Прощение

Глава 1

Незнакомец в сером плаще медленно влачился к одинокому храму, противясь силе порывистого ветра. Он проделал длинный путь, поднимаясь на крутой холм, возвышавшийся над мелким поселением, приходившимся ему вотчиной. Несмотря на долгие годы жизни, проведенные им в этом месте, посетить храм на холме ему довелось лишь единожды, и поводом тому была только скорбь утраты.

Приблизившись ко входу, незнакомец поспешно постучал в огромные ворота, но стук тот утонул в шумном реве ветра. Обернувшись, он с удивлением обнаружил, как его взору был подан вид Варки, скромно уместившейся в небольшом углублении, словно окруженной холмами разной высоты.

Из-за ворот послышались шаги.

Затаив дыхание, незнакомец прислушался к воцарившейся за ними тишине, пытаясь уловить малейшие признаки чьего-либо присутствия.

- Кто там? – глухо прозвучал чей-то голос из-за ворот.

- Здравствуйте, отец! Мое имя Маро, я пришел из Варки.

Тишина. Словно монах за воротами размышлял над тем, стоило ли ему их отворять, вступая в неравное противоборство с разбушевавшимся ветром.

- Отец?

Ворота чуть подались вперед, отдавшись на волю ветру, который жадно раскрыл их, победно швырнув монаха на улицу. Держась за ворота, он пристально взглянул на незнакомца, сощурив глаза, но вовсе не из подозрительности или недоверия.

- Проходите! – крикнул он в лицо гостю.

Маро уверенно пересек вход в храм, помогая монаху затворить ворота.

- И чего, скажите на милость, понадобилось вам в нашем храме, что вы протопали аж от самой Варки в такую погоду? – иронично произнес монах, мастерски скрывая свое раздражение.

Признаться честно, оно было здесь весьма уместно и ожидаемо, поскольку лишь немногим безумцам пришло бы в голову во что бы то ни стало дойти до ныне захолустного храма, чье существование есть ничто иное, как факт добродетели пятерых монахов, что связали себя клятвой следить за ним. И один из них сейчас стоял прямо перед нежданным гостем.

- Простите мне мою навязчивость в столь неподобающее время, отец. Но дело, с которым я пришел сюда не терпело никаких временных сроков, - сбивчиво протараторил Маро.

- И в чем же, собственно, заключается ваше самое дело, сир? – аккуратно произнес монах, осознав, что перед ним стоит никто иной, как молодой граф Маро, сын ныне почившего графа Дебоски, о котором он смутно помнил лишь по причине соседства с поселением Варка.

- О, будьте уверены, отец…

- Мое имя Агуст.

- Благодарю вас, Агуст. Я лишь хотел, чтобы вы не переживали, ведь моя, сказать прямо, проблема, заключена лишь в том, что мне требуется произвести исповедь. К своему стыду, вынужден признать, мне ни разу не доводилось этим заниматься, и я искренне рассчитываю на вашу помощь.

Монах любопытно уставился на Маро, тщательно соразмеряя в голове услышанное. Не придав сказанному должного значения, можно было однозначно вынести неутешительный для графа вердикт и выдворить его за ворота храма, попутно предъявив ему обвинение в посещении храма в нетрезвом виде. Но любопытство и неуверенность в своем резком суждении, вынудили Агуста повременить с выпроваживанием внезапно появившегося гостя.

- Ну, кхм, признаться честно, сир Маро, процедура сия весьма проста. Вам лишь нужно открыть мне историю страсти, которая разъела вашу душу. Но открыть ее надобно всю, без утайки.

- Ох, стало быть, если историй таких множество, то с какой мне следует начать?

Продолжая внимательно наблюдать за гостем, Агуст неодобрительно покачал головой.

- Боюсь, сир, сегодняшний вечер вряд ли уместит в себе более одной исповеди.

Маро растерянно бросил взгляд себе под ноги, словно выбирая наиболее подходящую и уместную для исповеди историю греха, что ему довелось совершить.

