Проклятья старых сказок

Убийца дракона

Он отправился в путь, не имея ни гроша. Оставив перекошенную лачугу стариков-родителей далеко позади, больше никогда не возвращался в захолустную деревню, где был рожден. Многие годы оставили на нем многие шрамы, но каждое новое приключение вознаграждало за смелость, дерзость бесстрашие.

Теперь у него было все: слава борца с чудовищами, богатство уничтоженного дракона и прекрасная принцесса-невеста.

Она была печальна, но слезы ей шли. На свадебном застолье герой не думал ни о чем, кроме вина и плясок.

***

За один только коготь дракона король был готов заплатить хорошую награду, но мало кто осмеливался даже приблизиться к его логову. Он был в безопасности, защищенный чужим густым, как патока, страхом.

Принцесса без единой эмоции слушала бахвальства героя, взявшегося из ниоткуда — о том, как он уничтожит проклятого зверя. Слушать его было смешно и нелепо. Чтобы старый, мудрый друг поддался болвану, был им обманут а то и убит? Какой вздор.

Когда чешуйчатая голова грохнулась, отрубленная, в центр тронного зала, ноги принцессы подкосились и сердце будто пропустило несколько ударов.

Ей казалось, что с того дня оно вообще перестало биться.

Свадебный стол ломился от угощений, счастливый король-отец обнимал героя-спасителя, деревенского простака, ее будущего мужа.

Она сидела, ровно выпрямив спину, и не съела ни крошки, ни выпила ни капли. Прекрасное лицо, сокрытое фатой, казалось печальным. Но в глазах, отливающих золотом, была лишь месть.

Сэндмен

Без сна тебе не протянуть.

Третий день ты не смыкаешь глаз, уж я-то знаю. Бояться сновидений — это разве не глупо? Ведь ты уже давно не ребенок.

Закрой глаза.

Нет?

Тогда попробуем по-другому.

Посмотри на небо — звезды рассыпаны в его черноте, как мельчайший жемчуг по бархату. Бесконечная глубина, необъятный горизонт, непостижимая вечность — само время стоит за ними, время, которое ты никогда не сможешь осмыслить. Смотри внимательно. Чуть только ты всмотришься в бездну, она не отпустит, не позволит отвернуться или отвести взгляд.

Это тебя усмирит. Точно поможет, наконец, уснуть — уж я-то знаю.

Звезды дышат и движутся, дрожат и исчезают в бескрайней глубине. Они падают, будто мельчайшие пылинки, развеянные над твоим лбом — сверкая, они медленно опускаются и так же медленно угасают. Они оседают на твоей коже, ресницах и в складках уставших век.

Вот так.

Хорошая девочка.

К кому ты тянешь руки? Думаешь, кто-то увидит, кто-то поможет тебе остаться наяву?

Они все давно спят. Беспробудно, вечно.

Им снится ночное небо; и звезды, как песок, режут их уставшие глаза.

Уж я-то знаю.

Волчья невеста

Если б ты приняла золотое мое кольцо, Наша связь с тобой стала бы крепче любых цепей. Я давно потерял человеческое лицо, Но взглянул на тебя — и мне нет никого милей. Я хотел бы — как сам к тебе тлею — сам стать любим, Согревать теплым мехом, хранить от угрюмых бед. Для тебя я бы мог попытаться предстать другим, Когда б вспыхнул над лесом моим серебристый серп. Королевская кровь умножает волшебный дар, И с тобой моя мощь возрастет ещё во сто крат. Если б только простое ответила ты мне "да", Подвенечного грома раздался б тогда раскат, Ты бы стала свободной хозяйкой лесных долин, И всего, до чего ни коснулся бы лунный свет. Да ни счёл бы никто оперенье твоих личин, Позабыла б сама, как же выглядел твой портрет. Разве мало даю? Приняла бы меня в мужья, Приняла бы и власть, чтобы править своей рукой; И была бы сильней твоей воли одна моя, Ну а я стал бы весь, до хвоста, безраздельно твой.

Вот, чего я желал. Но все будет, как хочешь ты. Раз сиянье кольца — все равно, что смертельный яд, Тогда руки скуют золоченые кандалы. Может, цепь тебе будет по нраву, любовь моя.

Гензель и Гретель

"Вернулись!"

Он плакал, обнимая своих детей, а мачеха стояла в дверях и не смела шагнуть за порог. Она хорошо помнила впалые щеки, измученные взгляды оголодавших брата с сестрой в тот день, когда настояла отвести их в лес. Напуганные, маленькие, их плечи тряслись, как осенняя листва, и острые кости выступали в их осунувшихся телах.

Он плакал, касаясь их лиц и ладоней, прижимая к себе; вновь обретя тех, кого, как он думал, безвозвратно погубил собственными руками. Он плохо спал все эти десять лет, каждую ночь повторяя их имена, и работал оттого еще усерднее, превратив их дом из убогой хижины в полный богатств и достатка. С тех пор они ни дня не голодали.

Гензель улыбался — на розовых щеках виднелись ямочки, а Гретель, принимая объятия, стыдливо отворачивалась от поцелуев. Ее маленькие хрупкие пальцы едва заметно дрожали, когда она трепетно обняла голову отца.

"Вернулись, родные мои, хорошие!"

Когда ее десятилетняя дочь подошла к двери, спрашивая, почему папа так громко кричит, мачеха обхватила ту за плечи и удержала внутри, не смея отвести взгляд от широкой улыбки Гензеля.

Спустя десятилетие они не изменились ни на день.

Только набрались сил.

Весталка

Жрица подняла пиалу, полную огня.

