Пространство между нами

Глава 1

Чужие сны не делают нас ближе.

«Улыбки сфинксов». Flëur

Лес был готов попрощаться с осенью. Ржавые листья и хвойные иглы, сменившие цвет вопреки детской загадке, давно улеглись между деревьями. Они ждут, когда время сделает своё дело: переломит ход вещей, как и сами вещи.

То тут, то там лежит рыхлый, исколотый осенними дождями снег. Он будто прячет ежегодную простуду, которая глубоко поразила природу и теперь представлялась бархатной гнилью и пергаментными пятнами на листе жизни.

На листах, что встречаются на тропинке, еще издающей стон неудовольствия, когда ботинок прижимает землю. Это песня печали. Она пахнет пряно и дико, прелой травой и гарью.

— Наконец-то я вас познакомлю, — ты первым нарушаешь молчание, не оборачиваясь и не останавливаясь, идёшь дальше. Земля под моим правым ботинком вздыхает. Облегчение? Удивление? Сочувствие?

— Не жди, что мы станем... подругами, — стараюсь говорить мягко и шутливо, но лужа, полная мëрзлой воды, заставляет сделать паузу перед последним словом. Ты оборачиваешься, даже поднимаешь руки, чтобы подстраховать мой прыжок. Но опускаешь их, и снова возглавляешь шествие.

«Никаких касаний в этом лесу», — мелькает в голове мысль, как цитата из песни.

Так странно: финал ноября, а в городе осень. И на окраине леса ещё есть благородная позолота, высота неба и надежда. Но когда ты первым шагнул в чащу, она осталась стоять.

Я это точно знаю: мы встретились с ней взглядами.

Иду по тропинке за тобой следом и никак не могу попасть в ритм твоих шагов. Порой кажется, что мы очень близко и моя рука с лёгкостью коснётся твоей спины. Но ещё шаг, и всё переменилось. Мне снова нужно делать прыжок, чтобы за тобой поспеть.

— Подожди немного! — мой голос срывается в свист на последнем слоге.

Ты оборачиваешься. Останавливаешься. Твое лицо в этом лесу кажется мне чужим, бледным, как иней.

— Я не быстро иду.

— Для тебя — нет.

Ты пожимаешь плечами, и этот жест выбивает воздух из лёгких, будто я неожиданно вышла на край обрыва. Поворачиваешься и идёшь дальше. Дистанция снова расползается, как пятно.

Светлое небо постепенно хмурнеет, будто у него пропало настроение, и ничто не может это исправить. Чем глубже в лес, тем заметнее, как осень сдаёт позиции белой королеве. Ажурные сетки ветвей всё реже украшают гроздья рябины и отважные последние листья. Всё чаще кровавые пятна ягод попадаются под ногами. В этом темнеющем лесу они выглядят угрожающе.

Земля уже не так пружинит под подошвами. Иней, покрывший её, похож на плесень или работу паучков-прядильщиков. Ледяные нити ломаются под ногами, нарушая узор. Из-за этого кажется, будто мы вторгаемся на чужую территорию.

— Ты сердишься? — спрашиваю я спину, в которой знаю каждое движение.

— Нет. А что?

— Не знаю. Молчишь.

— Просто иду. Лес красивый.

«Для тебя — да. Для меня он суров и недоверчив, как ощетинившийся зверь перед нападением».

— Ага, и полон осколками зеркала злого тролля, — улыбаюсь я. Ты смеёшься.

— Отсылку понял, но это всё сказки.

«Мне показалось или в голосе была капля сомнения?»

Здесь хмуро и одиноко. И лес смотрит на нас, гостей, недоверчиво. Проверяет глухими стонами деревьев, ветром, что гоняет по узкой тропинке злые слова. Здесь острые ветви-пики нанизывают зазевавшиеся листья на своё остриё. Всё острее пахнет землёй, гниющими листьями и мускусом.

Еще десяток шагов — и иней оказывается скрыт под снегом. Меня то и дело бросает в дрожь: может, от погоды, может, от этой гонки, которую намерена проиграть.

— Холодно? — твой голос оборачивается ко мне, не замедляя шаг. Он звучит приглушенно, будто снег вбирает в себя и звуки тоже.

— Нет, — отвечаю я, и это неправда. Но правды — про лёд под ребрами, про дрожь в коленях — ты сейчас не ждешь.

— Скоро поляна. Там, помнишь, грибы собирали?

Помню. В сентябре. Когда тропинка не стонала, а шелестела. Я киваю в спину, которую почти не видно в серцевине леса.

Мои следы на грязно-белом снежном полотне выглядят по-детски или по-кошачьи, будто хочу как можно меньше касаться замершей игольчатой воды под ногами. Будто делаю прыжки, чтобы скорее миновать этот лес, этот день и эту зиму. Впрочем, доля истины здесь есть.

— Ты такая яркая в этом лесу. Как горящая спичка, — слышу твой голос где-то впереди. Я знаю, что опять отстала, но в сумраке и тишине леса кажется, что мы очень близко.

— Это упрёк или комплимент?

— Всё в порядке, пока ты горишь, — всё же отвечаешь на мой полушëпот.

А я слышу улыбку в голосе и тепло. И на миг сумрачные тени перестают искривляться пугающими силуэтами. Тянусь к тебе, к твоей спине, но не успеваю коснуться. Моя рука хватает пустоту.

Снова нужно спешить: отстала, когда замерла от тепла твоих слов, от тепла, что несу в груди.

— Советую перепрыгнуть, — слышу за секунду до вязкой и большой лужи, слегка блестящей в искрах свежего снега. Он кажется таким новым, будто насыпали только что.

Это наступление зимы представляется мне атакой белых. А мы, отважные рыцари в медном и золотом, выступаем против них. Получится ли захватить ферзя?.. «Не каждой пешке суждено достичь края доски», — мелькает в голове.

— Посмотри, — вдруг говоришь ты, замирая.

Подхожу, наконец-то сокращая проклятую дистанцию. На валуне лежит идеальный, нетронутый лист клёна, окаймлённый инеем, будто саваном.

— Красиво, — выдыхаю я. Нос щекочет запах печали и прелый, сладковатый мускус осени. Но его тут же стирают морозные капли, пробравшиеся в лёгкие.

— Да, — соглашаешься, и на секунду в твоем голосе слышится та самая, окраинная надежда. Но ты не поднимаешь лист, не даришь мне. Просто поворачиваешься и идёшь дальше. И я понимаю, что это и есть суть нас: красота всегда между нами, ее можно увидеть, но нельзя взять.

Поляна, на которую мы вышли, напомнила мне бальную залу, по воле случая помещённую в лес. Ни потолка, ни стен, разве что деревья, как войны на границе реальностей. Один из стражей — голая замёрзшая рябина с кроваво-красными ягодами. Ржавое на белом. Среди этого царства снега она выглядит как автограф Осени. Дружеский мазок кистью или знак упрямства?

Здесь сумеречно, потому я не сразу замечаю, как появляются первые звери. Больше даже тени, вырезанные из снега, как снежинки из бумаги. Затаив дыхание, наблюдаю за ними, и мой восторг смешан с тревогой: а что, если это сон, из которого не просыпаются?

Всё-таки не каждый день ты оказываешься на балу у самой Зимы. Не каждый праздник она получает корону от своей предшественницы. Не каждый день животные со всей округи несут по этому поводу подарки Белой королеве.

Белки держат в лапках шишки, точно маленькие ёлки. Серебряные снежинки на них не тают, а ягоды такие яркие, будто стеклянные глаза. Кукольные, но от этого не менее жутко.

Сороки прилетели с бусами из зимних ягод — брусники, морошки, клюквы и черноплодной рябины. Все оплетены тонкой ледяной паутиной.

Олени, грациозно и величественно звенят гирляндами из веток,с которых свисают застывшие, хрустальные слезинки. От их звона по коже бегут мурашки. Или это волнение от предстоящего знакомства?

Один из медведей принес свой особый запас — горшочки с мёдом. Он открывает один, и оттуда тянется густой, золотой аромат, который кажется единственной по-настоящему живой вещью в этом ледяном царстве. Сладость блестит как настоящая драгоценность.

— Ну, а куда они мне зимой? Что-то в этом году переборщил с запасами. Подарю Зиме, авось она оставит мне сны потеплее, — произносит зверь, задумчиво вглядываясь в восточную часть поляны.

В его словах слышится неуверенность. Медведь кивает нам и, неуклюже переваливаясь, идёт к другим животным.

— Я поняла, что он сказал! Медведь только что говорил со мной! — Ты улыбнулся, но как-то напряжённо.

