Пройти по спирали

Глава 1

Даже издалека, с восточных отрогов больших гор, где я жил последние лет триста, был слышен треск деревьев, которые валились от чего-то тяжёлого. Как ни хотелось остаться под покрывалом дрёмы, я поднялся с удобного камня и направился к стонущим джунглям — мне стало слишком интересно.

Изумрудное, тёмно-зелёное, шелестящее и дышащее влагой море деревьев качало кронами и волновалось. Я не рисковал опускаться к его корням — там бродили животные, что могли потягаться мощью даже со мной. Но сегодня и они разбежались, попрятались по своим укрывищам и, сжавшись, дрожали. Через джунгли проламывалось удивительное и прекрасное существо, обычно в этих краях не встречавшееся: громадных размеров улитка с перламутровой раковиной. Её твёрдая спина сверкала, отражая небо и зелень листвы. Что привело её сюда? Большие улитки жили на равнинах, они медленно ползают по ним и питаются оранжевыми, жёлтыми и прочими вкусными цветами, но особенно любят самые мелкие — чёрные, гибким плющом душащие более крупные растения. Я нечасто встречаю этих красивых зверей, а в джунглях и вовсе ещё их не видел. А ведь я живу дольше этого леса.

Улитка покачнулась, неловко задев дерево, и сломала его. Она застонала и с трудом удержалась на мясистой подушке, заменявшей ей ноги. Я прислушался к биению её сердца — прерывистому и неровному — и понял, что животное умирает. Улитка отправилась вдаль от родных равнин, чтобы закончить свой долгий путь. Боль ли загнала её так далеко или некий внутренний природный зов — неизвестно. Мне стало невыносимо печально, но я решил, что останусь с ней до конца — кто, кроме меня, осмелился бы приблизиться к умирающему гиганту? Кто бы ещё разделил с ним последнюю минуту?

Глаз на длинном отростке ударился о ствол шипастого дерева и навсегда закрылся. Всё громадное тело судорожно сжалось, задрожало и наконец расслабилось. Оно с грохотом рухнуло на бок, подняв в воздух тучи грязи и обломков. В нём ещё теплилась жизнь, и я легонько подул на раковину, остужая её, чтобы облегчить животному прощание с жизнью — большие улитки не привыкли к жарким джунглям. Скоро я перестал слышать подрагивание сердечной мышцы и грустно вздохнул, распугав последних остававшихся поблизости птиц. Я задержался, запоминая подробности этой трагедии. Мои собратья обвинили бы меня в мягкотелости — но что мне до них? У нас каждый сам по себе.

Снова прислушался к джунглям: мало-помалу их обитатели опять начали копошиться и настороженно выглядывать из своих нор. Опасность исчезла, и жизнь требовала вернуться к своим обычным делам. Среди растущего рычания, пересвиста и клокотания я расслышал кое-что необычное — нестройный хор звуков, напоминающих птичьи трели, но более сложный. Чтобы не спугнуть певцов, я сделал себя незримым и переместился к ним ближе. Множество — меньше, чем муравьёв в муравейнике, но больше, чем в стае гиен — мелких двуногих бесшёрстных существ сбилось в плотную кучку, испуганно вереща. Ими верховодил темнокожий самец с большой палкой. Он держал её в верхней лапе и задавал тон общему пению громким уверенным голосом. Перед ним горел костёр, куда самец время от времени подбрасывал высушенные чёрные цветы.

Бедняги. Наверняка они перепуганы шумом, что издавало умирающее животное. Эти чёрные цветочки — те же самые, что растут на равнинах, и которыми лакомятся большие улитки. Им эти цветы помогают прожить достаточно долго, чтобы вырасти до таких размеров, что ни один хищник не осмелится подойти близко; а вот маленькие прямоходящие, наверное, подкрепляют их дымом свою храбрость. Точно: владелец палки помахал ей над костром, и вокруг него разлетелось облако разноцветных искр — красота отвлекла его соплеменников, и даже дети перестали плакать. Искры продолжали рождаться и подниматься вверх, пока не заполнили всё пространство под куполом, который эти создания сшили из листьев хищных растений — видимо, он служил для них домом.

Пение прекратилось, и маленькие существа — для себя я назвал их искорками, потому что все они обладали голой блестящей кожей разного цвета с одним клочком шерсти на голове — разбрелись по разным сторонам своего большого дома. Только самец с палкой остался у костра с беспокойством смотря в небо. Увидел ли он там меня? Нет, не может этого быть, скорее просто ищет ответа на свои вопросы среди звёзд. Но всё же мне стало любопытно, и я решил на время остаться с этим народцем.

* * *

Я долго наблюдал за ними и многое сумел узнать. Искорки жили охотой на некрупных животных и собиранием съедобных плодов; хлипкое своё жилище, едва способное защитить обитателей от плотоядных зверей, они регулярно разбирали и переносили на новое место, заново отстраивая там купол из листьев. Впрочем, последнее время им жилось хорошо и спокойно, ведь я поселился рядом, а мне нужно чем-то питаться — даже хищники, способные употребить на обед всё племя искорок разом, быстро смекнули, что по соседству завёлся кто-то крупнее, и откочевали подобру-поздорову. Часто я задавался вопросом, правильно ли поступаю, помогая искоркам, пусть и невольно: их мало и они слабы, почти беззащитны, но в них таятся огромные силы, хоть до поры им неизвестные.