Летящие ткани, едва скрывающие наготу, с золоченым кольцом вокруг шеи — традиционный и простой наряд жриц, но у Адеи сперло дыхание от красоты этой девушки, миниатюрной и хрупкой, возносящей очередной дар богам. Ее тонкие руки, блеск солнца на рыжих волнах волос, сияние пламени в синих глазах — то была одна из избранных.

Каждый день в стенах храма они следят, чтобы огонь не погас, и раз в месяц проводят ритуал на площади, перед всем городом. Адея видела каждую церемонию, знала и каждую жрицу — пока они хранили покой священного пламени, она охраняла их.

Говорить со жрицами было запрещено.

Все, что Адея знала о них, — слова гордости их родственников, проходящих мимо храмовых стен. Их жрицы могли видеть лишь изредка на открытых церемониях. Одна из новеньких, завершавшая процессию, кротко махнула рукой в ответ на оклик.

Адея слышала, что они сами отрезают себе языки и отдают священному огню в знак верности и смирения.

Она не знала, правда ли это. И никогда не пыталась узнать. Просто исполняла свою работу — стояла у дверей, оберегая покой тех, кто был избран.

***

От стен храма веяло холодом.

Было слишком прохладно для летней ночи. Адея задержала дыхание, чтобы не тревожить замеревший воздух, и настороженно вслушивалась в тишину.

Малая дверь храма распахнулась и хриплый, задыхающийся выдох заставил ее встрепенуться. Адея обернулась, выставив копьё вперёд, готовая к броску, и замерла, увидев во тьме неясный силуэт, сползающий на землю с неестественным стоном.

Не зная, что на нее нашло, она бросилась к жрице, поднимая ее. Голова избранной безвольно откинулась, из рассеченного горла текла свежая кровь.

Адея вскрикнула, вновь схватилась за копьё и бросилась внутрь священного храма.

Маленькая жрица с солнцем в рыжих волосах кормила священное пламя с лезвия обагренного ножа.

Подменыш

Что заставляет меня возвращаться?

Наверняка это ее музыка. Когда тонкие пальцы задевают струны, все в таверне замолкает и погружается в ее истории. Она знает их так много, и ни разу я не слышал одну повторно. Одно общее — у них не бывает хорошего конца. Аккорды перетекают один в другой, как и строки волшебных легенд.

Может быть, ее голос заставляет меня навещать это место снова и снова. Он тихий, но от этого только сильнее жаждешь его услышать. Ловишь каждый звук, в котором, как на ладони, раскрываются оттенки самых разных эмоций — будь то радость, печаль, задумчивость, восторг, тоска, горечь или почтение, вожделение и любовь.

Или, наверное, я хочу видеть ее глаза. Будто нечеловеческие, в них танцуют крохотные огоньки — не отблески свечей, а феи, кружащие в магическом хороводе. Они следуют за ее историями, замедляют и ускоряют шаг, вторя голосу — я пью ещё и, наконец, засыпаю под треск камина, когда очередная сказка подходит к концу.

Я прихожу, чтобы забыться? Ее песни, как заклинания, ненадолго стирают память, погружая в себя, будто в густой мед. Там нет других звуков, нет моих тяжких размышлений, ничего — кроме ее ласкового шепота.

Пальцы замирают над струнами, и я просыпаюсь. Эхо последнего аккорда растворяется в ночной тишине, возвращая к жизни и здравым мыслям.

Должно быть, это из-за вина. Совершенно точно — не ее улыбка, что провожает меня под утро, и встречает вечером, когда я прихожу увидеть ее.

Снова и снова.

Синяя борода

Почему ты не спишь, дорогая моя жена? Повернись, посмотри наконец-то в мои глаза. Что не так? Не молчи, расскажи, что тревожит сон. Доверяй мне, как я тебе вверил свой старый дом.

Моя юная, милая девочка, что стряслось? Может быть, у ворот проходил неприятный гость? Так собаки мои его быстро прогнали прочь, Пусть блуждает в лесу всю холодную, злую ночь.

Я теряю терпенье, возлюбленная жена. Ты хотела покоя лишить меня, как и сна? Будь довольна. Зачем же ты молишься и кому? Все молитвы, уверен, приманивают беду, Прекрати! Молодец. Будь послушна со мной и впредь. Мне не нравятся те, понимающие лишь плеть.

Лучше пряник — объятия, ласки, касания губ... Ни с одной моей дамой я не был жесток и груб, Только щедр, и тебя я одариваю стократ. Так скажи, отчего твои губы сильней дрожат?

О?.. Я узнал этот чуждый и дикий взгляд. Теперь вслушайся. Слышишь, как цепи внизу звенят? Посмотри на луну, — больше ты не увидишь свет.

Такова судьба каждой, нарушившей мой запрет.

Свинопас

— Целуй! Целуй! Целуй!

Фрейлины прятали лица за пестрыми веерами, но каждая из них улыбалась — это было слышно в звонких девичьих голосах.

— Целуй! Всего лишь поцелуй!

Принцесса нахмурилась, скрестила руки на груди, придирчиво рассматривая чумазого свинопаса. И усмехнулась.

— Мне, целовать тебя? Ради какой-то неведомой диковинки? Что за неслыханная наглость...

Ее целовала только мать, да отец, желая спокойной ночи, прижимался губами к ее бледному лбу.

— Но вы ведь здесь, принцесса. Значит, вы согласны?

Свинопас поклонился, прежде чем подойти к принцессе совсем близко — так близко, как не подходят даже слуги. Фрейлины, как одна, затаили дыхание; не то от возмущения, не то от восторга.

Он взял ее запястья и бережно привлек к себе. Его губы тоже были мягкими. А поцелуи — слаще любого вина.