— А, это. Я забыл сказать. Здесь все говорят, можно со всеми пообщаться. Белки вот всё про орехи рассказать могут, волки посоветуют, как в лесу не заблудиться, синицы расскажут, где самые вкусные жуки. Если захочешь, конечно.

— Ого... надо кормушку сделать, — я меняю тему, игнорируя шутку про жуков.

— Давай сделаем! Можно даже деревянную, основательную, чтоб не на один год.

— Давай, — соглашаюсь и вижу, как странная тоска снова мелькнула в твоих глазах.

— Будь осторожна, хорошо? — касаешься руки. Какие холодные у тебя пальцы...

Здесь светлее, чем в лесу, но тревожнее. Невольно стараюсь сберечь своё тепло. Вот пар — тонкий и быстрый — покидает мои лёгкие. Засмотревшись на это, теряю тебя из виду. Ледяные капли вместе с кислородом проникают в лёгкие и оседают на них колкими снежинками.

— Фух, мне на секунду показалось, что ты ушёл, — облегчение облачаю в улыбку.

— Да? Я никуда не уходил.

— Очень огранично смотришься с пейзажем.

— Мне идёт это время года, — острая улыбка и взгляд в толпу зверей. Ты ждёшь Её.

— Всё-таки до коронации правит Осень, так что это время идёт мне, — заявляю с вызовом.

Ты киваешь и протягиваешь руку к моей голове, но та дёргается, слово от огня. Отворачиваешься, ищешь кого-то в толпе.

— Она вот-вот появится, — произносишь ты взволнованно и возврашаешь меня в ревнивую реальность. Вглядываюсь в твое лицо, на котором сейчас отражается радость и какое-то особое предвкушение встречи. И думаю: а как выглядишь ты перед встречей со мной? Или просто приходишь, как в свой дом, не думая о том, кто зажигает в нём свет?

«Что я здесь делаю?» — неизбежно мелькает в голове.

Белые снежные мухи летят с серой вышины. Становится холоднее. Где-то впереди расступаются деревья-войны, словно пропускают кого-то на поляну. По телу бегут мурашки, кажется, даже им не по себе. Ты же выглядишь расслабленным. Снежинка, коснувшись твоей щеки, тает не сразу. Она будто отмечает тебя своим поцелуем.

Белая Королева здесь. Волки не сдерживаются и воют, приветствуя свою Госпожу. Сердце падает в желудок и тут же возвращается на место, будто игрушка на верëвочке. Пустота внутри наполняется чем-то спокойным и грустным.

Мне даже кажется, что за моей спиной, где-то в у восточной стены «залы», в сумраке недавно побелевшего леса, есть кто-то ещё. И он дышит. Тихо, легко, как угасающий костёр.

Музыка чуть сбавляет громкость. Лесные жители невольно выстраиваются в цепочку, чтобы поздравить Зиму с её коронацией. Но столпотворения нет, словно очередность установлена давно, и всё происходит согласно ей. Это тоже часть традиции.

— Люди — после медведей, — говоришь ты отстраненно, будто повторяешь давно заученную фразу.

— Почему?

— Как наиболее близкие виды, — ты указываешь на группу медведей, и мы идём к ним.

— Ты ведь шутишь? — я уже ни в чём не уверена.

— Нет. Мы, как и они, способны на долгую, смертельную спячку, — ответ без тени улыбки. — Ладно, шучу.

Уголки губ дрогнули, но я почему-то им не верю. Как же это странно: не верить тебе.

Вереница из животных и птиц тянется по поляне, как живой лоскут. Мы движемся вдоль вековых деревьев, и я не вижу между ними тропинки в лес. Потерялась даже та, по которой мы сюда пришли.

Среди могучих дубов-войнов в ледяных доспехах удивляет один: его ствол не тронут серебром. Земля около крепких корней не замёрзла. А у подножья ствола лежат бронзовые жёлуди. Лесные звери, проходя мимо этого места, изредка, почти ритуально, роняют ягоды, листья или шишки. Что же оставить мне?

Когда мы оказываемся рядом с дубом, замечаю между корней ягоды клюквы, перезрелый шиповник и кленовый лист в саване из инея. Тот самый лист.

Оборачиваюсь, мы встречаемся взглядами, и на мой невысказанный вопрос ты отвечаешь едва заметным кивком. Получается, дар от нас двоих.

Очередь двигается стремительно. Звериные лапы приминают свежий снег. И рядом со следами то тут, то там я вижу тёмный, бархатистый опад. Кажется, поляна прикрыта снежной накидкой поверх осеннего платья. Если его надеть, время остановится?

Лесные звери и птицы со всей округи поздравляют Зиму с возвращением. Пара тёплых слов, поклон и отход. Так ты объяснил мне традицию подношения даров.

— Мороженое? Оригинально, — её голос похож на звон льдинок, никогда не слышала ничего подобного. Светло-голубые глаза, холодные и глубокие, как трещины во льду озера, смотрят на меня с интересом. Они не отражают свет, матово блестят застывшей водой.

— Я старалась найти в холоде что-то приятное.

— Рада это слышать, ты у нас числишься в списке самых верных нелюбителей меня.

— Прошу прощения, — неуклюжий, но вежливый поклон. — Вы прекрасны, действительно прекрасны. Но не близки мне по духу, что ж отрицать.

— Верно. Но знаешь, ты импонируешь мне своей честностью, — говорит она тонкой, как лезвие, улыбкой. — Верность убеждений — это такой редкий и хрупкий узор на окне. Одно дуновение — и он исчезает. Надеюсь, твой продержится дольше, — соглашается со мной воздушная грациозная Белая Дева. Или это предупреждение?

Её силуэт кажется сотканным изо льда или жидкого азота. Завораживает, но лучше не терять разум.

— И, как и каждый год, благодарю за твою верность мне, — поворачивает голову Белая Королева. Ты делаешь лёгкий поклон.

— Не стоит, моя Госпожа, вы знаете, что моё расположение к Вам есть и будет всегда неизменным. — Ты говоришь это, не отрываясь от её покрытых пеленой глаз. Зима благосклонно кивает. На секунду мне кажется, что туман рассеивается, и на нас смотрит утреннее солнце, скрывающееся за морозным стеклом.

Синички своим щебетанием возвращают меня в реальность: не стоит задерживать очередь. Мы отходим. А что подарил ей ты? Я, запутавшись в своих мыслях, ничего не заметила.

Потом поздравлений начались танцы. Вальсы, полонезы, фокстроты, даже танго и ча-ча-ча. Я кружусь, и вместе со мной кружатся снег и ты. Все танцуют парами, хотя никто никого не касается.

— Сегодня, сейчас мы умеем танцевать всё, что пожелаем. И это будет грациозно, хотя всё равно не так, как сама Зима.

Меня кольнуло. А снег всегда был таким острым, будто измельчëнное стекло? Или обжигающим, как голубое пламя. Это ревность? Почему мне так холодно... Тело дрожит, а где-то в груди ноет. Как-то встревоженно и обреченно.

— Что-то случилось? — участливый голос, глаза, что ищут встречи с моими. Твоя рука тянется ко мне, но Зима, едва заметным жестом останавливает это движение.

«Никаких касаний в этом лесу», — снова звенит в моей голове голос, похожий на звучание ледяных сфер.

— Ты дрожишь, — изучаешь моё лицо и покрасневшие пальцы.

— От восторга, — лгу и чувствую, как где-то в груди, прямо под рёбрами, намерзает комок колотого льда. Похоже на обречëнность, а не ревность. Почти знание, что эта магия никогда не согреет, а эта сказка — лишь очень красивая ловушка.

В груди перестаёт ныть. Даже снег уже не кажется таким враждебным. Я снова лгу, что всё в порядке, но в этот раз искренне в это верю.

Глава 2

Бурая, почти чёрная лисица выводит трели на флейте. Волк ритмично бьёт в громоздкий барабан. Сороки играют на лежащем контрабасе: одна прижимает лапами струны, другая перебирает их. Здесь есть фаготы, кларнеты, домры, виолончели и бубны — целый лесной оркестр.

Вальс плавно сменяется полонезом, музыканты даже не делают паузу между композициями. Звери начинают искать себе пару для танца, даже те, что до этого стояли в стороне и обсуждали свои лесные дела. «Коронация», «время коронации», — слышу я шёпот лисиц. Волки, подхваченные радостью, повизгивают.

Воздух кажется электрически острым, щекочет нос запахом озона и разбитого хрусталя, будто сама Зима пребывает в приятном нетерпении.

