Прядущая (зарисовки к циклу). После четвертой части

Встреча

— Здесь? — спросил Альгидрас, склонившись к шее своего коня и заглянув в повозку.

— Мне без разницы, — обреченно вздохнула я, и он, коротко улыбнувшись, спешился.

Димка, не став дожидаться помощи, выпрыгнул из повозки. Гриту Альгидрас успел подхватить, хотя той помощь явно не требовалась, но Альгидрас с Миролюбом не оставляли попыток воспитать ее девочкой.

Альгидрас помог выбраться мне и, пользуясь моментом, обнял за плечи и на миг зарылся носом в мои волосы.

— Все будет хорошо, — шепнул он.

Я возвела глаза к небу. Для них с Миролюбом не умерли — значит, уже хорошо. А меня волновало другое. Я до тошноты боялась встречи с Радимом, потому что понятия не имела, чего от нее ждать.

Альгидрас и Миролюб несколько месяцев переписывались с Радимом. Мне переписку не показывали, но хором уверяли, что все хорошо, Радим нас ждет не до ждется. И вот когда снег наконец сошел и дороги подсохли настолько, что по ним могла пройти повозка, мы отправились из Каменицы в Свирь. Частным порядком, с небольшим отрядом. Миролюб и его люди были одеты в обычную дорожную одежду, и никто из них не носил цвета князя.

Со мной в повозке ехали Димка, Грита и няня Гриты — строгая особа лет тридцати, которую, кажется, побаивался даже сам Миролюб. Меня напрягали ее немногословность, неулыбчивость и отчужденность, но надо было отдать ей должное — она оказалась единственным человеком во всей Каменице, сумевшим повлиять на Гриту, в которую по приезду в столицу будто чертенок вселился. Я понимала, что девочке страшно и плохо среди незнакомых людей, она скучает по дому и скорбит об отце. Безоговорочная любовь Милонеги к названой внучке и сундуки с подарками, которыми завалил девочку Миролюб, никак не меняли ситуацию. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы Альгидрас не привел к Миролюбу дородную и молчаливую Славицу, которую выкупил у торговцев. Славица на удивление быстро нашла общий язык с Гритой, и проблем с девочкой стало гораздо меньше.

— Пап, долго еще? — спросил Димка, дергая Альгидраса за руку.

— Видишь, дорога сворачивает, за поворотом холм, с него спустимся, и уже Свирь, — ответил Альгидрас, глядя на дорогу так, будто ожидал, что кто-то на ней появится.

— А давайте пешком? — Димка, не дожидаясь ответа, схватил за руку Гриту и потащил ее вперед.

— А ну стоять! — грозно окликнул его спешившийся Миролюб. — Там за поворотом зверь дикий.

Говоря с Димкой, Миролюб всегда принимал очень серьезный вид, и ребенок безоговорочно ему верил, несмотря на то, что я уже миллион раз объясняла, что под окнами дома в городе не могут ходить волки, в колодце не живет злой дух, а псарню не охраняет леший, просто Миролюб боится что Грита с ее привычкой лезть куда не следует может попасть в беду. Димка клятвенно обещал не выдавать Миролюба Грите, но по его лицу я видела, что он и сам верит во все рассказанные княжичем страшилки.

Вот и сейчас он притормозил и выпустил руку девочки. Та посмотрела на Миролюба таким взглядом, что я снова поразилась ее сходству с погибшим отцом. Миролюб, проигнорировав гневный взгляд, махнул своим людям, объявляя привал.

Спешившиеся воины принялись переговариваться на смеси кварского и словенского, часть отряда отправилась набрать воды из ручья, Грита с Димкой организовали забег от повозки до большого камня на обочине и обратно. При этом мой сын прибежал вторым, хотя вряд ли поддавался.

Мне было немного неловко, что я потребовала этот привал в шаге от Свири, но мне нужно было морально подготовиться. Я бродила чуть в стороне от остальных, пытаясь успокоиться, только спокойствие все не приходило. Я так боялась этой встречи и так ее ждала, что, казалось, меня просто разорвет от эмоций.

— Поехали! — объявил наконец Миролюб, и подошедший ко мне Альгидрас крепко меня обнял.

— Все будет хорошо, — повторил он вновь.

— Угу, — пробормотала я в его плечо и, отстранившись, позвала детей.

— Хванец, успокой жену, а? — раздраженно произнес за моей спиной Миролюб. — А то сейчас камни с неба посыплются.

Я виновато оглянулась на княжича. За эти месяцы он научился проявлять чудеса самообладания, но порой все-таки срывался, и тогда в княжестве случались землетрясения, а иногда и обвалы в соседних горах. В такие моменты на Миролюба было больно смотреть. Усмирение силы давалось ему в разы труднее, чем Димке. У того были я, Альгидрас, Вран, готовые всегда поддержать и утешить. Его собственная аэтер чутко реагировала на мою, и пока ни одного пожара в княжестве не случилось, как бы Димка ни сердился и ни расстраивался. А Миролюб принимал помощь трудно. Гордому княжичу претила мысль о том, что он оказался беспомощен перед свалившейся на него необузданной силой. Альгидрас стал его тенью на эти месяцы, что, конечно, помогало, но такое тесное взаимодействие давалось обоим нелегко. А еще оно вызывало вопросы и раздражение у Любима и княжеских воинов. Возвращение Миролюба вообще вызвало слишком много вопросов. Отчасти поэтому мы сейчас путешествовали не в цветах князя, и дружина Миролюба состояла большей частью из людей Грита и савойцев.

— Прямо настоящие камни? — Димка раскрыл рот от удивления и, задрав голову, принялся вглядываться в пасмурное небо.

— Размером с тебя, — хмуро подтвердил Миролюб, и Димка, снова поверив, на всякий случай шагнул поближе к отцу, прихватив с собой Гриту.

Грита что-то прошептала Димке на ухо, и тот, будто спохватившись, громко объявил:

— Я не хочу в повозку.

Альгидрас покосился на меня и вздохнул.

— Иди пешком, — Вран, проходя мимо, похлопал Димку по плечу. За месяцы пребывания здесь он научился понимать по-словенски, но с Димкой продолжал говорить на кварском.

— Па-ап, — Димка сложил брови домиком, и Альгидрас снова вздохнул.

— Давай со мной в седло, — сказал он, и Димка, бросив победный взгляд на Гриту, просиял.