Алхимик

Чародейский свет за моей спиной озаряет путь, оставляя тень. Лесной шепот мог говорить со мной, говорил бы, если бы захотел, но молчит листва, и беззвучье древ оглушает слух, будто адский крик.

В жертву им давно приносил я дев, чтобы кровь влилась во святой родник. Призывал я нечисть потоком сил, чтобы подошли, словно зверь к костру, и тогда я сам умерял их пыл, убивая всех, кто пришел, к утру; отбирая жизнь — собирал сердца, чтоб возобновить колдовской запас для настоек, зелий, и эликсир приготовить той, что всегда спала.

В час рассвета лес уступил теням. Их густой узор продолжал расти. Моя дочь однажды поймет меня, и на что иду, чтоб ее спасти.

Самая долгая ночь

Мрачный взвод мчался вместе с метелью.

Копыта черных жеребцов отбивали по воздуху, взметая вихри снежных искр. Пурга подгоняла их — или они тащили ее за собой тяжёлым, подвижным пологом, не заботясь о том, что снесут по пути.

В роще, в окружении деревьев и переплетений веток, ещё было спокойно. Миранда стиснула поводья, заслышав едва ощутимый звон стали, похожий на пение льда. Ее кобыла нервно заходила за месте. Любому стало бы не по себе. На пороге самой длинной ночи в году люди прятались по домам и не совали носа наружу.

Миранда сосредоточенно оплела поводья вокруг запястий, чтобы случайно не выпустить. Вдохнула, успокаивая трепещущее сердце. Вслушалась в звуки ночи, замеревшего леса, тревожную тишину.

Ещё немного — и у нее не будет права медлить.

Топот, топот, оглушительная какофония ударов о щиты, крика и грома призрачных всадников. Они скандировали, ликовали, звали за собой — в проклятый отряд потерянных душ. Костяные руки и плотные перчатки, черепа вперемешку с осунувшимся лицами. Сияющие глаза в вихре снежной дымки, чудовищные оскалы в безлунной тьме.

Ее кобыла едва не дала деру. Пришлось заставить ее идти и направить к белому гладкому полю — туда надвигались снежной бурей призрачные всадники.

Миранда выдвинулась им навстречу. Сначала рысцой — напуганная кобыла неверной походкой вздымала сугробы, едва не спотыкаясь по пути. Всадница рванула ее, удерживая большую кивающую голову с шорами ровнее, и приготовилась.

Призрачная армия, словно приметив ее, спустилась чуть ниже над лесом.

Было поздно отсупать. Голодные блики глаз, призраки лордов, рыцарей и их воинов гнали, не думая беречь коней. Восхитительно быстро, оглушительно громко, увлекая в путь, в туман, в безжалостную метель — навстречу славе и смерти.

Она замерла на возвышении, темная фигурка на фоне восходящего снежного бурелома. Ещё совсем немного — и они промчатся над головой, совсем близко. Стали различимы их доспехи, истертые знамёна в иссохших руках — давно забытые, но были среди них и до боли знакомые.

Всего на мгновение Миранда всмотрелась, выискивая его лицо.

Развернула кобылу, не выпуская их из виду, возбужденных неудержимой скачкой.

И пустилась в погоню.

Вампир

Закрой глаза и ты все увидишь.

Темный лес под серым небом. Хватит одной слезинки, чтобы зажечь в его глубине огромный костер, чтобы тени начали плясать. Фигуры берутся за руки, образуя сначала подвижную линию, а затем и хоровод. Их лиц не видно, они и не важны: заметны только широкие улыбки, блестящие в темной чаще, и за ними — полыхает, сияет, прыгает высокое пламя.

Это лучше, чем провести всю жизнь в безызвестности. Чем прожить жизнь, никому не сулящую ни пользы, ни славы, ни доброго имени.

Без роду, без племени, так ты о себе говоришь. Это поправимо. Всему на свете можно придать новый смысл: зависит от того, под каким углом посмотреть.

Закрой глаза.

Бесконечные пляски, вечные песни без слов, мотивы из глубин бытия и сознания, пьянящие гулкие голоса, смех и радость, пока длится танец.

Раз цена вечного счастья — всего лишь свобода,

разве не стоит ее отдать?

Ошибка

Еще один безумный и неосторожный шаг. Вдруг осознав, что сделала, винишь меня во лжи? Не стоит из учителя теперь лепить врага — Я чутко защищаю то, что мне принадлежит.

О, беспокойное дитя, что рвется на огонь, чем дальше темною тропой — тем гуще будет мрак. Станет ли больно мотыльку, коль я сложу ладонь?

Переживет ли мотылек, коль я сожму кулак?

Шторм

— Говорил же, что женщина на корабле...

— Помогай молча.

Корабль накренился, волна хлеснула на палубу, окатила солью и холодом. Пена скользнула по доскам, прямо под черный подол длинного одеяния.

— Ты разве не заметил? С тех пор, как она спустилась в трюм, становится все хуже и хуже!

— Заткнись и тяни!

Проклятая пассажирка ступала по середине палубы легко и уверенно, без труда балансируя, будто опытный канатаходец, не замечая бездонной пропасти по сторонам. Она несла в руках черную шкатулку, опаленное угольное дерево, и пока что — молчала.

Матросы, удерживаясь кто за что, а кто и обвязанный веревками, проследили за ней ошарашенными взглядами и даже не пытались ее остановить.

Она направлялась к носу корабля.

— Мадам!

— Сумасшедшая... Это было сразу понятно!

— Твою мать, нам заплатили, будто мы переправляем сокровищницу!

— Это было специально, они специально заткнули тебе рот и уши деньгами, а ты и рад отправить всех нас в Преисподюю!