Я очень стар. Я помню, откуда взялись в этих джунглях их предки, и помню, насколько сильны были предки тех предков. От воспоминаний, бывало, меня захватывало желание сожрать всех искорок до последней, чтобы они не выросли и не стали такими же, как те, прежние. Но затем я смотрел на них, на их жалкое поселение, на то, какими милыми и наивными они ещё были, и мой гнев утихал.

У искорок пока не было ни богачей, ни вождей — слишком опасной и тяжкой была жизнь для них всех. Но всё же с особым почётом в их племени относились к умным искоркам с посохами — я вспомнил, как называются у двуногих их особые палки — и к самкам. Первых сами искорки звали шаманами: они ели сушеные чёрные лепестки и пытались пророчествовать; вторые занимались строительством домиков из листьев, хранением и учётом того немного, чем владело племя, и продолжением рода. Однажды мне довелось наблюдать за интереснейшим действом, связанным как раз с брачными играми искорок.

В их племени бесконечно важным считалось обеспечить рождение только самого сильного и здорового потомства — что неудивительно, при такой-то жизни. Далеко не каждому самцу было позволено спариваться и далеко не с каждой из самок. Для определения достойных искорки устраивали состязания: самцы из кожи вон лезли, чтобы показать, какие они сильные и ловкие, демонстрировали охотничьи трофеи и своё мастерство в танце. В тот день очередь определять достойнейшего дошла до молодой самки, которую звали Налаш. Она выбирала впервые и сильно боялась. Её окружало целое сборище старших матрон, каждая из которых нашёптывала голубокожей и светловолосой самке, как решать правильно и как строго запрещено. От неё ждали только верного выбора. Вот только сама Налаш уже давно для себя всё решила.

Никто в племени не сомневался, что победит кто-то из двух самых удачливых и хороших собой охотников — могучий и самоуверенный Ёрло или пламенный Широ. Старые искорки, впрочем, отдавали предпочтение первому из них: Ёрло был немного сильнее и приносил чуть больше пищи, а его тёмная фиолетовая кожа помогала скрываться в вечном сумраке нижних ярусов джунглей. Широ был тоже неплох — не такой мощный, зато быстрый и телом и мыслью. Шаманы и старые матроны считали его незрелым и чересчур склонным к риску, да и предпочли бы, чтобы потомство Налаш переняло скрытность Ёрло, а не ярко-красные волосы и кирпичного цвета кожу Широ. Эти соображения щедро вливались в уши Налаш, но та только опускала голову, пряча глаза.

Дело в том, что они с Широ давно полюбили друг друга. Они были одногодками, что почти исключало возможность им сойтись для продолжения рода — у искорок считалось, что охотнику нужно время, чтобы себя показать. Но Широ, ведомый любовью, обошёл и сверстников и почти всех соперников на пару лет старше. Всех, кроме Ёрло.

Ритуал проводился неподалеку от стоянки племени. Матроны выбрали дерево с низко опущенными ветвями, что делало его похожим на шатёр с широким входом. Женщины разукрасили ветки цветами, а Налаш уселась внутри, с ног до головы закутанная в окрашенные в синий цвет шкуры: среди старших искорок считалось, что не должны претенденты знать, за чью благосклонность они борются. Конечно же все всё знали, но искорки никак не могли избавиться от этой глупой традиции — что ещё раз показывало мне, какие они еще маленькие и неразумные, и что за ними пока стоит приглядывать.

Шаманы разожгли костры и напихали за щёки мелко порубленных чёрных цветов, готовясь разглядеть в дыму знамения будущего. Эти колдуны были призваны при необходимости предостеречь соплеменниц от неверного выбора. Видели ли они что-то на самом деле — я сомневаюсь. Эти цветы, что они жуют, действительно открывают двери неведомому, однако с ним еще нужно совладать. Давние предки искорок были в этом сильны, и тогда даже я и подобные мне им служили. А искорки в сравнении с ними дети и только.

Начались состязания с бросков копий в мишени — лучшим был Ёрло, но копьё Широ лишь ненамного отклонилось от цели. Затем были прыжки через костры, борьба, бег наперегонки, исполнение трюков на верхушках деревьев — везде Ёрло и Широ намного превосходили всех остальных, но Ёрло всё-таки был чуть сильнее. Широ победил только в последних двух состязаниях: в пении песен и танцах. Я слышал, как тяжело дышит и скрипит зубами Налаш: ей было нужно либо пойти против племени, либо наступить на горло своей любви. Матроны уже хором шептали ей в уши: «Ёрло, Ёрло! Выбирай Ёрло!», но юная искорка пока надеялась на один последний неожиданный ход. Я слышал об этом в её мыслях, чуял в запахе, но не знал, что они с Широ задумали — от этого незнания меня распирало, и я едва удерживался от того, чтобы начать с досады крушить джунгли.