Ты тоже взволнован, но, в отличие от меня, полон радости и восторга.

— Это традиционный полонез перед коронацией. Мы тоже должны встроиться в колонну.

— Колонну? — я только теперь заметила, что животные, продолжая рисовать узоры на снегу, собираются в цепочку и движутся к восточной части поляны.

— Да, но ты не переживай, рисунок тут простой: поворот вокруг себя, потом квадрат как в вальсе, только зеркальный относительно меня. Далее шаг по диагонали вперёд и шаг назад. На меня не смотри, повторяй за парой впереди. И потом обычный полонез, два прохода. Дальше повтор.

Я киваю. Пока ты говорил, наблюдала за движениями медведей. «Как неуклюже и элегантно одновременно», — мелькнули в голове слова и скрылись, чтобы я могла сосредоточиться на этом почти ритуальном танце.

Лесные звери и птицы двигаются по этой, пока непонятной мне схеме. Став невольным участником странного балета, и теперь, находясь в его эпицентре, прохожу проверку на «своего». Сомневаться в этом не приходится. До полонеза мы все знали движения, словно учились светским танцам в каком-нибудь особняке под присмотром гувернëра.

Сейчас же любой, случайно зашедший на зимний бал, не знаю уж, какой волей случая, оказался бы под пристальным вниманием гостей. И кто знает, хорошо ли это.

Странно, но моя тревога притупилась. Мне стало почти всё равно: примут или отвергнут. Зима, звери, даже ты. Какое-то холодное спокойствие лежит на сердце, свернувшись калачиком. Оно не греет и не баюкает, а будто освежает.

Моё тело перестало дрожать от каждого ветерка, послушно следующего за движениями Белой Королевы. Я вижу её статную фигуру где-то впереди. Когда она кружится в танце, объёмные рукава снежного платья похожи на крылья. И шаловливые дети-ветерки, играя с «перьями», уносятся по поляне, огибая зверей и птиц.

Мы легко встраиваемся в колонну танцующих. Полонез, хоть и не совсем традиционный, действительно прост. Только вот его участники всё равно не касаются друг друга. Ты держишь руку над моей ладонью, и между ними пристраивается ветерок, заполняя собой пространство. Пальцы щекочут его призрачное тело, и кажется, я слышу тихий смех.

— У тебя хорошо получается, — ты снова первым нарушаешь молчание. Я была так занята обстановкой вокруг и своими ощущениями, что не заметила тишины между нами.

— Не судите строго, это первый раз, — отвечаю с улыбкой, едва не запутавшись в движениях.

Кажется, моя неуверенность взволновала ближайших зверей. Ворона повернула на меня блестящий, словно стеклянный, глаз. Волк, выражая недовольство, крутит ушами. Ласка, едва различимая на снегу, фырчит.

— Светской беседы не получится, — шёпотом продолжаю я, кивая на зверей.

— Кажется, да, — так же тихо в ответ и беззвучный смех. — Рад, что ты в хорошем настроении.

Я на секунду отрываюсь от танца, чтобы положить ладонь на сердце и выразить благодарность. Жест снова вызывает недовольство. Мы, обменявшись улыбками, продолжаем танец.

«В хорошем настроении»? Эта отстранëнность от реальности пробуждает странную весëлость. Всё происходящее здесь мало походит на обычный день, так что удивляться уже нет сил. Я принимаю условия этого мира как данность. Даже если она полна снега, звериных следов и запаха свежего белья.

Даже если в этой реальности мне не дотронуться до тебя.

Начало процессии с Зимой во главе приближается к восточной границе поляны. Кажется, там кто-то есть. Моё зрение стало острее? Или это снежная туманность улеглась на землю послушной змеёй, и стало яснее?

— Ой, — срывается с губ удивление, когда я замечаю у ног воздушную, похожую на облако, чешуйчатую спину.

— Ш-ш-ш-ш, — шипят звери вокруг. Ещё чуть-чуть, и они перейдут на рычание.

Лесные животные не смущаются туманной змеи и не прерывают танца. Лапы и крылья размывают её очертания, но они быстро восстанавливаются.

Ещё четыре повтора рисунка, и голова колонны достигает цели. Теперь она окружает таинственную фигуру на троне. Звери выстраиваются в прямоугольник, так что каждый оказывается в первом ряду и может смотреть на коронацию Белой Королевы.

Мы всё ближе к восточной части поляны. Оттуда веет костровым дымом и сладким перегноем.

Мне вдруг становится нестерпимо тревожно. Зудяще. Какое-то навязчивое желание то ли убежать подальше от этой поляны, то ли скорее оказаться там, у её восточной «стены».

Ты замечаешь мои нервные движения и вопросительно смотришь в глаза. Мотаю головой, мол, не обращай внимания.

«Что с тобой? Выдыхай. Давай, всё в порядке. Вы-ды-хай. Поворот вокруг себя. Хорошо. Квадрат — клетка невидимой доски. Вдох и выдох. Диагональ и диагональ. А теперь полонез. Моя ладонь под твоей, ага. Раз, два, три. О, ветерочек», — максимально концентрируюсь на движениях, чтобы унять, убаюкать колючее сердце. Откуда на нём так много шипов? Словно я проглотила ветку терновника, и теперь она цветёт у меня внутри колючими звёздами.

Случайный ветерок, забравшийся в колыбель из наших несомкнутых ладоней, сейчас был очень кстати. Охлаждает и успокаивает. Возвращает в ритм танца, размеренное шествие колонны. Я впервые радуюсь тому, что он занимает пространство между нами. Нежится и урчит.

Тревожность стихает под натиском размеренного ритма танца и холодных ветерков, нежно трущихся об открытую кожу. И я наконец могу без волнения посмотреть туда, где стоит трон. Странно, но вокруг него совсем нет снега. Только бархатная чернота гнилых листьев, островки грязи и глины, а ещё жёлтые иглы ёлок и можжевельника.

«Интересно, а из них можно сложить слово “вечность“?» — разглядываю я этот цветовой контраст.

Под лапами зверей и птиц тонкий снег этой части поляны смешивается с прелыми листьями. Всё острее чувствую запах сырой земли, и холод спокойствия даёт трещину, как стеклянный сосуд. Но остаётся целым.

Любопытство подкрадывается ко мне, прыгает на спину и виснет на шее. Я замечаю между танцующими женскую фигуру на высоком, сплетëнном из голой лозы троне. Её волосы цвета пшеницы в закатный час не даются шаловливым ветеркам и спокойно лежат на плечах. На зелёной мантии из выцветшего мха.

Светлая, зеленоватая кожа светится каким-то тёплым, но звёздным светом. А платье цвета созревших и забродивших ягод кажется мне смутно знакомым. Будто что-то такое я видела в магазине на прошлой неделе, в прошлый сезон, в прошлой жизни...

«Сколько времени прошло?» — проявляются слова в сознании, словно их отстукивают на печатной машинке.

Но ответить на них я не успеваю: «хвост» колонны наконец-то достиг цели и теперь стал частью окружения девушки на троне. Мы оказались неподалёку от Зимы. У её ног лежала голова туманной змеи и, как только показался хвост, та закусила его, замкнув кольцо. Призрачная рептилия растаяла, отчего стало заметно холоднее.

Не обращаю внимания на застывшие, словно деревянные пальцы, рассматриваю коронованную особу. Ажурные ветви её венца сформированы в зубцы, их украшением служат ягоды шиповника. Эти продолговатые тёмно-красные плоды скованы тонким льдом, из-за чего похожи на драгоценные камни. Центр короны увенчан каким-то кирпично-рыжим цветком, напоминающим звезду. Её оттенок приятно подчёркивает цвет глаз, что изучают меня с интересом.

«Меня? Правда меня?» — оглядываюсь по сторонам, чтобы подтвердить догадку. Осень, а это именно она, едва кивает в ответ.

И взгляд этот, долгий и внимательный, вызывает приятную дрожь. Так бывает, если встречаешь на скучной вечеринке человека со схожими интересами или на громком празднике находишь того, кто почему-то тоже хочет сбежать от этого веселья.

Но вы оба понимаете невозможность побега, и просто продолжаете играть свои роли. Хотя и становится чуть теплее оттого, что рядом есть «свой».

Кажется, будто вокруг меня вырос прозрачный купол из запаха костра, моченых яблок и горькой рябины. Даже ты, обычно не такой чуткий на ароматы, с любопытством и вопросом смотришь на меня.

— Ты принесла в кармане перекус? — шёпот у моего лица и холодное дыхание, от которого дёрнулась коленка.

