Проклятие: о кукле и её колдуне

Глава 1

Предисловие

Задумывались ли вы над тем, почему называемся мы «человек разумный»? Не слишком ли высокое у человечества самомнение, чтобы именовать свой вид разумным?

Человек страдающий.

Человек ищущий.

Или, быть может,

Человек страшащийся?

Герои этой истории не способны послужить моральным ориентиром по той простой причине, что все они — всего лишь простые смертные в жестоком, кровожадном мире, который не ведает никаких правил и границ. Слепая длань судьбы, безжалостная воля случая и нескончаемая боль, которую испытывает всякий раненый человек, — вот что движет людьми. Одинокие и потерянные, они ищут любую дорогу, которая выведет их хоть куда-нибудь, и, сами того не желая, причиняют страдания себе и другим.

Глава 1

Эа-Лиа был известен как край мифов и легенд.

Величественный Город-Лабиринт, вырезанный прямо в скалах, окружённый океаном, он возвышается над водной гладью, ярко вырядившись в захватывающие архитектурные пейзажи, и приглашает к себе путников, предрекая лишь счастье и тёплый приём.

Однако не стоит так быстро верить его пышным садам и обольстительным сладкоголосым девицам. Лабиринт с радостью сожрёт всякого вместе со всеми потрохами, если вдруг представится такая возможность.

Город-хищник, земля-людоед — этот неповторимой красоты плотоядный цветок растёт посреди океана и буйного тропического леса в ожидании своей несчастной добычи, а недостатка в ней у него никогда не было.

Не так уж и далеко от этого удивительного и страшного места — через пролив, в глубине континента — располагался небольшой магазинчик, известный своими мастерами резьбы по красному дереву. Здесь, среди лавок, сплошь принадлежащих выдающимся мебельщикам, скромно пристроился маленький магазинчик с игрушками.

В магазинчике, который был полон корабликов, солдатиков, фарфоровых леди, стоял невысокий гробик. Но никто не мог сказать, что за загадка таится в нём уже столько десятилетий.

«Должно быть, там мумия убитого ребёнка», — перешёптывались местные жители между собой ровно до того момента, пока хозяин лавочки, наконец, не решил, что готов показать миру одну из самых удивительных и загадочных вещей, которые кому-либо доводилось увидеть в жизни — Астильбу.

Высокая кукла — ровно под размер этой страшной деревянной коробки — теперь красовалась на главной витрине магазина и задумчиво смотрела вдаль стеклянными глазами. Её роскошные одежды уже были проданы хозяином лавки в голодные безденежные годы давным-давно. Выцветшее детское платьице теперь заменяло роскошные наряды, но совсем не умаляло красоту удивительной игрушки. Многим казалось, что взгляд у Астильбы точно живой. Однако это был вовсе не ловкий обман искусного мастера. В кукле и правда томилась живая душа. Запертый человек — вот кем была Астильба на самом деле.

Заточённая в своей тюрьме, душа страдала, но потерять разум и всякое ощущение действительности ей было, увы, не суждено. Так стояла Астильба в углу, а затем и вовсе переехала на витрину, не в силах ни пошевелиться, ни согнуть свои белые пальчики, на каждом из которых виднелись превосходно выполненные суставы. И зачем так старался человек, создавший эту куклу, если не для того, чтобы могла она эти суставы согнуть: пошевелить рукой, сделать шаг вперёд или поднять голову? Вероятно, для того чтобы детям было интереснее ею играть.

Недвижимая кукольная оболочка, неживое тело — вот он, истинный гроб, из которого не было выхода. И даже смерть не желала смилостивиться над Астильбой и протянуть ей руку помощи.

Плакать Астильба тоже не могла, ведь и этого не было в ней предусмотрено. Так бесконечной вереницей тянулись друг за другом годы, заставив несчастную душу окончательно потеряться в хитросплетениях времени. Загадочная история странной игрушки исказилась и давно канула в забытье. Но местные жители бережно хранили в памяти имя Астильбы и с ласковой улыбкой произносили его, если вдруг волей случая приходилось наведаться в лавку, где она стояла, точно бессменный караул.

Одним ясным утром, когда солнце взошло и жители города уже суетливо сновали туда-сюда, хозяин лавки широким гостеприимным жестом распахнул двери своего магазина. Насыщенный морской водой воздух радостно ворвался в небольшое помещение. Астильба, конечно, не могла ничего почувствовать, ведь искусственное тело не было приспособлено и для этого.

Хрупкая утренняя тишина вдруг рухнула под натиском звенящих возгласов:

— Дедушка! Здравствуй!

Послышался топот детских ножек, и двое маленьких очаровательных сорванцов тут же создали немыслимое столпотворение.

Старик не смог даже поздороваться с внуками как следует — в каждое следующее мгновение их тёмные кудрявые головы мелькали в противоположных углах лавки.

— Я видел сон. Высокий человек сказал мне, что, когда я вырасту, Астильба станет моей женой, — воскликнул мальчик и, подскочив к кукле, поцеловал её в безжизненную щёку.

Мать малышей рассмеялась.

— Ну конечно, дорогой, обязательно, — откликнулась она и тут же обратилась к отцу с какими-то своими вопросами.

Что-то изменилось в тот момент. Что-то, что была способна заметить только одна Астильба.

Неожиданно для себя самой кукла повернула голову и испугалась сама себе. Что случилось? Не иначе как сломалось наконец её ненавистное тело? Нет, не сломалось. Однако этот невинный поцелуй явился причиной, по которой пошла трещина по страшному заклятью. Закованная в искусственное тело душа пробудилась ото сна.

— Мама! Астильба шевелится! — воскликнул старший из мальчиков и ткнул пальцем в куклу.

— Конечно, шевелится, — немедленно согласилась мать, даже не повернувшись.

Усилием воли кукла попыталась согнуть пальцы, те подчинились не сразу. Наконец ей удалось поднять руку на уровень глаз, но внезапная радость от возможности увидеть свою собственную руку вновь обездвижила её.

— Мама! Дедушка! — завопили дети, сходя с ума от радости, — вы посмотрите! Только гляньте! Астильба шевелится!

Взрослые, слишком увлечённые своими разговорами, не спешили верить в эти глупые выдумки и тут же поставили разыгравшуюся детскую фантазию на место:

— Да замолчите вы уже, шкодники!

Вспомнив, что материнское терпение прочностью не отличается, оба надулись, замолчали и выбежали прочь из лавчонки, чтобы продолжить свои игры на улице.

Астильба вновь осталась наедине с собой.

Когда на городок опустился вечер и объял его буйным разноцветием сумерек, а покупатели и хозяин магазина разошлись ужинать, Астильба вылезла из своего гроба и, неуклюже задевая всёна своем пути, покинула лавочку.

Очутившись на улице, она огляделась и удивилась тому, как огромен мир — никогда прежде ей не случалось выглядывать дальше магазинной витрины. Но куда теперь она собиралась идти? Что собиралась делать с той свободой, которая вдруг так неожиданно свалилась на голову? На эти вопросы ответов у неё не было.

Багряный свет вечерней зари быстро потухал, уступая место душной и влажной ночной темноте. Астильба почувствовала, как тревога закралась в душу и засела там, точно червячок в яблочной сердцевине. Кому нужна кукла? Кто не испугается и не запрёт её обратно в украшенный алыми цветами гроб, а проникнется сочувствием и подскажет, куда податься и где найти себя?

— Вот уж действительно… Теперь понимаю, почему одной свободы мало, — рассудила она вслух. — Оказывается, нужны ещё и цели.

Чтобы не пугать людей и не накликать на себя беду, Астильба стащила с какой-то старой телеги прохудившуюся холстину и набросила на себя в надежде остаться неузнанной. Так, спотыкаясь на каждом шагу, она засеменила в сторону леса.

Очень скоро деревья обступили куклу со всех сторон и загнали к берегам небольшой бурной речушки — этот жалкий на вид ручеёк отличался крутым нравом и не щадил никого, кому выпало несчастье хлебнуть его ледяных вод.

— Сыночки! Где вы? — раздался жалобный крик где-то совсем рядом.

Душа Астильбы вздрогнула.

Ужасные рыдания время от времени срывались в жалобное завывание. Плакала женщина.

— Что случилось? — испуганно пролепетала Астильба и застыла на месте.

В ту же самую минуту из чащи вышагнула высокая растрёпанная фигура в странных одеждах. Совсем ещё молодая женщина, заливаясь слезами, отчаянно искала своих детей.

— Где вы? откликнитесь? Родные мои!

Вдруг она потеряла равновесие, упала в траву и, уже не находя в себе сил подняться, принялась шарить по земле. Слова мольбы и плач слились в страшный монотонный стон.

Медленно подойдя к несчастной, Астильба хотела было легонько коснуться её плеча, но, не научившись ещё управлять собственным телом, случайно ударила женщину по голове.

— Вы ищете своих детей? Что произошло? — участливо спросила кукла и торопливо прижала руки к груди.

— Да, — слабо отозвалась незнакомка. — Помогите мне найти их. Два мальчика…

Тронутая чужим горем до глубины души, Астильба начала расспрашивать её о том, что случилось, как выглядят дети, ранены ли они. Но незнакомка как будто зациклилась на одних и тех же словах, не слышала никаких вопросов и не давала новых ответов.

Оставив несчастную в покое, кукла решила приступить к поискам. Двое мальчиков. больше она ничего не знала. Заглядывая под каждый куст, Астильба шла вниз по реке. Любое телодвижение давалось кукле с огромным трудом — несмотря на то, что её искусственное тело было неспособно утомиться, какая-то более глубокая усталость вдруг сразила её, заставив обессиленно рухнуть на землю.

Когда взгляд Астильбы вновь остановился на бурных потоках своенравной речки, в голове мелькнула безнадёжная мысль о том, что бедные дети, должно быть, уже находятся совсем в другом месте.

— Я следую по течению, значит, иду в верном направлении… — сказала она себе, чтобы найти в себе силы продолжить поиски.

— Что это ты делаешь? — вдруг услышала она насмешливый голос над самым ухом.

Кукла обернулась, но никого не увидела.

— Подними голову, — подсказал голос.

Астильба подняла синие стеклянные глаза и увидела парня лет восемнадцати, который опасно стоял на скользком, покрытом мхом камне. Одной рукой он держался за сук над головой, а второй оттягивал вниз воротник, который, должно быть, сдавливал горло.

— Зачем ты залез так высоко? — поинтересовалась она с недоверием.

— Неужели не видишь? Собираюсь повеситься, — торжественно объявил юноша. — Ты мне мешаешь. Уйди.

Глава 2

Астильба растерялась. Приглядевшись, она с изумлением обнаружила, что в потёмках приняла удавку за воротник, и теперь почувствовала себя ещё более неловко. Проведя в кромешном аду всю жизнь, она с глубоким уважением и даже трепетом отнеслась к желанию юноши. В ту же самую минуту по душе разлилась невыносимая, чёрная тоска: то была зависть.

— Простите… Извините, пожалуйста. Вешайтесь на здоровье, — пробормотала она, поднялась со своего места и собралась было удалиться, чтобы больше не отвлекать незнакомца от столь важного дела, как вдруг он окликнул её:

— Ты не ответила на мой вопрос, — этим праздным любопытством юноша как будто пытался незаметно сам для себя выиграть ещё хоть несколько минут жизни.

— Помогаю… Тут недалеко женщина…

— Ха! Не трать своё время, — перебил её парень и махнул рукой. — Йорона ходит по берегу и ищет своих детей уже очень давно. Она не человек, а всего лишь призрак. Никто не помогает ей, потому что всем известно, что она сама их утопила.

— Но почему?!

— Давным-давно эти края жили свободно. Но когда до них дотянулась жадная рука Города-Лабиринта, все резко изменилось. Лийцы высадились здесь и колонизовали его, взяли себе местных женщин. Йорона была одной из них. Однажды завоевателю пришлось возвращаться в Лабиринт, и он сказал, что увезёт с собой своих детей. Они больше никогда не увидят родной берег, не заговорят на родном языке. Обезумевшая женщина утопила их в этих холодных водах. И с тех пор бродит, неприкаянная, плачет и ищет.

— Что-то здесь не сходится. Я говорила с ней по-лийски, — это язык, на котором говорят в Лабиринте. Я точно знаю, — возразила кукла, пытаясь подловить своего странного собеседника.

— В том вся ирония: на лийском языке говорит народ, в памяти которого Йорона теперь живёт. Она проиграла, потому что теперь, сотни лет спустя, все здешние дети знают только лийский. Но вместе с тем она достигла своей цели, потому что её собственные сыновья никогда так и не заговорили на наречии завоевателя, не ступили на его землю — пусть даже это земля их отца. Что могла сделать несчастная поруганная девушка? Как могла выразить свой яростный протест? Только так, наверное.

Это всего-навсего старый миф. Не спеши принимать так близко к сердцу страшные легенды об отчаявшихся матерях-убийцах. Говорят, что не было никогда этой женщины, а все эти сказки были придуманы лишь затем, чтобы пугать непослушных ребятишек.

Астильба, поражённая историей Йороны, покосилась в сторону реки.

— Хоть это и призрак, как ты говоришь, она, должно быть, страдает.

— Ещё бы. И она заслужила. Шутка ли, утопить собственных детей! Они, наверное, не были готовы жертвовать своими жизнями за идеалы сходящей с ума матери.

Некоторое время кукла и загадочный самоубийца стояли молча.

— Как тебя зовут?

— Астильба.

— О! — обрадованно воскликнул тот и полез в карман. — У меня для тебя есть письмо. Понятия не имею, откуда оно у меня и кто автор, но, полагаю, я должен передать его тебе.

Чтобы не снимать с шеи удавку и не покидать вершину камня, мальчишка швырнул кукле запечатанный конверт.

«Что за странный лес?! — пронеслось в голове у Астильбы. — Призрак-детоубийца веками ищет своих мёртвых малышей, весёлый удавленник передаёт мне нежданные письма… Кто вообще мог бы отправить письмо? Неужели кому-то известно о моём существовании?»

Заинтригованная, Астильба подняла с земли конверт, но начавший подниматься шкодливый ветер ловко вырвал его из непослушных искусственных рук, закружил в воздухе и кинул в реку. Шумные ледяные воды с азартом перехватили эту стихийную эстафету и с хохотом утопили бумагу в своих прозрачных недрах.

Печально проводив письмо взглядом, парень поджал тонкие губы и пожал плечами.

— Ну вот, теперь мы не узнаем, что там было написано.

— Ты разве не читал?

— Конечно нет, зачем я полезу в чужое письмо?

— О! Вот это воля, я бы так не смогла! — искренне восхитилась Астильба и бросила взгляд в сторону реки в надежде на какое-нибудь чудо. — Как тебе только хватило духу вешаться, зная, что в кармане лежит письмо, о содержании которого ничего не известно?!

Юноша сразу приосанился. Похвала, очевидно, достигла своей цели.

Вновь воцарившееся тягучее молчание красноречиво свидетельствовало о том, что разговаривать этим двоим было больше не о чем. Нервно переступив с ноги на ногу, парень поёжился и жадно глотнул ртом воздух.

«Как же всё-таки в нём много желания жить!» — с недоумением подумала Астильба. Эти страх и нерешительность, сквозившие в каждом его движении, казались ей верными признаками того, что этот некрасивый парень с испещрённым шрамами лицом смутно надеется на то, что кто-то придёт на помощь, подарит надежду, укажет на новые цели, найдёт утраченный смысл жизни.

Где-то вдалеке вновь раздались отчаянные стенания Йороны. На другом берегу ей ответили волки. Несчастный призрак всё ходил где-то вокруг и искал своих умерших детей. Каэтано — так представился юноша — уронил голову на грудь и вздрогнул от холода.

— Что случилось? — тихо спросила Астильба, боясь спугнуть парнишку. — Почему ты принял такое решение?

— Я потерял дорогого мне человека, — коротко ответил тот и скривил рот. В тот же момент жуткая гримаса горя перекосила его лицо. — Я сам убил его.

Астильба хранила молчание, но Каэтано, очевидно, чувствовал острую необходимость в том, чтобы исповедаться в своих страшных грехах.

— У магии есть своё основание. Её невозможно творить просто так. Дело в силе воли. Только если ты владеешь собой, мир подчиняется тебе. Это настолько сложно, что лишь для того, чтобы просто зажечь одинокую спичку силой мысли, нужны десятилетия упорной работы. Многие несостоявшиеся колдуны так беспощадно истязают себя, что в конечном итоге теряют разум. Кончина их бессмысленна и печальна. Я, охваченный преступной жаждой славы и власти над миром, убил своего учителя, чтобы наложить на себя проклятье, преодолеть его и стать сильнее. Но всё, что я испытываю теперь, это раскаяние и безграничную ненависть к себе. Понимаешь? Я не достоин. Я не должен больше жить!

Кукла сделала шаг вперёд:

— Сделай усилие, спаси себя…

— Ты и представить себе не можешь, что я наделал! Ты не знаешь, что это за проклятье, — прошипел Каэтано, обнажив свои мелкие, как у пираньи, зубы.

— Ты никому не сделаешь лучше, если совершишь ещё одно преступление.

Раздался смех: истерический, безумный хохот, напоминающий более собачий лай, нежели звуки, которые способно издать человеческое существо.

— Глупая кукла, ты не понимаешь, о чём говоришь!

— Что же это за проклятье такое?

Каэтано поднял голову, и Астильба увидела, как лихорадочно заблестели его раскрасневшиеся глаза. Страшный оскал окончательно исказил и без того безобразные черты его лица. То был загнанный в западню смертельно раненый зверь.