Ёрло явно побеждал, но был один способ всё равно обойти его. После всех состязаний охотники должны были продемонстрировать лучшие свои трофеи: оторванные рога, выломанные клыки и содранные шкуры. Обычно все несли на суд женщин одни и те же предметы, и едва ли какой-то из них мог впечатлить почтенных матрон. Широ выступал последним, но вместо очередного черепа или связки перьев он волоком подтащил нечто большое, укрытое покрывалом из шкур. Краснокожий самец снял с пояса нож с молочно-белым лезвием — среди охотников пробежал изумленный шёпот, у них-то ножи и наконечники копий были из простого серого камня — и разрезал им покрывало. Под ним оказались волокуши, сработанные из изогнутого куска светлого материала, гружёные влажно блестящим белёсым мясом. О, я тут же понял, из чего были сделаны нож с волокушами, и где хитрый Широ нашёл гору мяса. Двуногий добрался до тела улитки, а я даже его не заметил! Я был так зол на себя за свой недогляд, что почти не слушал, как Широ рассказывает изумлённым сородичам о своей находке: о запасе мяса, достаточного, чтобы племя забыло о голоде на долгие годы, о крепком и красивом перламутровом камне, из которого можно делать острые копья. Я же неистовствовал. И радовался, что Широ с Налаш теперь вместе наделают новых искорок, и злился, что такая глупая ничтожная мелочь посмела лазить по могиле благородного древнего существа.

Я не выдержал и взревел в полный голос. Для искорок это был оглушительный рёв, взметнувший пыль и оглушивший тех, кто слабее. Матроны бухнулись на колени, скуля и зажимая уши, шаманы бегали с выпученными глазами и кричали про дурной знак. Я замолк и устыдился своей несдержанности, но худое дело уже свершилось: матроны отдали победу Ёрло, заставив помертвевшую Налаш назвать его имя. Широ и всем охотникам до единого запретили приближаться к улитке и даже о ней говорить: духи джунглей же ясно дали понять, что они думают о посягательстве на её тело.

Мне стало так грустно, что я засобирался уже возвращаться обратно на запад, но следующей же ночью в селении искорок вдруг поднялся переполох. Я прислушался и скоро узнал, что Ёрло, явившись после заката в жилище своей наречённой жены, там её не обнаружил. Никто не видел нигде и Широ — две молодые искорки исчезли бесследно. Я взлетел высоко в небо, чтобы видеть и слышать до самого горизонта, и к утру нашёл их обоих: Широ и Налаш стояли в тени сверкающей раковины мёртвой улитки. Они держались за руки, смотря на собственные отражения в зеркальной поверхности панциря: Широ горделиво выпятил грудь, а у Налаш рот раскрылся от благоговения перед колоссальных размеров телом улитки. Их история на том не закончилась, так что я ни разу не пожалел, что тогда не поторопился улетать домой.

Шли дни. Широ и Налаш не теряли времени зря: они изучали свою добычу. Широ учился раскалывать части её раковины и мастерить из них всякие полезные вещи — ножи и наконечники, мотыги и серпы, даже соорудил для себя доспехи из крупных пластин. Налаш экспериментировала с мясом улитки: она прикидывала, как лучше его варить и жарить на огне, проверяла, сколько времени должно пройти, чтобы оно испортилось, будучи отделенным от мёртвого тела. То, что оно до сих пор выглядело, будто животное едва скончалось, молодой искорке казалось чудом — она же не знала, что в желудке удивительного зверя еще оставался большой запас полупереваренных чёрных цветов, хранивших останки от разложения. Налаш днями напролёт мерила шагами длину улитки и её ширину, взбиралась на панцирь, каждый раз рискуя соскользнуть вниз и сломать себе шею. В её мыслях я читал смутную, но верную догадку — если посчитать, сколько мяса содержится в этом подарке судьбы, можно понять, на сколько лет их племя обеспечено пищей. Налаш не хватало знаний, как правильно сложить вместе знания о размерах улитки; даже для того, чтобы посчитать дальше десяти шагов, в простеньком языке искорок не было ещё нужных слов. Но самка постепенно нащупывала необходимость в них.

Остальные их соплеменники тоже не сидели, сложа руки. С бегством Широ они ещё могли бы смириться, но Налаш — часть будущего маленького народа. Ёрло возглавил поиски, довольно скоро найдя след из разрушений, оставленных умирающей улиткой. Беглецы явно скрывались у её последнего пристанища, но суеверные искорки пока не решались к нему приблизиться, а я не торопился развеять их опасения.

Днём Широ с Налаш обсуждали, как бы им убедить матрон и шаманов в том, что тело улитки безопасно и даже полезно, а ночью любили друг друга и спали в больших лиловых соцветиях — это растение обитало на средних ярусах джунглей, между охотничьими угодьями тех, кто ходил по земле и тех, кто обитал выше в ветвях. Когда всходили три луны нашего мира, эти соцветия закрывались, защищая искорок от недобрых глаз хищников, только тепла они почти не могли сохранить. А ночи здесь бывали довольно холодными. Зачастую я не мог удержаться и тайком спускался пониже, чтобы подышать на постель Широ и Налаш согревающим ветерком.