— А нужно было взять еду? — глаза в глаза. И твои будто стали холоднее. Так вообще бывает с карими?

Где-то за спиной Осени заиграли музыканты, и наш диалог прервался. Впрочем, обсуждать нечего.

Девушка на троне спокойно и грациозно встаёт. Прямо напротив неё, словно в другом конце коридора, которым сейчас были лесные звери и мы, Белая Королева расправляет ледяные плечи. Они делают синхронный шаг навстречу друг другу.

Несмотря на торжественность момента и величественный вид Зимы, мне тревожно. Слабость в коленях, холодок вдоль поясницы. Будто из меня тянут силы.

Голова кружится. Поляна ходит волной, и я, кажется, ещё чуть-чуть и упаду. Но прозрачный купол и запах костра работают лучше нашатырного спирта. Это... оживляет.

Ты видишь моё состояние и хочешь было предложить руку для поддержки, но вспоминаешь о запрете на прикосновения. Твоя ладонь зависает в воздухе, будто сталкивается с невидимой преградой.

Я вдыхаю запах моченых яблок на всю силу лёгких и смотрю на тебя. Киваю, мол, стало лучше. Бледное лицо слегка розовеет, будто отыгралось в карты и вернуло себе право на цвет.

Тем временем Осень и Зима оказались лицом к лицу, словно две королевы в эндшпиле. Все замерли в ожидании хода. Белая Королева выше, острее и ярче своей бледной, будто болезненной сестры. Фигура Осени цвета увядающей охры и запекшейся крови всё же выглядит контрастно Зиме. Но шахматная доска давно знает, кто победит. Осень отстегивает мантию, и та осыпается сухим мхом. Девушка с достоинством и величием приседает перед Зимой в поклоне.

Птицы и звери на поляне замирают, будто не хотят и не могут дышать.

Белая Королева снимает ажурную корону с головы сестры и надевает на себя. Та преображается на глазах. Ветви-зубцы покрываются инеем, ягоды шиповника становятся сине-сизыми в своих ледяных гробах. А звездный цветок чернеет и обрастает шипастым инеем.

Осень замирает в поклоне. И все зрители этого события, в том числе ты, повторяют за ней, когда корона оказывается на голове Зимы. Я, завороженная, не двигаюсь.

Белая королева, чуть отступив влево, идёт к трону. Земля под ледяным шагом покрывается саваном, сливается с мантией Зимы и становится её частью.

Все глаза устремлены на виновницу торжества, а я не могу перестать смотреть на её сестру. Та наконец поднялась и сейчас шла в нашу сторону. Лесные обитатели уже расступились, образовав проход для Осени.

Она явно покидает эту «вечеринку». Могу ли я уйти вместе с ней?

«Мне кажется, или Осень идёт к нам?» — хочу спросить вслух, но не решаюсь. Ты смотришь на Зиму так, как никогда не глядел на меня. Не хочу портить этот момент.

Ещё двадцать шагов. Мы смотрим друг другу в глаза, и я перестаю сомневаться: Осень идёт сюда. Её лицо и наряд меняют краски, будто увядают на ярком солнце.

Между нами десять шагов. Ягодные оттенки выцветают не в бледность, а в черноту. Винный сменяется сливовым, а тот уступает место тёмным, варёным тонам.

Пять шагов. Зеленоватая кожа угасает до цвета жженой сиены. Пусть оттенок и теплый, землистый, но лишенный былой прозрачности.

Осень подходит ко мне и берёт за руки. Они тёплые, и я невольно греюсь. Мы молчим. Ты, удивлённый такому событию, наблюдаешь, но не вмешиваешься. Осень что-то вкладывает мне в руку, шепчет пару слов на ухо и уходит.

Провожаю её, всматриваясь в фигуру и новые метаморфозы платья. Цвет запекшейся, застывшей крови выглядит зловеще, но и он темнеет в пепельный отлив жженой древесины. Я вижу её пальцы, будто испачканные в саже, и разжимаю свою ладонь. Маленький красный листик, будто здороваясь, приветливо греет руку.

— Смотри, — ты шепчешь, чтобы привлечь моё внимание.

— Что... — не успеваю закончить вопрос, ведь Осень уже прошла между животными на ту сторону окружения. И там, за его границами, вспыхнула на секунду и рассыпалась на камни. Графитовые угли, такие контрастные на свежем снегу, быстро остыли до мертвенного антрацита.

Стеклянное спокойствие, сковавшее сердце, разбивается, освобождая пламя. Ледяные осколки — кажется, те самые, из сказки, — пронзают лёгкие. Мне трудно и больно дышать.

Но это быстро проходит: осколки тают. Боль сменяется пустотой и тишиной. Я не знаю, что сказать или спросить. Порядок здесь давно заведён и привычен. Значит, так и должно быть. Но...

Звери и птицы заняты Зимой и её торжеством. Королева заняла трон, и теперь с холодной улыбкой смотрит на танцующих и радующихся зверей. Их не заботит горка угольков, оставшихся от Осени. Но это волнует меня.

— Давай сделаем из него кулон? — Ты хочешь меня отвлечь.

— А? — Киваешь на листик. Оказывается, я всё еще стою с открытой ладонью.

Прячу лист в кулаке и иду к уголькам. Даже не знаю, зачем. Мне хочется просто постоять рядом с ними и помолчать.

— Достанешь цепочку? — я не заметила, как ты подошёл и встал рядом.

— Хорошо, — едва выдавливаю из себя и достаю из-под одежды теплую серебристую змейку.

Разжимаю кулак. Листик кажется таким тёплым и живым. Ты быстро берешь его, надеясь, что за радостью торжества не заметят нарушения правила. Твои белые пальцы на секунду касаются моей кожи. Обжигающе холодно.

Находишь на цепочке колечко. Я смутно припоминаю: раньше там был кулон, но потерялся.

— Готово, — ты мягко отпускаешь цепочку. Листик качается и замирает.— Думаю, его стоит убрать с глаз, будет оберегом.

— Да, наверно... — касаюсь его пальцами, изучая прожилки. И вдруг понимаю: вижу чётче и резче, будто спала пелена. Будто кто-то вынул осколок, и он тоже растаял.

— А что она тебе сказала? — осторожный вопрос. Я замираю, но отвечаю, продолжая разглядывать подарок Осени.

— «Береги свой свет».

Ты думаешь, что никто не смотрит и не видит, как кладёшь в карман осенний уголёк. А я знаю: кончики твоих пальцев почернели от сажи.

Глава 3

Бал в самом разгаре, но мне не весело. Гости, лесные звери и птицы, поглядывают с осуждением. Кажется, ещё немного и начнут рычать, клокотать и шипеть. Как это я смею грустить на празднике в честь Зимы?

А я не могу забыть прикосновение Осени. Не могу не замечать, как уголь, оставшийся от неё, вдавили в снег, раздробили на части танцующие звери. Не могу не думать о безразличии всех вокруг.

Разболелась голова в районе переносицы. Так бывает, если долго нахожусь на холоде. Пульсирующий шар боли только распаляет мою злость.

«Это естественный процесс», — читаю в твоих глазах. «Я знаю, но от этого не легче», — безмолвный ответ.

— Не думал, что это тебя так потрясет, — произносишь вслух, словно просишь прощения.

— Да и я не могла предугадать, — выдыхаю вместе с углекислым газом головную боль и печаль. Мне всё же легче от твоей попытки извиниться. Пусть и не понимаю, зачем вообще здесь нахожусь.

Птицы и звери расступаются, замирая в поклоне перед Зимой. Видимо, она решила лично принять поздравления от людей, поэтому идёт к нам. Спокойная и грациозная, такой трудно не восхищаться. От неё веет силой и уверенностью. Нос щекотят запахи свежего снега и морозной ели.

— Наступило Ваше время, поздравляю, — приседаю в поклоне. В голосе нет восхищения, скорее уважение и принятие ситуации.

— Это было прекрасно, госпожа. Впрочем, как и всегда, — кладёшь руку на сердце и склоняешь голову.

— Как тебе праздник? — Зима поворачивается ко мне. Её ледяная корона, будто напитанная магией, чуть сияет бледно-голубым.

— Самое удивительное из того, что я видела, — в словах ни капли лжи. Зима это чувствует и благосклонно кивает.

Внимание Королевы смещается с моего лица ниже, на уровень солнечного сплетения. Там, под одеждой, убаюканный моим теплом, висит подарок Осени на серебряной цепочке. Зима чувствует и его, но ничего не говорит. У неё нет права на чужой дар? Не хочет нарушать правила или равновесие?

