодильным артефактом продукты. Монеты жгли. Лил немного сомневалась. Как поступить правильно: оставить их втихаря себе, чтобы сделать подарок братишке, или отдать?

— Значит, контракт не продлили? — тихий голос мамы доносился из гостиной.

— Потому что опять одно и тоже: не горожанин не может работать на одном месте в следующем цикле, — отчаяние отца заставило Лил остановиться. — А как стать горожанином? Как? В Уставе этого нет…

— К Бирну ходил?

— Ходил. И к брату его. Отказали. Работал же уже на них. Нельзя им меня повторно брать.

— К Кларку? Хьюзу?

— Лоури, я был у всех наших друзей и у всех, кого ты лечила. Больше так не могу.

Лил услышала, как скрипнул стул наверное мама поднялась и обняла отца. Она всегда так делала в тяжелые минуты.

— Уедем, пока есть возможность.

— К Фоланту?

— Да. Не приняли нас здесь. Бесполезно.

Лил не поверила собственным ушам. Значит мама обманывала, когда говорила, что это такая игра? Девочка села на корточки, обхватила себя руками и глухо застонала. Ну что она за фейри такая? Совсем тупая и глупая! Прожила почти сорок лет на свете и так и не поняла, что не бывает игры, в которой соседи и другие жители в упор не замечают взрослых? Они делали это нарочно. Никто никогда не здоровался с родителями, не заговаривал и не спрашивал: «Как дела?». Горожане приходили к маме за помощью, но никогда не благодарили её.

— Там другие земли, — продолжал отец. — Другие правила. Фолант обещает мне дом.

— Высший фейри будет служить лепрекону? — в голосе мамы сквозила ирония.

— Высшему фейри нужно кормить семью.

В их разговор вмешался фонарь:

Пусть из коры прорастет не дым,

А путь к долинам совсем иным.

Лил вытерла навернувшиеся слёзы и зажмурилась. Ей было тяжело осознавать, что город, который был добр к ней с Туком, не любил её родителей. Почему?

Пульсом надежды в тебе бьется жизнь

Только за свет мой крепче держись.

Пахло сушеной малиной и липовым цветом. Значит, мама открывала свои старые запасы. Лил любила пить чай с травами и ягодами, но больше любила их нюхать и вспоминать лес вокруг Холма. Тук не помнил его, а Лил помнила: тенистый и мшистый, с пушистыми лапами елей и стройными кедрами. Там, на старой сосне у заветной полянки жил древний ворон. Седой и мудрый.

— Ты уже всё решил?

Лил открыла глаза. Полумрак квартиры создавал обманчивое наступление вечера. Шторы отлично справлялись со своей задачей.

— Да. Мы уезжаем.

— Когда?

— Завтра. Пусть дети увидят Час Птиц перемен.

Это тон голоса был хорошо знаком Лил и означал, что решение принято и назад дороги нет. Лил поднялась на ноги. Она тихонько прошла по коридору, заглянула в детскую: Тук сидел за её письменным столом, болтал ногами и под шептание фонаря что-то мастерил из остатков лент и палочек из-под мороженого.

— Надо покупать мяч, — решила Лил. — Пусть праздник будет с подарком.

***

Больше всего в Адаре Лилвин нравилось то, что все их дни проходили одинаково. Ровно и размеренно. Они просыпались, завтракали, затем Лил шла в школу, отец на работу, Тук оставался дома с мамой, вечером они всей семьёй ужинали, мама рассказывала какие-нибудь интересные семейные истории или древние легенды, Лил помогала ей с посудой и шла к друзьям, возвращалась домой и засыпала под тихую колыбельную для Тука.

Друзья у Лил были отличные, хоть не из одного с ней Холма, вообще не фейри и приехали в город из разных мест. Когда-то все они пришли поступать в магическую школу в один день. Потому и познакомились — пришлось очень долго ждать, когда за ними придёт наставница. Когда ушли родители, то подрались — потому и подружились.

Начал, конечно, Шон, который несмотря на свою друидскую сущность, был вредным, как тролль.

— Эй ты, ушастая, слышала стишок? Тырит шёпот из корзин, пьёт росу, не ест малины. Обещала стать грозой — оказалась стрекозой! В длинную ночь в щель залезла, там застряла — бесполезно! Знаешь про кого он?

Лил отвечать не стала, сразу заехала кулаком в веснушчатый нос, потому что магия в стенах школы была запрещена. Пейдж полезла помогать непутёвому брату, а Максвелл — Лил, потому что нечестно, когда двое на одного. Разняла их наставница, наказала, конечно, — книжки в библиотеке расставлять заставила. С тех пор Лил, Шон, Пейдж и Мак держались вместе.