Миролюб, подойдя к Грите, подхватил ее поперек туловища. Девочка принялась барахтаться и пищать, хотя я видела, что ей нравится, когда Миролюб ведет себя с ней как отец. Просто она так и не определилась, как вести себя с Миролюбом, с Альгидрасом, со мной. Порой она забывалась и становилась совсем обычной девочкой, но потом вдруг снова превращалась в настороженного зверька, готового защищаться от всех и вся. Димка был единственным, с кем она вела себя всегда одинаково. Еще она слушалась Славицу и иногда Врана. Хотя я видела, как сильно ей хотелось быть любимой, быть частью семьи, но, кажется, в ее маленькой светловолосой головке мы так и остались теми, кто принес смерть на ее землю и явился причиной гибели ее отца. И она пока никак не могла научиться жить с этими мыслями.

Миролюб закинул Гриту на своего коня, и та, ловко крутанувшись и перекинув ногу, устроилась в седле. Миролюб сел позади нее. Когда они проделали этот трюк в первый раз несколько дней назад, у меня сердце чуть не остановилось от мысли, что Грита грохнется с такой высоты, а Миролюб не сможет удержать ее одной рукой. Но я их обоих недооценила. Верхом на коне Грита просто расцветала. При этом вместо того, чтобы просто попроситься в седло к Миролюбу, она без конца подговаривала Димку, и тот начинал проситься к Альгидрасу, заявляя, что устал ехать в повозке. Миролюб, разумеется, видел эти уловки, однако раз за разом позволял ей осуществить свой нехитрый план. Он вообще неожиданно оказался из тех отцов, которые не могут говорить дочерям нет, чем Грита беззастенчиво пользовалась, и я с тревогой ждала, что вырастет из этой девочки с внешностью ангелочка.

Вран помог мне забраться в повозку. Вообще, в этой поездке он оказывался рядом с повозкой чаще, чем любой другой из воинов нашего отряда. Молчаливая и суровая Славица чем-то зацепила савойца. Так зацепила, что с ее появлением он начал учить словенский. Наверное, чтобы по утрам скороговоркой выпаливать в ее сторону «доброе утро» и больше не произносить ни слова, лишь поглядывать украдкой.

Димка с Альгидрасом о чем-то болтали на кварском, двигаясь рядом с повозкой. Изредка в разговор вступал кто-нибудь из людей Грита. Славица смотрела на проплывавшие вдоль дороги деревья с безучастным видом, и мне хотелось спросить ее, о чем она думает или о том, росли ли такие деревья на ее родине, потому что ехать в тишине было невыносимо. Но она так молчала, что я не решилась к ней обратиться. «Идеальная няня, — думала я. — Никто лишний раз рот при ней не откроет».

— Там Радим, — услышала я вдруг дрогнувший голос Альгидраса.

И это он тут мне рассказывал, что все будет хорошо, что волноваться не о чем? Его волнение полыхнуло во мне так ярко, что я поморщилась. Молодец, всю дорогу делал вид, что спокоен как удав, а теперь вдруг сорвался. Вовремя.

Спешившийся Вран, помог выбраться мне и, протянув руку Славице, едва заметно покраснел. Я поспешила обойти повозку. Стоило мне выйти на дорогу, как мое сердце на миг замерло, а потом сорвалось в галоп.

Мы не доехали до крепостных стен метров пятьсот. Казалось, встречать нас вышел весь город. Красное море парадных плащей, нарядные одежды... И на фоне всего этого одинокая фигура воеводы, который, видимо, вышел из толпы вперед, да так и ушел один по дороге навстречу нам.

Наплевав на положенный церемониал и возможную опасность, я бегом бросилась к брату Всемилы. Просто потому, что больше не могла вынести ни секунды неведения, иначе с неба точно посыпались бы камни, а Стремна вышла бы из берегов.

Радим, заметив это, прибавил шагу, и я побежала еще быстрее. Остановились мы одновременно в нескольких шагах друг от друга. Я во все глаза разглядывала человека, по которому скучала так, что порой не могла нормально вздохнуть. Он поседел и как будто даже постарел за эти неполные шесть лет.

— Ну, здравствуй, — подал голос воевода.

Я кивнула и нервно сжала руки.

— Олег писал мне, — неловко продолжил Радим, — рассказал все. И Миролюб писал. А ты ни строчки, — негромко закончил он, что-то выискивая взглядом на моем лице.

— Они не сказали мне, что я могу написать, — пожаловалась я и невольно всхлипнула.

Радим тут же оказался рядом со мной и крепко меня обнял. Так знакомо, что я разрыдалась.

— Я так соскучилась, — ревела я в плечо воеводы.

— Там Златка с матерью стол накрыли. Неделю уже с ног сбиваются, — смущенно бормотал Радим мне в макушку.

— А мы с детьми, — шмыгнув носом, я отстранилась, указала на повозку и принялась вытирать лицо ладонями.

Альгидрас и Димка направлялись к нам. Миролюб, державший за руку Гриту, остался стоять на месте.

— А Златка подарков нашила да навышивала, на Ратиборку меряла. Ну ничего, дорастет, — закончил Радим, когда Димка подошел ближе, и я рассмеялась сквозь слезы. Да уж, Димке не в кого было расти богатырем.

— Здравствуйте, — вежливо сказал мой ребенок.

— Ну, здравствуй, славный воин. Как звать тебя?

Радим опустился на корточки и протянул Димке руку.

— Радимир, — неожиданно представился Димка полным именем.

Радим медленно повернулся ко мне и посмотрел снизу вверх долгим взглядом, и было в этом взгляде столько всего, что я развела руками.

— Стало быть, тезки. И я Радимир, — негромко произнес воевода. — Родные Радимом кличут.

— А меня Димой, — радостно сообщил Димка и пожал протянутую руку. — А мы к вам долго-долго ехали. Устали. Папа обещал, что будет две недели, а ехали на два дня дольше, потому что дождь три раза был и дорогу развезло, а дядя Миролюб сказал, что тут за холмом зверь дикий. А какой зверь? Вы его видели?

Димка так и не отучился «выкать» старшим и по-прежнему в минуты волнения тараторил с сумасшедшей скоростью. На лбу внимательно слушавшего его Радима залегла морщина.

— Зверя нет больше. Ушел, — произнес Радим, когда Димка наконец замолчал. — Пойдем я тебя с братом познакомлю.