Молчание прерывает высокий юноша с каштановыми волосами, посеребренными инеем. Всё в нём: взгляд, кожа, движения и одежда — выдаëт верного подданного Зимы.

— Поздравляю, моя госпожа, — рука на сердце, поклон. Я ловлю в словах и жестах сходство с тобой. — Братья задержали, не посмел нарушить заведённый порядок.

— Февраль!.. — улыбается Королева и подаёт руку для поцелуя. Тот прикасается губами к тонкой кисти. — Рада видеть тебя.

Так странно: я ей верю, но в этих приподнятых уголках тонких губ нет привычной радости. Спокойствие и умиротворение зимнего леса, застывшего в сонной неге до весны.

— У нас на празднике новое лицо? — «Лицо? Одно? Так они уже знакомы...», медлю с ответом, обдумывая формулировку. Да и кому адресовал Февраль свой вопрос, пока неясно.

— Да. Интересная девушка, правда? — Зима смотрит на Февраля в ожидании оценки.

— Занятная, — кивает юноша, делает пару шагов ко мне и подаёт руку. — Позвольте пригласить на вальс.

Не вопрос, утверждение. Вероятно, он не знает отказа. Впрочем, это неудивительно. Февраль хорош собой, даже красив, в глазах и словах читается ум, а манеры и статус добавляют ему очков.

«А как же запрет?», — поворачиваю лицо к Зиме, но вопрос не задаю. Не успеваю. Королева кивает: «Можно».

«Это разрешение от хозяйки бала или к Февралю правило не относится? Он же тоже не совсем человек. Точнее совсем не человек», — размышляю я, отвечая на приглашение и вкладывая в его ладонь свою.

Февраль ведёт меня к танцующим. Его кожа похожа на холодный бетон: такая же плотная, твёрдая и гладкая. Чем дальше от Зимы, тем яснее различаю «парфюм» этого вечного юноши. Так пахнет река, поддавшаяся первым тёплым лучам. Талой водой, набухшей древисиной и почему-то солью.

Я чувствую: мышцы снова знают, что делать. Значит, можно наслаждаться этой необычной компанией и вниманием окружающих. Замечаю, что наша пара вызывает интерес у лесных зверей. Кажется, даже слышу, как рождаются сплетни.

Мне становится весело, даже горделиво: «Февраль выбрал меня!». Ловлю эту мысль за хвост: она какая-то не моя, чужая. Кручу буквы на языке — солёные. В них тонкой нитью серебристая магия Февраля. Дёргаю её, словно сорняк.

Февраль поворачивает ко мне голову, поднимает бровь:

— Действительно занятная, — голос ровный, но с затаëнной радостью.

— Почему в твоём комплименте есть подвох? — произношу вслух. А в глазах, в голове: «Почему ты проверяешь меня?»

— Было интересно, кто пришёл с ним, — ответ на потаённый вопрос.

«С ним» это с тобой?

Февраль нашёл место, откуда можно начать вальсировать, и развернул меня к себе. Его лёгкая рука легла на мои лопатки, её холод проник даже через одежду.

Невольно оглядываюсь в поисках тебя, когда Февраль делает первые шаги вальса. Моё тело, ведомое магией этого места, послушно следует за ним. Но мысли далеко. Там, где ты ведёшь беседу с Белой Королевой и почему-то хмуришься. Едва заметно, но я чувствую.

— Если хочешь, расскажу, о чём они говорят, — как бы между прочим предлагает Февраль.

— Мой интерес так очевиден? — полувопрос, полуутверждение.

— Как только они оказываются в твоём поле зрения, ты замедляешься, — поясняет юноша свою догадку.

— Вам бы стать детективом, цены бы не было, — смеюсь я, нарочно игнорируя тебя и Зиму.

— Так ты хочешь узнать его тайну?

«Тайну? Зима чувствует листик, Февраль, вероятно, тоже. Может, он про уголь? Ощущает его и не знает, что я видела твой порыв спрятать Осень в карман. Точнее то, что от неё осталось».

В груди снова заныло. Мне показалось, что листик на секунду ожил и погладил меня. Или так случилось из-за цепочки, что пришла в движение во время вальса.

— Хочешь узнать, почему он каждый год приходит сюда? — вопрос Февраля выдëргивает меня из размышлений. «Это совсем другая тайна».

— Какова же твоя версия? — стараюсь быть непринуждённой, но знаю: он чувствует моё волнение.

— Это не версия. Это истина, — Февраль останавливает меня лицом к тебе и Зиме. Вы далеко, расслышать разговор не могу, но движения губ вижу. Мы с зимним юношей, чтобы не привлекать внимания, танцуем какую-то вальсовую фигуру.

— «Ещё пять процентов тепла», — Зима чуть приподнимает подбородок, показывая, что спорить бесполезно.

— «За что?» — твой вопрос мне понятен без «озвучивания» Февраля.

— «За кого», — уточняет Королева, указывая на меня. В последнюю секунду успеваю отвернуться, сделать вид, будто полностью поглощена танцем. Февраль увлекает меня в новый круг.

Теперь «видны» только обрывки фраз, но юноша с каштановыми волосами, посеребрëнными инеем, любезно «восполняет» пробелы.

— «Мороженое не является платой за человека. Сам знаешь», — почти неподвижное лицо Зимы становится строже.

— «Да. Я заплачу за неё», — Королева кивает в знак согласия. Твоё лицо на секунду становится розовее, но сразу же бледнеет. Белеет.

— «Твоё тепло принадлежит мне. С тех пор как ты случайно забрёл на мой праздник». Или ты меня больше не любишь? — цитирует Февраль, чётко попадая в интонацию и ритм Зимы.

— Мои чувства к вам неизменны, госпожа, — произносишь в ответ.

Моё «я» застывает. Шум в ушах мешает расслышать музыкантов и зверей, которые шепчутся о нас с Февралём со всех сторон: «Какая красивая пара!» Тело, повинуясь магии, продолжает вырисовывать на снегу танцевальные фигуры.

«А Февраль танцует лучше, чем ты», — отвлечённая мысль. Смотрю на неё словно со стороны. «Пять процентов тепла каждый год. Пока это самое тепло не закончится».

***

— Твоё тепло принадлежит мне. С тех пор как ты случайно забрёл на мой праздник. И присягнул мне на верность, — напоминает Зима о договоре, который мы заключили три года назад.

— Моя верность Вам неизменна, госпожа, — произношу в ответ. «Пусть мне и жаль... столько всего жаль» — горит внутри. Уголёк, который я теребил в руке, вдруг показался тёплым.

— Ты ведь ей не сказал? — слова, будто льдинки, ласкают кожу. Жгут, проверяют соблюдение правил.

— Нет, не сказал. Решил показать, почему однажды не вернусь, — тихо и спокойно поясняю свои действия.

— Хорошо, — в её голосе звучит что-то похожее на понимание. — Будь настороже: костёр в зимнем лесу легко потушить.

***

— «Лицом к лицу лица не увидать», — цитирует Февраль и тем самым выводит меня из оцепенения. Я, наконец, поворачиваю к нему лицо. В глазах — застывшие слëзы.

— Не думала, что ты поклонник Есенина, — улыбаюсь, надеясь перевести тему, но Февраль её продолжает.

— Не думай, что дело в тебе. Ты хороша, правда хороша, — смотрю ему в глаза, оцениваю степень искренности комплимента. И жду продолжения фразы. — Но ни одна земная девушка не сможет сравниться с Ней.

Февраль как-то по-особенному произносит последнее слово, вливая в него не то восхищение, не то обожание. Голос его на секунду становится теплее, будто человечнее. Но, словно приняв это за слабость, Февраль прячет эмоции за улыбкой:

— Давай ему отомстим? Заведëм интрижку, — смотрит он лукаво.

— Ммм, со мной флиртует сам Февраль, — смеюсь в ответ.

— «Разве я немного не красив?» — снова цитирует юноша, и я замираю на его глазах.

Лёд застывшей воды, на который падают лучи солнца, — вот, что я вижу. Немного стеклянного блеска, немного тепла близкой весны.

«А твои глаза изменились после оплаты?» — хочу оглянуться, найти твой силуэт в толпе птиц и зверей, но не могу. Как завороженная смотрю на Февраля.

Листик на цепочке вздрагивает, будто видит неприятный сон.

Интерес сменяется недоумением, а оно — ужасом. При всём желании я не могу отвернуться от Февраля: снежинок в волосах, юного лица и серых глаз.