— Я не скажу! Иначе ты узнаешь, какое чудовище стоит перед тобой! — рявкнул он и наконец нашёл в себе силы завершить задуманное.

Астильба вскрикнула и закрыла лицо руками.

Ветка резко просела под тяжестью дополнительного груза, и тощее трепыхающееся тело повисло в воздухе. Глухой, прерывистый хрип быстро превратился в протяжное стенание. Веки юноши судорожно сжались, рот широко раскрылся, а лицо приобрело фиолетовый оттенок.

Охваченная ужасом кукла теперь находилась один на один с самоубийцей и не знала, что делать: как помочь? Куда бежать? Как это забыть?

Не в силах стоять и молча наблюдать за тем, как задыхается и в страшных муках умирает человек, она не нашла ничего лучше, чем обхватить руками его болтающиеся ноги. Ветка, на которой висел юный колдун, заскрипела, прогнулась ещё ниже и треснула.

Каэтано рухнул на землю, ударившись головой о камень. Волки на противоположном берегу затихли, и даже ветер задержал дыхание.

Астильба с трудом поднялась и медленно приблизилась к колдуну. Его лицо и одежда, трава вокруг — всё было щедро залито кровью. Кукла обратила лицо к ярко сияющей на огромном чёрном небе луне и попыталась собраться с мыслями. Чувствительная к чужим страданиям, она вдруг снова ощутила, как в душе нарастает смятение.

— Где я оказалась? Что это за место?! — крикнула она в исступлении, обращаясь к безмолвной пустоте, но ей некому было ответить. Только блуждающая неподалёку Йорона возобновила свой вечный траурный плач. Душа Астильбы заболела, заныла и запросилась домой — в темный и тесный увитый цветами гроб, который до сих пор должен был стоять где-то в углу игрушечной лавки.

Глава 3

Когда на востоке пробудилось солнце и его ласковые лучи с боязливой нежностью потревожили беспокойный сон Каэтано, он вдруг закашлялся, перевернулся на бок и застонал. Никогда прежде он не чувствовал себя так отвратительно, как в тот момент: голова раскалывалась, горло нестерпимо горело, руки и ноги отказывались слушаться и теперь болтались, как бесполезные верёвки. А умереть теперь хотелось ещё сильнее, чем прежде.

Астильба сидела рядом, уныло пристроив голову у себя на коленях.

— Больно, — прохрипел он и снова зашёлся безудержным кашлем.

— Пересилить смерть не может быть приятным приключением, — заметила Астильба.

— Это прискорбно, — коротко отозвался Каэтано, не уточнив, сожалеет он о том, что не мог чувствовать себя лучше, или о том, что вообще выжил.

Приподнявшись на локте, он оглядел мир вокруг себя, который, увы, оставался прежним. Невыносимое разочарование переросло в приступ лютой ненависти к себе: заломив руки, он сидел скрючившись, как будто пытаясь вывернуть себе все пальцы и вырвать их с корнем. Всё это происходило в совершенном безмолвии.

— Когда я вижу твою боль, мне начинает казаться, что это и моя боль тоже.

Услышав эти странные слова, мальчишка повернулся к кукле и поднял на неё вопросительный взгляд:

— Зачем ты сочувствуешь мне?

Астильбу озадачил и сбил с толку этот нелепый вопрос: разве можно контролировать сострадание, если оно искренно? Разве преследует оно какую-то цель?

— Не знаю, просто так, — растерянно проговорила она, делая огромные паузы между словами.

— Здесь не принято сочувствовать другим, — грубо отрезал Каэтано и склонил голову, чтобы скрыть своё смущение. — Здесь принято бояться — за свою жизнь, урожаи, будущее, имущество, детей. А люди, как правило, только выступают помехой. В Городе-Лабиринте тебе разве не рассказывали об этом?

— Как ты догадался, что я оттуда?!

Каэтано улыбнулся, и это была настоящая, открытая улыбка. Очевидно, что чистосердечные восхищения куклы были способны вызвать самый живой отклик в его сердце.

— Акцент и манера речи способны рассказать так много, что тебе вовсе необязательно делиться со мной историей своей жизни — достаточно просто говорить о чём угодно.

— Потрясающе! Это и есть колдовство?!

Каэтано рассмеялся, и ямочки заиграли на его ещё совсем детских щеках.

— Как угодно! Прежде я ошибочно полагал, что имя этому волшебному фокусу — простая внимательность.

Солнце начало подниматься над этой прекрасной и плодородной, но такой негостеприимной землёй. Лес, наполненный пёстрыми кружевами цветов, при свете дня выглядел совсем иначе.

— Я — кукла наследной принцессы, меня подарили ей на день рождения, и теперь я хочу вернуться к ней и жить счастливо.

Юноша приподнял бровь в молчаливой просьбе дать больше подробностей, потому как наследной принцессы в Лабиринте не было уже очень давно.

— Маленькая Ипомея, дочь Четырёхглазого Тигра.

Молодой колдун открыл рот от изумления.

— Но они умерли пятьсот лет назад! — воскликнул он. — Да ты — раритет! Это ж сколько можно было бы за тебя выручить?!

Глава 4

— Я желаю вернуться к семье, которой на самом деле принадлежу! — объявила Астильба и поднялась на ноги.

— Значит, держишь путь в Город-Лабиринт?

Каэтано сидел на земле, обхватив руками острые колени, и грел своё отёкшее и отяжелевшее лицо под набирающими силу утренними лучами. Шея молодого колдуна превратилась в один огромный кровоподтёк и теперь представляла собой весьма устрашающее зрелище. Поймав на себе взгляд куклы, Каэтано расправил почерневшие на солнце костлявые плечи и растерянно улыбнулся.

— Не смотри на меня с таким осуждением! — прохрипел он, забыв, что глаза Астильбы сделаны из стекла и неспособны к выражению.

И вдруг он вспомнил, что в Эа-Лиа Астильба не может путешествовать в одиночку, иначе первый же встречный легко объявит её своей собственностью.

— Знаешь, я никогда не видел бессмертных колдунов Алхимика и Фенхель.

— Они не люди?

— Учитель, когда был жив, сказал, что Алхимик есть Мир и существовал всегда, а Фенхель — это не что иное как Цивилизация. Она появилась вместе с Городом-Лабиринтом в тот самый момент, когда Мир и Человечество заложили первый камень. Эти двое суть миф, облачённый в плоть и кровь, который живёт в Лабиринте и правит им. Я бы хотел увидеть Фенхель, чтобы спросить кое о чём. Хочешь, я разделю с тобой путешествие? Вместе веселее, пожалуй.

Кукла с радостью приняла это предложение. Счастье впервые проснулось в её утомлённой душе — скоро она вернётся к своим настоящим хозяевам.

В ту же самую минуту Йорона вышла из зарослей и протянула исхудалые, почти прозрачные руки навстречу юному колдуну.

— Вы не видели моих детей? — обессиленно проговорила она сиплым от многовековых рыданий голосом.

Каэтано покачал головой, взял Йорону за плечи и, заглянув ей в глаза, увидел в них своё собственное отражение. Эта несчастная женщина проклята, и он теперь тоже. «Неужели и я теперь обречён на вечные страдания? Стану ли я мифом или страшной легендой, если вовремя не умру? Нельзя, чтобы о моём проклятие узнали люди».

Йорона вырвалась и тут же скрылась в тёмной листве, но Каэтано ещё долго смотрел перед собой — туда, где она стояла и молила о помощи. Никто не должен узнать об этом поистине кошмарном убийстве, непростом убийстве, которое он совершил. Однако душа требовала исповеди, отпущения этого страшного греха.

— В надежде, что это сделает меня сильнее, я наложил на себя ужасное проклятие… И больше не могу находиться рядом с людьми. Мне плохо. Я опасен для них, — начал было он, и вдруг сердце застучало в висках, а шум бегущей по венам крови оглушил его.

Астильба вся обратилась в слух, но Каэтано не смог заставить себя закончить своё признание.

— Я всего лишь вещь, — напомнила ему Астильба. — Значит ли это, ты можешь находиться рядом со мной?

— Да, — с облегчением в голосе ответил Каэтано.

Когда они вышли из леса и ступили на дорогу, юный колдун почувствовал себя лучше. «Не всё так безнадёжно, — подумалось ему, — нужно увидеться с Фенхель — она обязательно подскажет, а может быть, даже спасёт».

Впервые в жизни Астильба сама шагнула в мир, где провела уже пятьсот лет, и увидела бескрайние гористые просторы, пышное цветение хищных и ядовитых растений, ветвистые дороги, приглашающие заглянуть за горизонт. Всё это казалось ей невероятно прекрасным. Настоящее чудо — иметь возможность находиться в этом мире, видеть его красоту и уродство, самой решать, куда отправиться. Она шагала рядом с Каэтано и беспрестанно щебетала — рассказывала всё, что приходило в голову, и удивлялась тому, что колдун может слышать её, отвечать на вопросы, обращаться к ней. Впервые в жизни она ощутила себя частью этого мира, и не было ничего, что смогло бы превзойти это невероятное счастье.

Для того чтобы добраться до Города-Лабиринта, предстояло попасть в Розу Морских Путей. Это был город, где несколько лет своей жизни провёл Четырёхглазый Тигр, где родилась его дочь, юная хозяйка Астильбы. Это был город, который Каэтано считал своей родиной, потому как память его начиналась здесь — с рабских торгов.

Молодая женщина — сама ещё девочка — сидела и обнимала своего четырёхлетнего сына. Вид у неё был совсем хилый и измождённый: кожа начала приобретать серовато-мертвенный оттенок, а щёки запали так глубоко, что сделали возможным в подробностях разглядеть весь рельеф костей лица. В те редкие моменты, когда рабыня отвечала на вопросы, внимательный собеседник мог заметить, что, несмотря на юный возраст, она недосчитывается по крайней мере половины зубов.

— Мама, — простонал сын жалобно, — дай пить.

Она ничего не ответила — только приподняла уголки губ, чтобы изобразить ободряющую улыбку, и погладила сына по голове — ей было нечем помочь. Мальчик покорно замолчал, понимая, что Шрамщик — так звали главного работорговца в южных землях — будет жестоко и без разбору, как зверь, стегать всех кнутом направо и налево. Сегодня он намеревался продать рабов втридорога и поэтому, сжигаемый заживо сладким и вместе с тем волнующим предчувствием скорой наживы, был особенно зол. Неуёмная любовь к деньгам нашла своё воплощение в огромной горе мышц, и теперь эта грозная фигура мерила шагами пространство вокруг своего живого товара и нетерпеливо потирала ручищи, уже предчувствуя в них приятную тяжесть золота. Несмотря на ранний час, площадь была полна зевак, поэтому, когда часы на башне пробили семь утра, Шрамщик принял решение начинать торги.

Вдруг решив, что один мальчонка будет стоить больше, чем вместе со своей полуживой матерью, работорговец безжалостно отнял у женщины то единственное, что у неё оставалось.

— Умоляю, верните! — отчаянно закричала она сиплым голосом, заламывая себе руки и хватая Шрамщика за полы одежд.

— Замолчи, — рявкнул он и ударил её ногой в грудь, чтобы отпихнуть от себя. Женщина упала навзничь, перевернулась, поднялась на тощих руках и снова уронила голову на землю. Слёзы и голос покинули её, да и последние силы уже были на исходе.

Мальчик, казалось, не понял, что случилось — не заплакал, не начал проситься к матери, даже не обернулся, чтобы подарить ей последний взгляд.

Торги нужно было закончить до полудня, чтобы не попасть под самые жаркие лучи, поэтому Шрамщик начал поторапливаться: солнце уже начинало палить в полную силу, а товар ещё не был распродан.

— Кому смышлёного парня? На вид года три, — объявил великан. — Уже может выполнять самую простую работу. Мелковат, но такие самые живучие! Эй, мамаша, сколько ему лет?!

Подручный Шрамщика схватил теряющую сознание женщину за волосы и грубо растормошил, чтобы привести в чувство.

— Четыре сезона дождей.

— Четыре года, — повторил Шрамщик так, чтобы все собравшиеся на площади услышали. — Отдам за…

Где-то в толпе предложили пять мелких монет.

— Ты хочешь, чтобы я продал тебе человека по цене тощей курицы? — пробасил работорговец.

В ответ на смелое замечание, что сослепу можно и перепутать, люди засвистели, со всех стороны раздались рукоплескания и одобряющие возгласы. Шрамщик оценил шутку и разразился хохотом, больше напоминающим не то раскаты грома, не то залпы орудий.

— И то правда! Издалека лучше видно! Забирай по справедливой цене! — с этими словами он столкнул мальчишку с подмостков. — Колдун, что ли? Ученика покупаешь? — Невысокий коренастый человек поправил шляпу, но ничего не ответил. Впрочем, ему и не требовалось ничего говорить — по его отшельническим одеждам и особенной выправке, свойственной только бродячим чародеям, всё становилось понятно без лишних слов.

Толпа зевак расступилась, колдун взял мальчика за руку и повлёк за собой, но тот лишь широко раскрыл свои огромные глаза и спросил:

— Кто вы?

— Твой учитель.

— Где мама? Где она?

— Забудь о ней. Идём со мной, и я научу тебя удивительным вещам. Ты увидишь мир и покоришь его.

— Не надо! Где мама?! — до смерти перепуганный ребёнок повторял самый главный вопрос, но не получал никакого ответа. Сотни пар глаз, устремлённых на него, и странный незнакомец, который молча уводил за собой, навсегда запечатлелись в сердце Каэтано, и даже теперь, много лет спустя, беспощадно являлись в ночных кошмарах.

Лицо матери, с которой Каэтано провёл первые годы жизни, уже давно подёрнулось мутной дымкой, однако физиономия Шрамщика и незнакомые очертания людей из толпы стояли в памяти, как будто всё произошло вчера. Главная фигура всего этого действа, — а ныне лишь мёртвые кости, совсем недавно захороненные под деревом, — строго вопрошала из-под земли: «Ты искромсал, растерзал, убил меня, своего учителя. Стоило ли оно того?»

— Я не знаю… — отвечал Каэтано, бледнея и еле шевеля немеющими губами. — Не знаю!

Радостный голос беспрестанно щебечущей Астильбы вывел его из транса размышлений. Юноша повернулся к кукле и неожиданно для себя вновь задался крамольным вопросом: а сколько бы за неё запросил, скажем, Шрамщик? В сотни, тысячи раз дороже, чем цену тощей курицы — пять мелких монет. Несправедливо. Почему эти глупые мысли возникали в его голове и вызывали столько боли?

— Шрамщик? Что за странное имя? — вдруг спросила Астильба.

Каэтано пожал плечами:

— Может быть, дело в том, что его тело — это один огромный ожог. Говорят, война искромсала его. А может быть, его так кличут потому, что он щедро одаривает всех кровавыми отметинами, которые не заживают никогда.

— Я желаю вернуться к семье, которой на самом деле принадлежу! — объявила Астильба и поднялась на ноги.

— Значит, держишь путь в Город-Лабиринт?

Каэтано сидел на земле, обхватив руками острые колени, и грел своё отёкшее и отяжелевшее лицо под набирающими силу утренними лучами. Шея молодого колдуна превратилась в один огромный кровоподтёк и теперь представляла собой весьма устрашающее зрелище. Поймав на себе взгляд куклы, Каэтано расправил почерневшие на солнце костлявые плечи и растерянно улыбнулся.

— Не смотри на меня с таким осуждением! — прохрипел он, забыв, что глаза Астильбы сделаны из стекла и неспособны к выражению.

И вдруг он вспомнил, что в Эа-Лиа Астильба не может путешествовать в одиночку, иначе первый же встречный легко объявит её своей собственностью.

— Знаешь, я никогда не видел бессмертных колдунов Алхимика и Фенхель.

— Они не люди?

— Учитель, когда был жив, сказал, что Алхимик есть Мир и существовал всегда, а Фенхель — это не что иное как Цивилизация. Она появилась вместе с Городом-Лабиринтом в тот самый момент, когда Мир и Человечество заложили первый камень. Эти двое суть миф, облачённый в плоть и кровь, который живёт в Лабиринте и правит им. Я бы хотел увидеть Фенхель, чтобы спросить кое о чём. Хочешь, я разделю с тобой путешествие? Вместе веселее, пожалуй.

Кукла с радостью приняла это предложение. Счастье впервые проснулось в её утомлённой душе — скоро она вернётся к своим настоящим хозяевам.

В ту же самую минуту Йорона вышла из зарослей и протянула исхудалые, почти прозрачные руки навстречу юному колдуну.

— Вы не видели моих детей? — обессиленно проговорила она сиплым от многовековых рыданий голосом.

Каэтано покачал головой, взял Йорону за плечи и, заглянув ей в глаза, увидел в них своё собственное отражение. Эта несчастная женщина проклята, и он теперь тоже. «Неужели и я теперь обречён на вечные страдания? Стану ли я мифом или страшной легендой, если вовремя не умру? Нельзя, чтобы о моём проклятие узнали люди».

Йорона вырвалась и тут же скрылась в тёмной листве, но Каэтано ещё долго смотрел перед собой — туда, где она стояла и молила о помощи. Никто не должен узнать об этом поистине кошмарном убийстве, непростом убийстве, которое он совершил. Однако душа требовала исповеди, отпущения этого страшного греха.

— В надежде, что это сделает меня сильнее, я наложил на себя ужасное проклятие… И больше не могу находиться рядом с людьми. Мне плохо. Я опасен для них, — начал было он, и вдруг сердце застучало в висках, а шум бегущей по венам крови оглушил его.