Корабль дернулся, как встал на якорь — что-то зацепило их, сдвинув с курса. Штурвал закрутился — бессмысленно и отчаянно, и не поддавался, хотя они наваливались вдвоем.

Женщина в черном одеянии не замечала ничего вокруг. Дойдя до края, воздела шкатулку над головой. Алое полилось сквозь угольно-черные стенки в беспокойное море.

Она повторяла одну и ту же фразу. Слова звучали дико и неестественно, все громче и громче.

— Сделай что-нибудь!!

— Да что мне сделать, вышвырнуть ее в море?!

— Это ведьма! Ведьма!!

Пролив последнюю каплю, шкатулка раскрылась, и через считанные мгновения море затихло. Готовясь к буре, повидав немало, моряки замерли на местах. Волны, теперь низкие, ударяли по кораблю далеко внизу. В мертвом затишье никто не смел даже вдохнуть.

Всплеск — и тысячи черных, длинных, подвижных теней накрыли их.

Кудесница

Кудесница встала из-за игрового стола, улыбаясь гостям, и направилась к бару, лавируя между посетителями разной степени опьянения. Мило отшучивалась от приглашений присоединиться к другим партиям и мягко отводила от себя чужие руки — так и норовящие провести по голой спине или ухватить ее за тонкую талию.

Ее сегодняшний улов полнился деньгами, драгоценностями и бахвальными обещаниями — приходилось идти еще плавнее, чем обычно, чтобы в карманах и сумочке не звенели богатства. Не все из них были отданы ей добровольно. В девушке всегда должна быть загадка, и тем лучше, если загадка при этом поддается измерению.

Зная о ее повадках, Хозяин игорного клуба не пускал Кудесницу в дальние комнаты особняка. В такую шумную ночь, как сегодня, когда дом переполнили богачи и вдохновленные неудачники, она надеялась затеряться в толпе, чтобы украсть кое-что необычное.

В доме Хозяина творилось нечто большее, чем азарт, разврат и выпивка, и за эту тайну ей обещали очень ценную награду.

Она приникла к барной стойке, переводя дыхание, и попросила немного выпить. Будто почувствовав неладное, Хозяин очутился позади нее и прошелестел:

"Как успехи?"

Кудесница вжала локти в тело, не ожидая этого, и скосила взгляд на черноокого мужчину. Неясного возраста, неизвествого происхождения, он сорил деньгами, устроил здесь райский уголок, позволял другим веселиться и, казалось, никому не доставлял хлопот. Только чистое наслаждение.

Он встал рядом, приобнял ее и привлек к себе, для чего не понадобилось никаких усилий. Кудесница подавила желание проверить, на месте ли ключ, что она стащила у слуги во время партии, и приказала себе улыбнуться.

"Неужели ты запыхалась? Совсем не своя".

— Сегодня просто лучший день в моей жизни. Не часто вы уделяете мне столько внимания.

Он усмехнулся.

"Как я могу игнорировать мою любимую девочку? Невозможно представить и вечера, чтобы ты не развлекала нас своими чарами. Видеть их лица: восторженные, растерянные, в трепетном ожидании выигрыша и горьком отчаянии... Приносит мне истинное удовольствие".

Он повернул голову, выдохнув у нее над ухом:

"Надеюсь, так будет и впредь?"

— Ну разумеется, милый Хозяин.

Он кивнул, услышав то, что хотел. Махнул бармену, напоминая, что ее угощения — за счет дома, и по-отечески полецовал ее в макушку.

"Веди себя хорошо".

Дождавшись, пока он не углубится в толпу обезумевших гостей, Кудесница пила у стойки — медленно, маленькими глоточками, пока руки не перестанут едва заметно дрожать. Внимательно следила за аркой, ведущей в коридоры.

Еще несколько минут, и она узнает, что таится за дальней дверью. Быстрее, быстрее — пока не поймали с поличным.

Чистый лист

У новой няни очень бледные руки. Ее лицо чуть подкрашено — румяные щеки на белом лице. Яркие, как у фарфоровой куклы.

Она прибыла в прекрасном наряде, с поясом из парящей тюли и такой же шляпной лентой. При себе — только небольшая сумка и книги. Можно подумать, она приехала лишь на несколько часов, и вскоре снова отправится в путь.

Девочка выглядывала из темного угла, держась за поворотом. Ночная рубашка до пола делала ее похожей на привидение, и именно поэтому было важно не высовываться, чтобы не показаться гостье на глаза раньше времени.

Новенькая потянула за бант на подбородке, снимая шляпу, и принялась бережно перебирать свои книги, проверяя, все ли они целы. Светлые волосы убраны в косы и закреплены на затылке, но они точно длинные и густые — чем дольше смотришь на нее, все больше сходств с куклой замечаешь.

Почувствовав на себе пытливый взгляд, она оглянулась, не заметив ни краешка кружевной сорочки, ни звука, ни тени.

"Разве ваша дочь еще не спит?"

Она зашла в спальню, проведать "спящее дитя". Бережно поправила подушки, ласково коснулась маленького лба — и замерла от холода.

Ледяная хватка парализовала, как и алый, голодный взгляд. Две иглы вонзились в запястье, а потом и в шею, обрывая задушенный крик.

Фарфоровая бледность понемногу становилась безжизненной.

Новая няня истощилась слишком быстро, едва пригасив жгучую жажду.

Ничего. Матушка вскоре подарит ей другую.

Король-тиран

Как отец — так и дочь заносчива и горда. Таких проще бояться, чем искренне полюбить.