Поднявшись на ноги, Радим протянул Димке руку, и тот поколебавшись ее принял. Несколько секунд Радим смотрел на напряженно следившего за этим разговором Альгидраса, а потом шагнул к нему и обнял свободной рукой.

— Ну, здравствуй. Златка мне все уши прожужжала: когда Олег приедет, да когда Олег приедет? Чую, не отпустит тебя ни в какую Каменицу больше.

На лице Альгидраса наконец появилась улыбка. Он крепко обнял воеводу и хлопнул его по плечу.

— Здравствуй, Радим.

Не нужно было умение улавливать эмоции, чтобы понять, как важны были эти почти братские, почти нежданные объятия для каждого из них.

— А это что за красавица? — спросил Радим, указывая на Гриту, подошедшую к нам за руку с Миролюбом.

— Дочка моя. Я о ней писал, — скупо улыбнулся Миролюб и добавил: — Здравствуй.

— И тебе поздорову, — ответил Радим, однако обниматься с княжичем не стал. Вместо этого протянул руку мне, и я без колебаний ее приняла. — Идемте, заждались вас уже.

— А папа говорил, у вас тут собаки большущие и злющие. А еще что у вас тут пещера есть под псарней. И мост настоящий из дощечек. А дядя Миролюб говорил, что там еще стрелы одна в другой в столбике торчат, и что это папа так стрелял, да же?

Димка оглянулся на шедшего позади Миролюба. Я тоже оглянулась и успела увидеть, как тот серьезно кивнул. Княжич был хмур и напряжен, но, как всегда, в своем выборе шел до конца.

Альгидрас, пристроившийся с краю дороги рядом со мной, склонился к моему уху и прошептал:

— Я же говорил, что все будет хорошо.

Я лишь усмехнулась. В его голове всегда были десятки вариантов того, что должно случиться, но он неизменно рассказывал лишь о тех, в которых все было хорошо. И они чаще всего сбывались. Вот такая магия.

С этими мыслями я покрепче сжала ладонь Радима. Тот посмотрел на меня и улыбнулся. Ему явно было неловко, а еще приходилось отвечать на миллион Димкиных вопросов, что для немногословного воеводы оказалось сущей пыткой, но я чувствовала, что он счастлив сейчас. Просто и безыскусно, как бывает счастлив только очень честный и очень настоящий человек, который всегда поступает по совести.

Из толпы нам навстречу выбежал мальчишка в алом плаще. Позади него в приветственном жесте подняла руку его мать, высокая, красивая и тоже счастливая. Мы все были счастливы в эту минуту. Каждый по-своему.

Свиток

Грита свернула в проулок, скрывшись наконец от взглядов стражников, стоявших у ворот княжеского двора. Они все равно нажалуются отцу. Ну и пусть. Она же не просто так сбежала.

Грита прибавила шагу, петляя по знакомым улочкам. В ней все кипело от гнева и страха. Дворовые девки шептались, что Радим еще утром получил письмо из-за моря. Получил и ни слова ей не сказал. Вообще сбежал из княжеского терема. А это означало только одно — там дурные вести и он не хочет ее расстраивать. Потому что она ведь всегда видит, когда он расстраивается, чувствует всей собой. Хоть и не может у них быть той связи, что у отца с родителями Радимки.

Грита накинула на голову капюшон и чуть сгорбилась. Мало ли тут ходит девок за городские стены. Войны нет, ворота отворены, стражники больше для виду.

Капюшон слетел с ее головы, сдернутый жесткой рукой.

— Ай! — воскликнула она и зло сверкнула глазами на стражника.

— Далеко собралась, девонька? — недобро оскалился седоусый Славогор.

— За хворостом, — вздернула подбородок Грита.

— За хворостом? — пропищал Славогор, передразнивая, и Грита мысленно пожелала ему провалиться.

Умела бы разозлиться как отец, чтобы по земле трещины катились, только бы этого противного Славогора и видели.

— Кто князю в ноги падал и клялся, что больше за ворота ни ногой, а?

Грита понуро опустила голову. Ну, было такое. На Радима рассердилась и в лес ушла. Хотела его шалаш по веточкам раскатать, чтобы он туда больше прятаться не бегал. Кто же знал, что волки так близко к городу могут засветло подойти? Ух, отец рассердился. Где-то, наверное, небо с землей местами поменялось. А Радиму еще ума хватило под горячую руку сунуться, сказать, мол, это он виноват. Так-то Радим с князем добром ладят. Да и странно было бы иначе, Радимку все любят. Но тут уж отец не стерпел. Пригрозил того в Свирь отослать. Родители-то его уже месяц как в Свири гостили. Так что наказание вроде и не наказанием выходило. Радим, может, и хотел бы в Свирь к Ратибору своему противному, да только Грите-то с того какая радость? Одной тут с девками да няньками оставаться? Вот и пришлось Грите в ноги отцу падать, да обещать, что больше его слова ни в жизнь не ослушается.

Отец остыл тут же. Злиться на нее у него подолгу не выходило. Добрый он был в душе. Потому Грита и не понимала тех, кто за его спиной злословит да в смертоубийствах обвиняет. Пустозвоны глупые.

— Ты давай, иди отсель, — Славогор взял ее за плечо и, развернув к себе спиной, прочь от ворот толкнул.

Злой он был, как и прочие стражники. Грита так и видела, как он еще и пнуть ее мечтает, да князя боится.

Ее в отличие от Радимки в Каменице так и не полюбили. Отличалась она и волосами по-заморски белыми, и глазами светлыми, и нравом, девке не положенным. Семь лет жизни в Старогорском княжестве так и не научили ее, как стать здесь своей.

Грита, насупившись, пошла прочь. Стражник что-то крикнул вслед, но она не стала слушать. Они что, правда думают, что она не выйдет? Что ж, как любил повторять Вран, «слава приходит к храбрым». Вновь накинув капюшон и опустив его пониже, Грита подхватила с земли ветку, что меньше других была в грязь втоптана, и с третьей попытки переломила ее об колено надвое. Колену стало больно, и Грита зло всхлипнула. Она ненавидела то, насколько маленьким и слабым было ее тело. Двенадцать весен ведь уже, а она «светится», как приговаривала бабушка. Старая княгиня была женщиной дородной и красивой и любила Гриту так, что с ней та себя чужой совсем не чувствовала. Если быть честной, она себя и с отцом чужой не чувствовала, и с Враном и его женой, с Радимкиной семьей. Если посмотреть, то Гриту все-таки любили. Просто в такие дни как сегодня она об этом почти не вспоминала.