Астильба вся обратилась в слух, но Каэтано не смог заставить себя закончить своё признание.

— Я всего лишь вещь, — напомнила ему Астильба. — Значит ли это, ты можешь находиться рядом со мной?

— Да, — с облегчением в голосе ответил Каэтано.

Когда они вышли из леса и ступили на дорогу, юный колдун почувствовал себя лучше. «Не всё так безнадёжно, — подумалось ему, — нужно увидеться с Фенхель — она обязательно подскажет, а может быть, даже спасёт».

Впервые в жизни Астильба сама шагнула в мир, где провела уже пятьсот лет, и увидела бескрайние гористые просторы, пышное цветение хищных и ядовитых растений, ветвистые дороги, приглашающие заглянуть за горизонт. Всё это казалось ей невероятно прекрасным. Настоящее чудо — иметь возможность находиться в этом мире, видеть его красоту и уродство, самой решать, куда отправиться. Она шагала рядом с Каэтано и беспрестанно щебетала — рассказывала всё, что приходило в голову, и удивлялась тому, что колдун может слышать её, отвечать на вопросы, обращаться к ней. Впервые в жизни она ощутила себя частью этого мира, и не было ничего, что смогло бы превзойти это невероятное счастье.

Для того чтобы добраться до Города-Лабиринта, предстояло попасть в Розу Морских Путей. Это был город, где несколько лет своей жизни провёл Четырёхглазый Тигр, где родилась его дочь, юная хозяйка Астильбы. Это был город, который Каэтано считал своей родиной, потому как память его начиналась здесь — с рабских торгов.

Молодая женщина — сама ещё девочка — сидела и обнимала своего четырёхлетнего сына. Вид у неё был совсем хилый и измождённый: кожа начала приобретать серовато-мертвенный оттенок, а щёки запали так глубоко, что сделали возможным в подробностях разглядеть весь рельеф костей лица. В те редкие моменты, когда рабыня отвечала на вопросы, внимательный собеседник мог заметить, что, несмотря на юный возраст, она недосчитывается по крайней мере половины зубов.

— Мама, — простонал сын жалобно, — дай пить.

Она ничего не ответила — только приподняла уголки губ, чтобы изобразить ободряющую улыбку, и погладила сына по голове — ей было нечем помочь. Мальчик покорно замолчал, понимая, что Шрамщик — так звали главного работорговца в южных землях — будет жестоко и без разбору, как зверь, стегать всех кнутом направо и налево. Сегодня он намеревался продать рабов втридорога и поэтому, сжигаемый заживо сладким и вместе с тем волнующим предчувствием скорой наживы, был особенно зол. Неуёмная любовь к деньгам нашла своё воплощение в огромной горе мышц, и теперь эта грозная фигура мерила шагами пространство вокруг своего живого товара и нетерпеливо потирала ручищи, уже предчувствуя в них приятную тяжесть золота. Несмотря на ранний час, площадь была полна зевак, поэтому, когда часы на башне пробили семь утра, Шрамщик принял решение начинать торги.

Вдруг решив, что один мальчонка будет стоить больше, чем вместе со своей полуживой матерью, работорговец безжалостно отнял у женщины то единственное, что у неё оставалось.

— Умоляю, верните! — отчаянно закричала она сиплым голосом, заламывая себе руки и хватая Шрамщика за полы одежд.

— Замолчи, — рявкнул он и ударил её ногой в грудь, чтобы отпихнуть от себя. Женщина упала навзничь, перевернулась, поднялась на тощих руках и снова уронила голову на землю. Слёзы и голос покинули её, да и последние силы уже были на исходе.

Мальчик, казалось, не понял, что случилось — не заплакал, не начал проситься к матери, даже не обернулся, чтобы подарить ей последний взгляд.

Торги нужно было закончить до полудня, чтобы не попасть под самые жаркие лучи, поэтому Шрамщик начал поторапливаться: солнце уже начинало палить в полную силу, а товар ещё не был распродан.

— Кому смышлёного парня? На вид года три, — объявил великан. — Уже может выполнять самую простую работу. Мелковат, но такие самые живучие! Эй, мамаша, сколько ему лет?!

Подручный Шрамщика схватил теряющую сознание женщину за волосы и грубо растормошил, чтобы привести в чувство.

— Четыре сезона дождей.

— Четыре года, — повторил Шрамщик так, чтобы все собравшиеся на площади услышали. — Отдам за…

Где-то в толпе предложили пять мелких монет.

— Ты хочешь, чтобы я продал тебе человека по цене тощей курицы? — пробасил работорговец.

В ответ на смелое замечание, что сослепу можно и перепутать, люди засвистели, со всех стороны раздались рукоплескания и одобряющие возгласы. Шрамщик оценил шутку и разразился хохотом, больше напоминающим не то раскаты грома, не то залпы орудий.

— И то правда! Издалека лучше видно! Забирай по справедливой цене! — с этими словами он столкнул мальчишку с подмостков. — Колдун, что ли? Ученика покупаешь? — Невысокий коренастый человек поправил шляпу, но ничего не ответил. Впрочем, ему и не требовалось ничего говорить — по его отшельническим одеждам и особенной выправке, свойственной только бродячим чародеям, всё становилось понятно без лишних слов.

Толпа зевак расступилась, колдун взял мальчика за руку и повлёк за собой, но тот лишь широко раскрыл свои огромные глаза и спросил:

— Кто вы?

— Твой учитель.

— Где мама? Где она?

— Забудь о ней. Идём со мной, и я научу тебя удивительным вещам. Ты увидишь мир и покоришь его.

— Не надо! Где мама?! — до смерти перепуганный ребёнок повторял самый главный вопрос, но не получал никакого ответа. Сотни пар глаз, устремлённых на него, и странный незнакомец, который молча уводил за собой, навсегда запечатлелись в сердце Каэтано, и даже теперь, много лет спустя, беспощадно являлись в ночных кошмарах.

Лицо матери, с которой Каэтано провёл первые годы жизни, уже давно подёрнулось мутной дымкой, однако физиономия Шрамщика и незнакомые очертания людей из толпы стояли в памяти, как будто всё произошло вчера. Главная фигура всего этого действа, — а ныне лишь мёртвые кости, совсем недавно захороненные под деревом, — строго вопрошала из-под земли: «Ты искромсал, растерзал, убил меня, своего учителя. Стоило ли оно того?»

— Я не знаю… — отвечал Каэтано, бледнея и еле шевеля немеющими губами. — Не знаю!

Радостный голос беспрестанно щебечущей Астильбы вывел его из транса размышлений. Юноша повернулся к кукле и неожиданно для себя вновь задался крамольным вопросом: а сколько бы за неё запросил, скажем, Шрамщик? В сотни, тысячи раз дороже, чем цену тощей курицы — пять мелких монет. Несправедливо. Почему эти глупые мысли возникали в его голове и вызывали столько боли?

— Шрамщик? Что за странное имя? — вдруг спросила Астильба.

Каэтано пожал плечами:

— Может быть, дело в том, что его тело — это один огромный ожог. Говорят, война искромсала его. А может быть, его так кличут потому, что он щедро одаривает всех кровавыми отметинами, которые не заживают никогда.

Глава 5

До Розы Морских Путей ещё оставалось довольно далеко, но Каэтано решил идти пешком. На все расспросы Астильбы он отвечал сухо и кратко, давая понять, что не собирается рассыпаться в подробностях.

— Разве всё-таки нельзя добраться до Розы Морских Путей морем, а оттуда в Лабиринт? Или сразу, напрямую? — продолжала докучать Астильба.

— Морем это займет… — Каэтано в задумчивости прищурил один глаз. — Около трех дней, наверное. Но мы не сможем так.

— Почему? — удивилась кукла.

— Потому что у меня нет денег.

— Совсем?

— Совсем. Поэтому нам придется идти пешком до Розы, а потом уж раздобудем денег и сядем на корабль. К тому же, раз я всё ещё жив, нам нужно заглянуть в одно место — попрощаться.

Астильба, которая одновременно и боялась, и страстно жаждала новых знакомств, почувствовала лёгкую щекотку где-то на задворках души. То было волнение. Случалось, мимо проезжали телеги, и крестьяне, увидев молодого колдуна, останавливали лошадь, настойчиво предлагая подвезти, но Каэтано всякий раз отказывался.

Если и было в этом мальчишке скрытое обаяние, то Астильба ещё не смогла разглядеть его. И всё же он больше не казался ей таким неуравновешенным и пугающим, как прежде. Да, Каэтано был неопрятен, неаккуратен в словах и действиях, некрасив внешне и даже, пожалуй, жуликоват, но природа не отказала ему в мягкой и отзывчивой душе, и это бросалось в глаза. Да, он исказил свою душу и вывернул её наизнанку. Но всё это он делал во имя своей мечты. Ради которой был готов на любые, самые кровавые и безумные жертвы.

Как раз безудержная мечта стать самым сильным из смертных колдунов в мире и являлась единственной преградой на пути к ней. Юноша рассуждал так: если он хочет стать сильным, то непременно должен воспитывать тело и дух. Однако, раз он хочет стать сильным, значит, осознание того, что он воплощает мечту в жизнь, приносит ему удовольствие. А это, несомненно, развращает и ослабевает душу. В таком случае Каэтано должен отказаться от мечты и вести образ жизни прямо противоположный, который, в свою очередь, изнеживает тело.

Этот замкнутый круг желаний натолкнул Каэтано на вывод, что он попал в западню, и ни при каких условиях ему не удастся достичь истинных высот искусства магии. Только бессмертные колдуны Города-Лабиринта способны на что-то стоящее, ведь они рождены богами, в них нет человеческой природы. Каэтано прекрасно осознавал, что навечно обречён гнаться за заветной целью. В точности как человек, бегущий по земле, гонится за ярким солнечным диском на безоблачном небе. Спросить совета было не у кого, ведь учитель покинул его навсегда.

«Странная кукла с не менее странной мечтой, — вдруг подумалось ему. — Хочет вернуться туда, где её никто не ждёт. Кажется, ей даже в голову не приходит допустить мысль о том, что те, к кому она мечтает вернуться, давно обратились в прах. Но неужели вообще есть нужда кому-то принадлежать и стремиться вернуть давно забытое прошлое, если можно жить свою свободную жизнь?»

Он и не подозревал, что смотрит на мечту Астильбы с высоты своего человеческого взгляда, в то время как кукла могла лишь рассуждать, как вещь, какой себя — справедливо или нет — всегда считала. Она не могла не принадлежать никому, и поэтому понятие свободы не существовало для неё.

Астильба не заметила, что у Каэтано уже два дня подряд во рту не было ни росинки, ведь никогда прежде не испытывала голода.

Астильба, еще с трудом ходившая и спотыкавшаяся почти на каждом шагу, даже если шла по ровной дороге, не могла понять неразумного решения Каэтано — почему он отказывался от помощи крестьян на повозках? Почему не соглашался, чтобы те их подвезли?

— Ну и чего ты постоянно отстаешь? — возмущённо воскликнул колдун, в очередной раз останавливаясь, чтобы дождаться, когда кукла нагонит его.

— Я не ощущаю своего тела, не всегда понимаю, что оно делает. Ты можешь себе вообразить, насколько трудно его контролировать, когда оно такое?

Особо не церемонясь, он взял Астильбу на руки, перекинул через плечо, как если бы она была простым мешком с пожитками, и продолжил путь. Кукла особо и не возражала. Ей, признаться, уже настолько опостылело ковылять, спотыкаясь, по испещрённой выбоинами дороге, что покорно покоиться на плече у Каэтано и смотреть на выпрыгивающие из-под его ног камешки показалось занятием куда более приятным.

Не прошло и часа, как она с изумлением заметила его изувеченные босые ноги. Густо усеянные шрамами, сбитые в кровь, чёрные от загара, они представляли собой зрелище крайне печальное. Сгорая от любопытства, кукла поинтересовалась, почему же он не купит себе пару обуви или, если совсем нет денег, не придумает для себя что-нибудь. На это Каэтано, не скрывая раздражения, ответил, что так он закаляет тело и душу. Столь нелепый ответ заставил Астильбу взорваться.

— Своё тело надо любить, заботиться о нём и беречь. А ты к нему так относишься! — громко возмутилась она.

— Ничего с ним не станет. А если и станет, то невелика потеря.

— Оно одно, другого никто не даст.

К полудню беспощадное южное солнце начало жарить в полную свою силу. Астильба не могла этого чувствовать, но Каэтано уже с трудом переставлял искалеченные ноги и натужно дышал — тяжёлый полдень раскалил воздух, сделав его густым и невыносимо горячим. Довольно большая для простой игрушки, кукла весила гораздо больше, чем он предполагал. И тащить её на себе столь долгое время представлялось непосильной задачей.

— Всё, — прошептал Каэтано и поставил Астильбу на ноги. — Я не сделаю больше ни шагу. — Освободившись от ноши, он покачнулся, но устоял.

— Дальше сама.

— Может, переждать жару где-нибудь? — спросила она. — Кажется, тебе дурно.

На это Каэтано только покачал головой и с лукавой улыбкой натянул не по размеру огромную старую широкополую шляпу ещё ниже на лоб, почти на самые глаза. Поначалу Астильбу коробило, когда она видела его улыбку — диковатую, хищную, потому что вид его ровных острых зубов каждый раз неизменно пугал её, как если бы она видела их впервые. Но, как ни странно, именно егожуткая улыбка станет для неё самой особенной.

Они продолжили свой едва только начавшийся путь вместе под палящим солнцем, развлекая друг друга бессмысленными разговорами, которые Каэтано щедро приправлял фокусами вроде забавно прыгающих вдоль дороги мелких камушков.

— А ты умеешь прямо всё-всё? Всё что ни пожелаешь? — полюбопытствовала Астильба.

— Нет, — ответил Каэтано, смущённо хмурясь. — На самом деле я могу совсем немного, потому что у меня ещё очень слабый дух. Для этого нужно постоянно закалять силу воли, а это, как известно, задача вовсе не из лёгких.

Услышав эти слова, кукла вновь возмутилась.

— Так это поэтому ты совсем не щадишь себя?! — гневно вскричала она. — Специально?!

Каэтано, отвернувшись, развёл руками.

— Ужасно! — продолжала она. — Не просто не ценить, но намеренно губить то, что дано природой. А ведь не у каждого есть такая замечательная вещь, как настоящее тело.

— Возможно, ты и права, — согласился юноша, морщась не то от солнца, не то от неприятного осознания чужой правоты. — Но я не могу иначе, в этом вся моя жизнь. Я не знаю ничего другого и уже никогда не научусь жить как все.

Обогнав Астильбу, он вдруг развернулся и преградил ей дорогу.

— Мы ведь похожи на самом деле, — объявил он, сохраняя на лице серьёзное выражение.

— Чем же?

— Учитель купил меня себе в ученики. Да, я был человеком, но в то же время и не был им, в точности как ты. Не вполне человек, но одновременно с этим и не вещь. Согласен, что это ужасно, но не так безнадёжно, как может показаться с первого взгляда. Каждый из нас может побороться за то, чего не дано изначально, и это выбор. Я принял своё решение и обрёл свободу, которая досталась мне непомерно огромной ценой. Но у тебя свой путь. Поэтому хочешь вернуться в Город-Лабиринт и вновь обрести хозяев. Я твой выбор уважаю, а ты мой?

Уследить за ходом мыслей Каэтано Астильбе было слишком тяжело. Поэтому она, почти сразу потеряв нить рассуждений, перестала стараться понять.

— Утверждай, что хочешь, я всё равно останусь при своём мнении, — буркнула она, когда он кончил говорить и вопросительно взглянул на неё, ожидая ответа.

К вечеру они пришли в какую-то деревеньку, жители которой отличались особенно выдающимся недружелюбием. Когда друзья обошли несколько домов, стало ясно, что никто не угостит странствующего колдуна даже скудным ужином и уж тем более не разделит с ним кров. По крайней мере, бесплатно.

— Ладно, — вздохнул Каэтано, снимая грязную шляпу. — Тогда я поужинаю за твой счёт, душа моя.

Астильба наклонила голову, не понимая, что означают эти слова.

Колдун рассмеялся и достал из-за пазухи флейту.

— Я играю, а ты танцуешь.

— Какие танцы, я ведь даже хожу с трудом?! — испугалась она.

— В этом и заключается вся прелесть мероприятия. Живые куклы не встречаются на каждом углу. Такой диковинки вообще никто отродясь не видывал. Я сяду у подножия фонтана на площади, а ты танцуй как угодно. Нам даже на руку, что ты не умеешь — потешнее будет.

«Как же он без меня до этого жил?» — возмущённо пробурчала Астильба, но вслух возражать не стала.

Ещё не совсем умеющая управлять своим непослушным телом, она представляла собой презабавнейшее зрелище. Только поднявшись на ноги, Астильба, в безуспешных попытках попасть в быстрый ритм мелодии, снова плюхалась на землю под громкие залпы хохота и аплодисментов всё прибывающих зрителей.

— Это успех! — воскликнул Каэтано, когда рукоплещущая публика возмутилась тому, что представление закончилось слишком скоро. — Шляпа, господа, она ждёт вашей награды за наше выступление!