- Что ж, Агуст, позвольте мне исповедоваться вам в грехе, что я совершил, - взгляд Маро встретился с глазами Агуста, из-за чего не ожидавший сего монах почувствовал себя крайне неуютно и непроизвольно попятился. Причиной тому послужила и внезапная перемена в тоне графа. Теперь в нем не было ни капли сомнения, его голос пылал решительностью.

- Да, разумеется, - неуверенно произнес Агуст, усаживаясь на искореженную скамью, что стояла посреди зала.

- О, то была сказочная пора богатств и власти, свалившаяся на моего отца, графа Дебоски. Полагаю, вы наслышаны о нем? А впрочем, как может быть иначе? Ах, о чем это я, то была действительно пора необыкновенная для меня, еще юнца, наблюдавшего за удивительным становлением отца. Богатства те появлялись неожиданно кстати, аккурат в тот самый момент, когда надобность в них была столь острой, что казалось, будто семейство наше висит над самой бездной, чья пасть отворилась и ожидает нас, несчастных бедняков, вынужденных вновь и вновь делать вид, будто мы аристократы, чтобы с нами считались и мы продолжали иметь возможность покровительственного тона и прочих благ, коими общество наделяет тех или иных господ – ну, вы явно понимаете, о чем я.

Благодаря всем средствам, полученным мною от отца в те времена, мне удалось несказанно возвыситься в глазах девушек, кои были мне весьма интересны и к которым я питал зачатки определенных чувств. О, сколь же я был расточителен во всех отношениях, как же легко я избавлялся от денег, от выданных мною обещаний, от всего, что на тот момент, казалось, тяготило меня, препятствовало получению высшего наслаждения жизнью. Знаете, я даже сейчас понимаю, что это была, сказать прямо, некой высотой, апогеем моей жизни. Эх, вернуть бы те времена, Агуст, вернуть бы их опять… Но я все же продолжу, ведь я так и не удосужился привести вас к самой сути своего рассказа.

К сожалению, мои неразборчивые связи часто приводили к не самым радужным последствиям. Сказать честно, я не шибко хорошо выбирал друзей, как и не шибко хорошо выбирал любовниц, в чем, к слову, преуспел мой отец, но будь я проклят, если скажу, что он был хорошим человеком. Нет, к сожалению, Агуст, нам на роду написано быть настоящими чудовищами, отравляющими все, к чему стоит прикоснуться – такова цена этой несказанной награде в виде финансового благополучия. Ведь за все нужно платить, верно? Вы, как я думаю, и здесь знаете куда лучше моего, а потому мои умозаключения, скорее всего, выглядят для вас просто смешно. Так вот, на тот момент я столкнулся с огромным количеством несчастий и трагедий… Быть может, то слова излишне громкие, однако на тот момент казалось мне, будто жизнь моя вместо красок ярких начала оборачиваться в цвета уже более мрачные. Но наиболее ужасная история произошла со мной в тот самый день, когда явилась она…

Маро сделал паузу, подбирая слова, которыми он мог бы описать её.

- Вы знаете, иногда кажется, будто обаяние человека сильно зависит от моря других обстоятельств, произошедших во время вашей первой встречи. Марьяна, а именно так и звали ту девицу, явилась мне в тот момент словно летний цветок зимой. Казалось бы, зауряднейшая, несведущая во многих вопросах, кои волновали мою душу на тот момент, но все равно имелась некая черта, которая тотчас стирала все зримые и незримые различия между нами. О, Агуст, боюсь, вы никогда не имели и малейшей возможности прикоснуться к чему-либо настолько прекрасному, но, справедливости ради будет замечено, что вы сами избрали для себя сей путь. Эх, опять я отвлекаюсь, прошу меня простить. Так вот, вы явно понимаете, как это обыкновенно бывает, не по своему примеру, так по классическому – встреча произошла так, словно ей благоволили множественные силы, в чьих интересах были последствия, которые она принесла. И я готов вам с искренней совестью сказать, что в тот же самый момент нашей встречи готов был отречься ну буквально от всего. От всего и от всех, по кому тогда болела моя душа и голова.