Засунув сломанные ветки под полу плаща так, чтобы они выпирали, будто она несет сверток, Грита направилась к главным воротам. На девку с поклажей никто не обратил внимания. Мало ли кто и зачем ее послал. Нужно было сразу здесь выйти. Зря она, глупая, в малые ворота сунулась. Хотела путь сократить. А теперь как бы Славогор шум не поднял.

Отойдя подальше от стен города, Грита выбросила в канаву у дороги ненужные больше палки, отерла испачканные руки о плащ и свернула в лес. Идти было немного страшно, потому что в прошлый раз волки подошли совсем близко. Лишь боги знают, чем бы все закончилось, не увидь она тогда огонек в окне избы Помощницы Смерти. Грита знала, что там домик. Они с Радимкой бегали на него смотреть, да только близко ни разу не подходили, потому что Грита боялась. Она не помнила, как, обмирая от страха, шла к избе. Волки отступили, а Грита в память пришла уже на лавке в избе, стуча зубами о край кружки с отваром. Ночевать пришлось там же, а утром отец, Вран и дружина человек в двадцать Гриту в избушке нашли. Ох, уж и испугался отец, хотя ничегошеньки с ней и не случилось.

Грита отогнала неприятные воспоминания и свернула к ручью. До ночи далеко.

— Ну, какие тут волки, — громко сказала она, чтобы перестать трястись.

— А вот какие, — раздалось глумливое, и Грита подскочила до неба.

Навстречу ей вышел Добруш. Высокий, красивый — девки дворовые волосы друг другу рвать за него готовы. Знали бы они, сколько гнили в его душе. Хотя, до души ли им, девкам-то. Грита сама слышала, как Заринка шептала, что только и ждет, чтобы от него понести. Мол, работать ни дня потом не станет.

А все потому, что отец много прав ему в столице дал. Кроме одного — не стать Добрушу князем после отца. И за это он Гриту, признанную, хоть и названную, лютой ненавистью ненавидит. Так, что лицо красивое судорогой при встрече с ней идет. И Радимку он ненавидит. Нянька сказывала, сильно Добруш в детстве огня испугался. Только не того огня, что в печи горит, а того, какой в Радимке с рождения был да во Вране. Вот Грита Радимкиного огня никогда не боялась. Тот ласково на его ладони плясал, да так и не обжег ее ни разу за столько лет.

— Куда идешь? — спросил Добруш, и улыбка у него злая стала, как всегда, стоило ему Гриту увидеть.

— Тебе-то что? — огрызнулась она, задрав подбородок. Да только бестолку. Подошедшему к ней Добрушу она разве что до локтя доставала.

— Кто отцу клялся за ворота не выходить? — прищурился Добруш, и Грита вспомнила, что он был среди воинов дружины отца, когда ее нашли.

— Тебе-то что? — повторил она.

— Коль девка, так сиди, где велят. А князь тоже хорош — вздумал слову девкиному верить.

Щеки Гриты обожгло жаром стыда. Отец ей поверил, а она....

— Я ненадолго, — выдавила Грита и попыталась пройти мимо Добруша, но тот схватил ее за плечо и больно вывернул руку.

— Тот, кто тебя родил, тоже, видно, слова не держал.

— Ах ты!.. — не помня себя, Грита бросилась на Добруша и тут же получила сильный удар локтем в скулу.

Поняв, что силой его не одолеть, Грита вцепилась зубами в запястье, выкручивавшее ее плечо. Добруш закричал и оттолкнул ее так, что она отлетела в кусты.

— Дрянь! — прошипел он, растирая запястье.

Грита попыталась побыстрее выбраться, понимая, что он ударит вновь. Такое уже было несколько лет назад. Ей тогда пришлось врать, что она сама упала во дворе, играясь с псом, а тот ее по камням повозил. Отец требовал показать пса, Грита еле упросила его оставить это.

Бурелом слева от нее полыхнул огнем, и Добруш, вскрикнув, метнулся в сторону. Его лицо стало белым от ужаса.

— Иноземное отродье, — прошипел он то ли Радиму, то ли ей, а может, им обоим.

Пламя полыхнуло еще сильнее, и Добруш сощурился. Его щека дергалась, а руки дрожали. Бурелом горел рядом с тем местом, где ему предстояло пройти. Кажется, Радим сделал это специально, потому что и бурелома, и сухостоя вокруг было полно, но загорелось именно тут.

— Уходи, — негромко сказал Радим.

Он иногда говорил вот так: тихо и страшно, и в такие моменты Грита его даже немножко боялась. Добруш посмотрел на пламя и отер лоб.

— Ты же хочешь быть князем, — так же тихо сказал Радим. — Князь не может бояться. Слава приходит к храбрым.

Грита невольно улыбнулась. Да, у них с Радимом был один учитель.

Добруш зло выругался и пошел прочь по тропинке. Грита не видела его лица, но то, что он прошел мимо огня, едва не лизнувшего его щеку, ей показалось дурным знаком. Куда проще было бы, будь Добруш труслив, но он не был. И злобы в нем было хоть отбавляй.

— Ты что тут делаешь? — хмуро спросил Радимка, и пламя уменьшилось вдвое.

— Погаси, — попросила Грита, которая, как любой человек, боялась огня, хоть и знала, что Радим и Вран могут гасить его силой мысли. Но в душе она боялась, что однажды они дадут слабину, и огонь пожрет все вокруг.

Пламя стало еще меньше, но до конца почему-то не пропало. Грита встревоженно покосилась на Радима. Тот едва заметно хмурился, глядя на пламя, успевшее выпалить и сухостой, и валявшиеся на земле ветки. Видеть огонь, горящий там, где гореть просто нечему, было невыносимо страшно. Это, как ни что иное, показывало, насколько непрост огонь, возникающей волей того, в ком он живет.

— Погаси скорее! — повысила голос Грита.

— Не мешай, — огрызнулся Радим, и она как-то сразу поняла, что он не может.