Звонкие монетки посыпались щедрым дождём, хотя все до единой совсем мелкие. Удивлённые жители деревни облепили куклу и странствующего колдуна, наперебой расспрашивая его об удивительном чуде. Как же так устроена эта кукла? Это, должно быть, очень сильное колдовство?! А когда выяснилось, что игрушечная девочка может ещё и говорить, уважение к колдуну едва не превратилось в благоговение. Астильба тем временем терзалась смутными сомнениями. Ей казалось, будто Каэтано поступает не совсем правильно, присваивая успехи куклы себе. Но, сколько ни сомневалась, потребовать объяснений не решилась.

Со временем кукла заметила, что присутствие людей и правда причиняет юноше нестерпимые внутренние страдания: вены на его шее неестественно вздулись, а лоб покрылся испариной. То и дело он судорожно сжимал кулаки, будто борясь с какими-то мощными внутренними порывами. А ещё спустя некоторое время плотно сжал губы, превратив их в тонкую нитку, пересекающую некрасивое загорелое лицо.

Только когда все разошлись, Каэтано вздохнул с облегчением.

— Чем же ты так опасен для людей? — тихо поинтересовалась Астильба. — Вот же ты, весь вечер провёл в центре толпы, и ничего страшного не произошло!

Юноша вздрогнул, словно его ударили током, и до боли в висках стиснул мелкие, похожие на частокол, зубы.

— Знаешь, — медленно проговорил он и странным нервным движением сцепил пальцы с такой силой, что костяшки сделались совсем белыми. — Учитель как-то рассказал мне одну занятную вещь. Если так случится, что под покровом ночи один человек съест другого, то его обуяет безудержный голод, утолить который возможно только человеческой плотью. Жажда эта неиссякаема и безмерна, остановить себя невозможно. Все помыслы человека, повлёкшего на себя это проклятье, устремляются к убийству и…

Раздались приближающиеся шаги, и Каэтано тут же замолк, но кукла всё никак не унималась:

— Я спросила тебя о том, почему ты опасен, а не о том, что рассказывал учитель. Ты, верно, не так услышал.

Брови Каэтано медленно поползли вверх.

— Неужели не поняла? — прохрипел он громким шёпотом. В это самое мгновение потревоженная чем-то стая огромных ворон с криками взмыла в усеянное звёздами небо.

Глава 6

Одиноко качавшийся на ветках густой ядовитой поросли конверт привлёк внимание Астильбы. Каэтано лежал рядом, и первые лучи оказались не в силах потревожить его мирный сон. Небо покрывалось утренним румянцем, а природа медленно сбрасывала с себя оковы ночного оцепенения.

«Снова письмо?» — подумала кукла и не ошиблась. Адресантом был указан некий Печальный Человек. Оставить послание среди смертоносных шипов — умно придумано, если он хотел, чтобы только кукла могла без труда взять конверт.

— Друг, — спросила она, легонько толкнув юношу в бок, — ты случайно не знаешь, кто такой Печальный Человек?

— Чародей, о котором ничего неизвестно, кроме того, что он в своё время был единственным учеником бессмертных колдунов, что живут в Лабиринте. Помолчи, дай поспать.

— Бессмертные колдуны — это Мир и Цивилизация?

— Они самые. Так в народе называют богов Лабиринта.

— Но нам от него письмо, — сказала Астильба.

Услышав это, Каэтано распахнул красные от недосыпа глаза и вскочил на ноги. Он смог поверить в правдивость слов Астильбы только после того, как своими глазами увидел начертанные изящным почерком буквы.

— Быть не может… — пробормотал он, ломая печать дрожащими пальцами.

«Остерегайтесь живущих в страхе, ибо они всех опаснее. Не берите попутчиков, если не уверены, что они будут полезны», — прочитал он и, сбитый с толку, закусил губу. Надо думать, что и прошлое письмо, адресованное Астильбе, но унесённое лихим порывом ветра, тоже вышло из-под его пера.

— Ты точно с ним не знакома?

— Нет, ни разу не видела.

Озадаченный, Каэтано издал короткий нервный смешок, спрятал письмо в карман и поднялся на ноги. Настало время продолжить путь.

К полудню на горизонте замаячили весёлые разукрашенные строения, и этот жизнеутверждающий пейзаж заставил Каэтано приподнять уголки рта в такой улыбке, которую Астильба прежде никогда не замечала на его лице.

«Уж не хранится ли здесь его сердце?» — спросила себя кукла, искоса взглянув на парня.

Оживлённый город, сравнительно большой для здешних мест, показался Астильбе эталоном великолепия и монументальности. Кукла вертела головой изо всех сил и всё никак не могла надивиться окружавшей её красоте.

— Это ты ещё не видела Розу Морских Путей. Да что там Роза, жаль, что ты ничего не помнишь о Лабиринте! Там живёт столько людей, сколько больше нет нигде. Там такая архитектура, какой на всём свете не сыщешь!

Колдун и кукла направились в совсем недавно отстроенный и ещё не открытый для посещений храм Судьбы, чтобы справиться об Аканте — известном и почитаемом в здешних краях живописце.

— Да здесь я! — заорал он, не слезая с лесов. — Не видите, у меня тут двести метров потолка, которые нужно было уже давно закончить, а мы только начали! Занят надолго, ступайте ко мне домой, жена окажет вам радушный приём. Да что вы творите, неучи бездарные?! Всех повыгоняю, всех до единого!

Перепуганные подмастерья, которым были адресованы ругательства, засуетились и зашикали друг на друга.

— Кто это? — поинтересовалась Астильба, когда они с Каэтано покинули храм.

— Мой старый приятель. Отменный работяга и лютый стервец, пока дело не закончено. А так — милейший пьянчуга.

Акант отличался талантом жить гораздо лучше, чем мог себе позволить на самом деле. Небольшой дом с широкой опоясывающей галереей возвышался на холме и ложно свидетельствовал о том, что его владелец — человек небедный. Друзья поднялись по ступенькам, и Каэтано трижды стукнул изящным дверным молотком. За несколько десятков мучительных секунд Каэтано успел насчитать сто ударов сердца, прежде чем дверь отворилась, и за ней показался стройный силуэт хозяйки дома. Непослушные локоны цвета свежепролитой крови обрамляли несравненной красоты отрешённое лицо.

— О, это ты! — воскликнула она с тем вежливым удивлением, какое обычно вырывается само собой, когда приходят неожиданные гости. — Прошу, проходи. Где твой учитель?

— Ушёл.

— Придёт? Скажи, чтобы я распорядилась, на скольких персон подавать обед и ужин.

В знак того, что, кроме него и его спутницы, больше никого не будет, Каэтано покачал головой и переступил порог. Астильба набралась смелости и последовала за юношей. Изнутри весь дом представлял собой одну огромную мастерскую: повсюду были разбросаны угольные зарисовки, неудачные акварели и старые кисти. Повёрнутые к стене огромные холсты занимали пространство и самым бесстыдным образом крали его у обитателей дома.

— Какое счастье, что Акант не занимается скульптурой, — пошутила супруга художника, когда вместе с гостями взглянула на весь этот хаос.

С радостью в голосе Каэтано заметил, что за шесть лет в доме ничего не изменилось.

— Изменилось, — возразила Рубина с лукавой усмешкой и немедленно подала знак рукой. Высокая дородная нянька тут же привела девочку с вьющимися волосами.

— Она очаровательна! — воскликнула Астильба и сложила руки на груди в умилительном жесте.

Каэтано наклонился, чтобы обратиться к малышке:

— Сколько тебе лет?

— Пять сезонов дождей за плечами оставила, — ответила нянька, когда напуганный ребёнок спрятался у неё за юбками.

Каэтано потерял дар речи. Выражение лица юноши мгновенно изменилось, от лица разом отхлынула вся кровь. Поражённый, он повернулся к Рубине, а в широко распахнутых глазах застыл немой вопрос.

— Уведите её, — торопливо распорядилась Рубина, увидев, что Каэтано вот-вот что-то скажет.

— Это… моя дочь?

Молодая женщина беспечно пожала точёными плечами. Астильба опешила, услышав этот вопрос. Сколько же парнишке должно быть лет?

Юноша ринулся туда, где только что в последний раз видел девочку:

— Я хочу взглянуть на неё, поговорить! Это мой ребёнок!

Мгновенно подскочившая Рубина вцепилась юноше в плечо, развернула к себе и приложила палец к губам.

— Замолчи, — прошипела она. — Не приближайся к ней, не разговаривай, не смотри. Тебе же лучше. Она никогда не узнает правды.

Каэтано приложил руку к лицу и отвернулся. Рубина была права и теперь поступала правильно. Но зачем тогда показала? Зачем дразнила?

Увидев полное горечи лицо, Астильба вдруг забыла о том, что шесть лет назад Каэтано, должно быть, соблазнил чужую жену, стал отцом дочери собственного друга и теперь дорогим гостем ходит по их дому, бесстыдно оскверняя своим присутствием каждый угол. В её душе вновь поселилось сострадание. «Неправильно это, — думала она, — не должна я его жалеть. Он поступил ужасно по отношению к этой семье».

Обед прошёл в тягостном молчании. Молодой колдун уныло ковырял вилкой в тарелке и размышлял о том, что совсем не бараньего мяса ему так безумно хотелось. Перед глазами всплыли картины из прошлого — вот то, чего так хотелось. Но нет, он должен держать себя в руках. Только так он сможет стать великим колдуном, а не жалким преступником, коим являлся сейчас.

Кусок не лез в горло. Ожидания, что он ещё раз хоть одним глазком увидит дочку хотя бы за трапезой, не оправдались: малышку не привели к столу. «Чтобы не мешалась», — пояснила Рубина со слабой улыбкой. Это выглядело как пустая отговорка, чтобы подольше помучить убитого новостями гостя.

Нянька ничуть не удивилась очередному распоряжению держать девочку подальше от матери. Она, умудрённая опытом женщина, уже давно смекнула, что Рубина не испытывала к малышке никакой привязанности.

Чтобы поскорее увидеться с другом, Акант оставил подмастерьев трудиться «до той самой минуты, пока руки не отсохнут», и поспешил домой. Между делом поприветствовав жену отстранённым поцелуем в щёку, он сразу потянулся к рукам Каэтано и, взяв их в свои, горячо пожал.

— Уже шесть лет не виделись! — воскликнул он. — Как ты изменился, возмужал! Сколько лет тебе нынче исполнилось? Восемнадцать?

Память не подвела художника. На момент последнего визита мальчишке было всего лишь двенадцать лет, а прекрасной хозяйке дома тогда едва исполнилось двадцать.

С появлением Аканта обстановка быстро оживилась: опасаясь лихого словца в свой адрес, немногочисленная прислуга забегала, а малышка радостно бросилась художнику на руки.

— Папочка вернулся! Поиграй со мной, пока не принесли вино!

Каэтано взглянул на девочку ещё раз и с удивлением заметил, как похожа она на Аканта: пусть даже не чертами лица, но движениями, мимикой — всё это девочка копировала у мужчины, которого искренне обожала и считала отцом. Горячая привязанность между художником и этой малышкой была абсолютно взаимна. Рубине лишь оставалось сидеть в стороне и, отклонившись на спинку высокого стула, взирать на этот праздник жизни и безусловной любви.

«Сейчас напьётся и уйдёт в мастерскую на ночь», — предупредила она колдуна и его спутницу с горечью в голосе. Астильба, которая скучала по своему маленькому уютному гробу как никогда прежде, вскинула стеклянные глаза на рыжеволосую красавицу и увидела, как та искоса взглянула на Каэтано.

Юноша, поймав на себе этот взгляд, ощутил, как предательски запрыгало сердце в груди.

— Пойду покурю, — сказал он, выпрямившись, но в его дрожащем голосе отчётливо сквозила мольба.

— Кури здесь, — в унисон приказали хозяева дома, заставив гостя снова упасть на место.

Каэтано, который в жизни не пробовал табака и носил с собой трубку старого колдуна всего лишь как напоминание об учителе, поджал губы. Делать нечего, пришлось подчиниться.

Предсказание прекрасной Рубины сбылось в точности: не прошло и двух часов, как хозяин дома, захмелев, стал путать действительность и воспоминания. Девочку увели под предлогом, что ей давно пора спать. Жена художника закрыла глаза и поморщилась. Ей был неприятен муж. И вдвойне — если он притрагивался к вину.

Молодая женщина совершенно очевидно ждала внимания от гостя: то лениво кокетничала, то открыто заигрывала, но всегда делала вид, что любое сколь бы то ни было решительное действие со стороны Каэтано обязательно возмутит её. Юноша не знал, как распорядиться собой в тот вечер, куда бежать и прятать глаза, если справа — хозяйка дома, а слева — хозяин. Адское пламя стыда и раскаяния испепеляло его. Наконец Рубина огляделась и, убедившись, что вся прислуга разбрелась кто куда, а окосевший муж удалился к себе в покои, потому что внезапно его поразил очередной приступ вдохновения, бесцеремонно уселась юноше на колени.

— Если ты не уйдёшь, я тебя сожру, — выпалил Каэтано, отвёл руки и попытался ухватиться за ножки стула. Вены на шее вздулись и запульсировали, дыхание участилось. Вечно преследовавший его неистовый голод пробудился и разыгрался с новой силой. Каждое прикосновение этой женщины сводило его с ума — свидетелей нет, хозяин дома мертвецки пьян в своей мастерской, а слугам ни до чего нет дела. Можно делать всё, что угодно. Преступление заметят только под утро.

Рубина приблизила своё прекрасное лицо к колдуну и прошептала:

— Ну так давай. Я жду.

Каэтано грубо схватил Рубину за плечи и приблизил к ней своё лицо. Сердце бешено колотилось где-то под рёбрами и перегоняло обжигающе горячую кровь по взбудораженному телу. Юноша судорожно выдохнул и оскалился, в то время как женщина, неверно трактуя состояние юноши, самодовольно улыбнулась.

Он тем временем сгорал от терзавшего его преступного желания. Оглушающее дыхание юного колдуна нарушало безмятежный ночной покой. Но не прошло и минуты, как эта жуткая и полная напряжения тишина разбилась — Астильбу настигло внезапное осознание.

— Не надо! Прошу тебя! — воскликнула кукла, которая только теперь поняла суть проклятья. Каэтано очнулся, вздрогнул, сбросил с себя женщину и выбежал в сад, утянув за собой Астильбу.

Спрятавшись в молодой поросли, он съёжился. И теперь, как будто желая занять в мире как можно меньше места, обхватил руками колени, уткнулся в них носом и шумно вздохнул.

— Что я наделал? Соблазнил жену друга…, а теперь не просто узнаю, что стал отцом его дочери, а вижу её уже большую, пятилетнюю. Скажи мне, как это пережить? Как искупить? Что сделать? Я хочу обнять её, убить её, съесть. Я хочу есть. О, моё проклятье, что ты делаешь! Ненавижу людей, ненавижу!

— Что тогда случилось между тобой и Рубиной? — осторожно спросила Астильба.

— Стоило лишь увидеть этот нежный наклон головы и слабую улыбку, я осознал, что такое любовь. Как удар молнии, понимаешь? Но тогда я был слишком глуп, чтобы удержать свои порывы. Это новое для меня чувство так настойчиво требовало признания, что я открылся ей сразу, как представился случай.

Я виноват, так виноват и перед ней, и перед Акантом. Всё, что я хочу сделать сейчас, это сожрать их всех, я хочу есть, я голоден! Это проклятье не снять, мне нельзя помочь! Ненавижу людей. Помоги, Астильба, я хочу жрать или умереть!

Астильба молчала, Каэтано готовился говорить дальше. Слёзы застлали всё мутной пеленой, и спустя несколько мгновений забарабанили по листьям дикой земляники.

— Могу ли я считать, что Рубина забрала у меня единственное родное для меня в этом мире существо? И да, и нет. Она создала его и ничего не сказала. А сейчас, когда я увидел в жизни свет, она сказала, что прав на этот свет я не имею.

Астильба молчала. Чем можно утешить такое горе?

В голове роились слова, но все они казались пустыми на фоне страданий Каэтано.

— Мне представляется, что ты ненавидишь людей вовсе не из-за проклятья, а по другой причине. Но она уже не важна сейчас. — Сказала наконец Астильба. — Верно ты говорил, что мир — место жестокое. Мне кажется, в этом нет твоей вины, каким бы пылким ни было твое признание тогда, шесть лет назад. Каким бы прекрасным ни был предмет твоего воздыхания, от признаний двенадцатилетних детей не должны появляться другие дети. Понимаешь? Прояви великодушие, оставь девочку Аканту. Так, наверное, было бы правильно? Его незнание не на твоей совести, а на плечах Рубины.

— Я предал друга, это ужасно. Он рад видеть меня и ни о чём не подозревает.

— Да, ты поступил нечестно. Но скажи мне сначала, что должно быть в голове у этой женщины, его жены, если в ответ на пылкое признание двенадцатилетнего парня она сняла с себя одежды? Разве сама она не больна? Взгляни на себя! Ты вот-вот окончательно сойдёшь с ума! Так и вырастают израненные люди, которые не видят границ боли и, вырастая, не жалеют ни себя, ни других. Ты называешь себя чудовищем. Да, так оно и есть. Ты чудовище, это правда. Но разве кто-то сделал хоть что-то для того, чтобы ты вырос человеком, а не зверем с изуродованной душой? Воля нужна тебе вовсе не для магии, а для жизни — чтобы жить дальше счастливым, не причиняя боли другим. Воля и вправду есть твой главный дар, но распоряжаться им надо мудро, а ты расточаешь его!

— Всё началось с того признания! Я виновен.

— Всё началось с преступления, виновен не ты!

— Измена?

— Растление! — выпалила Астильба так громко, что птицы всполошились и взмыли в ночное небо.