Мы продолжаем вальсировать так, будто ничего не происходит. Но это только внешне. На деле у меня не выходит даже моргнуть. Это хуже, чем тогда, в начале бала, когда казалось, что в сердце попал осколок тролльего зеркала. Теперь я вся — один большой глаз, который забыл, как моргать.

Листик на груди ворочается, будто пытается отогнать неприятное зудящее видение. Мои ресницы еле заметно дрожат.

Раз-два-три, раз-два-три — выводят ритм музыканты. И я не знаю, когда закончится этот вальс, а главное — чем.

Обстановка вокруг нас с Февралём меняется. Те же звери, что раньше восхищались нашей парой или грацией Февраля, его молодостью, теперь больше похожи на своих диких собратьев. Всё чаще слышу я шипение и сдержанные рыки, цоканье и недовольный клëкот.

Подарок Осени ответно бурчит в полусне.

Кожа Февраля сейчас больше напоминает металл, к которому я безрассудно прикоснулась голой кожей. Каждая попытка оторваться от него причиняет боль. Рука зимнего юноши, лежащая на моей лопатке, застыла, как стальная. Примëрзла ко мне сквозь одежду.

От длительного напряжения и зимнего ветра глаза начали слезиться. Солёная вода замирает на нижнем веке. Покрывается тонкой коркой. Ледяные иголки, неприятно острые, не становятся моими союзниками в борьбе за возможность моргать. А губы, мои губы, подвластные взгляду Февраля, растягиваются в тонкой улыбке и застывают. Теперь он управляет мной.

Всё сильнее запах набухшей от влаги древесины и прибрежных растений, разбуженных первыми тёплыми лучами. Мне хочется вытолкнуть его из лёгких, хотя бы здесь сдержать натиск Февраля.

На мой призыв откликается листик. Он просыпается, сладко зевает и переключает моё обоняние на себя. Румяный, напитанный солнцем лес, янтарь на дремлющей сосне, терпкие ягоды черноплодки и дымный закат.

Вдыхаю будто не носом, а всем телом. Уголок губ дёргается, давая надежду на возвращение контроля над телом. Февраль не замечает этого. Он пьёт мою жизненную силу и моё тепло.

— Не сопротивляйся, — шепчет он почти ласково. Но от его голоса по рукам и ногам бегут мурашки. И я бы загладила, затëрла их на коже, если бы могла. — Знаешь, мы ведь с тобой похожи. Вижу твоё удивление, но это правда. Даже забавно.

Лицо Февраля искажается в приторной улыбке. Он наслаждается своим триумфом и удачным стечением обстоятельств, не замечая перемен вокруг вальсирующих нас.

Речь зверей и птиц стала более отрывистой, словно их фразы — запись, звук которой периодически пропадает из-за помехов. Иные животные, оказавшись неподалёку от Февраля и меня, запинаются и путаются в движениях. Есть и те, кто теряет способность ходить на двух лапах и переключается на привычные четыре.

«Это из-за него? Или из-за меня?..» Слышу обрывистую речь зверей и птиц, вижу боковым зрением их спутанные движения, чувствую волнение лесных обитателей. Запах Осени кажется мне всюду. «Они тоже его чувствуют?»

— Ты хочешь догнать его, сократить пространство между вами, потому пришла сюда, — продолжает свою мысль Февраль. Тепло кулона-листика возвращает мне немного свободы: могу чуть двигать шеей. Юноша так погружён в свою речь, что не замечает этого. — Я же хочу преодолеть не только расстояние, но и время. Что ни сделаешь ради любви? Пусть ты всего лишь пешка, но с твоей помощью я стану сильнее. Эта пора, так ненавистная тобой, закончится. И я увижусь с любимой. Увижусь с Весной.

Февраль делает долгую паузу, мечтательно поднимает глаза к хмурому сумеречному небу, а после наклоняется к моему лицу:

— Ну же, у нас одна цель, так что не сопротивляйся.

«Февраль и Весна? Какая похожая история...» Мне жутко от этой мысли. От моего сходства с Февралём, от отчаяния, которое могло стать общим, но не стало.

Февраль читает мои эмоции по глазам, потому ступор от ужаса принимает за смирение. Его магия, потерявшая концентрацию, даёт слабину.

Нужно освободиться от холодных объятий юноши со стальными глазами, даже если при этом сдеру кожу.

Делаю отчаянный рывок: мне помогает жар, который исходит от рыже-красных прожилок листика. Магия Осени растекается по телу, раскаляя его в противовес ледяному металлу. И волосы, как мне кажется, разгораются ярче, будто костёр в ночи.

Одновременно с этим происходит несколько событий.

Я тяну ладони на себя, заставляю шею повернуться, а глаза — моргнуть. Мои ресницы дрожат, словно крылья маленькой птички.

Животные, почуяв запах Осени и её магию, прекращают танцевать. Звери падают на четыре лапы и поворачивают разгневанные морды к нам. Птицы взлетают и кружат, готовые к атаке.

Зима, словно стоит рядом, а не на другом конце поляны, произносит спокойно и строго: «Февраль!»

Тот послушно меня отпускает. Инстинктивно делаю два шага назад. И слеза, застывшая на ресницах левого глаза, наконец-то проливается. Листик, почуяв, что угроза миновала, снова погружается в полудрëм.

Хочется сказать Февралю так много, но вместо этого облизываю пересохшие губы. Горько и противно от того, что я его понимаю. Первую слезу догоняет вторая: уже из правого глаза. Быстро смахиваю их, но влажный след остаётся.

Осматриваюсь. После вальса кружится голова, трудно сориентироваться на поляне. Кажется, мы у южной «стены».

Февраль всё еще стоит возле меня. Не знаю, о чëм он думает. Сокрушается, что план провалился? Испытывает вину? Нет, сомневаюсь. Ждёт наказания от Зимы? Верится с трудом. А может моего тепла всё же хватит для его цели?

К нам подходит Зима. Движения её, стремительные и лёгкие, всё меньше похожи на человеческие. Я вижу, как тебе трудно поспеть за своей Королевой. От этой мысли заныл зуб, но как-то уж совсем привычно.

— Февраль, мне было интересно, — произносит Зима, словно оценивая спектакль. — Но запрет на касания теперь действует и на тебя.

— Рад, что вам понравилось, — склоняется Февраль в поклоне. Еле сдерживаю порыв дать ему подзатыльник.

«Ты... в порядке?» — твой безмолвный вопрос ко мне. В глазах неуверенность, непонимание и, может, тревога. «Они всё-таки стали холоднее», — замечаю между делом. И посылаю ответ так же только глазами:

«Да, но нет». Ты едва киваешь.

— Тебе стоит уйти, — привлекает к себе внимание Зима. Голос её твёрд, но всё же это больше похоже на просьбу или совет. — Гости волнуются: их тревожит запах Осени. Подарок моей сестры делает тебя чужой этому месту. По крайней мере сейчас.

— Хорошо, я уйду. Ты со мной? — обращаюсь к тому, с кем пришла, заранее зная ответ.

— Я не мо... — начинаешь ты, но быстро исправляешься. — Не хочу.

Киваю, не зная, что сказать. Смотрю на тебя и словно не узнаю: посветлевшие глаза, кожа без морозного румянца, снежинки, поселившиеся в волосах. Даже твоё чёрное пальто, будто покрытое инеем, отлично маскирует на празднике Зимы.

Я будто вижу тебя впервые. Не того, за кем шла всё это время, а фигуру — белого слона на белой клетке. И он даже не пробует сдвинуться.

«Думала, мы на одной стороне, а ты всё это время играл за белых...» Это осознание разбудило, расшевелило листик: он, как мне кажется, сочувственно гладит меня по коже.

Лесные гости мгновенно на это реагируют. Снова повсюду: шипение, клëкот, цоканье, рык и недовольное хлопанье крыльями.

«Я чужда здесь всем».

Глава 4

Звери и птицы совсем не стесняются своей «одичалости». Наверно, хотят выслужиться перед своей Королевой. Здесь, у южной части поляны, встаёт дыбом шерсть и пушится перо.

— Пора, — торопит Зима. — Открою тебе проход с северной стороны.

— Я провожу, — вызывается Февраль. Королева делает паузу, то ли обдумывая ответ, то ли напоминая о запрете.

— Хорошо, — всё же соглашается.

— До свидания и спасибо за приглашение, — слегка приседаю в поклоне. Мои слова обращены к вам обоим: Зиме и тебе.

— Прощай, — произносит Королева. Кажется, она довольна мной. И правда, я и здесь соблюдаю правила.