Агуст незаметно зевнул, продолжая кивать графу, чтобы он продолжал, изредка поглядывая в окно и с раздражением понимая, что рассказ еще далеко не близок к своему завершению. Он уже готов был сказать Маро, что прощает ему грех, подозревая, что этот взрослый мужчина сейчас крайне красноречиво, но в тот же момент и весьма сбивчиво признается ему в том, что по молодости разбил сердце некоей девице, которой уже, наверное, и дела нет до того случая.

- Но, к сожалению, я не мог себе позволить вылиться этим отношениям во что-то большее. Словно назойливая пиявка, Марьяна требовала от меня следующих шагов. Уж не знаю всерьез ли эта девица рассчитывала, что я позволю простолюдинке испортить мои планы на будущее, которые я так старательно вынашивал всю свою жизнь. О нет-нет-нет, ни в коем случае, Агуст! Позор! Это неслыханный позор, который мог тотчас окутать семью графа, который так стремился к возвеличиванию своей фамилии, своей семьи! Тому нельзя было случиться, именно поэтому мне пришлось, корю себя нещадно, вы не подумайте, но мне таки пришлось закончить эти тяготящие меня отношения и дать понять Марьяне, что это женитьба с ней явно не могла и не будет входить в мои планы – просто нонсенс!

«Я так и думал…» - мысленно произнес Агуст, уже готовясь выпроваживать гостя из храма.

- А дальше, Агуст… Я должен взять с вас клятву, что вы никому и никогда не расскажете того, что я поведаю вам сейчас. Молю вас, поклянитесь мне в этом!

- Да, конечно, сир, клянусь, - лениво произнес монах, уже предвкушая, как в рассказе графа появится обыкновенное семейное воровство, так часто мелькавшее в покаяниях отпрысков богатых фамилий.

Маро ходил из одного угла в другой, раздумывая над тем, с каких слов ему начать, однако так и не решался, внимательно поглядывая в сторону Агуста, словно пытаясь понять, насколько тот готов к такому продолжению.

- Что ж, распрощавшись с Марьяной, я все же оставил ей весьма приличную долю богатств, словно оторвал их от своего сердца. Вы не поймите, мне вовсе не было жаль тех денег, но я так и не получил ни одного слова благодарности за этот поступок! Хотя они там явно были бы к месту, не находите? А впрочем, дело вовсе не в том. Шли месяца, я скучал, но вместе с тем, понимая, что эта любовь обречена, занимал себя другими делами, более даже семейного толка, так сказать. Но в один злосчастный момент случилось то, что рисковало обрушить мою жизнь, перечеркнуть все мои стремления. Вы только представьте, Марьяна заявилась ночью к порогу моего дома с ребенком! Благо встретившим ее человеком был я, а вовсе не кто-либо из прислуги или, упаси Господь, мой отец! Вы представляете, что бы произошло, стоило бы событиям принять такой характер? Ужас, да и только. Я велел ей отойти от порога, чтобы мы могли объясниться вдали от моего дома, но эта крикливая девица и не желала меня слушать. Она чуть ли не ворвалась в мой дом, крича, что это мой ребенок. Вы только представьте, Агуст! Какая дерзость?! Он даже не был похож на меня, ни в коем разе не был поход на меня! Откуда же мне знать, с кем она шлялась все эти месяцы и с чего ради я обязан принимать плод ее безнравственной похоти у себя дома, делая вид, что это мой ребенок? Полнейший абсурд и безобразие! Применив силу, я все же смог вытолкнуть ее за порог поместья, уговорив переместить нашу беседу в более тихое место, где нас точно не услышали бы нежелательные посторонние уши.

Лицо Маро помрачнело, он остановился прямо напротив Агуста, пристально вглядываясь в точку над его головой.