Каэтано отстранился от куклы, прижал руки ко лбу, широко раскрыв свои серые глаза. Разве то, что совершила Рубина, есть растление? Быть не может, прекрасные создания не способны на такое!

— Проснись, проснись! — настойчиво твердила Астильба, схватив друга за запястья. — Ты видишь страшный кошмар, и имя ему — твоя вина в чужих грехах, в чужом несчастье!

— Так я ещё и убийца. В этом есть — и может быть — только моя вина!

— Однако в твоих руках больше не повторять этого. Воля — это твоя главная сила, прошу тебя, помни это! Ты же сам говорил! Зачем она тебе, если не для того, чтобы жить дальше?

Глава 7

— Пойдём отсюда прямо сейчас, — настаивала Астильба. Каэтано поднялся, чтобы последовать за ней, уйти и больше никогда не возвращаться, как вдруг застыл на месте.

Под окнами дома бесцельно шаталась женщина в белой одежде.

— Должно быть, прислуга отлынивает от работы, — неуверенно проговорила кукла, но сама совсем не поверила в своё предположение.

Призрак обернулся и открыл своё бледное измученное лицо. Каэтано нахмурился. Да, он видел это лицо много раз.

С трудом сохраняя самообладание, Каэтано спросил:

— Зачем ты пришла?

— Жизнь — это тяжкая ноша, — медленно заговорил призрак.

Астильба заметила, что во рту ему недоставало по крайней мере половины зубов.

— Мне жаль, что ты принял на себя бремя существования. Если любишь своего ребёнка, освободи его. Ты и сам знаешь, что этой девочки быть не должно — всему виной преступная ошибка. Я предала тебя, приведя в этот мир. Прости меня и освободи своё чадо от необходимости существовать. Поверь, это лучшее, что ты можешь сделать и как родитель, и как раскаивающийся предатель.

Скорбный голос призрака и его страшные слова, доносившиеся с той, неизвестной стороны, разливались по телу парализующим ядом.

В этот момент Астильба вспомнила о Йороне и вдруг открыла для себя другую, менее бунтующую сторону её души. Быть может, она была вовсе не борцом за свободу родного края, а, обезумев, хотела защитить своих детей? Что это, как не акт материнской любви?

— Это сумасшествие, — сказала Астильба, но призрак сделал вид, что не услышал.

— Я предательница, но ты ещё хуже, — продолжило привидение, обращаясь к Каэтано. Твой бедный учитель, Акант, ребёнок… Этот список можно продолжать бесконечно.

— Я не уподоблюсь Йороне, — отрезал Каэтано — Убить легко: нет ничего более хрупкого, чем человеческая жизнь. Я знаю это не понаслышке. И ещё как никто другой я знаю, что вернуть эту жизнь, вдохнуть обратно, уже невозможно. Мы с Рубиной жестоко оступились, но мы не хозяева жизни, которую создали. Моя дочь — сама себе госпожа. И решать её судьбу, тем более так кардинально, я не смею.

Астильба подняла голову и заметила, как в доме гаснут огни. Только художник проснулся и снова зажёг свечу в мастерской.

Призрак опустил плечи и померк.

— Что ж, тогда я сама спасу её, — послышались последние слова.

Несколько мгновений кукла и колдун стояли, не в силах поверить в то, что услышали.

— Что она сказала?! — спохватился юноша и ринулся в дом.

Взлетев вверх по лестнице, он ворвался в детскую и увидел, как ребёнок, который должен был мирно спать в кроватке, корчится в судорогах и захлёбывается кровавой пеной.

Дрожащими руками Каэтано перевернул девочку на бок.

— У неё прикушен язык! — воскликнула Астильба. — Она откусит его!

Юноша оттолкнул от себя куклу и крикнул:

— Буди всех, зови на помощь!

Нянька, которая, как и Каэтано, в жизни не видела ничего подобного, кудахтала рядом с кроваткой.

В комнату ворвался Акант. Он, как и Каэтано, с трудом сохранял остатки самообладания:

— Разожми ей зубы! Отойди! Да помоги же мне! Дай ремень. Держи здесь.

— Быстро пошлите за доктором! — выкрикнула Рубина, сбегая по лестнице.

Доктор прибыл на место так быстро, как только смог, но всё, что он был в силах сделать — констатировать смерть.

— Есть такая редкая болезнь — эпилепсия. Она, хоть и выглядит страшно, обычно не становится причиной таких необратимых последствий, как в случае вашей малышки. — скорбно сообщил он столпившимся вокруг него людям. — Я сожалею вашей утрате.

Послали за плотником.

Акант схватился за голову.

— Почему?!

— Не стоило разжимать ей зубы. Так вы выбили один шатающийся, которым она и задохнулась.

Убитый горем отец закрыл лицо рукой. Каэтано, который стоял рядом, едва удержался на ногах от осознания того, что это они сами виноваты в смерти девочки. Получается, они собственными руками убили её. Юноша закрыл глаза и сжал челюсти до скрежета в зубах.

— Я боялся, что она откусит себе язык… — попытался оправдаться Акант, беспорядочно блуждая вокруг себя взглядом, как будто пытаясь зацепиться взглядом за что-то и отогнать от себя образ холодеющего тела любимой дочери. Но, услышав собственные слова со стороны, воспылал слепой яростью к самому себе, пнул ближайший стул и отчаянно закричал. В точности как Йорона.

Астильба не верила своим глазам и ушам: быть такого не может. Это всё ночной кошмар, который должен рассеяться, едва на востоке забрезжит заря. Однако этой надежде не суждено было сбыться. Утром, когда принесли пахнущий свежесрубленным дубом гроб — свидетельство того, что плотник тоже не смыкал глаз всю ночь, — кукла тихо сказала:

— Это должен быть мой гроб, я привыкла там жить. Почему он такой крошечный?

— Больше не твой дом, — ответил Каэтано — Её дом.

Это посмертное пристанище поставили в холле, напротив входа. На мягкие подушки уложили облачённое в белые одежды синюшное тельце.

Подали завтрак, но никто так и не притронулся к еде. Жизнеутверждающее щебетание птиц и пронзительная голубизна безоблачного неба лишь раздражали и вызывали желание орать, биться о стены. Утренний, покрытый белоснежной скатертью стол никто не украсил букетом — Ни к чему это было.

— А это и не твоя дочь была, — как бы между прочим нарушила молчание Рубина, обращаясь к мужу.

Акант медленно поднял голову и окинул жену взглядом, полным недоумения.

— Какая муха тебя укусила? Чья ж ещё?

Женщина кивнула в сторону гостя, который потерял даже возможность дышать и теперь сидел, неотрывно глядя на Рубину.

— Ты с ума, верно, сошла? — разозлился Акант. — Когда вы виделись в последний раз, ему только двенадцать стукнуло. Кончай утешать меня своими больными фантазиями. Ты посмотри на него, он сейчас в обморок грохнется, наслушавшись твоих откровений.

Каэтано и правда стал белее полотна.

Рубина, верно, смешала явь и сон. Или, быть может, все эти шесть лет изменщица так боялась, что муж узнает правду, что после смерти дочери в итоге сама же и выпалила её?

Но Акант ей не поверил. Решив, что жена не в себе от горя, он отмахнулся от неё, как отмахивался всегда до этого — все десять лет совместной жизни. Задолго до того, как он решил взять её в жены, он мельком слышал от знакомых, что девушка-де, несколько чуднáя. Однако он никогда и помыслить не смел, что Рубина может решиться на безумие.

Они подошли к гробу, чтобы попрощаться. При жизни малышка, безмерно похожая на своего воспитателя, после смерти всё-таки обнажила черты того, кто на самом деле влил в неё свою кровь.

Сражённый этим кошмарным для любого отца озарением, художник беспомощно огляделся вокруг, как будто в надежде найти опровержение своим догадкам. Но отвёрнутые холсты стояли безмолвно и отстранённо; тщетно Акант искал у них поддержки или совета. Каэтано помертвел, попятился назад.

— Это неожиданное признание Рубины заставляет меня сейчас видеть, что моя дочь и вправду на тебя похожа. Но у какого покойника не западают щёки, не заостряются все черты лица, как у тебя? Ты сам как покойник, — с горькой усмешкой проговорил Акант, не в силах заставить себя отвести взгляд от синюшной фигурки в белом платьице.

Рубина поджала губы: облегчение и страх одновременно терзали её, отодвигая на дальний план горе, которое должна испытывать любая мать, потерявшая своё дитя.

Кукла протянула художнику хищное растение.

— Когда я стояла в лавке, её владелец с каждым восходом солнца украшал мой гроб самыми яркими и смертоносными цветами — так он заботился о том, чтобы было красиво, и в то же время никакой воришка не унёс меня с собой. Давайте сделаем так же.

Акант вновь почувствовал, как слёзы подступили к горлу и кивнул.

Юноша взмахнул рукой, и десятки тёмно-зелёных лоз медленно поползли, обвивая массивную чёрную коробку, в которой лежала девочка. Бледное, поцелованное смертью лицо, окружённое алыми цветами, порозовело и как будто обрело новую жизнь. Каэтано отвернулся, чтобы не пытать себя этим обманом.

Согласно древнему обычаю, если поблизости от колдуна умер человек, то тело следует сжечь.

— Уезжай, чародей. Я не знаю, кто из нас двоих сходит с ума: я или Рубина. Глупые, бессмысленные мысли поселились в моей голове, и я не могу ничего с ними поделать. Берите лошадь и уходите. Нам с женой не до гостей сейчас. Прощай, Астильба, проклятое создание. Судьба дала тело, которое живёт дольше человеческого, — тебе суждено лить слёзы над уходом дорогих и любимых.

— Я не имею возможности плакать, — ответила Астильба.

— И тем ещё больнее, — возразил художник. — Когда душа не может кровоточить, она наполняется своим собственным ядом и отравляется.

Астильба взглянула на Рубину — она не плакала, а лишь стояла поодаль, приложив изящную ладонь ко рту и кусала губы. Странная женщина с огромными червоточинами в сердце — какие ещё хранила она в нём секреты? Чем ещё терзалась по ночам?

У изголовья гроба громко рыдала нянька.

— Безвременно умерло дитятко, ушло безвозвратно! Колдун! Неужели не в силах ты вернуть к жизни существо, которое смерти не заслужило?!

Астильба невольно закачала головой. Что-то подсказывало ей, что делать это преступно. Вцепившись в длинный рукав колдуна, она стояла и ждала, что он ответит.

— Делать это никто не умеет, кроме бессмертных колдунов, что живут в Лабиринте. Но, говорят, уговорить их невозможно, — ответил он наконец и опустил уголки губ.

Акант, который предвидел подобный ответ, задумчиво кивнул. В эту ночь на его лице пролегло несколько новых морщин, а в волосах прибавилась проседь. Охваченная горем, нянька упала на колени.

Рубина поцеловала дочь, гроб вынесли и подожгли. Дубовая коробка, украшенная цветами и увитая смертоносными лозами, тут же оказалась охвачена танцующими языками пламени. Празднуя внезапную кончину девочки, они бесновались под ударами ветра.

Ещё вчера Каэтано не мог даже помыслить о существовании дочери: ему восемнадцать, ей — шестой год.

«Лучше бы призрак забрал меня, чем её…» — мелькнула в голове мысль, которую тут же перебила Астильба:

— Думаю, эту цель он на самом деле и преследует. Но поддаваться его витиеватым речам и обману не стоит. Прошу тебя, пойдём.

Эти слова задели ту единственную струнку его души, что ещё оставалась неразорванной. Юноша вздрогнул, обернулся, и на лице его отразилась растерянность.

Каэтано забросил Астильбу на лошадь и, взлетев в седло как опытный наездник, пришпорил нетерпеливо переминавшееся с ноги на ногу животное.

— До свиданья, колдун, — раздался глубокий голос Рубины. Она стояла справа — стройная и строгая, как всегда.

Юноша снял шляпу в знак прощания и почувствовал, как с глаз спала многолетняя пелена слепого очарования.

— Твоя душа больна. Попроси о помощи, — сказал он и пришпорил коня.

Когда путники въехали в лес, солнце померкло, спрятавшись в густой листве. Своими длинными ветвями деревья то и дело норовили ухватить Каэтано за шею или за руки, но он ловко уворачивался.

— Ты всё-таки убил её, — послышался с обочины знакомый мрачный голос. Астильба и Каэтано повернули головы и вновь увидели полупрозрачную унылую фигуру привидения. — Больно? И всё же это было во благо.

— Я научусь жить со своими грехами и ошибками, — ответил Каэтано, тщетно пытаясь сохранить твёрдость голоса. — Постыдная часть меня приложит руку к тому, чтобы вновь сделать меня человеком.

Призрак расхохотался.

— Ты каннибал. Чудовище. Не топи себя ещё глубже. Сам теперь не человек, и с людьми жить больше никогда не сможешь. Прекрати свои страдания, сойди с коня и протяни мне руку.

— Я сам над собой хозяин. Проклятью со мной не совладать, я смогу жить с людьми.

— Ну что ж, посмотрим. Но ты бы лучше не испытывал судьбу, не мучил себя, не подвергал других смертельной опасности. Ступай за мной, сынок. Ко мне и к своей дочери. Здесь, по ту сторону, лучше.

Перепуганная Астильба вцепилась в Каэтано, и он это почувствовал. Грудь юноши тяжело вздымалась, весь этот разговор с призраком давался ему мучительно трудно.

— Ты любишь меня, мама, — промолвил он, выдержав молчание. — И правда, любовь — это такое чувство, которое может свернуть горы. Однако порой это не нужно. Бывает, даже самые благие намерения могут стать губительными. Не надо такой любви. Дай мне спокойствие.

На сей раз заклинание подействовало. Призрак растворился в воздухе и заставил юношу вздохнуть с облегчением.

Астильба разжала пальцы и огляделась вокруг.

— Ты спасла меня тогда от смерти, и теперь каждый день — от безумия. Спасибо, — сказал Каэтано, не сводя глаз с каменистой дороги.

Глава 8

Когда на тропу неожиданно выбежал человек крупного телосложения, Астильба вскрикнула и чуть было не упала с седла, но Каэтано удержал её. Всякий, кто впервые встречался с этим персонажем, невольно втягивал голову в плечи, но не мог оторвать от него изумлённого взгляда: взрослый мужчина, на вид никак не младше лет тридцати пяти, полностью отказавшись от подходящей одежды, натягивал на себя детские потрёпанные платьица и вешал на шею изображения маленьких светленьких девочек. Волосы этого жуткого человека были всклокочены и спутаны между собой, образовывая бесформенную чёрную массу, а на лице играла безумная улыбка, которая совершенно уместно украшала бы лицо любого ребёнка лет пяти.

У мужчины были выбиты все передние зубы; кроме того, он хромал на обе ноги — очевидно, жители близлежащих деревень не радовались такому подозрительному гостю и доходчиво объясняли ему, что лучше бы он убрался подобру-поздорову. Чудовищное зрелище.

— Де-е-е-евочка! — вскричало создание и растянуло губы в беззубой улыбке. Изо рта закапала слюна.

— Не надо! — вскричала Астильба, испугавшись, что это существо собирается напасть на неё, но Каэтано остановил коня и рассмеялся в ответ на испуг куклы.

— Не бойся, — сказал он и спрыгнул на землю. — Это Локо. Он… она… хоть и выглядит странно, совершенно безобиден. Поприветствуй её, она будет рада!

Кукла энергично замотала головой.

— Привет, Локо! Девочка стесняется и поздоровается с тобой позже. В каком же ты ужасном состоянии, приятель! Говорил же тебе, не заходи в деревни, в городах тебе будет безопасней, там не обращают внимания на других людей. Пойдём-ка с нами, уж мы-то не дадим тебя в обиду…

— Что?! Ты хочешь взять его с собой? Это безумие?! — воскликнула кукла с отчаянием в голосе. — У него не все дома!

— Не говори так, — возразил Каэтано и взял за руку человека, возомнившего себя девочкой. — Безумный внешний вид не значит, что перед тобой плохой человек. Да, Локо? Ты же хорошая?

— Хорошая, — подтвердило существо и, состроив радостную гримасу, принялось обнимать колдуна, целовать его в макушку и лоб. Юноша, не сопротивляясь, с благодарностью принимал все эти дружеские жесты.

Да что у Каэтано в голове? О чём он только думает?

— Всё хорошо, — внимательный взгляд молодого колдуна встретился со стеклянным взглядом куклы, — есть и будет. Это мой друг, и я беру за него ответственность перед тобой. Он болен, и это правда, которую глупо скрывать или тем более отрицать, но я расскажу тебе об этом позже, договорились?

Эти слова, хоть и не успокоили Астильбу, заставили её на время смириться с обществом столь пугающего попутчика. Солнце уже начало клониться к закату, и его лучи весело прощались с миром сквозь зелёную листву и разноцветные лепестки цветов, когда Астильба вспомнила:

— Печальный Человек просил не брать попутчиков! — душу куклы бросило в дрожь от осознания того, что это жуткое создание, которое они взяли с собой, должно принести какое-то несчастье.

— Друга мы бросать не будем, что бы там ни говорилось в письмах, которые мы подбираем по дороге, — твёрдо отрезал колдун.

— Это создание мне не друг, — закачала головой Астильба. — И я не желаю рисковать жизнью из-за него.

— Я всё объясню тебе, — взмолился Каэтано. — Дай только время. Всё не так ужасно, как ты думаешь. Вернее, хуже, чем ты думаешь, но не с той стороны.

— Ты с ума сошёл?!

— Де-е-е-евочка, что случилось? Девочка се-е-е-ердится! — раздался протяжный зов.