— Увидимся, — говоришь ты. И мы оба мысленно добавляем: «Наверно».

Задерживаю взгляд на твоих глазах. Всего две секунды. Но они нужны мне, чтобы утвердиться в самых худших догадках. Расстояние стало непреодолимым.

Я отворачиваюсь, оставляя позади Зиму и тебя. Делаю шаг к противоположной стороне поляны, именно туда указывала Белая Королева. Замечаю высокие сосны, верхушки которых словно сплелись в акру. Кажется, именно через неё вошла Зима. Направляюсь туда.

Февраль идёт рядом. Двигаюсь в полусне, всё ещё кружится голова. «Наверно, это из-за вальса. Или из-за Февраля». Бросаю на него злобный взгляд.

— Без обид, ничего личного, — Февраль, считавший мой посыл, примирительно поднимает руки.

— Что может быть более личным, чем моё тепло? — не вопрос, а вызов. Злой, требующий.

— Твои чувства, — по тону понимаю: он знает, о чём говорит.

— Ты можешь их забрать? — удивляюсь я. Гнев сменяется на интерес.

— А ты этого хочешь? — слышу в голосе и удивление, и предложение.

Музыканты продолжают играть вальсы, кадрили и полонезы, но моя чужеродность этому месту мешает привычному течению праздника. Если я прохожу мимо, гости сбиваются с ритма и инстинктивно идут за нами. Они провожают меня так же, как и Осень. Только более агрессивно: считают самозванкой. А с чужими здесь разговор короткий.

Подарку Осени не нравится, кажется, ничего: ни поведение животных, ни сопровождение Февраля, ни я, не отвечающая на вопрос. Уверена, будь такая возможность, он бы рычал на всех сразу. Листик, разозлившись, греет всё сильнее.

Чем ближе северная часть поляны, чем больше зверей вокруг. Сперва они следовали осторожно, соблюдая дистанцию, теперь же, никого не смущаясь, идут попятам. Прогоняют чужака. А может, защищают территорию Зимы. Следят за тем, чтобы я не сменила направление, не передумала уходить.

— Ай, — листик требовательно и больно лизнул мою кожу. Я на мгновение теряю равновесие. Февраль подхватывает и берёт под руку. Опираюсь на неё.

— Ты не ответила. Хочешь, я заберу твои чувства, — утверждает или искушает он.

— Не хочу. И у тебя есть запрет на касания, помнишь? — от жара в груди едва понимаю, что происходит.

— Я помогаю тебе идти. Зима разрешила, — шепчет доверительно Февраль. Но доверия не вызывает.

Нет сил, чтобы с ним спорить или что-то отвечать. Видимо, приключения этого вечера окончательно вымотали меня. Забыв об осторожности, полагаюсь на Февраля. Сил всё меньше, а жар — больше. Кажется, листик даже светится через одежду.

Запах костра и перегноя бьёт в нос, хвоя гладит по щекам, талая вода с привкусом соли перебивает, «тушит» дымный аромат. Сладко-горькое сочетание. Не могу разобраться в борьбе этих запахов. Не могу понять, который из них за меня.

Не столько иду сама, сколько меня ведёт Февраль. Граница поляны близится стремительно, но будто всё равно слишком медленно. Стволы сосен-ворот удлиняются, растут на глазах. Величественные и строгие, как и Белая Королева, которая ими пользуется.

«Я совсем на неё не похожа», — отмечаю для себя грустный факт. «Может, иначе мне бы удалось остаться. Но что это изменит?»

Отгоняю эти мысли, встряхивая рыжей головой. Я это я. И другого мне не надо.

Мы спешим. Зависаю на руке Февраля, едва оставляя следы на плотном, сбитом снегу. Животные не отстают. Преследуют на четырёх лапах или двух крыльях: кто чем богат. Из-за головокружения, жара, крика разных птиц и рычания не слышу музыки.

Кажется, зверей останавливает только присутствие Февраля. Иначе бы они набросились, расцарапали, заклевали и разорвали меня на части. Лишь бы выгнать за пределы поляны ненавистный теперь запах Осени.

«Может, сорвать листик? Может, тогда они отстанут?», — звучит в голове голос. Будто мой, но какой-то далёкий и чужой.

— А может, их останавливает только он? — отвечаю голосу вслух.

— Звери тебя не тронут, я им не позволю, — в этой фразе Февраля не утешение, а заявление на права. Но я не реагирую на это: слишком напряжённая обстановка.

Остаётся несколько шагов до стены из снежных, почти заледеневших деревьев. Слышу скрип могучих сосен: повинуясь велению Зимы, они расступились, образовав арочный проход в тёмную чащу. Света по ту сторону нет. Но даже тьма кажется мне безопаснее поляны.

Нужно собрать последние силы и покинуть этот праздник.

— Почему так холодно? — мороз настолько резко врывается в моё тело, что кажется жжёт не слабее осеннего подарка.

Смотрю на Февраля и понимаю: не могу освободиться от его руки. Захват цепкий, стальной и жгучий. Не могу отвести глаз, даже закричать. Примëрзла.

«Как глупо», — с грустью и безнадëгой говорю сама себе.

***

«Как глупо было звать тебя с собой. О чём я вообще думал? Хотел показать, почему не вернусь? Молодец! Теперь твоя жизнь в опасности. Эгоист чёртов! Хотя... я мало понимаю, что вообще происходит. А Зима вряд ли станет объяснять».

Вереница мыслей несётся в сознании, цепляясь за отдельные детали вечера. Наш путь через лес, кленовый лист, одетый в белый саван, торжественный холод бала, коронация, уголёк Осени, предостережение Зимы и твоё тепло. Островок света, к которому хочется прикоснуться. Но нельзя.

Задумавшись не замечаю, что катаю между пальцами уголёк. «Наверно, рука теперь чёрная, — отстранённая мысль помогает наконец сосредоточиться на настоящем.

А с ним что-то не так.

И с настоящим, и с Февралём. Не зря же Зима запретила касания и ему.

Ты идешь к северной границе поляны, а я смотрю на твою спину. Как поменялись роли!.. Но мне тебя не догнать.

Звери волнуются всё сильнее, Зима как и всегда спокойна. Трудно сказать, злится ли Королева или равнодушна. Я отвлекаюсь на неё, кажется, на секунду, а ты уже идешь под руку с Февралём.

— Что случилось? — я не уверен, что Зима ответит, но всё же.

— Она потеряла равновесие. Я разрешила Февралю помочь, — спокойно поясняет Королева.

Но я знаю, что это только внешняя сторона дела. В этом царстве строгих правил важен баланс сил: и он нарушается прямо сейчас. Почему же Зима ничего не делает? Проверяет Февраля?

Твои волосы становятся ярче, как и тогда, во время вальса. Невольно подаюсь вперёд: кажется, я чувствую твой запах. Спелые ягоды, костровый дым и прелые листья.

— Сводит с ума, правда? — вопрос Зимы застаёт врасплох. Смотрю на неё и удивляюсь, заметив в холодных глазах и уголках почти неподвижных губ любопытство. — Я тоже чувствую запах. И если непривычно даже мне, представь, каково зверям.

Перевожу взгляд на поляну. Там, у самой северной её границы, ты и Февраль. Со стороны кажется, что вас загнали дикие звери, которые теперь стоят веером и ждут, кто первым бросится на добычу.

«Февраля они точно не тронут, а вот тебя...» — Это мысль вызывает гнев и приводит меня в движение. — «Почему я не вызвался тебя проводить? Да, было бы неловко, но... Надеюсь, ты доверяешь мне больше, чем Февралю».

Иду вперёд, к тебе. Зима не останавливает — и на том спасибо.

«Чем тебе помочь? Что мне делать?»

***

«Что же делать?» — не могу собрать хаос из мыслей. «Второй раз попалась на уловки Февраля. Дура. И листик так больно жжёт. И ты со мной не пошёл. Как же я устала».

Тело не немеет даже, наоборот, становится лёгким и поддатливым. Будто физически вижу, как мои жизненные силы текут от меня к Февралю. Не могу это остановить. Да и хочу ли?

— Скажу, что сделал всё, что мог. Мы пришли сюда, но так получилось, что подарок Осени тебя сгубил, — Февраль наклоняется, его лицо замирает на уровне моего. Словно пьяные, полные торжества глаза, смотрят на меня как на бутылку вина. — О, ты хороша... Как же ты хороша!

Февраль распрямляется, расправляет плечи, поднимает правую руку... Взмах, и сосны приходят в движение. Могучие великаны разгибают спины — проход в лес закрывается. Уходить мне больше некуда.