Дни шли, и скоро решение было найдено, случайно, как нередко бывает. Широ, забравшись в ротовую полость улитки, не удержался на скользкой слизистой плоти и провалился к органу, заменявшему зверю зубы. Там, на твёрдых наростах, он обнаружил кусочки чёрных цветов, которые улитка не успела проглотить при жизни. То было истинное сокровище — но не для всего племени, а для шаманов. Добывать эти цветы было задачей охотников, и задачей смертельно опасной, так что никто не усердствовал в её выполнении. Шаманам всегда хотелось иметь больше чёрных цветов, и теперь у Широ было, что им предложить. Однако оставался Ёрло со своими друзьями — оскорблённый и озлобленный Ёрло, который ни за что не дал бы сопернику вернуться в племя.

На следующее утро после того, как Широ обнаружил сокровище, в купол селения вонзилась стрела с окровавленным древком — знак вызова на поединок. Все искорки поняли, кто отправил его, и от кого ждал ответ. Все были рады, что вражда, расколовшая племя, наконец-то закончится, к добру или к худу. Шаманы опять запалили костры, дымом призывая сородичей к сходке. Ёрло пришёл, его фиолетовая кожа блестела от масел, а в руке он сжимал копьё. Явился и Широ, с ног до головы одетый в доспехи из чудесно сверкавших кусочков панциря. Тем же светом голубой луны горело и его копьё.

Грохнули барабаны, шаманы стали жечь чёрные лепестки, и для племени жизнь сжалась до огороженного участка земли, где готовились сойтись в схватке противники. Матроны затянули грустную песню, и бой начался. Они долго кружили, не решаясь нападать первыми, и Ёрло не выдержал раньше. Он был быстрей и сильней, но что он мог сделать, когда каждый его укол попадал по непробиваемой защите Широ? Скоро он догадался целить между пластинами, пару раз даже ранив врага, но тот не сдавался, и поединок затягивался. Пока нападал только Ёрло, он тратил силы, и дыхание его начинало срываться. А Широ не торопился, выжидая верный момент. И он наступил: стоило Ёрло споткнуться, как Широ атаковал — лишь единожды, но этого оказалось достаточно. Острейшее копьё из панцирного осколка задело руку Ёрло — обычный каменный наконечник бы только порезал кожу, но этот рассёк руку до самой кости. Ёрло закричал и бросил копьё.

Широ не стал его добивать: убийство своих ещё не было для молодого народа обычным делом. Он торжественно поднял над головой копьё, а прятавшаяся неподалеку Налаш подбежала и крепко обняла избранника. Тут я, признаюсь, в очередной раз не сдержался. Больше, чем победа Широ, значило, что увидят шаманы в своём гадании, так что я беззвучно хлестнул крылом. Костры вспыхнули ярким огнём, выбросив облака разноцветных искр. Шаманы забормотали, совещаясь, как расценить этот знак, а Налаш громко рассказывала им об огромных запасах мяса, и ещё — о чёрных цветах, за которыми не нужно было больше отправлять отряды охотников. Не прошло много времени, прежде чем шаманы уверились: дух великой улитки сам призывает к себе их народ.

Обрадовавшись, я наконец успокоился и покинул на время искорок, обещая себе вернуться, когда отдохну.

* * *

Я сдержал обещание. Мой сон не продлился долго, однако, когда я вновь завис над обиталищем искорок, то поначалу подумал, что их место занял какой-то пришлый народ — так сильно всё поменялось.

Больше не было куполообразного общего обиталища — всё племя переселилось внутрь тела улитки, вырезав достаточно места под её панцирем. Пролетая сверху, я увидел, что в нём пробили сквозные отверстия — окна, входы и выходы — а большой отвалившийся кусок приспособили под горку, на которой любили дети. О, дети. Их стало невероятно много. Прежде искорки строго контролировали, сколько отпрысков они могли прокормить, но теперь, видимо, всякий надзор за ростом племени пропал: еды хватало для всех. Появились дети и у Широ с Налаш: они уже успели вырасти по плечо своей матери, а сами мои любимцы превратились во взрослых членов племени, уважаемых и серьёзных, многого достигших. Налаш, например, довела свои прежние догадки до открытия: первой из искорок она научилась считать и писать! Теперь самые светлые головы племени могли записывать свои мысли и расчёты закорючками, каждая из которых была спиралью с разным количеством завитков; они писали на кусках панциря чернилами, производимыми из него же, стёртого в порошок и проваренного. Строчки вились, опять же, спиралью, и вообще этот знак был повсюду: искорки рисовали его на стенах их нового дома, вырезали на коре деревьев. Я догадался, что изображал он источник благ племени — закрученный внутрь себя самого панцирь улитки.

У Широ тоже появилось новое занятие: он возглавил касту охотников, носивших перламутровые доспехи. Они быстро превратились из охотников в воинов: бить мелких зверей ради пропитания больше было не нужно, зато запах желанной добычи вновь стал привлекать хищников покрупнее. Огромные монстры, — чешуйчатые и покрытые шерстью, быстрые и медлительные, но всегда чрезвычайно опасные в своём тупом стремлении добраться до вечно свежего мяса чудесной улитки. Они беспрестанно тревожили границы страны искорок, которую те уже считали своим законным владением. Чтобы отвадить захватчиков, Широ и его воины изобрели множество способов. Они устраивали засады, нападая на спящих хищников с острыми копьями, загоняли их в специально вырытые глубокие ямы, травили на водопое и умело натравливали друг на друга. Не каждое из таких предприятий завершалось бескровно: я наблюдал, как всякий раз, возвращаясь домой, Широ мрачнел всё сильнее — воины гибли быстрее, чем подрастали их сменщики.