Кукла отвернулась, Каэтано поджал губы и погрузился в глубокие раздумья.

Больше всего желал он сейчас ощутить во рту вкус человечины — до такой степени, что порой при виде случайных путников его бросало то в жар, то в дрожь. И теперь, взяв в попутчики Локо, он и вовсе потерял всякие остатки сна. Однако Каэтано, хоть и страдал от проклятья Вендиго, пытался утолить свой голод хлебом, если они заходили в деревни, или мясом животных, если Астильбе удавалось заработать денег своими танцами. Появление Локо усложнило жизнь — они перестали заходить в деревеньки и города, боясь, что неприветливый лийский люд не примет столь странного гостя.

Каэтано иссыхал на глазах. Ему становилось всё хуже, а ягоды и мясо диких животных переставали поддерживать в нём жизнь.

— Тебе нужно что-то есть, — обеспокоенно тараторила Астильба, глядя, как Каэтано с трудом взбирается в седло.

— Я не буду есть людей, потому что хочу взрастить волю.

— Чтобы взрастить в себе волю, тебе надо спасти себя. Если не станет Каэтано, то не будет и его воли.

— Мне что теперь, есть людей?!

— Я не знаю, ты же колдун, сделай что-нибудь. Прошу тебя, спаси себя. Я не знаю, просто помоги себе. Тебе же как-то помогали свинина, говядина, баранина?

— Пользы мало, — вяло пробормотал Каэтано, отмахиваясь от мухи, которая мерещилась ему в голодном бреду. — Мне не становилось легче, но я не терял силы так стремительно, как сейчас.

— Ну так давай зайдём куда-нибудь?! Украдём барана, что угодно! Взгляни на себя!

И действительно, ноги молодого колдуна покрылись язвами и бесконечно кровили, кости торчали, превращая некогда здорового юношу в жалкий обессиленный скелет, который только что восстал из могилы после многолетнего покоя под толщей земли. Становилось очевидно, что Каэтано не жилец.

— Зато я как никогда прежде чувствую прилив воли, — с лихорадочным воодушевлением возразил он спустя несколько минут молчания.

— Тогда наколдуй себе что-нибудь.

— Есть вещи, которые сделать посредством магии… затруднительно. Или я не умею. Магия — это вещь гораздо более сложная, чем рассказывают всякие детские сказочки. Чтобы сотворить какую-то мелочь, требуются огромные усилия воли, десятилетия тренировок.

— Бесполезная вещь, эта твоя магия! Из-за неё ты теряешь человеческий облик.

— А он у меня разве был когда-то?

— Де-е-евочка зли-и-и-ится! Что случилось? — зазвучал знакомый жуткий голос, и Астильбу передёрнуло.

Локо послушно плёлся за лошадью, глазел по сторонам, рвал цветы и, мурлыкая себе под нос простые детские песенки своим совсем не детским басом, составлял неуклюжие букеты. Размышлявший о том, что же теперь делать дальше, Каэтано вполглаза следил за другом, чтобы тот ненароком не наткнулся на ядовитое растение. Этот человек действительно вёл себя как ребёнок: надрывно плакал, если чувствовал голод или усталость, заливисто смеялся, если вдруг видел красивое насекомое. Каждый раз Астильба чувствовала, как холодеет душа при звуках этого жуткого смеха — совершенно чужеродного для взрослого человека. Кроме того, Локо потерял почти все зубы, и накормить его вдали от города или деревни также представляло собой сложнейшую задачу. Всё больше времени он проводил в слезах, капризничал, отказывался от того, что мог предложить ему валящийся с ног от измождения колдун. Бывало, Локо мог даже замахнуться на Каэтано или случайно задеть ладонью, размахивая руками и рыдая.

В очередной раз, когда Локо в слезах отшвырнул от себя жареную птицу, рассыпал фрукты, которые Каэтано принёс для него, юноша схватился за голову и, усевшись на ближайший камень, спрятал лицо в ладонях.

— Не дай судьба больше душевных расстройств никому, кто ходит по этой земле!

— Оставим его, — настаивала на своём Астильба.

— Но тебя я же не оставил. Чем ты лучше его?

Эти слова кукла восприняла не как риторический вопрос, а как оскорбление.

— Всем, всем лучше! — закричала она.

— Я сейчас точно повешусь! — пригрозил он совершенно серьёзно, но внезапный прилив чувства ответственности перед двумя беззащитными существами, совершенно не приспособленными к жизни в мире Эа-Лиа, заставил его взять себя в руки и тяжело вздохнуть.

— До встречи с тобой я путешествовал с ним. Приняв решение повеситься, я отпустил его, и вот мы снова встретились. Я больше не брошу друга, я не должен, это было предательство с моей стороны.

— Но что случилось? Почему он такой?

— Не сейчас, он может услышать.

Астильба вспомнила, как это странное существо проявляло к ней нездоровый интерес: смеялось всякий раз при виде куклы, громко плакало, если она отказывалась поиграть вместе.

— Оно опасно для людей.

— Нет, не опасен, — возразил Каэтано шёпотом.

— Ты видел, что оно со мной делает?

— Ты кукла! Конечно, он хочет с тобой играть. Я тоже с ним играю.

— Зачем? Зачем мы делаем всё это?

— Он больше никому в этом мире не нужен, ты понимаешь? Никому! Это несчастное создание, оно не опасно, я обещаю. Пожалуйста, поверь.

— Как я могу верить, если ты ничего не рассказываешь мне. Вот ты, например, с виду не опасен, а на самом деле я боюсь Локо, боюсь! Печальный человек сделал предсказание, оно было не просто так. Не говори, что мои опасения напрасны и беспочвенны!

Каэтано с трудом подавил вспышку безудержного гнева. Вместо того, чтобы закричать, он понизил голос до еле слышного шёпота и спросил:

— Какие у тебя есть причины доверять Печальному Человеку? Ты говоришь, что ничего не знаешь о нём, он может писать всё, что взбредёт в голову. И ты этому поверишь?

— Причин не доверять ему у меня тоже нет, — с жаром парировала Астильба и решительным взмахом руки со свистом рассекла воздух. — По крайней мере, я точно знаю, что ты чудовище, а о нём такое говорить ещё рано.

Услышав это, Каэтано вновь обнажил ряды жёлтых зубов в безумной улыбке. При виде этой хищной гримасы Астильба в страхе отшатнулась и, споткнувшись о выпирающий из земли изогнутый корень, упала на траву.

— Печальный человек — такой же колдун, только кратно сильнее. Смекаешь, что это значит?

— Он мудрее? — пискнула кукла первое, что пришло на ум.

Каэтано сделал шаг вперёд и расхохотался. Раскаты этого дикого, исступлённого смеха повергли Астильбу в ужас. Впервые в жизни она почувствовала, насколько беспомощна на самом деле.

— Разве не очевидно? Он намного безумнее и опаснее, чем я. Любой обычный человек — это непредсказуемая стихия, а этот персонаж и вовсе бездна, недра которой уж точно не скрывают ничего хорошего.

— Я не верю.

— Увы, если ты ничего не понимаешь, то я уже даже не знаю, что ещё могу сделать!

— Как можно тебе доверять? Ты убийца, каннибал! Этому не может быть оправдания!

— Не может, — согласился Каэтано.

— Но ты убил! И теперь покрываешь того, кто может причинить вред другим!

— Так получилось. И действия мои не касаются Локо! — вскричал он, горько жалея, что признался ей в своём преступлении. — Я… раскаиваюсь. Это было ритуальное убийство, я навлёк на себя проклятье и сделал это намеренно.

— Тем хуже! Ты убийца и место тебе на виселице!

— Вспомни-ка нашу первую встречу, кто помешал правосудию?

— То был приступ трусости, но не отправление правосудия, — категорично заявила Астильба.

— Значит, желаешь полюбоваться не как я сам кончаю с собой, а как меня вздёргивают уполномоченные лица?

— Именно! Если этого не произойдёт, вполне справедливо будет убить тебя. Почему тебе можно забирать чужие жизни и ходить по земле безнаказанным? Я не вижу на то ни одной причины! Как и зачем мне верить тебе?

В приступе бессилия Каэтано схватился за голову и закричал.

Глава 9

Успокоившись, колдун принял тяжёлое решение: он оставит Локо в лесу, а сам сходит и раздобудет какой-нибудь еды и детских игрушек. Астильба увязалась за ним.

— Ты плетёшь венок и никуда не отходишь отсюда, — давал колдун последние наставления перед тем, как уйти. Локо сидел, окружённый сотнями, тысячами цветов, и глаза разбегались от такого разнообразия прекрасного. Голова пошла кругом от счастья, когда он понял, что все эти бутоны и уже распустившиеся цветки на этой полянке — лишь для него одного.

Каэтано вздохнул и нервно пожал плечами. Ему оставалось лишь надеяться на лучшее. Как это наивно — ждать послушания от такого несмышлёного создания. Всё идёт не от злого умысла и не от вредности характера, а от… Колдун не знал, как сформулировать эту мысль даже для себя самого.

— О судьба, зачем ты сыплешь мне на голову эти горькие специи?! — воскликнул Каэтано и вдруг спросил себя, а имеет ли он право жаловаться: каково должно быть тогда этому человеку?

— Сравнивать не имеет смысла, ведь это невозможно, — ответила Астильба, и они начали спускаться по склону к ближайшей деревне. Но не прошло и нескольких минут, как она вспомнила о том, что Каэтано обещал рассказать ей историю.

Юноша сморщил лоб в гримасе боли, когда понял, что ему всё-таки придётся поведать правду. Астильба имеет право её знать. Прохладный ветер, уже насыщенный морской водой, ударил молодого чародея по лицу и игриво защекотал мир вокруг — утро ещё не успело уступить место жаре.

— На свете жили двое близнецов, совсем ещё маленькие — мальчик и девочка не старше пяти лет. Отец их умер…

— Почему?

— Спился, кажется. И мать вышла замуж во второй раз. Этот человек стал гораздо более хорошим родителем, чем настоящий отец. По крайней мере, так казалось. Однажды мать уехала навестить родителей в соседний город и, чтобы путешествие выдалось более быстрым и безопасным, оставила детей дома. Но…

Вдруг Каэтано застыл с открытым ртом. Очевидно, он хотел продолжать говорить, но что-то не позволяло ему: несколько раз юноша набирал в лёгкие воздух, чтобы продолжить, но каждый раз не находил достаточно сил, чтобы закончить рассказ.

— Что же случилось? — в нетерпении спросила Астильба. Они уже вошли в деревню, но она, сгорая от любопытства, не замечала ничего вокруг. Люди оборачивались, разглядывая изумительную куклу, которая может сама ходить, говорить и… удивляться, хотеть, чтобы ей что-то рассказали, требовать продолжения начатого рассказа.

— Я… мне странно продолжать, — дрожащим голосом отозвался Каэтано. — Я никогда прежде не рассказывал эту историю. Кому нужно, сам знал её.

До фонтана они шли молча. И когда Каэтано опустился на широкий бортик и заглянул на небо, отражавшееся в воздушно-прозрачной воде, невидимые цепи, сковавшие его губы, распались.

— Мать близнецов уехала, и сначала всё было благополучно, но в один момент всё изменилось: отчим ворвался в детскую, где играли малыши, на глазах у брата надругался над сестрой, задушил её, а вечером извергу пришло в голову уложить детей спать вместе — живого ребёнка с трупом сестры. Говорят, в ту ночь душа девочки не отлетела прочь, а заняла место брата. Она не умерла, умер её брат, хотя всем вокруг кажется, что всё наоборот. Увидеть это оказалось ещё более тяжким испытанием, чем умереть столь страшной смертью.

— Что стало с отчимом?

— Судили, повесили. Повесить-то можно только единожды.

И вдруг Астильбе стало мучительно стыдно за своё отвращение к Локо. То был не взрослый мужчина, а призрак убитой малышки, которая навсегда несмышлёным ребёнком поселилась в теле брата, вытеснив его самого.

— Это выглядит жутко и неуместно, что такой человек хочет играть с девочками и тянется к куклам, звонко смеётся при виде бабочек и иногда беспричинно капризничает. Но он сам — искалеченный ребёнок. И каждый раз мне бесконечно печально поднимать на него взгляд, когда он понимает, что никто не хочет с ним играть. И всем вокруг печально наблюдать это зрелище, и именно поэтому к нему нет пощады. Люди боятся. Боятся этой истории, боятся, что здесь есть проклятье. Слишком часто, когда к человеку приходит зло, он, преумножив его в душе, возвращает обратно в мир. И я понимаю этот страх. Но что делать, тоже не знаю.

Астильба, поражённая до глубины души, сделала несколько шагов назад. Никогда не могла она вообразить себе ничего подобного — отвращение и страх сменились состраданием и болью.

— А где мальчик? Его можно спасти? Вернуть?

— Никто не знает. Я бы хотел применить свои колдовские способности, чтобы спасти его, если это возможно. Вдруг он ещё… здесь. Я не знаю.

— О! Это дело благое! — послышался пронзительный мужской голос. Кукла и колдун синхронно обернулись.

Перед ними стоял невысокий, но очень жилистый человек — обычный деревенский работяга.

— Вы знаете Локо? — с осторожностью в голосе спросил юноша.

Житель деревни расхохотался и харкнул себе под ноги.

— Да кто ж его не знает, скажи мне, колдун? Не так давно ходил тут, пытался играть с нашими детьми. Плакал, когда мы выгоняли его из деревни. И страшно за наших детей, и жалко это существо. С тяжёлым сердцем угрожал ему ружьём, но уж такая жизнь. Он мёртв давно, а наши дети живы.

— Он живой человек, — возразил Каэтано.

Мужчина поднял ладонь, чтобы выразить несогласие:

— Тогда, получается, у нас разные представления о живом. Он демонстрирует жизнь, кажется живым, но так ли это на самом деле? Кто будет плакать по его смерти? Никто.

— Он имеет право на счастье, на нормальную жизнь. Но мир не осуществил это право. Пусть ищет себя, но не в этой деревне. Что творится в голове человека, который видел столько насилия и перестал расти тридцать лет назад, в распоряжении которого пятилетнее сознание и большая физическая сила? Что от него ожидать, скажи мне? Если ты поможешь ему, вернёшь ему истинное «Я», вдохнёшь в него жизнь — нормальную, человеческую, я возьму его к себе. Мне нужны хорошие работники. Обещаю, он не будет голодать. А пока нет. У меня семеро детей, и они слишком дороги, чтобы я ставил их под удар. Помоги Локо — и мы примем его.

Когда юноша открыл рот, чтобы возразить, неизвестный покачал головой:

— Не станем спорить о природе и сути человека. Тема эта бесконечная, и согласия в ней нет. Свой ответ мы уже тебе сказали. Если удастся сделать тебе благое дело и освободить его от проклятья — мы все тебе спасибо скажем. Всем побережьем, которое он держит в страхе.

— Я пришёл раздобыть еды для него. Он стал плохо есть и спать. С каждым днём становится всё сложнее…

— Ну так и не корми его.

Каэтано схватился за голову. Он, хоть и понимал слова незнакомца, не мог согласиться с ними прежде всего потому, что видел в Локо самого себя. И в попытке спасти несчастного безумца прятался отчаянный порыв помочь себе самому.

Окинув растерянного юношу взглядом, мужичок вздохнул и жестом поманил путников за собой.

— Что это за кукла с тобой? Сама ходит, разговаривает.

— Да вот, купил на базаре, вдохнул в неё жизнь, теперь она в некотором смысле тоже человек.

Незнакомец наклонился и взглянул Астильбе в огромные стеклянные глаза.

— Знаешь ли ты, дорогая, что такая же игрушка была подарена малолетней принцессе, дочери Четырёхглазого Тигра, на день рождения? Королева, которая эту куклу подарила своей племяннице, вскоре умерла. Тигр взошёл на престол, но вскоре его разум подёрнулся пеленой безумия. Говорят, он окончательно сошёл с ума, когда увидел эту куклу в последний раз. То был проклятый подарок, ведь неизвестно, что сейчас с тем юношей, который, как поговаривают, так хотел эту куклу. Ты случайно не Астильба? Не та кукла, что приносит с собой боль и проклятье?

Каэтано побелел и положил ладонь ей на плечо.

— Откуда вы знаете все эти сказки?

— Так каждый лиец прекрасно их знает. Мифы о Городе-Лабиринте не умирают и не забываются. Они живут в народе вечно и будут жить, когда Лабиринт умрёт, когда все мы отойдём в иной мир. Ты, значит, не лиец, ежели не впитал с молоком матери все эти сказания.

— Значит, не лиец, — согласился юноша, понимая, что перед ним стоит не обычный человек, а бывший колдун.

— Уничтожь её, пока не поздно, — кивнул мужичок в сторону куклы. Астильба попятилась прочь от этого человека, схватила Каэтано за рукав, спрятала лицо в грязных складках его прохудившейся рубахи.

— Она такой же человек, как и мы с вами. Я не стану убивать живое существо, — твёрдо возразил Каэтано.

Незнакомец взял куклу за руку и увидел шарниры вместо суставов; заглянул в её огромные стеклянные глаза и увидел в них своё чёткое отражение; провёл рукой по натуральным волосам, некогда принадлежавшим девочке, которая выросла, постарела и умерла несколько столетий назад.

— Я не понимаю, как это возможно, но вижу, она погубит тебя. Умрёшь, и всё из-за неё.

— А что ещё вы видите? Быть может, кого-то погублю я? Или уже погубил?