Птицы, заметив мою обездвиженность подлетают всё ближе, примеряются к добыче: как схватиться и куда клюнуть. Звери рычат на разный лад, но пока не нападают. Наверно, ждут, когда от меня останется только тело.

Листик на груди жжёт. Сквозь ткань, сквозь тот самый невидимый осколок, что, кажется, всё ещё где-то внутри. Жжёт — и выжигает. Вытравливает последний холод, последнюю февральскую заразу.

Жжение от листа становится невыносимым, я кричу от боли. Это помогает оторваться от Февраля. Он отшатывается, словно от огня. Мои волосы пылают, как костёр в зимнем лесу.

Подарок Осени, словно осознавший, что я не хочу и не буду с ним расставаться, сменяет гнев на милость. Жар становится светом. Я не в обиде, наверно, только боль могла вернуть мне желание бороться, сопротивляться. Желание жить.

Листик светит через одежду ярко и смело, словно прожектор или фонарь маяка. Когда под его луч попадает зверь или птица, они приходят в себя и отступают. Но эффект длится недолго.

Я вижу тебя. Держишь двумя руками огромную ветвистую палку, отгоняешь животных. Те рычат на тебя, но не со злобой, с удивлением.

Ты всë-таки здесь, пришёл. «Проводить или пойти со мной?» — не успеваю спросить вслух, луч листика попадает на тебя, и ты замираешь. Как часть этого враждебного мне мира. Тебе не подойти ближе: мешают звери и мой, чужеродный свет. Но ты делаешь то, что можешь. Даёшь мне время.

Смотрю на Февраля. Этот вечно юный, самодовольный персонаж замер в растерянности. Глаза хмельные. Я так же ясно, как и свои руки, вижу серебряную нить, что тянется от Февраля к моему запястью. Нить, что связывает нас. Видимо, с её помощью он и выкачивал мои силы.

— Магия против магии, — обращаюсь к Февралю и направляю «прожектор» на нить. Связь разрывается, сгорая. — Это моё тепло, а не твоё. И я унесу его с собой.

Вдыхаю запах Осени полной грудью. Какие-то неведомые силы, пробудившиеся во мне, подсказывают, что делать. Но времени на ход мало. Чувствую: обратный отсчёт запущен и скоро часы поднимут красный флажок.

Я на краю поляны, на краю доски. И если это всё же шахматы, то пора стать Королевой. На один ход, который нужен, чтобы уйти отсюда живой. Поворачиваюсь к лесу, прошу деревья расступиться. Не голосом, сердцем, даже нутром. Свет листика греет сизые стволы, но не сосен-великанов, что пропускают Зиму, а небольших тополей. И они откликаются на зов.

На секунду перед глазами появляется лицо Зимы. Она не вмешивается в ситуацию, лишь слегка поднимает бровь. В её фигуре сейчас столько величия, что понятно без слов: Королева не будет реагировать на мелких нарушителей.

Стройные тополя пробуждаются от света листика. Тонкий лёд, сковавший стволы, заставивший жизнь внутри них замереть, трещит и осыпается хлопьями. Сизый сменяется светло-коричневым. Тополя чуть сгибаются, расступаясь и образуя проход, в который может нырнуть человек. Или два человека.

Оборачиваюсь, ищу глазами тебя. Между нами десять шагов и разинутые пасти обезумевших зверей. Ощетинившиеся волки, лисицы лают и воют, ласки и норки шипят и подкрадываются, норовя укусить. Медленные, неторопливые медведи приближаются как ледоколы, готовые обрушить на нарушителя мощные лапы.

Наши взгляды встречаются. И прежде чем я успеваю что-то сказать, слышу:

— Уходи, — просьба, почти требование. Хочу что-то возразить, но ты перебиваешь на вдохе. — Немедленно!

Тут я замечаю, что свет листика становится тусклее, а звери — ближе. Делаю пару шагов назад, резко разворачиваюсь и бегу. Кажется, что спасение так близко, всего в десяти шагах, но слабость в ногах и рёв зверей мешают моей уверенности.

***

Ты всё поняла. Я точно это знаю: видел в твоих глазах. Что ж, мой план удался. И теперь, когда я вижу, как ты покидаешь зимний бал, чувствую радость и тоску.

Февраль куда-то исчез. Спасается от последствий или прячет сворованное? Кто знает.

Звери не идут за тобой. Их миссия выполнена. Видимо там, за пределами поляны, ты и твоё тепло перестают быть чужими.

Лес это просто лес. Ты — только ты. Как бы хотелось, чтобы и со мной было так просто.

Я бросаю палку: она больше мне не нужна. Звери, вернувшие разум, отшатываются с удивлением и непониманием. Смотрю на руки. Талый снег смешал землю, кусочки коры и уголь.

«Уголь!», — вспоминаю и ныряю рукой в карман. Когда на меня попал твой луч, такой ослепительный, что пришлось закрыть глаза, показалось, что камень согрел бок через ткань.

«И правда, тёплый, — глажу большим пальцем шершавый бок уголька. Достаю его из кармана. Тот светится алым, осенне-рыжим, будто еще хранит тепло. Будто ещё храню его я. — А что если?..»

Приседаю, пару секунд разглядываю свежий снег, плотно примятый лапами животных. Вывожу рукой первую букву. Уголь послушно оставляет след. Снег шипит, тает, принимая магию.

Пишу на нём, как на полотне: «Я свободен».

Готовая надпись светится секунду и гаснет. Последний привет Осени рассыпается в руке. Договор на тепле разорван. Зима больше не может меня удержать.

Оборачиваюсь. Она стоит в окружении послушных зверей, которые пришли за похвалой: прогнали чужака. Белая Королева смотрит на меня, но ничего не делает и не говорит. Только слегка приподнимает бровь.

Кладу руку на сердце и склоняюсь в глубоком поклоне. Разгибаюсь и вижу чуть заметную улыбку на лице Зимы.

Ухожу с поклоном, как велит уважение и вежливость. Ухожу по своей воле. В шахматах так не бывает, но я человек. Не фигура на белой клетке. Я всё еще верен Зиме, но больше не нахожусь в её власти. И она это понимает.

Улыбаюсь в ответ, резко разворачиваюсь и бегу к проходу. Туда, где скрылась твоя фигура. Тонкие тополя не собирались меня ждать и уже пришли в движение. Проход был всё у́же и грозился закрыться перед моим носом.

«Чëрт, всего каких-то десять шагов!..»

***

На всей скорости, которую только смогло выдать тело, врываюсь в проход и бегу дальше. Точно знаю: как только я повернулась спиной, все звери ринулись в погоню. Их ненависть была оглушительна.

Кажется, и сейчас лесные обитатели охотятся на меня. Чуткие носы роют следы, птицы кружат над деревьями. И вот-вот меня обнаружат. Нельзя останавливаться. Бегу. Ботинки мнут рыхлый снег, он скрипит под ногами, выдаёт меня. Спотыкаюсь, но всё же удерживаю равновесие.

Шум в ушах постепенно смолкает. Останавливаюсь, чтобы перевести дух. Лёгкие горят так, будто выдали весь углекислый газ и никак не могут наполниться кислородом. Упираюсь руками в колени, тяжело дышу и замечаю, насколько тихо и спокойно вокруг.

Только моё сердце звучит так гулко, будто его слышат все деревья вокруг.

Я смотрю на свои дрожащие руки. Вспоминаю о проходе, который открыла с помощью Осени. Проверяю её подарок. Вместо живого, рыже-красного листика на цепочке висит серебряный кулон. Глажу его большим пальцем. Я почти уверена: тот довольно урчит.

К горлу подступает кашель. Закрываю рот двумя руками: хочу сдержать его, чтобы не привлечь внимание. Здесь слишком тихо.

«Никто не гонится или замер, вынюхивая след?» — Тревожная мысль заставляет оглянуться.

Лес больше не кажется враждебным и чужим. В нём довольно светло из-за выпавшего снега. И он готов, если и не стать другом, то хотя бы приятелем, указав нужную тропинку.

Неровное дыхание всё же сбивается на кашель. Подступают слëзы. Солёная вода переливается за край правого века. Вместе с этим выдыхаю тревогу и боль. Понимаю: осколка нет. Или он был не в глазу — а в том, как я на тебя смотрела? Все эти месяцы. Всё это время. Имеет ли это значение сейчас?

Оглядываюсь. Кажется, выход впереди. Хочу направить туда своё измотанное событиями тело и замираю:

слышу шаги за спиной.