Ты всегда говорил, что рука короля тверда — так и длань королевы всегда будет крепко бить, не жалеть ни врага, ни друзьям подставлять живот, вытравлять в себе трусость и страстной любви порыв.

Холодна голова, как и холоден твой рассчет, но, прогнав меня прочь, ты ошибся, меня забыв.

Потеряла счёт шрамам, побоям и синякам — потому (поначалу) свобода затмила месть. Эта память травила и шла за мной по пятам. Много лет в нищете, рабстве, бегстве, и вот я... Здесь.

Меня выковали в огне, чистым злом граня. Я прекрасно тебя заменю — это так, поверь.

Как ты с раннего детства чудовищем звал меня. Так на троне отныне сидит королева-зверь.

Искра жизни

Огромные шестеренки крутятся, поддерживая город в движении.

Из труб высоких и малых домов валит дым. Еще до восхода люди стремятся кто на улицы, кто в мастерские, к причудливым станкам или верным инструментам. Те, кто очарован морями, мастерят пузатых рыб, чтобы верхом на них рассекать бурные волны. Те, кто рвется в небеса, изобретают крылья.

Кто-то бы понадеялся на ветер, но это огонь, пылающее пламя сердца позволило им летать. Механические птицы, построенные мечтателями-безумцами, взмывают в полет, оставляя в небе след густого пара. В каждом из воздушных кораблей грохочет металл, вода питает их вены, огненное сердце пылает в их глубине.

Жар чувств и желаний, неиссякающие искры человеческой мечты — то, что бережет и поддерживает в них жизнь.

На стену мастерской невозможно положить ладонь, чтобы не коснуться причудливых циферблатов. Старый часовщик отлаживает очередной механизм, в его очках отражается игривый блеск. С людной улицы доносится радостная ритмичная музыка.

Отыскав ее в толпе перед оркестром, парень дарит девушке цветы. Их взгляды встречаются — и лица обоих озаряют улыбки. Усталый шахтер покупает газету, еще чувствуя жар усердной работы на потном лице. Восторженный студент сияет, оглашая последние достижения науки, так что голос его звенит на всю площадь, отражаясь от окон.

В темной комнате врач задержал дыхание, прислушиваясь. Теплыми пальцами он измеряет пульс лежащего в постели ребенка. В прикрытых глазах мальчишки трепещет, затухая, искра жизни — как свеча, бессильная перед холодными ветрами.

Безутешная, мать сдерживает жгучие слезы, стиснув горло дрожащими пальцами.

***

Только тот, кто отчаялся, устремится не в небо и даже не к бескрайнему горизонту, где встает и прячется солнце. Его путь лежит вниз, к подвижному ядру города изобретателей.

Сердце города — ниже канализации и забытых туннелей, ниже любой подземной реки, под толщей пыли, земли и костей. Огромная печка из черного металла, вмещающая всю первобытную силу огненного сердца. Древнее, как мир, если не еще старше, оно было здесь еще задолго до появления первых людей. Воздух близ его дрожит, и звенит, и расслаивается мелкими клочками, как тающий пепел.

Его жар приводит колоссальный механизм в движение. Днем и ночью трудится первородное сердце-пламя: чтобы город и его жители продолжали мечтать, творить, смеяться, плакать и любить.

Жгучий воздух близ горнила — как вязкая лава, едва дает вдохнуть. Дурманящая аура размывает очертания сердечной колыбели, но и она не удержит отчаявшегося отца. Того, кто верит, что это — единственный шанс. С глазами, горящими от безумия, он прочертит меловую линию, обжигая пальцы об пол, черный, как оникс. И заготовит порошки, дань потусторонним силам, подняв руку перед собой — в сторону пламени.

Они верят, что сила огненного сердца никогда не иссякнет. Есть только один способ это проверить.

Древо

Она бежала как можно дальше, не оглядываясь, то и дело налетая на деревья.

Трава, мокрая от росы, легко проминалась под шагами. В кромешной тьме приходилось идти на ощупь, шаря руками в пустоте, касаться ладонями рельефной коры, спотыкаясь о переплетенные корни.

Брат не отзывался на свое имя. Она устала звать его, уже потеряла голос — и продолжала упрямо идти вглубь, не видя ничего, позабыв об усталости.

С последней охоты прошла неделя, а он все не возвращался.

Когда она вслед за зрением потеряла последние силы, он подхватил ее, поддержал и не дал ей упасть. И обнял, прижал к холодной груди и шептал, не останавливаясь.

Пытаясь разбудить.

Его голос затих лишь под утро, оставив ее в пустоте, окутанную туманом, близ знакомой дороги. Она не помнила, как вернулась домой, обессиленная и дрожащая от холода — будто с того света.

***

С тех пор лес говорил с ней каждую ночь.

Она затыкала уши, пыталась заглушить его, перебивать, говорить без остановки, петь, кричать, но ничего не помогало. Между ней и Голосом не существовало преград. Голову заполнял чужеродный звериный рев, он был громче ее собственных мыслей, громче грома и яснее человеческих слов — он гудел внутри, сжимая ее сердце тисками холодных приказов.

Он хорошо ее запомнил.

Он ждал ее.

Он звал.

И только утром звонкое пение птиц рассекало гул и рев, возвращая ей волю.

***

Кроны высоких деревьев сплетались, окутывая землю плотными тенями.

После многих месяцев брат так и не вернулся, а звериный Голос не оставлял ее ни на день.

Туман следовал за ней, не отставая. Не замечая холода, она степенно шла по густой траве, углубляясь в ночной лес.

И слабый шепот, умолявший вернуться, затих под ласковым рыком.

Святыня

Тяжелые двери храма распахнулись, и алый свет прорвался внутрь.