— Нашел из-за чего злиться, — преувеличенно весело сказала Грита. — Он мне и не сделал ничего. Просто худо об отце сказал, ну, о…

Грита попыталась сказать «о настоящем отце», но горло отчего-то перехватило. Она совсем не помнила его. Хоть отец — князь — и говорил, что ей, чтобы вспомнить, надобно просто посмотреть на себя в кадке с водой. Только в отражении Грита видела лишь себя — жалкую, слабую и бесполезную. Не умеющую даже себя защитить. И разве может она зваться дочерью воина?

С неба полилась вода, и тут же запахло дымом. Грита, вырвавшись из невеселых мыслей, уставилась на Радима. Огонь нельзя было заливать водой. Он только что причинил вред одной из своих стихий, используя другую. Что-то будет?

Радим взъерошил волосы на затылке и сердито на нее посмотрел.

— Зачем ты вышла из города? — хмуро спросил он.

— А тебе-то что? — огрызнулась Грита.

Он смотрел так осуждающе, что она разом вспомнила, что это из-за него сбежала из дома.

— Пойдем, отведу, — как-то потерянно произнес Радим и протянул ей руку.

— Что в письме? — спросила Грита, пряча обе руки за спину.

— В каком? — распахнул глаза Радим.

Врать он совсем не умел. Во всяком случае Грита всегда видела, когда он врал.

— Которое тебе утром принесли, — прищурилась она.

Он отвел взгляд и, пройдя по тропинке мимо нее, присел на корточки у подпалины на траве. Протянул руку над черным мокрым пятном и попросил прощения на кварском.

Кварский Грита знала, спасибо Врану. Хоть бабушка и считала, что незачем ей помнить о прошлом. Сердце целее будет.

— Ну так что?

Грита чуяла, что он не ответит, но он вдруг встал и вытащил из поясной сумки измятый свиток.

«Да будут добры к тебе боги, мой славный Димар.

Твое письмо причинило мне боль, ибо ни дня не проходило, чтобы я не думал о тебе.

Мои двери всегда открыты для тебя, Димар, и, поверь, я понимаю тебя, как никто иной. Но молю, подумай хорошенько, потому что вернуться к тому, от чего уедешь, ты уже не сможешь».

— Что это? — требовательно спросила Грита, хотя прекрасно поняла написанное. По-кварски, спасибо доброму Врану, она еще и читала. — Это ведь от Алвара? Куда он тебя зовет?

На Радима было жалко смотреть. Но себя ей было жальче.

— Он никуда не зовет, — вновь взъерошив волосы, пробормотал он. — Я сам хочу.

— Чего ты хочешь? — Грита сжала в кулаке письмо, и Радим дернулся, потому что очень дорожил этими свитками из-за моря, перечитывал без конца, хранил бережно.

Грита сжала кулак еще сильнее.

— Отдай, — попросил Радим.

— Чего ты сам хочешь?

— Хочу в савойский монастырь, — выпалил Радим с трудом отведя взгляд от зажатого в ее кулаке пергамента.

— Отца из Свири хоть дождешься? Или прямо сегодня отправишься? — нарочито кривляясь, спросила Грита.

Радим вскинул голову и посмотрел ей в глаза. Он выглядел непривычно виноватым, и Грита поняла, что он уедет. Он все для себя решил.

— Я должен туда отправиться.

— Зачем? — она шагнула вперед и схватила его за запястье. — Ну что тебе там делать? Туда же полжизни добираться. Это же на другом краю мира. Ну что тебе здесь не живется?

Она не собиралась плакать. Только слезы, кажется, потекли, потому что Радим поморщился так, будто у него опять огонь его дурацкий внутри жегся.

— Не плачь. Я ведь не насовсем.

— Не насовсем? — эхом подхватила Грита, и где-то над головой захлопала крыльями снявшаяся с ветки птица.

— Ну да. Я же вернусь. Скоро.

— Да не вернешься ты из своего проклятого монастыря, — Грита выпустила его запястье и ткнула ему в живот скомканным пергаментом. Он подхватил его, торопливо расправил и, сложив вчетверо, спрятал в сумку.

«Так ведь было всегда», — с горечью подумала Грита. Его проклятые закорючки были ему нужнее всего на свете. Он и писем от своего Алвара ждал так, как родных с поля боя ждут. Изнывал весь, стоило торговцам от Красна Дворища отчалить. Будто письмо могло через день вернуться. А уж потом все читал, читал. Грита Алвара совсем не помнила, но ненавидела всей душой.

— Ну и отправляйся на все четыре стороны! Подумаешь, — зло выпалила она и пошла по тропинке к городу. Стоило только гнев отца на себя навлекать.

— Постой, — раздался за спиной голос Радима, но Грита лишь прибавила шагу. — Грита, ну! — он догнал ее и, схватив за локоть, развернул к себе. — Мне нужно туда. Понимаешь? Хотя бы на чуть-чуть. Я вернусь. Я обещаю.

— Да хоть и не вернешься, мне-то что? — с вызовом спросила она.

— Я писать буду, — сглотнув, прошептал он.

— Да не будешь ты. Ни писать, ни помнить не будешь. Матери еще, может, и напишешь. А мне…

Она хотела улыбнуться и пожать плечами — пусть знает, что ей все равно, — но улыбнуться, не получилось.

— Ну что ты? Я не смогу о тебе не помнить. Мы же всегда вместе и…

— Ну а теперь не будем, — перебила Грита и попыталась вытащить руку из его хватки, но он не пустил. — Да это и лучше — не писать. Пока ты там со свитками своими обниматься будешь, я тут замуж выйду.

— Как это? — Радим на миг ослабил хватку, чем Грита тут же воспользовалась.

— А так. Или ты что думаешь, дочь князя будет в девках сидеть?

— Постой, отец тебя сговорил с кем-то? — Радим, опомнившись, снова схватил ее за руку.

— Да тебе-то что? — в который раз повторила Грита.

— Я думал, мы — друзья. Думал, ты все мне рассказываешь.

— Ты же не рассказал, что к Алвару в монастырь попросился.

— Я собирался, но не хотел зря баламутить. Вдруг он бы мне отказал…

— Ну, он, хвала Богам, не отказал, — Грита снова попыталась освободить локоть, но в этот раз Радим держал крепко. — Пусти. Отец хватится, меня потом со двора седмицу не выпустят.

Радим не выпустил, хотя вообще-то всегда ее слушал и делал так, как она просила. А сейчас стоял рядом, смотрел на нее глазами этими своими серыми-пресерыми, и она чувствовала, что ее локоть жжет даже через рукав платья и ткань плаща.