Вереницей, как гуси на водопой, из переулка потянулись друиды в парадных мантиях. Ждать, когда пройдут не хотелось. лил свернула направо, срезала путь через заброшенный сад и вышла к северной стене. Там, у разрушенной бойницы ждали в тайном месте друзья.

— Наконец-то, — спрыгнул откуда-то сверху Шон. — Играем в прятки. Пейдж водит.

***

Раскаленные камни обжигали голые коленки, от пыли чесались глаза и нос, зудели ладошки. Мака они нашли последним и то не сами — Лил попросила, когда сбились с ног. Он снял иллюзию. Сидел себе в тенечке под крышей бойницы и ни Пейдж, ни Лил, ни Шону не пришло в голову проверить там. После пряток просто лазали по камням и болтали ни о чем. Возвращаться домой было ещё слишком рано.

— Южную стену полностью разобрали, — Мак перепрыгнул с камня на камень.

— Зачем? — Лил последовала его примеру.

— Город растёт.

— Мы уже подарки открыли, — похвасталась Пейдж.

— И что там? — Лил вспомнила о браслетах, которые нашла сегодня утром у своего фонаря.

— Как всегда перья, да обереги, — Шон обогнал их всех.

— Что это? Слышите? — Лил напряженно закрутила головой. Сквозь привычный гул шёпота пробивалось что-то ещё.

— Кажется за стеной! — Шон прыгнул вниз.

— Посмотрим! — Мак устремился за ним.

Лил увидела их сразу. Ловушки. Не магические. Простые. В одной из них обмотанные тонкой проволокой поверх пуховой пижамы, сидели, тараща глаза и недоуменно вертя головами, два слётка неясыти. Нелепые и беззащитные.

— Что это? — Пейдж коснулась торчащей из камня проволоки.

— Силки. Не трогай. Лута скорее всего, — Шон сплюнул. — Я от отца слышал, что он торговцев обманывает, говорит, что перья с птиц на ферме берет, а сам диких убивает. Чем здесь воняет?

— Надо их выпустить! — Лилвин не могла спокойно смотреть на малышей.

— Не надо. Они не выживут теперь. Посмотри туда.

По другую сторону камней, среди тучи кишащих мух и насекомых, в вязкой темной луже лежали растерзанные тушки взрослых птиц. Их бурые перья валялись повсюду.

— Фуууу, — Шон зажал нос. — Лиса приходила или еще кто.

— Странно, что этих не тронула, — Мак накрыл тела несчастных огненным куполом. Сжёг и погасил огонь.

— Наелась наверное.

— Может они потом прилетели? — Пейдж шмыгнула носом. — Родителей потеряли.

— Теперь нашли. Пойдёмте отсюда.

— Нет, — Лил сердито топнула ногой. — Помогите мне их освободить.

— Не вмешивайся, — зло шикнул Шон. — У леса свои законы.

— Это не из-за леса. Мак?

— Освободим, а потом? — переспросил тот.

— Пристроим. Что здесь неясытей больше нет?

— В лесу есть. Только это бесполезно. Не возьмут птицы чужих птенцов.

— Возьмут. Я чары наведу.

***

Назад возвращались молча. Пейдж хлюпала носом, а Шон бросался шишками.

— У отца больше работы нет, — сказала Лил, чтобы избавиться от условной тишины. Шёпот городских фонарей долетал и сюда.

— Это потому что вы фейри-без-холма, — зло прищурился Шон.

— Семья Глин Келли тоже фейри-без-того-же-холма, но живут хорошо. Оба родителя штатные маги, — возразила Лил.

— Не сравнивай. Их город принял, — Шон прицелился шишкой в ближайшее дерево. Попал.

— Что значит принял? — Лил дёрнула за руку Мака, но он промолчал.

— То и значит, — шишки закончились. Шон поднял камень. Бросил. Промазал.

— Что ты по деревьям бьёшь. Перестань, — шлёпнула брата по руке Пейдж.

— Боишься, что дриады на синяки жаловаться придут? — подразнил сестру тот.

— А нас не принял? — Лил остановилась. Нужно было разобраться с этим вопросом раз и навсегда.

— Нет. С твоей семьей что-то не так, — хмыкнул Шон. Пейдж отвернулась. Мак принялся поправлять свою курточку.

— Что не так?

— Не знаю, — Шон подобрал ещё камень. Кинул в никуда. — Ты не хочешь.

— Я? — удивилась Лил.

— Ты или Тук. Сами в Адаре жить не хотите, — сощурился Шон.

— Хотим.

— Не хотите, — хохотнул он.

— К вам и птица не прилетает, — еле слышно добавила Пейдж.