Арей ступал тяжело, с его лица текли струи пота. Изможденный, он все шел, не спуская с нее гневного взгляда; девушка сидела в центре, окруженная тонкими водопадами, нисходящими по стенам. Стекая, они все соединялись в чаше мраморного бассейна подле нее — недвижимой, сокрытой белоснежной вуалью.

Приблизившись, Арей раскинул руки и прокричал во всю силу своих легких:

«Нет больше твоего священного огня!»

Эхо его голоса сотрясло храмовые стены и, затихая, оставило оглушительную тишину.

Запрокинув голову, Арей слушал ее, прикрыв глаза.

Вода переполнила мраморную чашу, расходилась по полу большими полукругами.

«Я положил ему конец,» — продолжил он тихо, — «Раз и навсегда. Твои глупые девки не скоро забудут, как чаша с пеплом разлетелась вдребезги».

Он поднес ладонь к уху, чуть обернувшись к дверям позади. Снаружи, в ночи, бушевало пламя, пожар пожирал город.

«Слышишь? Это они, ревут во весь голос, взывая к твоей богине».

Арей посмотрел на нее, смиренно сидящую на коленях, сверху вниз.

«Ну, и что ты скажешь мне теперь?»

Она молчала, все так же прижав бледные ладони к своей белоснежной груди.

Он дрогнул. Замахнувшись на нее в гневе, он едва не ударил ее, срывая белую вуаль, получая, наконец, ответ, но вдруг замер, будто оглушенный.

Вся бесконечная злоба и ярость опустилась ему на плечи. А она продолжала сидеть — спокойная, милосердная. Он не видел, но чувствовал на себе ее внимательный, сострадательный взгляд.

Нестойко, пошатываясь, он прошел по воде, заполонившей уже весь храмовый зал. Арей опустился перед ней, простирая к ней обожженные, дрожащие руки.

— Теперь ты можешь быть моей, — шепнул он, приблизившись к ее лицу. Едва дыша, кончиками пальцев коснулся ее губ, но почувствовал лишь холод.

И, опустившись на пол, положил голову ей на колени и закрыл уставшие глаза.

Статуя хранила молчание, продолжая нежно и таинственно улыбаться из-под белой вуали.

Дровосек

— Опасно гулять в лесу одной.

Девочка скинула капюшон, чтобы лучше рассмотреть незнакомца. Человек в рабочей одежде сидел на пеньке, его лицо блестело от пота. Он переводил дыхание, уперев руки с закатанными рукавами в колени, и изучал гостью равнодушным взглядом. Нарубленные дрова, сложенные ровной стопкой, покоились у его ног.

— Вы дровосек?

Он кивнул.

— И живете здесь совсем один?

Снова — кивок.

— И вам совсем-совсем не страшно? Лучше ведь жить близ людей. В лесу бродят волки, а можно набрести и на медведя.

Человек усмехнулся, кивнув на торчащий из древесного ствола топор.

— Пусть нападают. Если осмелятся, — он сощурился. — Вот ты, будь ты волком, напала бы на меня?

Девочка замотала головой. Он усмехнулся, склонив голову, не сводя с нее холодных глаз.

— Разумно.

Вдруг он хлопнул по коленям и поднялся, взял полено и поставил его на пень.

— Так что ты делаешь в лесу, раз говоришь, что здесь так опасно?

— Мне нужно отнести это бабушке, — девочка подняла корзинку, прикрытую красным платком. Сама она облокотилась на пирамиду из сложенных дров и смотрела на дровосека, что повернулся к ней спиной. — Она захворала.

— Значит, тебе надо спешить, — сказал он, и занес топор над головой. Удар — две деревяшки рухнули по разные стороны пня.

— Я уж два года, как хожу к бабушке этой дорогой, но ни разу не видела здесь ваш дом.

Он посмотрел на нее из-за плеча — светло-карими, почти янтарными глазами. Взял другое полено, снова поставил на пень.

— Значит, ты плохо знаешь этот лес.

Удар — деревяшки упали на влажную землю.

— Но этого не может быть! — девочка обошла дровосека, встав с ним лицом к лицу. — Каждую неделю, — она указала в сторону, — я сворачиваю у этого самого камня, и...

Она взглянула туда, откуда пришла, но не узнала округу. Человек смотрел на нее и улыбался, показывая свои белоснежные зубы и заостренные клыки.

Выронив корзинку, девочка было отступила, но дровосек схватил ее за плечи и удержал на месте. Склонившись к ней, прошептал:

— Жаль, бабушка расстроится.

Она вскрикнула, когда когти вонзились в кожу.

Волчья тень, темная и плотная, накрыла ее.

Царевна-лягушка

Царевич рухнул в кресло, закрыв бледное лицо ладонями. Шкурка, вспыхнув разноцветными огнями, иссохла и рассыпалась пеплом, загасив и весь камин. Разом вся комната погрузилась во тьму и тишину.

Закончилось: ночи без сна, кошмарные видения наяву, звон в ушах от ее сладкого голоса — всему пришел конец.

Он спасен.

Недавний смех отца и всех прочих гостей никак не шел из памяти. Они издевались над ним, выставляли посмешищем — даже не представляя, с чем ему приходилось оставаться наедине.

Как они вздыхали на пиру этой ночью, не смея отвести взгляд, когда она вышла танцевать. Лебедушка, пальцы тонкие, золотые сережки едва трепетали — настолько плавными были ее движения. Их затуманенные иллюзией глаза слезились от счастья. Она их всех очаровала.

И только царевич заметил, как она избегала касаться серебряной посуды.

Именно тогда он понял, почему она не тронула его ни в первую, ни во вторую ночь, пока завеса обожания и необъяснимой любви еще держала в тумане его разум.