Я мог бы вновь разогнать опасных зверей — при желании я способен внушить ужас всему живому в округе — но не стал. Кто-то из хищников был достаточно силён, чтобы повредить мне в ответ, а я всё-таки не был готов рисковать собственной шкурой ради племени искорок. Тем более, что за прошедшие годы они повзрослели, даже стали проявлять черты, присущие их древним предкам. Старые женщины больше не пользовались прежним безраздельным влиянием: теперь воины Широ решали, что и когда следует делать их соплеменникам.

Редко показывались и шаманы. Сначала я вообще посчитал, что их больше не было среди искорок, но затем заметил ещё одного старого знакомого: оказалось, что Ёрло, изувеченный, но живой, теперь стал шаманом. Иногда он появлялся в селении и хвалился, что, дескать, больше не сможет поднять копьё в двух руках, зато шаманский посох удержит и одной.

Искорки заметно побаивались своих кудесников: шаманы могли больше не экономить бесценных чёрных цветков, в изобилии добывая их из трупа улитки-кормилицы. Видимо, это укрепило их силы: я наблюдал, как шаманы, изобретя новые ритуалы, прогоняли прочь от селения целые стаи опасных животных, а затем снова скрывались во рту улитки. Тогда я ещё не знал, что шаманы не ограничились тем, что нашли в её пищеводе, а совершили куда более значимое открытие — сумели добраться аж до желудка. Всем они говорили, что запасы цветов в глотке почти исчерпались, а сами тем временем старательно отмывали от едкого сока желудка его бесценное содержимое.

Но в целом селение процветало. Пока искорки всё глубже вгрызались в плоть нетленного трупа и обороняли его от хищников, мяса хватало, и хватить его должно было на многие годы. Только Налаш, сумевшая наконец свести измерения тела улитки к твёрдым цифрам, иногда пророчила тёмное будущее: когда-то искорок станет так много, что запасы начнут сокращаться быстрее — но пока что слушал её разве что Широ. Беда же обрушилась на юный народ неожиданно, и была она им совсем незнакомой.

Улитка не состояла из одного только мяса. Были в ней и мозги, и уже найденный желудок, и кишечник и прочие части. Пока искорки подъедали её подошву и брюхо, дела шли прекрасно, но эти создания — любопытные и неугомонные — зачем-то раньше времени решили пробить ходы вглубь тела животного. Им не повезло: прокопавшись далеко под панцирь, они обнаружили печень. Когда её тёмная влажная масса соприкоснулась с воздухом, я тут же почуял, от чего погибла улитка: именно этот орган был поражён заразной болезнью.

В племени поселилась смерть, пока невидимая и никем не замеченная, терпеливо ждущая своего часа. За пару дней, что потребовалась искоркам, чтобы открыть заметную часть печени, её миазмы заразили почти всех, кто работал поблизости. Я метался над облаками, злясь на собственное бессилие: с болезнью я точно ничего поделать не мог, а как подсказать искоркам, что от находки лучше держаться подальше, не придумал. По счастью, искорки и сами быстро почуяли неладное: один из самых молодых воинов Широ, вчерашний ещё ребёнок, в приступе пустого бахвальства съел кусок печени — сырым. Уже к вечеру воин покрылся алыми язвами; они мерзко пахли и сочились сукровицей. Наутро он был уже мёртв. Его мать подняла страшный шум, отобрала у Широ его собственное копьё и побила вождя воинов древком. Пристыженный Широ запретил кому-либо приближаться к отравленному органу и выставил у печени стражей. Это, конечно, тоже было ошибкой.

Охранники печени часто менялись, а, проведя около неё всего по паре часов, возвращались к семьям уже заражёнными. Не прошло и недели, как алые язвы стали появляться даже у тех, кто даже не успел повидать печень своими глазами. Эти больные слабели не быстро, угасание могло растянуться на месяцы, но для многих конец был уже предопределён. Зараза косила всех без разбора, а для искорок внезапная хворь казалась карой небес — только они не понимали, за какие проступки. Отчаяние угнездилось в сердцах, рухнула сплочённость племени и его дисциплина: даже воины Широ пали духом, всё хуже справляясь со своими обязанностями. Страшным исходом этого беспорядка стало нападение громадного змея, прорвавшего оборону искорок и сумевшего оторвать от улитки изрядный кусок.