Незнакомец поднял взгляд на Каэтано и в ужасе отпрянул, закричав:

— Быть не может! Уходи, сгинь, каннибал!

— Сначала дайте еды для Локо и свежего мяса для меня, и я не стану вас трогать. Не отказывайте людям в человечности только потому, что они от вас отличаются, иначе найдётся нелюдь в такой же оболочке, как вы. Это буду я. Обманчиво, правда?

Всю обратную дорогу Астильба была как в воду опущенная.

— Я несу с собой проклятье и боль, это правда? — грустно проговорила она.

Каэтано, нагруженный провизией, меньше всего на свете хотел пытаться подобрать нужные слова для того, чтобы утешить куклу, которая, вообще-то, шла налегке.

— Больше поводов переживать о том, что этот субъект склонен отказывать в человечности тем, кто на него не похож, и принимает за людей всех, кто всего лишь имеет соответствующий облик. Это болезнь, которая грызёт человечество. А ведь мы разговаривали не с простым крестьянином, а с бывшим колдуном.

— Почему бывшим? Что случилось, что он отошёл от дел?

— Знаешь, люди частенько отказываются от избранного пути, и здесь нет ничего плохого. В этом как раз и есть человечное: найти себе предназначение, утомиться, выгореть и наконец-то отправиться в поисках счастья другим путём.

Но кукла уже не слушала Каэтано, её сознание волновала одна лишь страшная мысль:

— Я не хочу, чтобы ты умер из-за меня!

— Без тебя я бы уже давно умер, так что не беспокойся. Мы должны быть готовы к смерти в каждую минуту нашей жизни — с таким уж судьба чувством юмора. И всё же так не хочется, правда? Не хочется быть к ней готовым. Я понимаю тебя. Всё будет хорошо.

— Что будет хорошо?

— Что-то обязательно будет хорошо. Наверное. А как иначе?

— Поклянись, что не умрёшь из-за меня! — настаивала Астильба.

— Хорошо, я умру из-за чего-нибудь другого, обещаю!

Локо действительно всё это время послушно просидел на поляне, гоняя птиц, любуясь пчёлами и заплетая венки.

Увидев Каэтано и Астильбу, он, несказанно обрадовавшись, принялся прыгать и вопить от счастья, зацеловывать куклу, кружиться с ней в объятиях по истоптанной поляне и бросаться к колдуну на шею.

— Мы тоже очень рады тебя видеть, — искренность звучала в нежном голосе куклы. Каэтано улыбнулся.

Глава 10

С того дня Каэтано стал оставлять Астильбу и Локо вместе, а сам тем временем заходил в город или деревню, чтобы заработать денег предсказаниями и дешёвыми фокусами. Однако однажды этот верный план беспощадно предал их, и предательство стоило им очень дорого.

Когда колдун в очередной раз скрылся из виду, Локо так и не сумел найти себе никакого развлечения — то хныкал, то принимался размазывать по лицу капавшую из беззубого рта слюну.

— Чем же тебя заинтересовать? — в бессилии спросила Астильба.

Стоило кукле отойти от Локо, чтобы собрать для него яркий букет, как вдруг она поняла, что великан убегает с поляны и направляется в сторону города, за Каэтано. Астильба ринулась вслед за безумцем так быстро, как только ей позволяли искусственные ноги.

Перепуганные люди, всё чаще встречавшиеся по дороге, шарахались от этой странной парочки — уродливый гигант с тупым лицом и живая вещь.

— Разве могут куклы вот так ходить, как люди? — перешёптывались одни, увидев Астильбу.

— Опять это чудовище. Оно себя не понимает, не осознаёт. Оно опасно! — восклицали другие.

— Необходимо доложить градоначальнику, — решили между собой третьи.

Каэтано уже собирался возвращаться к попутчикам — туда, где он их и оставил, когда его внимание привлекли подозрительные шум и суета.

— Ведите их во дворец градоначальника, пусть он решит, что делать с ними.

— Пожалуйста, нет! Оставьте нас, мы безобидны! — послышался знакомый голос. — Мы ищем друга, колдуна. Его здесь не было? Где главная площадь? Он должен быть сегодня там!

— Смотрите-ка, это существо ещё и разговаривает, помимо того, что ходит ногами по земле! Сколько же город заработает, если пустит это чудо с молотка!

— Не надо, умоляю вас! Мы ищем…

Каэтано бросился в толпу, уже догадываясь, кого обнаружит в самом её центре.

Перепуганная Астильба, ростом с девочку, пыталась закрыть собой ничего не понимающего великана от любопытных взглядов и острых оскорблений. От отчаяния её голос то и дело срывался и дрожал. Она, совсем одна, наедине с людьми, которые не желают ей ничего хорошего…

— Астильба, Локо! — закричал Каэтано, распихивая локтями людей. — Это вы? Я нашёл вас, всё хорошо.

— Ну-ка постойте, господин колдун! — вмешался начальник полиции. — Эта кукла — ваше добро?

— Всё верно! И великан тоже мой попутчик, — подтвердил тот и схватил Астильбу за плечо, давая понять, что он теперь рядом.

Вдруг какая-то дряхлая старуха узнала юношу.

— Да это никак ученик бродячего чародея! Спросите-ка, где его учитель. Почему якшается с мёртвыми близнецами да куклой? Вещь должна быть безжизненной и безмолвной!

— Мы разошлись, я больше не его ученик.

Начальник полиции скрестил руки на груди и приподнял бровь:

— Разве колдовскому искусству учатся не десятилетиями? Что ж ты бросил-то на полпути? Почему по всему побережью гуляет новость, что волки растащили кости твоего учителя? Подозрительно! Это ты избавился от него?

Кровь отхлынула от лица Каэтано. Он открыл было рот и беспомощно оглядел беснующуюся толпу. Всё стало известно. Но насколько подробно?

— Следуй-ка за мной. Суд решит судьбу вашей подозрительной компании. Ничего кроме несчастий и смерти вы не сулите!

Опасаясь, что колдун способен вытворить что-то непредсказуемое в любой момент, начальник полиции с размаху ударил его рукоятью револьвера. Юноша повалился навзничь. Астильба вскрикнула, а Локо заплакал навзрыд, завыл, как дикое животное, и лишь ещё сильнее напугал всех собравшихся зевак.

— Ну и что может сделать твоё хвалёное колдовство против моего удара? Тащите их всех в тюрьму, дальше разберёмся.

Кто-то схватил Астильбу на руки и грубо перебросил через плечо. Всё закружилось и потеряло всякий порядок и смысл.

— Каэтано! — в голосе куклы звучал отчаянный плач.

Колдуны — люди опасные. Памятуя об этом, градоначальник распорядился поить юношу настойкой из листьев ведьминого клыка — пахучим питьём, которое дурманит разум и лишает сознания с такой силой, что несчастный может просто оказаться запертым в вечном забытьи.

Что мог промямлить Каэтано в свою защиту на суде, собранном на скорую руку? Ничего. Всякий раз, когда судья обращал к нему свои витиеватые речи, молодой колдун заваливался набок и так тяжело дышал, словно готов был испустить дух прямо здесь, перед присяжными.

— Обвиняемый! Вы признаёте, что умерщвили собственного учителя?

В ответ послышался стон и какие-то нечленораздельные звуки.

— Ваша честь! — закричала Астильба с другого конца просторной залы с высокими окнами, под завязку набитой народом. — Он никого не убивал!

— Вещам слова не давали, — грубо перебил её судья.

Но Каэтано в беспамятстве сам себя выдал. А может быть, он и не хотел ничего скрывать, извиваться, лгать:

— Съел… ваша честь… и это было прекрасно, — проговорил наконец юноша.

Мальчишки, которые гроздьями висели на деревьях по ту сторону окон и с болезненным любопытством заглядывали в зал суда через витражные стёкла, засуетились, когда сообразили, что подсудимый, должно быть, сказал что-то ужасное. Кто-то в попытке приложиться ухом к стеклу упал на землю и расшиб себе лицо. Остальные расхохотались и быстро заняли его место. Лишь один с неохотой заставил себя спуститься, чтобы осмотреть товарища.

В суде воцарилось молчание, которое уже через мгновенье сменилось общим гулом — возмущённым, изумлённым, испуганным.

— Что он сказал?

— Он не в себе, его же опоили!

— Да быть не может! Он не понимает, что говорит.

— Людоед!

Судья был вынужден разбить молоток, чтобы угомонить людей.

— Всем молчать, я сказал! — взвизгнул он в попытке перекричать всех присутствующих и тут же подал знак, чтобы колдуна хоть немного растормошили.

— Подсудимый! Подтверждаете ли вы свои слова, что убили и… съели своего учителя?

— Подтверждаю… Я рад и сожалею…

— Что вы скажете в своё оправдание? Подсудимый, вы меня слышите?

Но Каэтано лишь хрипло застонал.

Люди снова зашевелились, подняли шум. Ни одно воображение не осмеливалось рисовать перед собой страшные акты каннибализма. Съесть своего учителя и радоваться этому? Безумие!

Присяжные пребывали в смятении, и судья, сообразив, что не имеет иного выбора, взял на себя труд вынести очевидный приговор:

— Я приговариваю вас и близнеца Локо к смертной казни через повешение! — и вдруг в его голосе скользнула нотка горечи. — Надеюсь, это послужит облегчением для всех. В том числе и для вас обоих. Что касается куклы, то к чему могу я приговорить вещь? Пусть сидит в тюрьме. Хотя, всё же думаю, она подлежит уничтожению, но честно признаться, я не видал подобных прецедентов прежде. Пожалуй, уничтожить, да.

На этом суд был окончен. Локо даже не приводили — что может сказать полоумный? Да и зачем его спрашивать: он жалок и способен лишь вызывать омерзение. С ним и так всё понятно!

Глава 11

Астильба меньше всех занимала умы городских жителей; всё внимание было приковано к колдуну и Локо, к колдуну и Локо — оба они, несомненно, представляли опасность. Один — каннибал и чародей, а второй — лишённое разума уродливое тело с умершей душой, замершей в своём развитии с момента смерти.

Каэтано, приходя в себя после настойки, принимался ползать по своей камере и умолять пустить его к Локо — быть может, мальчика есть шанс вернуть: убитая сестра может и уступить обратно место брату. Однако всякий раз, когда колдуну становилось лучше, в него беспощадно вливали ещё дурманящего зелья — только б не сожрал никого!

Родители прятали детей по подвалам, а сами боялись ложиться спать и покидать свои дома. Остальные собрались у здания тюрьмы с требованием повесить приговорённых как можно скорее. Страх захлестнул город.

Вместо старой, насквозь прогнившей виселицы, которая могла рухнуть в любой момент, возвели новую. Палач и его подручные достали все свои снасти — на случай, если поступят какие-то дополнительные распоряжения.

Первым было решено повесить Локо и сразу за ним — колдуна. Их подвели к предсмертным подмосткам. Астильба, которая тем временем томилась в крошечной камере, в которой обычный человек мог находиться только согнувшись, сидела и грустно взирала на всё в маленькое оконце, слишком узкое даже для её тоненькой ручки.

Она пыталась что-то кричать, но Каэтано не слышал её. Он стоял, пошатываясь, и подручные палача держали его, связанного, по обе руки.

— О, Печальный Человек! — взмолилась она в пустоту неба. — Кто бы ты ни был, спаси их! Да, мы ослушались твоего совета, пренебрегли им, но прошу тебя, спаси! Пожалуйста…

Локо стоял и искал глазами куклу или Каэтано, когда на шее ему затянули удавку под всеобщее улюлюканье и рукоплескания.

— Что это? — покорно только спросил он у палача, который стоял рядом и боялся, как бы великан не взбунтовался.

Тот на мгновенье растерялся.

— Шарф, — вдруг нашёлся он. — Не обращай внимания, это всё быстро.

— Где мои друзья?

— Колдун вон стоит, смотрит. Видишь?

Каэтано всё видел и понимал, но был не в силах вырваться, закричать, помочь другу, спасти его. Душа и тело юноши разделились и теперь как будто существовали независимо друг от друга: внутри всё горело от бессилия и всепоглощающего чувства несправедливости, но это не находило выражения в теле, которое, казалось, не подчинялось ему, не служило больше средством отражения душевных волнений. «Так вот каково Астильбе», — вдруг мелькнула мысль где-то в сознании.

Палач нажал на рычаг, люк открылся, по лицу колдуна скатилась слеза, а из груди вырвался жалобный, протяжный вздох.

— Звери, — с трудом проговорил Каэтано.

Шея так никогда и не повзрослевшего великана, увы, не сломалась. Тело задёргалось, забилось в конвульсиях, лицо начало синеть. Булькающие, хриплые звуки почти сразу стихли, тут же вызвав одобрительный гул и овации.

— Каннибала туда же! — закричали люди наперебой.

Астильба издала жалобный плач.

— Печальный Человек, умоляю тебя, если ты меня слышишь, спаси Каэтано! Зачем ты дал мне возможность двигаться и жить, если я попала сюда, в этот страшный мир, в котором нет ничего, кроме безумия и страданий?! Зачем я здесь? Что я тут делаю? За что люди так поступают друг с другом? Мне больно… Больно!

Тяжелейшие усилия воли не могли помочь Каэтано вернуть власть над телом. И всё же было уже слишком поздно — он сам теперь стоял там, где ещё недавно Локо искал его взглядом. «Я слаб, ещё так слаб!» — ругал он себя, и слёзы дождём лились из глаз.

Жёсткая колючая верёвка беспощадно обняла шею.

«Астильба, как ты дальше без меня? Твои слова с пожеланиями правосудия для меня ничего не стоят. Ты же не хочешь этого. Не хочешь больше всего на свете. Я заслужил смерть. Ты — нет».

— Что попросишь у Судьбы на прощание? — с издёвкой в голосе спросил палач.

Стена между телом и душой разрушилась под натиском воли и желания жить.

— Пощады, — простонал Каэтано.

— Много хочет сукин сын! Вешай его! Жми! — заорал градоначальник, поняв, что зелье ведьминого клыка потеряло свою власть над колдуном.

Створки люка распахнулись и Каэтано провалился вниз, но никто не увидел его предсмертных кривляний и судорог — лишь воду, которая, ударившись о землю, мгновенно впиталась.

Поднялась паника:

— Оборотился водой! Сбежал!

— Он отомстит, сожрёт!

— Прячьте детей!

Толпа в панике бросилась врассыпную. Градоначальник, начальник полиции и палач со своими помощниками кинулись туда, где только что ещё блестела и искрилась лужа.

Астильба уронила голову на колени.

— Спасибо. Спасибо, Печальный Человек. Твоей волей определяется моя судьба. Мои мольбы услышаны, и я обязана тебе.

Печальный Человек, который, однако, и пальцем не пошевелил для спасения Каэтано тем временем усмехнулся.

— Не за что, дорогая. Не предлагай ничего, я сам возьму своё.

Глава 12

Началась бесконечная вереница одинаковых безрадостных дней в тёмной тесной камере. Астильба, знакомая с болезнью запертого человека, почувствовала, будто это состояние вернулось к ней и вновь заковало в свои цепи: один и тот же вид из окна, те же стены и невозможность выбраться — всё это казалось таким знакомым и вызывало приступы отчаяния.

«Такова моя судьба. Но лучше уж смерть», — говорила она сама себе, вспоминая и вновь испытывая бесконечность мучительной обездвиженности.

— Я принадлежу королевской семье и должна вернуться домой, к хозяевам, — в сотый раз сказала она охраннику, который совершал свой ежедневный обход.

— Ты ерунду-то не мели. Вспомнила старые сказочки. Сама-то в них веришь?

— А что мне верить, если это правда?

— Помолчи, вещь.

— Когда меня уничтожат? Пусть сделают хотя бы это!

— Откуда ж мне знать? Я, что ли, приговоры выносил?

— Спросите, пожалуйста, господин надзиратель.

— Молчала бы и радовалась, что о тебе забыли. Не буду я ничего спрашивать. Сиди, пока сами не спохватятся.

Астильба отползла обратно к окошку и подумала, что каждый человек по отдельности — это совсем не то, что толпа, собравшаяся вместе. Почему же тогда кажется, как будто есть ещё в людях душа?

— Что вы думаете обо мне? Почему не хотите, чтобы меня уничтожили? — спросила она, когда надзиратель проходил мимо на следующий день.

Тот остановился и бросил на куклу беглый взгляд.

— Да какое мне до тебя дело? Что есть ты, что нет — никто не помнит, никому от этого ни худо, ни хорошо.

— И всё же в состоянии равнодушия вы склонны советовать мне жить и выбирать жизнь. Вы хороший человек. Мне кажется, что природа человека, она… не злая, не агрессивная.

— О чём ты?

— Есть такая взаимосвязь между длительным, глубоким несчастьем и злом. Когда много несчастных людей собирается в толпу, начинается кошмар. Мне много лет, и в то же время я совсем недавно начала жить. Ничего не знаю и ещё меньше понимаю, но эту простую истину я уже крепко усвоила.

Охранник с раздражением махнул рукой:

— Хватит мне зубы заговаривать. Мне за это лишней монеты никто не даст.

— Не буду больше, господин надзиратель. Но вы подумайте на досуге.

— За это тоже не заплатят.

Если бы Астильба могла улыбнуться, она бы сделала это. Быть может, высушенное сердце этого слишком серьёзного человека тогда бы смягчилось и он осмелился бы посвятить одну лишнюю мысль тому, о чём она просила.

Забытая, покинутая и отвергнутая даже той единственной живой душой, что добиралась до её одинокой обители, Астильба считала секунды, но каждый день сбивалась и начинала сначала. Восемьдесят шесть тысяч четыреста, если считать от рассвета до рассвета.