Он отнял руки от лица и сквозь кафтан коснулся места, где на груди висел серебряный крестик.

Когда в следующую секунду его оглушил внезапный гром, царевич вздрогнул, но не почувствовал страха. Его берегло, и он чувствовал себя защищенным, чувствовал праведную силу, что невидимым помощником стояла за его спиной.

Крик нечисти, — вопль ведьмы, — тоже не обратил его в ужас.

Но он понял, что с тварью еще не покончено.

Это только начало.

Омут

В тихом омуте черти водятся, да беснуются тени мрачные, Не спасешься от них иконами, ни закрыться фатой прозрачною, Оторваться от них удастся нам, коль отплатишь за то услугою. Не достанется им красавица, защищу тебя, убаюкаю.

Хрупкий разум как будто стеклышко, трепет крыльев над ярким пламенем.

Что ты прячешься, мое солнышко? Подойди ко мне, поцелуй меня.

Поиск

После долгой паузы ведьма, наконец, заговорила. "Здесь," — тонким пальцем указала на светлую поросль среди лесной прогалины.

Эвелин осторожно подошла ближе. Ни при каких обстоятельствах она бы не отличила эту точку от любой другой в чаще, но, чем дольше всматривалась в указанную точку, тем больше подмечала непривычных закономерностей. Здесь скопление белесых цветков обрело форму угловатой и симметричной фигуры. Словно вписанная в круг, "захлестывающая" за края пентаграмма.

Ведьма приблизилась, не опасаясь повредить узор, опустилась на колени и распростерла ладонь к земле. Эвелин замерла поблизости, чтобы не мешать, и приготовилась к непредсказуемому. Темноволосая ведьма понимала, что делала, осталось дождаться результата. Пока что она молчала. Это тоже было огромным облегчением. Не хотелось отвлекать ее лишний раз, но Эвелин уже поняла, что дамочку раздражает буквально что угодно.

Что ж, проводя расследование, они обе до сих пор были целы, и их вынужденный тандем даже вот-вот принесет плоды.

Ведьма плавно сместила руку, проводя по воздуху, будто по водной глади, и Эвелин показалось, что за ее тонкими пальцами действительно потянулись длинные волны. Это было красиво. Не то, чтобы Эвелин не доводилось видеть то, чего нет на самом деле — но это зрелище завораживало: гибкие руки, движения — техничные и в то же время элегантные. Сама эта ведьма показалась ей не просто грубой и бессердечной напарницей, а по-своему... Прекрасной.

Шум позади заставил Эвелин повернуться с луком на изготовку. Это не походило на птиц или зверей, и предчувствие вопило, что это был недоброжелатель.

— Я проверю, — произнесла и пожалела об этом. Перехватила ведьмин взгляд, говорящий: "Не отвлекай, идиотка".

Что ж, может быть, они наконец обнаружили что-то полезное.

Или кто-то, замешанный в пропаже, обнаружил их.

Сокровища спящего замка

Сквозь заросли приходится прорубаться. Древние стебли будто окаменели, перемежаются, как плетеная ограда: и в стороны, и ввысь, загораживая солнце. Проклятое королевство, поросшее терновником.

Что брат надеялся здесь найти?

Не помню, сколько углубляюсь в глушь, но все ближе громада замка — а позади сужается терновый коридор, туннель из шипованных лоз, то и дело обрывающих плащ.

Витражное оконце башни ловит солнечный блик, но мне показалось. Время словно остановилось, и с каждым часом мрак не наступал — магический теплый закат замер здесь навечно, скрывшись за королевским дворцом, отчего тот казался черным на фоне розовых сумерек. Продолжаю отвоевывать путь, шаг за шагом, взмах за взмахом отцовского меча — все, что осталось из богатств в нашей семье.

Сначала дед, за ним отец, а потом и самонадеянный брат отправились на поиски сокровища. "Вот у меня наверняка получится", как же. Повторить судьбу наивного дурака, поверившего в сказки?

Я пошла, чтобы вернуть его и разорвать эту дурную традицию. Вдруг и мой собственный будущий сын с восторгом сиганет в пропащие земли за проклятым богатством навеки уснувшей принцессы.

Мертвой принцессы.

Однако, чем ближе к замку, тем больше таяла моя надежда найти брата живым.

Тревожные мысли после бессонных ночей рисовали его, обездвиженного, оплетенного с головы до ног лозами дьявольских кустарников — с несколькими бутонами нежных роз у сердца, будто оплакивая его.

В окне снова блеснул свет, и на этот раз я точно заметила по ту сторону чью-то тень. Это его кольчуга поймала отраженный свет умирающего солнца?

Или камни в королевской короне?

Река

Подбежав к берегу, он чуть не рухнул, споткнувшись, но все же неловким прыжком оказался на другой стороне. А она, подойдя, остановилась, не сводя глаз с узенького потока прозрачной воды.

— Ну, прыгай! Тут рядом, от леса рукой подать, отогреемся, поедим...

— ...Не могу.

Босые ноги ее под легким летним сарафаном только сейчас задрожали. И он только сейчас, глядя на нее со стороны, подумал, как это странно — глубокой осенью потеряться в лесу, в таком чистом, белоснежном платьице. Ограбили, наверное? Бедняжка.

— Можешь, тут недалеко же. Чуть оттолкнись, и все. Ну! — он протянул ей руку, пересекая проток — и она отшатнулась от него, как от огня.

— Нет! Не хочу я туда. Лучше ты обратно.