Это бедствие было наполнено не только чистым страданием, но и зловещей иронией: вообще-то искорки почти сразу додумались, чем смертельную хворь можно лечить. Всё те же волшебные чёрные лепестки, если растереть их в кашицу и обильно намазать на язвы, могли спасти любого больного. Но шаманы сказали, что потратили почти всё, что нашли в глотке, на защиту улитки от хищников, Ёрло даже торжественно вынес на всеобщее обозрение котелок, доверху забитый измельчёнными лепестками: вот, дескать, последнее, что мы смогли наскрести. Больше нет и не будет. Широ распорядился было немедля пустить этот запас на исцеление младших — он хотел обмазать снадобьем как можно больше детей и отослать в джунгли в надежде, что они выживут и возродят племя — но его остановила Налаш. Мудрая самка убедила любимого, что тот рано опустил руки: ведь и прежде охотники племени знали, где растёт чёрный цветок, нужно только найти его снова. Она предложила всё лекарство потратить на избранных воинов, чтобы те добыли больше драгоценных цветов и принесли их семена. Налаш даже рискнула предложить направление поиска: пойти по следу улитки.

Отряд во главе с Широ выдвинулся немедленно. Я незримо следил за ними, с угрозой паря на небольшой высоте, чтобы все хищники чуяли мой запах и не смели показать носа из своих логовищ. Их путь пролегал по длинной полосе выкорчеванных деревьев и затвердевшей слизи, оставленной когда-то умиравшей улиткой — прошли годы, но джунгли до сих пор не отвоевали эту землю обратно. Много раз солнце и луны сменили друг друга на небе, прежде чем отряд выбрался за последний ряд уже изрядно измельчавших деревьев, и добрался до великих равнин запада континента. Я могу только догадываться, какой ужас объял тогда искорок — их, никогда прежде не видевших таких огромных открытых пространств.

Долгой была дорога, но и поиск бесценного лекарства отнял у воинов племени немало дней: травы в рост искорки скрывали в себе неизвестные им опасности, а до зарослей больших оранжевых и жёлтых цветов, которые я давно уже приметил из-под облаков, ещё предстояло дойти. Но они справились. Выносливые, сильные, повзрослевшие искорки выдержали испытание и, почти обессиленные, добрались до широкой поляны, где много лет назад кормилась улитка. Они радостно пели, обрезая матово-чёрные побеги, душившие более крупные растения длинными усиками, торопились, складывая добычу в сумки. На обратном пути им повстречалось ещё одно чудо, которого до поры им не дано было понять: гора светло-оранжевых сфер, заключенных в прочный кокон затвердевшей слизи улитки. Широ не стал рисковать и отдал приказ воинам обойти находку десятой дорогой. Они спешили домой.

Экспедиция принесла успех. Многие в племени погибли от болезни и клыков хищников, но его будущее — многочисленные детишки — выжило почти полностью. Едва не погибла Налаш — прибежавший со снадобьем Широ застал её уже одной ногой за туманной чертой. Без потерь обошлись только шаманы: Ёрло объяснял это тем, что они вовремя спрятались в глубине божественного трупа, защитившись тем самым от хвори. Шаманы помогали лечить больных и славили воинов, доставивших им семена чёрных цветов — они уверяли, что теперь смогут разводить их внутри горла улитки, навсегда победив заразную смерть. Я сомневался в их честности, ибо знал: чёрный цветочек капризен и растёт только там, где сам пожелает. Но тогда у меня слишком просветлела душа от радости за юный народец: он избежал гибели и даже без моей поддержки. Хорошо — почти без поддержки. Но всё-таки — всё-таки! — до верного решения они дошли сами. Переживания утомили меня, старое тело истребовало отдыха, и я, довольный, улетел обратно к горам.

* * *

Возвращаясь к увлекательным наблюдениям после недолгого сна, я уже знал, что для искорок за это время могла пройти целая жизнь. Несмотря на свою готовность увидеть множество изменений, всё-таки следующие несколько дней я провёл в мрачных раздумьях, всерьёз предполагая сжечь этот мелкий народец и даже не проглотить, что останется. Сначала я расстроился, увидев, что моя любимица Налаш превратилась в старуху: её голубая кожа посерела и съёжилась, светлые волосы стали седыми и редкими. Широ мне и вовсе не удалось найти, только позже из подслушанных разговоров мне стало известно, что высушенная бурая голова, насаженная на копьё — этот жуткий штандарт торчал теперь воткнутым в губу улитки — принадлежала когда-то ему. Раковина, давно ставшая домом для племени, теперь была изъедена дырами, кое-где закупоренными деревянными дверцами, а вокруг неё высился оборонительный тын. Повсюду висели знамёна с голубыми спиралями, заключёнными в круг, и даже при солнечном свете горели ритуальные костры. На них жглись благовония и постоянно жарилось мясо, хотя от главных частей улитки уже почти ничего не осталось. Теперь в племени безраздельное первенство захватили шаманы: в их руках оставался запас бесценных чёрных цветов, без которых все искорки перемерли бы от старой болезни. Соплеменникам колдуны объявили, что семена, принесённые некогда Широ, дали всходы внутри улитки, и только благодаря им, шаманам, искорки могут не бояться убийственной хвори. Сами же они всего лишь черпали снадобье из того, что осталось от непереваренного последнего ужина огромной улитки. Это возмутило меня до злобной трясучки: не было ли разумнее просто вырезать печень и сжечь её, уничтожив источник заразы? Скоро я разузнал, что именно это и предлагал сделать Широ, и вот теперь его голова торчала у входа в крепость шаманов в назидание прочим смутьянам.