Лилвин развернулась к подруге. В ней закипала злость. Почему все обманывали её? Понимали, что происходит, знали почему и обманывали.

— Это дурацкая птица не хочет! — закричала Лил, сжав кулаки. — Я столько раз просила!

— Это ты дурацкая и ты не хочешь! — Шон высунул язык и зло рассмеялся. — Хотела бы, давно бы город принял.

— Не правда! Хочу! — крикнула Лил, вспоминая как расстраивался Тук на утро после каждого праздника.

— Не хочешь! Не хочешь!

— Хватит, Шон, — насупился Максвелл.

— Не хочешь! Не хочешь!

Лил стало жалко себя и маленького Тука, отчаявшегося отца и печальную мать.

— Да! Не хочу. Здесь всё не так! — крикнула она что есть мочи. — Жарко! И нет гор! Лес не такой!

— Ну и иди туда, где такой! — Шон плясал на месте и дурачился.

Лил заколотило изнутри и она кинулась на бестолкового друида. Тот увернулся и спрятался за спину сестры.

— Уходи, раз жить в Адаре не хочешь!

— Хватит! — Мак шагнул к Шону, но тот отбежал на безопасное расстояние и оттуда показывал язык и корчил рожи.

— Ну и пойду! — Лил еле держалась, чтобы не зареветь.

— Хватит, я сказал.

— Никогда тебя ни город, ни Рианнон не примут, — кричал Шон. — У твоей матери филин умер. Птицу потеряла и в город птиц пришла. Ненормальная!

— Сам ненормальный, — не выдержала Лилвин, слёзы прорвались наружу. — По-другому было нельзя! Финн нас спас!

— И развоплотился! Ой! — Шон схватился за покрасневшую скулу и уставился на Мака. — Ты чего? Я же пошутил.

— Не смешно.

Лил ревела, спрятавшись за сосной. Старый Финн, мамин друг и помощник отвёл от них взрыв, а сам погиб. Сгорел в огне.

— Не плачь. Там Мак с Шоном из-за тебя дерутся, — Пейдж села прямо на землю.

Лил прижалась щекой к тёплой коре. Где-то вдалеке стучал дятел, выводили трели малиновки, щебетали синицы. В музыку леса вплетались слова:

Тук-тук старый год…

Тук-тук солёный пот…

Тук-тук время ждёт…

— Адар обязательно примет, — взъерошенный Мак лёг по другую сторону от сосны. — Моя семья восемь лет ждала. Слышишь, Лил? Надо подождать.

— Некогда уже ждать. Мы завтра уезжаем.

— Тогда возьми. Ночью запустишь, — Мак поднялся, отряхнулся и достал из переднего кармана мятое малиновое перо с белыми крапинками.

— Не надо, Мак. Всё равно никто не прилетит, — Лил устало прислонилась плечом к дереву. — Шон прав, я не хочу тут жить. Домой хочу.

— Но его больше нет, Лил.

— Ну и что. Всё равно хочу.

— Поцелуйтесь уже, — мрачно крикнул Шон. — Смотреть противно. Вы, как влюблённая парочка, из песен менестреля.

— Дурак, — выдохнула Лил. Она почему-то больше не сердилась на подначки друга.

— О, шёлк и свинец, огонь и вода — им вместе не быть никогда! — манерно отставив ногу и запрокинув голову, запел Шон. — Запретным заклятьем начертан предел: маг — к звёздам, а фейри — в туман, но кто бы из них разглядел в небесном законе изъян?

— Как ты надоел уже! — устало сказал Мак.

– О, шёлк и свинец, огонь и вода — они слились в поцелуе в тот миг навсегда! — радостно горланил Шон.

***

Фонари пели:

Уходи, моя боль, в океан седых облаков,

Стань солью воды, стань эхом забытых снов…

Гильдия друидов развеивала над площадью замороженную росу, которая мерцала всеми цветами радуги, то сворачиваясь в маленькие вихри, то расцветая невиданными цветами.

— Они не растают? — беспокоится Тук.

— Что ты. Они же зачарованы, — объяснила мама.

— На рассвете капельки осядут на земле узорами и предскажут события года, — улыбнулся отец.

Лил молчала. Она ждала выступления артефакторов. Их лига каждый год показывала что-то новое.

Голоса фонарей пронзали тело насквозь и вызывали озноб:

Я снимаю с колен твои серые кандалы,

Я прощаю тебя из самой густой хулы...

В небо взлетели зачарованные воздушные корабли, украшенные тысячами светящихся огней.

— Фейерверки, — догадался отец и посадил Тука на плечи. — Смотри внимательно. Эти кораблики будут создавать управляемые взрывы магической энергии.

— Зачем? — Тут открыл рот и задрал вверх мордашку.