Он нахмурился. Все четче проступало подозрение, ощущение опасности — кто она? Нашел ее в лесу, одну, потерявшуюся, отощавшую. Но ее руки были теплыми, щеки — румяными, как она не озябла, когда его, одетого в полушубок, всего трясло? Но все в нем противилось мысли оставить ее на волю темной чащи, диких зверей и беспощадных холодов. Он увидел ее и полюбил, он должен был ее спасти.

Отшагнув для разбега, он уже было прыгнул обратно — но что-то его удержало, что-то внутри него ёкнуло, дернуло к земле. Ее глаза были желтыми, змеиными, ликующими в момент, как он бросился через реку — и страх зажегся в нем, бурей разнесся по всему его телу.

— Нечистая...

Шипение.

— Сгинь!

Она отклонилась от него, извиваясь, и отступила вглубь леса, пронизывая хищными глазами.

Он дышал тяжело и часто, отвечая тем же — отходил от берега, все ближе к знакомой тропе. И, когда незнакомка скрылась во тьме, он, весь дрожа, развернулся и бросился прочь.

Два золотых огонька горели во тьме, провожая его яростным, голодным взглядом.

Спасенный принц

Ледяные волны обезумевшего моря накрыли его, соленая вода хлестнула в нос, рот и уши. Буря и гром стали вдруг гулом.

Водоворот из обломков недавнего корабля неуклонно тащил его в бездну. Где верх, где низ? Все черно. Широко распахнутые глаза не находили разницы, не видели света. Ни луны, ни звезд не различил бы он из-за грозовых туч.

Испугавшись смерти, он рвал руками плотную воду, но ослабевшее тело уже не слушалось его.

Принц тонул, и все, кто отправился вместе с ним с берега, по капризу моря последуют за ним и на дно — горькая верность, ироничная преданность.

Сознание еще трепетало в нем, но замерло в ожидании конца. Последние пузырьки воздуха скользнули по лицу — но уже не было сил, не было воли, не было ничего, кроме тьмы, холода и страха.

Смерть коснулась его губ, объяла лицо ледяными пальцами, принимая в объятия — мягкие, нежные. Утешительные.

***

Он пробудился на берегу, окоченев от холода раннего сизого утра. Мундир превратился в тяжелые, пропитанные кровью и солью лохмотья, все тело дрожало и ныло, многочисленные царапины саднило от соли.

Может ли мертвец чувствовать столько боли? Ледяные губы посинели, он коснулся их бледной рукой. Он был жив.

Принц вскочил с песка на неверные ноги, тут же упав в подступающую волну. Ледяная вода будто обожгла, приведя в чувство.

Да, он выжил.

Это было похоже на чудо. Он оттащил свое ознобшее тело подальше, на сушу, схватился за нос рыбацкой лодки и вскарабкался по нему, вставая. Если выжил он, то вдоль берега наверняка найдутся и другие. Свет надежды озарил его разум, освободившийся из тьмы беспроглядной бездны.

Обязательно должны быть и другие, повторял он, будто в бреду. Следы от босых ног на песке тут же наполнялись водой.

Не мог он выжить чудом, единственный, видевший смерть своих отважных соратников — и свою.

Он не мог их предать.

Он искал еще долго, пока слабые ноги вновь не изменили ему.

***

Когда рыбаки нашли принца лежащим у непроходимых скал, то удивились, но не его лохмотьям и ранам — а ожерелью на его груди из жемчуга и раковин, поросших мхом с морского дна.

Мотылек

Еще один безумный и неосторожный шаг. Вдруг осознав, что сделала, винишь меня во лжи? Не стоит из учителя теперь лепить врага — я чутко защищаю то, что мне принадлежит.

О, беспокойное дитя, что рвется на огонь, чем дальше темною тропой — тем гуще будет мрак. Станет ли больно мотыльку, коль я сложу ладонь?

Переживет ли мотылек, коль я сожму кулак?

Заточенные

Знакомый маршрут, но листву вдоль стен не узнать. Буйный рост покроет зеленью все углы, гибкой лозой обовьет древнюю печать. На фамильном гербе не прочтешь ни строки молитв — цитаты священных текстов и клятв служить, храня в строгой тайне то, что сокрыто с глаз.

Но кому же из смертных удастся их пережить?

Мановение рук и чарующих сердце фраз, после долгих разлук и всех рвущих за сердце зим, тихим шепотом будит в памяти дев садов.

Колыбельные смолкнут, сменяя тоску на гимн, и давно позабытые вскоре проснутся вновь.

Золушка

Мне для скорби своей никак не найти слова. Подле склепа — ни птицы, ступени его пусты. С каждым днем размываются в памяти голоса, С каждым днем забываю все больше твои черты И как раньше ладони полнились от зерна, В золотых волосах сиял вольного солнца луч, — Как теперь же вся кожа от свежей золы черна, Не видно намека на свет среди плотных туч.

Сколько горе мое травит-давит и мутит кровь? Горсти пепла утянут пятна чернил ко дну. Ты говорил, что вернешься, обнимешь вновь, — И навсегда оставил меня одну.

Кувшинка

На зеркальной глади тень лепестка. Не видно у озера ни цветка, ни ростка, ни куста, шипа диких роз. Лишь умолкнув, едва слышен трепет слез, напуская озноб, голос тишины и скорбный, терзающий звук мольбы вдруг пронзит одинокий и тихий плачь:

Кто ты, путник? Спаситель? Или палач?

Отыскав меня там, где цветов полно, он забрал себе, потащил на дно, поглотил бутон ледяной волной. Кто же, кто волшебство сотворит со мной?

Кто заметит в иле мои следы? Кто коснется, отыщет во тьме воды? Кто споет, пробудив мою душу вновь?

Кто поселит в сердце моем любовь?