— Пусти, — сердито повторила она, а он вдруг качнулся вперед, будто сказать что-то хотел, да только не сказал, а поцеловал. И не в щеку, а почти в губы. В самый уголок.

Грита отпрянула, а он уже и сам руку разжал да голову в плечи втянул, будто ждал, что она его поленом огреет. Она бы и огрела, наверное.

— Дурак? — тоненьким голоском спросила Грита, опустив взгляд к не завязанному вороту его рубахи. Плащи и куртки он редко носил — все время ему жарко было.

Его грудь в вороте рубахи была красная, как спелая малина. И шея тоже. И лицо. И уши. Грита за один выдох его всего оглядела, только в глаза посмотреть побоялась. Нездешние они все-таки были, утягивали. А ей сейчас никак нельзя было дать слабину. Он ведь уедет.

— Дурак, — на выдохе согласился Радимка и шагнул назад.

— Дурак, — повторила она. — Не делай так никогда.

Он торопливо кивнул.

— Со мной не делай.

— А я с другими не хочу, — он вдруг расправил плечи. — Как теперь с этим быть?

Грита хотела сказать, что это он здесь так говорит, потому что вечно в мыслях своих да свитках, а девок и не замечает почти. А там-то небось иначе выйдет. Не среди моря же тот монастырь. Отец говаривал, что там деревни вокруг. Там, небось, и девки живут. Грита почему-то очень ясно представила, как какая-то девка, похожая на любую из их дворовых, его касается, за руку берет, в губы целует, и так ей это не понравилось, что она, сама от себя не ожидая, сказала:

— А с другими не смей. Понятно?

Ждала, что он скажет, мол, ты уж реши, с кем мне тогда сметь. Он ведь умел быть вредным на язык. Да только Радим вдруг широко улыбнулся:

— Понятно.

— Чего ты лыбишься? — рассердилась она.

— Ничего, — еще шире улыбнулся он.

— Ах ты! Вот я тебе сейчас задам! — Грита замахнулась на него маленьким кулачком, но он ловко его перехватил.

— Мне сейчас без тебя зададут, — со вздохом сказал Радимка и посмотрел куда-то за ее плечо.

По тропинке быстрым шагом шел Вран, и одного взгляда на него Грите хватило, чтобы понять, что Радимке сейчас придется несладко.

Она покосилась на большую подпалину на траве, а Радим успокаивающе сжал ее руку и обратился к Врану:

— Позволь Гриту сперва отвести, а потом уже меня убьешь.

Вран перевел взгляд на Гриту, и та поежилась. Привыкнуть к тому, что воины огня порой становились совсем не похожи на людей, было нельзя. Вот и Грита не могла. Даром, что, кажется, любила одного из них всем сердцем.

Радим

«Подслушивать недостойно мужчины», — раз за разом повторял Вран и по первости даже отвешивал оплеухи, а потом смирился, потому что это выходило не нарочно. Ну правда же, не нарочно! Кто же виноват, что боги так распорядились и он чуял чужие слезы, радость, кручину, злобу, а ноги сами несли его туда? Мама тоже такой была. Тут уж как получилось. С судьбой спорить все одно что парус против ветра поднимать, как говорил воевода Свири.

При мысли о маме и воеводе нахлынула такая тоска, что хоть волком вой. Не так Радим представлял себе свое учение. Вернее, никак не представлял. Просто как дурной сделался, стоило Алвару согласиться его принять.

Вран известию об отъезде с виду обрадовался: на миг обнял, потрепал по волосам и спросил, как скоро Радим хочет отбыть. А на душе у него так горько стало, что у Радима вырвалось:

— Оставайся в Каменице. Я же не дитя неразумное, чтобы мне сопли подтирать.

Они сидели у ручья, обсыхая после тренировки и купания, а сыновья Врана пробовали допрыгнуть до другого берега. Мальчишки, родившиеся в один день, были похожи как две капли воды, но в Каменице трудно было сыскать таких разных братьев. Основательный Алиш громко сопел и то и дело поглядывал на отца, выискивая одобрения, но прыгнуть пока так и не решился, а непоседливый Криш успел уже три раза плюхнуться в воду прямо в рубахе, не долетев до другого берега.

Вран улыбнулся, глядя на сыновей — Криш в четвертый раз не сумел допрыгнуть, — а потом снова потрепал Радима по волосам.

— Слова для матушки побереги. Воин делает то что должно.

Наставник легко встал и отправился на помощь Алишу, которому боги не дали безрассудства и храбрости брата.

Радим посмотрел на прямую спину Врана и, отогнав чувство вины, пошел домой, обмирая о мысли, что придется сообщать родителям о своем отъезде.

Из их калитки выходила заплаканная женщина со спящим дитем на руках. Радим придержал ей створку, проводил до стоявшей тут же телеги, потому что ноги женщину держали плохо, и от души сказал:

— Он поправится.

Женщина лишь кивнула. Было видно, что она давно потеряла надежду, но Радим точно знал, что все, кто переступал порог их дома, уходили отсюда здоровыми. Потому и тянулись к ним и пешие, и конные со всех концов Старогорского княжества. Отец даже клеть отдельную построил, чтобы пришлым было где ночевать.

Мама раскладывала травы на заднем крыльце. Она выглядела усталой. И самой красивой на свете. Радим остановился: говорить ей об отъезде было страшно до дрожи, но «мужчине должно бояться лишь бесчестья», как без устали повторял Вран.

Мама, конечно, сразу же его почувствовала. А как иначе? Времени собраться с духом не было. Его всегда было мало.

Услышав новость, мама опустилась на пол и посмотрела снизу вверх, поправила кику, а потом улыбнулась:

— Наконец хоть кто-то заставит тебя взяться за писало да и за ум заодно.

Но Радима не обманула ее улыбка. Он-то видел, как в ней закрутился вихрь из страха, обиды, тревоги.

— Отцу скажи, — отослала его матушка.

Он очень хорошо понимал, что ей сейчас лучше побыть одной, справиться с думами и тревогами. Ведь и сам всегда убегал подальше от людей, когда ему было тоскливо.