Искорок стало действительно много. Те, кто в последний мой визит были детьми, теперь сами обзавелись многочисленными потомками, и каждому было нужно выделять по куску мяса. К предупреждениям и расчётам Налаш и других мудрецов не прислушались, предпочитая не обращать внимания на то, что тело улитки стремительно таяло: на пищу пустили уже половину кишечника и левую почку, а племя продолжало расти. Лекарство от смертельной болезни теперь стало главным сокровищем искорок, а всё оно было в трясущихся от старческой немощи руках Ёрло. Он возглавил шаманов, а те, изобретя множество новых колдовских ритуалов, держали соплеменников в страхе. Каждый из них обзавёлся прислужниками и рабами — один только Ёрло, мстительный Ёрло, отплатил Налаш за давние обиды, взяв в жёны всех её четверых дочерей. Тех же, кто осмеливался перечить шаманам, ссылали на границу погибать в сражениях с хищниками — среди них оказался и единственный сын Широ по имени Ворко.

Я стал приглядывать за ним: юный самец походил на отца храбростью и огненной шерстью на голове, а на мать вдумчивостью и голубой кожей. Он бился с чудовищами и зарабатывал славу и уважение соплеменников, а редкие визиты домой проводил в долгих беседах с матерью и другими мудрецами. Могли ли они свергнуть тиранию шаманов? Конечно — те были маленькой кастой, ничтожной на фоне умножившегося рода искорок, но простые члены племени были накрепко опутаны страхом. Усилиями Ворко среди них разошёлся слух: ещё очень давно, в пору первого похода искорок к западу, Широ нашел на равнинах кладку яиц великой улитки. Ворко и сотоварищи повторили их экспедицию и смогли принести в селение одну из этих оранжевых сфер, а Налаш догадалась, как помочь новой улитке развиться и вылупиться. Это волшебное животное, тогда размером по пояс взрослой искорке, растили в глубочайшей тайне и показывали тем, в ком мудрецы были уверены. Те кивали и признавали, что благодаря открытию у племени может быть лучшее будущее, но это были только слова.

Народец почти что стал взрослым. Шаманы умнели, они понимали, что одними угрозами лишить племя лекарства им не удержаться у власти. Они сочиняли легенды, строили целую философию, чтобы завоевать умы порабощённых соплеменников. Спираль в круге, скопированная с раковины улитки, стала символом постоянства: всякая искорка, шагнув на спиральную дорогу, навсегда была обречена идти только по ней, и, совершив оборот, возвращаться на прежнее место. Но бытовало и иное прочтение: те, кто ещё слушал Налаш, рисовали спирали разомкнутыми: они считали, что переходя на новый виток жизни, искорка действительно возвращалась как бы назад, но уже обновлённой и ставшей сильнее.

Споры разгорались и утихали, шаманы наслаждались издевательствами над рабами, а тело улитки всё таяло. Вскоре правителям пришлось впервые урезать паёк, и среди искорок затлела враждебность. Они еще не были готовы восстать, но я с нетерпением ждал этого часа, уже решившись открыто помочь им. Пускай я стану для следующих поколений искорок новым божком, пускай дальше они живут в вечном страхе перед крылатой карой с небес, но они хотя бы освободились от власти шаманов. Однако этой надежде не суждено было сбыться. Я почти впал в отчаяние, когда прислужники Ёрло обнаружили улитку-детёныша и убили Налаш. Старуху принесли в жертву тут же придуманному богу судьбы, а её голова заняла место на копье рядом с останками Широ. Шаманы прознали о кладке яиц, но предпочли утаить эти сведения от соплеменников, не рискуя менять устоявшийся порядок вещей.

Так могло бы продолжаться ещё очень долго — запасы мяса таяли вместе с пайками, но у шаманов хватало ума не сокращать питание резко. Того, что осталось, хватило бы ещё на долгие годы, а Ёрло, которому жить оставалось всего ничего, хотелось спокойно умереть властелином. В тот момент я почти решился положить их народу конец: лучше искоркам быстро сгинуть в огне, чем медленно передохнуть от голода. Сдержался я только благодаря своей мудрости: решил всё же ещё раз осмотреться и оценить положение дел.

Ворко усиленно продвигал мысль о восстании, прятал оружие и вдалбливал соратникам смелый план: не штурмовать пасть улитки, а тайно прорыться через спину, зайдя в шаманское логово с другой стороны. Замысел был неплохим, но воинов удерживал страх: почти у всех родственники были взяты в заложники и жили в глубине тела улитки — что будет с ними, если разгорится сражение, и шаманы дадут волю своим страшным силам? Не смог Ворко убедить достаточно воинов, да шаманы сами ему помогли.

Уроки Налаш не прошли даром: все шаманы научились писать и разумно тратить богатства; они в точности просчитали, на сколько им хватит мяса, но не учли другой стороны дела — им было невдомёк, что тело улитки оставалось нетленным благодаря оставшимся в её желудке волшебным цветам. Благодаря тому самому чёрному снадобью, которое они тратили без оглядки на свои ритуалы ради устрашения племени. Вскоре после казни Налаш кусочки улитки, ещё торчащие из-под раковины, начали гнить, сразу же поднялся смрад, перепугавший всё племя. Ёрло с подельниками заперлись в глотке и долго ругались, спорили, как им успокоить народ и избавиться от новой напасти. Старый шаман скоро понял причину несчастья и выдвинул предложение, которое приняли все: расход чёрного снадобья из желудка тоже придётся урезать. Но не за счёт его хозяев — нет, что вы — а лишив лекарства врагов власти шаманов. Ничего страшного, если многих искорок скосит болезнь: в руках колдунов должно оставаться средство справиться с теми, кто выживет.