— Рисовать картины в воздухе.

Толпа шумела. Горожане с криками и ликованием встречали изображения клёнов и сосен. Казалось, волшебный лес растёт и шумит в самом небе. Лил вздохнула, она ожидала появления механических магических животных и была немного разочарована.

— Устала? — мама приобняла дочь за плечи.

— Нет, — хотя хотелось сказать: «Да».

Лилвин просилась вернуться домой сразу, как только они сходили к реке и запустили листы-кораблики, чтобы отдать дань уважения своим богам.

Голоса фонарей грохотали:

Пусть бездна проглотит то, что мы не спасли,

Чтобы крылья из пепла сегодня взойти смогли!

Лил закрыла уши и чуть не прозевала момент, когда среди механических кораблей появились хрупкие, светящиеся сферы, наполненные зачарованными снами.

— Маги пришли. Это они сферы запустили! — воскликнула Лил и попыталась найти среди толпы фиолетовые мантии. — Дядя и брат Максвелла должны быть рядом!

Народ стоял плотно, разглядеть магов не получилось. Потом фонари замолчали, в наступившей тишине изобретения артефакторов опустились вниз. Шары увеличились в размерах и разом лопнули, осыпая всех крохотными искорками света и кусочками чужих сновидений.

— Пусть плохое забудется! — закричали рядом.

— Пусть горе уйдёт! — подхватил кто-то.

Нарастающий шёпот достиг апогея:

Нить обрывается…

Память смывается…

Тьма растворяется…

— Пора. Разбирайте, — отец протянул Лил и Туку цветные перья и ленты.

Лил оглянулась. Повсюду дети и взрослые были заняты одним делом — привязывали, шептали свои желания и чертили руны. Ожившие волшебные птицы одна за другой поднимались в воздух. Роскошные. Сияющие. Великолепные. Какие-то ещё кружились в танце, какие-то уже летели к нужным домам. Чьи-то желания сегодня должны были исполниться.

— Что же ты? Помочь?

— Сейчас.

Лил достала перо Максвелла, осторожно расправила его, привязала фиолетовую ленту. Под радостные возгласы Тука: «Летит! Летит! У меня опять ворон!», и поздравления окружающих: «С Часом Птиц перемен! Будьте счастливы в новом году!», — Лил вздохнула и прошептала:

— Ничего для себя не хочу, Рианон. Ни мне, ни Туку ничего от тебя не нужно. Мы уезжаем, а слётки неясыти остаются, — Лил вспомнила смешных малышей, которых она оставила в дупле. — Пусть совятки приживутся в новой семье и вырастут. Пусть их больше никто и никогда не поймает!

Лил начертила руны и отпустила ленты. Малиновое перо взлетело в воздух, его охватило пламя. Вспыхнуло. Развернулись большие белые крылья, показалось овальное тельце, короткая шея, маленькая голова. Восторженная Лил смотрела на необычный хвост — из веерообразной юбочки изящно свисали два длинных тонких пера. Птица с криком резко взмыла в небо.

— Не такая, как у меня, — удивился Тук. — Почему?

— Сегодня не такая, милый. Ты прав, — согласилась мать.

— Домой к нам прилетит? — на глаза мальчика навернулись слёзы.

— Пойдём и посмотрим, — предложил отец.

— Утром, Тук, — честно соврала Лилвин. — Ты найдёшь птицу утром. Ей ещё танец танцевать, поэтому как придём, сразу засыпай.

***

— Лил! Лил! Лил, иди сюда скорее! Посмотри! — голос Тука звенел колокольчиком.

— Мяч нашёл, — поняла Лилвин и оторвала голову от подушки.

— Лииииил! — брат выл, как серена.

Лилвин вылезла из кровати. Протёрла глаза и, шлёпая босыми ногами по тёплом полу, побрела к выходу.

Перед их домом было полно народу: смущенные отец и мать, сияющий не хуже магического шара Тук с малиновым мячом в руках, улыбающиеся соседи. Лил не понимающе замерла на ступеньках. Их соседи с чем-то радостно поздравляли её родителей. Кто-то даже пожимал руку. Соседи разговаривали с родителями? Игры в молчанку закончились? Почему? Лил обернулась. На насесте, среди фиолетовых и чёрных лент, сидела белая птица. Та самая, что Лил запустила вчера.

— Чудо какое, дочка! — оказавшийся рядом отец присел на ступеньку и притянул девочку к себе. — Ты только посмотри! Она вернулась!

Лилвин смотрела и не верила своим глазам. Птица деловито прихорашивала свои перышки. Под её боком лежал ненужный полосатый мячик, купленный вчера.

— Теперь мы останемся? — Лилвин обняла отца за шею и прижалась к нему.

— Да.