Отец отыскался в княжеской конюшне. Новость выслушал спокойно — даже головы не повернул. Что у него на душе, Радим за годы так понимать и не научился. В нем всегда будто стена какая была, за которую он разве что мать пускал. Радиму приходилось довольствоваться его словами. Вот и теперь стена не дрогнула, и Радим терпеливо ждал, пока отец заговорит. Тот сперва подтянул стремя на Гритином сером в крапинку жеребце, погладил сунувшуюся к его плечу морду, а потом уже посмотрел на сына и сказал:

— Тебе не сразу понравится в монастыре, но потом ты его полюбишь.

Радим невольно улыбнулся. Отец редко говорил о том, что его ждет, поэтому он собирал эти крохи знаний о грядущем, как драгоценные бусины.

— Только просто не будет, Дим, — добавил отец, потрепав его по волосам.

— Я знаю, — вздохнул Радим.

Просто и так уже не было. Грита обиделась и пряталась от него целую седмицу на женской половине, князь обещал оборвать уши, если еще раз увидит, как он лезет через окно туда, куда ему не след. А всё девки бестолковые визг подняли. Как будто он к ним лез. Он же просто с Гритой хотел поговорить. Ну или помолчать. Если уж она говорить с ним не хочет.

— Пойду собираться, — снова вздохнул Радим.

В покоях его ждал, разинув нутро, выпотрошенный сундук, а он так и не решил, что взять с собой в дорогу, потому что дальше Свири и не ездил никуда. Ну разве что пару раз князь его с собой в море брал. Так там они всего-то две седмицы ходили. А тут пять морей — страшно сказать.

В их прошлом мире были самолеты. Сейчас Радиму уже казалось, что все это приснилось. И если бы не мама, он бы уже об этом и не думал. Но она не давала ему забыть ни о самолетах, ни о том, что свет в домах сам собой горит, а не от огня. Они с Враном даже пытались что-то такое смастерить, но вышло плохо. Зато с отцом смастерили подъемник, с которым дворовые теперь горя не знали: можно было что хочешь на телегу нагрузить, а потом сгрузить. И пупок не надрывать.

Радим уже почти выбежал из конюшни, когда вслед ему раздалось:

— С матерью побудь сегодня.

Как будто он и без подсказки не понял бы, что ему нужно провести с ней вечер.

И вот теперь, преодолев пять морей и проведя две седмицы в чужом монастыре, он стоял под дверью кельи Алвара и, затаив дыхание, слушал их с Враном разговор.

Подслушивать он не хотел. Честно! Просто шел к Алвару, потому что мало ему было и разговоров вечерних, и улыбок, и слов мудрых. Потому что Огонь здесь будто с цепи сорвался, и только Алвар мог одним взглядом успокоить, силы дать на то, что чтобы смирить стихию.

Радим, конечно, должен был тотчас уйти, когда увидел, что старейшина не один, но как тут уйдешь, когда там два важных ему человека, а в них боль, горечь, страх, усталость?

Когда Радим узнал, что Вран едет в монастырь с семьей, у него чуть сердце на остановилось. Выходило, что он забирал у Гриты не только себя и наставника, но еще и няню, с которой они души друг в друге не чаяли. Славица ни слова не сказала против, но поглядела на Радима так, что он потом весь извелся от чувства вины, а вот теперь выходило, что сыновья Врана, которым в пути минуло шесть зим, должны были остаться здесь, потому что того требовал обычай. Только сейчас, в темном коридоре, подглядывая в щель приоткрытой двери, за которой ласково горел огонь в камине, Радим понял, что он не просто вынудил Врана отправиться в дальний путь. По его вине Алиш и Криш останутся здесь, даже если сам Радим точно дите сопливое решит вернуться к мамке, как сегодня утром в трапезной кто-то из старших бросил ему в спину.

— Тебе не стоило брать с собой семью, Вран, — негромкий голос Алвара по-прежнему заставлял сердце Радима трепыхаться в груди, как и две седмицы назад, когда старейшина Савойского монастыря вдруг перестал быть лишь строчками из писем и встретил его на ветренном берегу словами:

— Видят боги, Димар, я рад тебя видеть, но ты плохо обдумал свое решение.

И Радим чуял, что Алвар действительно рад, но кроме радости в нем были тревога, усталость и тоска. И в ту минуту Радим решил, что непременно останется, чего бы ему это ни стоило, чтобы Алвару стало легче. А потом Алвар обнял Врана, и Радим забыл думать о себе, потому что в душе Врана радость и почтение смешались с обреченностью. И только теперь Радим понял, почему: Вран знал, что везет сыновей без права на возращение.

— Я не мог оставить семью в Каменице. Это с тобой говорят боги, а я не знал, суждено ли мне было вернуться. — Вран поболтал вино в кубке и сделал глоток.

Они со старейшиной сидели на каменном полу у камина, хотя в келье помимо скамьи стояли два сундука.

— Брат мой, с тобой в последние годы боги говорили гораздо чаще, — рассмеялся Алвар, отпив из своего кубка. — Во всяком случае один.

На это замечание Вран тоже рассмеялся и произнес что-то, чего Радим не расслышал. А ведь ему так хотелось узнать, что думает учитель о нем на самом деле, потому что шутили они сейчас, конечно же, про него. С детства ему говорили, что он равен богам. Но это не звучало так, будто ему должны поклоняться как Перуну. Отец учил тому, что Сила дана не для баловства, а для того, чтобы хранить мир и жизни каждого человека. Даже Добруша, чтоб ему с коня свалиться.

— У тебя добрые сыновья, брат, — наконец произнес Алвар, и Вран уставился в огонь невидящим взглядом. Даже со своего места Радим чувствовал, как застыл его наставник. — Но я не возьму их в учение.

— Что? — Вран встрепенулся так, что пролил вино, ругнулся по-словенски и принялся оттирать пятно с пола рукавом рубахи.

Алвар с улыбкой покачал головой.

— В окрестных деревнях полно ремесел для таких славных мальчишек.

— Но мой долг… — начал Вран, однако Алвар отставил кубок и положил руку ему на плечо.

— Ты отдал его сполна. Ты, твой брат… вы все. Алиш и Криш будут учиться любому ремеслу, какое ты выберешь. Ты сам волен жить здесь или с семьей. В твоих детях не будет Огня.

Вран прикрыл глаза и сжал ладонь Алвара, все еще лежавшую на его плече. Радим не успел задуматься о том, чем же Вран навлек на себя такую немилость, как понял, что, вместо огорчения, душу наставника затопило дикое облегчение, которое смело все напряжение последних седмиц. Причины облегчения Радим понять не мог. Вран счастлив, что его сыновья не примут Огонь? Он в своем уме?