- О, Агуст, сколь безумна была эта женщина… Я пообещал все, все, что мог и не мог свершить, лишь бы это дело не касалось моего семейства. Но блудница была непримирима с одной лишь мыслью, что ее общество здесь лишнее. Как будто это не читалось в одном лишь сравнении ее, порочной крестьянки, с моим семейством. Да, мы не идеальны, но видит Господь, мы уж точно не замарали свою честь, подобно таким, как она! И будь я проклят, если посрамлю свою семью – подумал я тогда. Уж не знаю, что стало предвестником развивающихся далее событий. Ее обещание во что бы то ни стало сломать мне жизнь, обесчестив меня всеобщим объявлением о том, что этот невесть откуда взявшийся ребенок мой, либо же моя ярость, вызванная полнейшей несправедливостью сложившихся обстоятельств. Но именно в тот самый момент я понял, что выход здесь один, Агуст. Он один и никакого другого быть не может – это стало ясно как божий день для меня и, бьюсь об заклад, для вас сейчас. А по сему, я выхватил из кармана небольшой фамильный кинжал и перерезал ей глотку, чтобы она наконец заткнулась и поняла, сколь большую ошибку она совершила. Недоумение и ужас в ее глазах – все, что я запомнил из ее некогда прекрасных для меня черт лица. Я продолжал разрезать ей горло, пока она не заткнулась окончательно и не перестала произносить порочащие меня фразы! Повалившись на спину, единственное, что она успела сделать, так это передать мне в руки дитя, которое так аккуратно держала в руках весь этот несчастный вечер. Я ясно понимал, что это совсем не мой ребенок. Ну не бывает так, Агуст, понимаете? Это не мой ребенок, но он ни в чем не виноват. Я хотел отдать его, но вы же понимаете, какие слухи это бы вызвало? Просто мерзость! «Сын графа Дебоски пытается избавиться от своего незаконнорожденного ублюдка» - от одной этой мысли стало невероятно противно. Потому мне пришлось задушить его. Я потратил целую ночь на то, чтобы избавиться от тел – не мог же я просто взять и оставить их там? Почти до самого утра я рыл могилы, ровнял землю. История не из приятных, признаюсь. Я чувствую, что виноват, все же это определенно плохо. Но в общем-то счете, эта девица сама виновата! Ох, Агуст, скажите мне хоть что-нибудь, молю вас! Только вы знаете об этой истории! Произнесите уже заветные слова о прощении и мы, наконец, с вами разойдемся. Подозреваю, рассказ сей вам тоже удовольствия не принес.

Монах сидел молча, склонившись так, что граф не видел его глаз. Лишь дрожащий рот и крепко вцепившиеся в скамью костяшки выдавали смятение Агуста.

- Господи, Маро… Я… я…

- Что вы? Я изложил историю греха, за который хотел бы получить прощение, отец. Давайте уже покончим с этим.

Агуст медленно поднял свой взгляд на нетерпеливо подрагивающего графа, выискивая в его глазах нечто хотя бы отдаленно похожее на раскаяние. Однако в глазах Маро он видел лишь раздражение и безразличие.

- Я сожалею, сир Маро, но я не могу отпустить вам этот грех…

Граф удивленно взглянул на монаха, однако в следующий же миг безразличие вновь сменило всякую эмоцию в его глазах.

- Вы настоящее чудовище, Маро… - растерянно произнес Агуст, в его глазах читался ужас, - я бы попросил вас покинуть наш храм и никогда более не являться сюда.

Маро хранил молчание, безучастно наблюдая за монахом.

- Я так и знал, - наконец произнес он, - ты всего лишь очередной смерд.

Граф резко схватил Агуста за горло, подняв его над собой.

- А смерды не держат своих клятв.

Последнее, что почувствовал Агуст перед смертью, была не боль. То был ужас от увиденного. Пред ним распахнулись желтые глаза, в которых ранее он мог видеть лишь безразличие. Сейчас они горели безумием, словно пожирая душу Агуста с каждой секундой, что он провел в их объятиях.