Первыми погибли преступники и изгнанники, потом слабейшие из стариков, а затем — часть заложников, взятых из семей воинов. Шаманы пытались скрыть эти смерти, но искорок уже было так много, что слухи среди них разлетались быстрее лесного пожара. Почти сразу об этом прознал Ворко и понял, что время настало. Его воины, обозлённые и отчаявшиеся, согласились рискнуть.

Тёмной ночью, в пору, когда из трёх взошла только одна луна, отряд Ворко тайно проник под раковину улитки. Со всей возможной поспешностью, сохраняя полную тишину, они заработали панцирными кирками и резаками, прорубая путь через спину. Ещё до рассвета они добрались до желудка — святая святых всего племени — думая, что увидят там сокровенный рассадник чёрных цветов, но нашли только вонючую кашу, едва прикрывавшую мясистое дно. Стенки желудка были изъедены язвами, к желчному пузырю вела открытая рваная рана — там пузырилась и пенилась едкая жижа. В ярости воины разбежались: кто-то ринулся по пищеводу наверх — спасать заложников и резать шаманов, другие побежали в селение — рассказать соплеменникам о страшной лжи, а Ворко кричал, вызывая Ёрло на бой.

Сотни искорок наконец нашли в себе храбрость подняться на бой. Не рискуя лезть в пасть улитки, они расшатывали истончившиеся перегородки тоннелей, крушили прохудившуюся раковину и убивали всех шаманов, кого могли изловить. Поодиночке колдуни не представляли угрозы: только вместе проведя ритуал, они могли призвать свои силы. Страшно довольный, я чуточку подсобил искоркам: набрал в лёгкие воздуха и со всей мощи дохнул. Верхнюю часть раковины снесло начисто, и восставшие толпы стали свидетелями последнего боя Ёрло. Старый шаман — от старческой слабости разума или оставшейся с юности смелости — вышел к Ворко. Ёрло думал, что за ним идут остальные шаманы, но жестоко ошибся: почти все они в ужасе прятались и шепотом бормотали свои священные гимны. Но Ёрло был силен и один: самый знающий из шаманов, он сумел поджечь последние запасы чёрного зелья прямо в желудке и прокричать колдовские слова. Как ни храбр был Ворко, как ни боролся он с наваждением, поразившим рассудок, руки его опустились — Ёрло мог подойти и убить его безо всякого сопротивления.

«Мерзопакостный Ёрло, как же ты мне надоел!» — подумал я и без колебаний втянул в пасть весь зачарованный дым. Каюсь — я сам питаю к чёрным цветам давнюю слабость, что, впрочем, к нынешнему повествованию отношения не имеет. В общем, я так увлёкся, что ненадолго даже стал видимым. Позднее, когда эти события стали для искорок легендой о далёком прошлом, мой образ слился с памятью о Ворко, и этот герой всегда изображался драконом.

Ворко воспрял. Он ринулся на врага и выбил из его скрюченных рук посох шамана. Очень давно Широ не убил Ёрло, но теперь нравы искорок стали совсем иными. Ворко страшно крикнул и сбросил тирана в желчный пузырь, где тот медленно растворился, ужасно страдая. Победа осталась за воинами и мудрецами; часть шаманов осталась в живых — теперь им предстояло долго трудиться на благо племени, чтобы загладить вину — а весь народ готовился покинуть своё обиталище.

Ворко объявил, что его мать, мудрейшая Налаш, ещё при жизни наставила его, как спасти племя. Искорки прошли по спирали целый виток, и теперь им предстояло вернуться назад, но по-новому: они покинули тело великой улитки, нашли её яйца, и помогли родиться юным волшебным зверям. Теперь они стали их пастухами — целые жизни бродя по всему континенту, доверившись чутью улиток: те всегда знали, где найти заросли чёрных цветов. Заражённая печень осталась далеко позади, и искоркам больше не нужно было лекарство, но от таинственной мощи шаманов они не рискнули отказаться совсем. Улитки давали племени мясо и раковины, а пастухи охраняли их от хищных зверей на долгих переходах в неизвестные земли. Искорки прошли большой путь, многому научились, но в каком-то смысле и правда вернулись назад: они снова стали кочевниками.

* * *

Дальше для меня было бы слишком хлопотно наблюдать за ними, то и дело перелетая с места на место, так что я оставил искорок наедине с их судьбой. Ещё не раз я встречал их потомков, но только случайно, и больше никак не вмешивался в их историю. Думается, что я и так постарался для них достаточно. Я очень устал. Много лет миновало, прежде чем я вновь присмотрелся к маленьким двуногим созданиям, но и тогда в том было больше нужды, чем моего искреннего интереса. Уж лучше, как прежде, спокойно любоваться, как растут горы и медленно текут ледники — меньше волнений и тягостных мыслей.