— Подслушивать недостойно мужчины, — прошипел кто-то за его спиной, и плечо сдавило будто тисками.

— Я... случайно, — зажмурившись от страха, выпалил Радим, хотя поверить в это мог только тот, у кого нет глаз. Случайно затаиться за приоткрытой дверью в темноте?

— А ты еще хуже, чем о тебе здесь говорят.

Радим, встрепенувшись, развернулся к обидчику. Перед ним стоял мальчишка постарше. Весен четырнадцати-пятнадцати. Он был заметно выше и смотрел на Радима, как на червя или слизня. За две седмицы, проведенные в монастыре, с этим мальчишкой они не встречались.

— Что молчишь, как рыба?

Мальчишка схватил его за шиворот. Не больно, но обидно. И Радим рванулся так, что рубаха затрещала. Жесткая ткань сдавила горло. Радим захрипел и с ужасом почувствовал, что Огонь внутри метнулся из тела, как камень из пращи. В ушах зашумело, а перед глазами встала алая пелена.

Радим слепо махнул рукой, давая глупцу понять, что так шутить с носителем Огня себе дороже, но тот лишь сильнее дернул ворот. Радим попытался предупредить: обида на мальчишку схлынула, сметенная страхом от того, что может случиться, но из передавленного горла вырвался только сип.

Вдруг кто-то с силой схватил его за плечи и встряхнул. На горло больше не давило, но пелена с глаз так и не упала, поэтому Радим не видел, чьи руки его сжимают. И даже, к своему ужасу, не чувствовал. Огонь закрыл собой все стихии. Да что там стихии? Весь мир!

— Дыши! — раздался над ухом окрик Врана. — Дыши, Димар!

«Я дышу», — хотелось сказать Радиму, но у него ничего не получилось: ни сказать, ни вздохнуть.

Откуда-то запахло паленым, а потом его шеи коснулась горячая рука — и в его голове стало тихо. Так тихо, что, кажется, он слышал, как под кожей бежит кровь.

— Ш-ш-ш, все хорошо, — прошептал Алвар, в то время как Радим со свистом втянул воздух в горящие легкие.

— Я сведу его в подземелье! — раздался откуда-то сбоку незнакомый голос.

— Ш-ш-ш, — повторил Алвар и провел рукой по его волосам. — Хорошо все, Димар.

— Старейшина… — произнес все тот же голос.

— Я слышу тебя, брат Ансгар. Он не пойдет в подземелье, — ответил Алвар.

— Но…

— Ступай, брат. Я разберусь сам.

Тот, кого Алвар назвал Ансгаром, выругался, прежде чем уйти, и Радим зажмурился сильнее. Ему не верилось, что кто-то мог так непочтительно говорить с самим старейшиной.

— Посмотри на меня, — велел Алвар, и Радим, набравшись смелости, открыл наконец глаза.

— Прости, старейшина, — пробормотал он, виновато глядя на Алвара снизу вверх. — Я больше так не буду.

Стыдно было так, что хотелось умереть на месте. Он ведь уверял Алвара, что умеет управляться с Силой, что беды от него не будет. А теперь так подвел.

— Он подслушивал, — ненависть в голосе мальчишки, о котором Радим и думать забыл, полоснула будто плетью.

— Я знаю, — кивнул Алвар, и Радим залился краской.

— Это недостойно мужчины, — настаивал мальчишка.

— Недостойно, — вздохнул Алвар и чуть тряхнул Радима за плечо, а потом развернул его, красного от стыда и унижения, лицом к мальчишке.

На стенах горели факелы — то ли Радим случайно их зажег, то ли это сделал кто-то из братьев, — и теперь Радим мог разглядеть противника. Тот действительно был старше. Темные волосы, серые глаза, нос с горбинкой. Его лоб блестел бисеринками пота. Радим опустил взгляд ниже и покраснел еще сильнее. Потому что рукава дорожной куртки мальчишки — темно-серой, красиво расшитой — превратились в подпаленные лохмотья.

Радим перевел испуганный взгляд на Врана. Тот смотрел сурово и напряженно.

— Простите, — пробормотал Радим, желая провалиться под землю от стыда.

— Не такой я видел вашу встречу, — Алвар приобнял Радима за плечи и подбадривающе сжал. — Альтей, это Димар. Мы о нем с тобой говорили.

Глаза мальчишки сузились, а Радим перевел на Алвара удивленный взгляд. Альтея он помнил смутно. Помнил, что они дружили на острове кваров. Дрались, спорили, рассказывали друг другу истории. Отец говорил, что Алвар забрал Альтея в учение, но старейшина не обмолвился о нем ни в одном из писем, поэтому с годами Радим и думать забыл о старинном приятеле.

— И что он здесь делает? — спросил Альтей, резким движением отдирая лохмотья с левого рукава.

Тон, которым он говорил с Алваром, заставлял думать, что ему позволено больше, чем другим ученикам.

— Приехал в учение, — спокойно ответил Алвар, хотя Радим чувствовал, что старейшина раздражен.

— Он здесь не нужен.

— Не тебе это решать, Альтей, — все так же спокойно сказал Алвар и, выпустив плечи Радима, подошел к мальчишке.

— Богам? — с издевкой спросил тот, и Радим снова едва не зажмурился от такой дерзости.

— Сам знаешь, — улыбнулся Алвар и оторвал лохмотья со второго рукава испорченной куртки. — Пора шить обновки.

— Богам, которые наделили его тем, чего лишили меня? — злым шепотом спросил мальчишка.

Алвар взял его за плечи:

— Альтей, я же говорил…

— Говорил! Ты только и делаешь, что говоришь! — закричал Альтей, вырываясь из объятий. — Ненавижу!

С этими словами он бросился прочь по коридору.

Радим с ужасом представил, что замок сейчас полыхнет, ведь Альтей дико разозлился. Но даже погашенные факелы не тронуло огнем. Такому самообладанию можно было только позавидовать. Самому Радиму до подобного было как до небес. Его Огонь, завидев чужую ненависть, вновь загудел, но Алвар подошел и снова обнял его за плечи — и Огонь тут же утих.

— Вы непременно подружитесь, — одними губами улыбнулся Алвар, но Радим как-то сразу понял: не подружатся. Никогда.