В один из дней Астильба увидела, как виселицу разбирают, и вместо неё бродячая труппа актёров устанавливает свои нехитрые декорации. Из криков местных зевак она поняла, что ближайшие несколько дней там внизу будут разыгрывать трагикомедию. Конечно же, о любви. С чем же ещё могут приехать актёры, мечтающие подзаработать в маленьком городке?

— Что такое трагикомедия? — спросила Астильба у надзирателя сразу, как представился случай.

— В конце влюблённые умрут, но всё остальное будет смешно.

— Только влюблённые?

— Все герои, если я верно помню, должны умереть, но остальное непременно должно быть комично.

— Что же тут можно найти весёлого? — изумилась Астильба.

Коренастая фигура в высоких сапогах развела руками:

— В том и состоит тайна души. Истинный лиец ценит настоящую трагикомедию. Смерть и беда могут быть увлекательными и интересными, если всё это случается не с тобой. Люди любят действие, а какая у него природа — не так уж и важно.

— Это то, что я усвоила лучше всего.

— Ну и чего спрашиваешь, глупое создание?

— Не знаю. Как будто, вопрошая, я могла бы изменить действительность.

Услышав это, надзиратель внезапно расхохотался, и его тяжёлый смех гулкими отзвуками прокатился под низкими сводами.

— Забавно, забавно! Вопрошая, изменить действительность — хорошая идея, ничего не скажешь! — повторил он несколько раз, прежде чем его шаги стихли и не оставили после себя даже эха.

Астильба вновь осталась в одиночестве, но на этот раз оно душило её своей невыносимой горечью. Даже усилием самой сильной воли, даже самым мудрым вопросом невозможно повернуть течение реки вспять. Равно как невозможно поменять страшную реальность — сознание людей.

Кукле хотелось вернуться к своей маленькой хозяйке, ездить с ней в театры, играть, проводить дни напролёт вместе. Те радостные времена, что провела кукла с юной принцессой, казались ей такой волшебной и приятной сказкой в сравнении с тем, что переживала она сейчас. Ни принцесса, ни её удивительная игрушка не знали слёз и горя, а жили в своём уютном беззаботном мире счастливого взросления.

Ну или… если вернуться к принцессе невозможно, то и в гробу тоже было хорошо. Вспомнив о своём тесном дубовом доме, в котором провела так много времени, Астильба вдруг ощутила острую тоску по нему. Вернуться бы в свой маленький гробик, украшенный красными ядовитыми цветами, и смотреть на суетливую жизнь крошечного городка через стекло, не принимая в ней никакого участия.

— Как же выбраться отсюда? Но если покинуть это место невозможно, то как могла бы я тогда умереть?! — спросила она себя.

Вдруг Астильба всерьёз задумалась о своей смерти — как ещё она может убить себя, кроме как огнём? А что ждёт её там, по ту сторону? То же самое ли, что и людей из плоти и крови? И кто же она, Астильба, всё-таки такая? Может быть, все вещи имеют душу, но тоже заперты в собственном теле и не имеют возможности пошевелиться, выдать в себе жизнь и разум?

«Кто я? Почему нет в моей душе места свободе? А действительно ли свободны другие люди? Почему я не человек, а вещь?»

Вдруг ей стало не по себе — страшно, жутко. Мысли о необъятном и бесконечном забвении, обо всём непостижимом и неизвестном напугали её.

«Как страшно жить, и в то же время как ужасно умирать. Как страшно, когда умирают другие. И вечная жизнь как будто бы ещё невыносимее». Обезображенное страданиями лицо Йороны; осунувшееся после смерти бледное чело дочери Каэтано; искажённое неизлечимой душевной болезнью выражение Рубины и жуткая мимика Локо — всё это разом всплыло в памяти Астильбы так неожиданно и живо, что она невольно вскрикнула от ужаса.

Пока актёры играли трагикомедию — лицедейством заставляли собравшуюся на городской площади публику плакать и смеяться, переодевались и гримировались за кулисами — Астильба сидела и размышляла о временном и вечном, о жизни и смерти.

— О чём думаешь, кукла? — спросил надзиратель, увидев, что Астильба перестала наблюдать за представлением и устремила свой стеклянный взгляд в пустоту.

— Мне так страшно…

— Чего же ты боишься?

— Думать.

Глава 13

Труппа задержалась в городе и дала ещё несколько комедий, но ни одна из них не показалась Астильбе хоть сколько-нибудь занимательной. Представления Астильбы о комедии совершенно расходились с тем, что смешило городской люд. Взрывы хохота и аплодисменты оказались естественной реакцией толпы на такие вещи, которые совсем не вызвали бы восторга у человека, находись он в одиночестве.

— Что сказал бы на это Каэтано, если бы увидел? — вдруг спросила Астильба вслух, когда закончилось последнее представление. Публика рукоплескала и восторженно кричала, кто-то кидал на сцену монеты, кто-то — цветы.

— Что нам пора, — послышался знакомый голос. Кукла обернулась и увидела тощую фигуру в плаще.

— Ты вернулся за мной! — воскликнула она и бросилась Каэтано в объятия. — Спасибо, спасибо тебе! Я думала, что уже никогда не смогу покинуть эту камеру!

Каэтано легко подхватил Астильбу на руки и понёсся по высокой винтовой лестнице, которая вела из башни в основное здание тюрьмы. Провожая взглядом низкие своды, кукла думала о том, какое же наказание грозит её бедному надзирателю за то, что приговорённая сбежала.

Вздрагивая от каждого шороха, Каэтано опасливо озирался по сторонам — любая тень могла оказаться человеком, и тогда всё пропало. Сердце юноши колотилось так быстро и громко, что заглушало всё вокруг.

Все замки легко подчинялись мановению угловатой руки, а тяжёлые засовы отворялись, стоило колдуну того пожелать. Город, опьянённый зрелищами, не заметил, как беглый смертник вернулся и выкрал заключённую прямо из-под носа у тюремной охраны, которая только и была занята, что украдкой смотрела последнюю комедию. Кто знает, когда ещё бродячие актёры соизволят вернуться.

Оказавшись в фургончике, в котором путешествовала бродячая труппа, Каэтано прижал к себе Астильбу и выдохнул спокойно. В горле пересохло, шум циркулирующей крови оглушил его окончательно.

— Быть может, ты и есть ужасный человек, я того знать не могу, — сказала Астильба, — но чувства ответственности у тебя в избытке.

Каэтано улыбнулся, и его некрасивое худое лицо просияло.

— Любая избыточность есть порок. Думаю, однажды это сыграет со мной злую шутку.

Не успел он договорить, как в фургончик ввалились актёры — весёлые и захмелевшие.

— Ну, колдун, показывай своё удивительное чудо, да только если оно нам не понравится, мы вернём вас обратно! — воскликнул бойкий юноша в рваной рубахе.

Астильба робко выглянула из-за тёмного плаща, заставив всех дружно ахнуть от изумления.

— Ты и вправду самый великий чародей в мире. И нам такую же сделаешь?

Каэтано покачал головой.

— Нет, Астильба одна такая и единственной останется. Но мы, как и вы, направляемся в столицу, а значит, можем играть в спектаклях до тех пор, пока не приедем.

Всё тот же веснушчатый парень схватил Астильбу за плечи и радостно крикнул:

— Друзья, да она сделает нас богатыми! В хоромах будем жить, к большим вельможам будем вхожи с такой-то актрисой!

Рано, ещё до рассвета, фургончик покинул город, а кукла была принята в состав труппы «Бродячие псы».

Для Астильбы уже давно было написано несколько ролей — Каэтано пообещал актёрам, что в обмен на помощь они получат в своё распоряжение актрису, поглазеть на которую стечётся вся столица. И они с радостью согласились принять участие в вызволении заключённой.

Астильба не могла не заметить, что путешествие бок о бок с таким количеством людей совершенно не идёт Каэтано на пользу — юноша еле сдерживал себя и свои страшные порывы, вызванные действием проклятья.

Парня то и дело как будто сводила судорога: он нервно дёргался и прерывисто дышал, покрываясь испариной и закусывая губы до кровавой корки. Взгляд раскрасневшихся глаз хаотично прыгал вокруг в бесплодной попытке убежать от чудовищных мыслей, которые неумолимо следовали за ним и мучили своим неотступным присутствием.

Однако стоило кому-то из труппы приблизиться и заговорить с чародеем, как он исхитрялся совершить невероятное преображение, мгновенно натягивая на свою безумную физиономию личину нормальности. И эта улыбающаяся дружелюбная маска, как ни странно, никого не коробила своей очевидной неестественностью.

— Это даже хорошо, потому что чем больше тренирую я свою волю, тем сильнее становлюсь, — отмахивался он, когда они оставались наедине и Астильба делилась с ним своим нарастающим беспокойством. — Я обещаю не причинять вреда никому. По крайней мере, пока ты во мне нуждаешься… Но если проклятье окончательно возьмёт надо мной верх, убей меня. Пожалуйста, — продолжил он мгновение спустя.

Астильба подумала, что ослышалась.

— Что?

Каэтано повторил и сунул сухую ветку в лениво тлеющие угли. Невольный свидетель этого разговора, иссиня-чёрное высокое небо, усыпанное миллионами звёзд, молчало. Насекомые приглушили свои полуночные песни.

— Как же я могу убить тебя? — шёпотом спросила кукла и заглянула другу в глаза. — Не говоря уже о том, что ты намного сильнее. Как ты себе это представляешь?

Растерянный юноша сжал зубы и закрыл глаза.

— Ты и вообразить себе не можешь, как мне плохо. Столько всего хочется сказать. Но всё, что я чувствую, невозможно облечь в слова. Я остаюсь в своем уме только потому, что ты здесь и сгинешь без меня. Что случится со мной, когда ты вернёшься к хозяевам?

— Чего ты хочешь?

— Останься. Не возвращайся никуда. Я монстр, чудовище. Люди правы. Правы, понимаешь? Перестань мыслить себя как вещь, забудь о прошлом. Живи свободно со мной рядом. Помоги мне.

Астильба медленно поднялась на ноги. Голос дрожал, слова с трудом складывались в смыслы.

— Я маленькая и слабая, и хочу вернуться к своей хозяйке. Не сваливай на меня ответственность за своё безумие! Нет! Ты сам должен найти выход.

— От моего проклятья нет спасения.

— Ты знал, когда выбирал этот путь. Знал же, когда убивал учителя? У вещи нет живого тела, как у тебя. Нет прав. Меня никто никогда ни о чем не спрашивал, но теперь я хотя бы могу сказать. Если ты всё же уважаешь мою волю, то верни меня семье, которой я принадлежу. Ты заигрался, но я не могу понять, во что именно: то ли наделил меня человечностью, в которой мне отказано, то ли возомнил себя моим хозяином. Однако ты ошибаешься в любом случае.

Каэтано захотел вскочить с места и сказать, что семьи, к которой она так хочет вернуться, давно нет. Несчастная принцесса давно выросла и умерла, как и все остальные, кто жил тогда, несколько столетий назад. «Если уж ты вещь, то теперь принадлежишь мне! Мне!» — готов был заорать он, но вместо этого уронил голову на впалую грудь и вялым жестом попросил куклу уйти.

Астильба повиновалась. С каждым шагом в её голове всё отчётливее звучала совершенно новая мысль. Мысль, которая никогда не приходила к ней прежде: «А если и правда я могла бы перестать быть вещью? А если можно получить живое человеческое тело и жить свободно?!»

Глава 14

— Мы дадим несколько спектаклей в Розе Морских Путей, сядем на корабль и уже через неделю будем в Лабиринте! — объяснил кукле Гер, главный актёр труппы и мастер на все руки.

Астильба повернулась к колдуну. Он, всё ещё бледный после бессонной ночи, поймав на себе пустой взгляд искусственных глаз, поджал губы и кивнул.

— Астильба, — раздался звонкий голос одной из актрис. — Тебе письмо, возьми!

Взяв конверт, Астильба увидела на нём печать Печального Человека и тут же сломала её.

«Иди ко мне. Я знаю, что делать», — гласило письмо.

— Что там? — поинтересовался было Каэтано и приблизился, но Астильба поспешила спрятать руки за спину.

— Это для меня, — сухо пояснила она, когда Каэтано удивлённо вскинул брови.

Юноша глухо извинился и сделал шаг назад. Актёры обеспокоенно переглянулись между собой.

Вдруг на полпути возок остановился. Обе лошади заржали, нервно перебирая ногами. Гер выскочил поглядеть, что стряслось, и тут же окликнул колдуна. Каэтано выбрался из повозки и увидел маленькую скрюченную фигурку, которая сидела прямо посреди дороги и медленно раскачивалась из стороны в сторону. Подойдя ближе, юноша увидел обритого наголо мальчика. Тощие иссиня-серые ножки, казалось, непременно сломаются, если вдруг ребёнку придёт в голову встать, чтобы сойти с дороги. Его одежда — грязное дырявое тряпье — давно присохла к телу и теперь издавала невыносимую вонь. Когда мальчик поднял голову, Гер вскрикнул и отшатнулся: рот и глаза малыша оказались плотно зашиты толстыми металлическими нитями, а красное распухшее лицо гноилось. По щекам лились кровавые слёзы и, скапливаясь на остром подбородке, капали на землю.

— Что это за демон? — воскликнул Гер, заставив всех остальных также высунуться из повозки — поглядеть, что же так напугало товарища.

Каэтано передёрнуло. Подавив внезапный рвотный позыв, он медленно приблизился к мальчику, но тот не шелохнулся.

— Привет, малыш, — тихо сказал он и аккуратно коснулся костлявого плеча, обтянутого прозрачной серой кожей, сквозь которую просвечивала густая сосудистая сетка. Мальчик замотал головой, упал на спину и глухо застонал.

— Скинь его с дороги быстрее и поехали отсюда! — раздался женский голос.

— Он безобиден, — с неуверенностью в голосе откликнулся Каэтано и опустился на колени.

Все окружили странное существо с зашитым ртом и глазами.

— Как он живёт? — спросила Астильба.

— Не знаю, — ответил Каэтано и осторожно прикоснулся к крошечной ручке. На этот раз мальчик не испугался, а, схватив длинные пальцы колдуна, приложил их к щеке и застыл. Каэтано испуганно втянул голову в плечи, но не решился одёрнуть руку.

Омерзение и жалость боролись в душе Каэтано, но чувство глубокого сострадания к несчастному существу победило всякую гадливость.

— Оно тебя заразит! — испуганно закричали актёры. — Поедем отсюда скорее!

Каэтано, чувствуя, что мальчик хочет, но не может поведать о боли и страшных страданиях, не мог заставить себя просто взять и уйти. «Стоит ли… взять его с собой?» — подумал он и вдруг вспомнил о предыдущем письме Печального Человека и об ужасной участи Локо.

— Ему больно, — просипел чародей и начал судорожно рыться в карманах свободной рукой, как будто надеясь, что найдёт что-то, что могло бы помочь. Однако складки старой потёртой одежды хранили в себе лишь свёрнутый вчетверо кусочек бумаги. Дрожащими руками юноша достал его и, развернув, прочитал уже знакомые строки: «Не берите попутчиков, если не уверены, что они будут полезны».

Видя беспомощность и растерянность в глубоких серых глазах колдуна, Астильба и сама вдруг ощутила безысходность.

— Не надо бросать его, — взмолилась она, нарушив царящее вокруг молчание. — Давайте возьмём его с собой.

— Убей его, пусть не мучается, — предложили актёры.

Однако Каэтано всё не мог склониться ни к какому решению. Стоило ему найти аргумент в пользу того, чтобы взять маленького уродца с собой, как в памяти всплывал образ Локо, и его безмолвный призрак предостерегал от того, чтобы совершить тот же самый промах снова.

Колдун понимал, что дело лишь в трусости — однако трусость эта заключалась вовсе не в том, чтобы вновь взвалить на себя тяжкое ярмо ответственности за чужую жизнь, а в том, чтобы снова смотреть на непоправимые последствия своих ошибок.

Долгие терзания в поисках решения не увенчались успехом, а только вогнали в отчаяние, из которого не было выхода. «Я ничего не могу сделать. Ничего, кроме…»

— Дайте нож, — потребовал Каэтано, прижимая к себе хрупкое тельце.

Гер молча протянул колдуну короткий кинжал, который всегда носил на поясе. Колдун взял оружие и, ласково потрепав мальчика по слипшимся волосам, уложил головой себе на колени. Астильба отвернулась.

Раздалось жалобное протяжное мычание. Две девушки вскрикнули и закрыли руками прелестные личики.

— Не могу! — вскричал Каэтано и отшвырнул от себя кинжал. — Эти нити не поддаются оружию, их невозможно перерезать.

Гер пожал плечами и опустил уголки губ.

— Ему уже ничем не поможешь, кроме как прекратить его страдания.

Каэтано вытер окроплённые кровавыми слезами руки о свою рубаху и поднял взгляд к небу. Мальчик с зашитым ртом и глазами тем временем отчаянно продолжал искать прикосновений. В его покрытом мраком безмолвном аду не существовало ни одной живой души, которая была бы готова смилостивиться над ним и подарить нежность.

— Эй, Печальный Человек, ты же слышишь меня?! Не найдётся ли у тебя совета на этот раз? — закричал он, срывая голос.

Но ответа не последовало. Только насыщенный солёной морской водой ветер ударил в лицо. Каэтано предстояло самому решать, что делать.

«Я не готов, не хочу снова брать на себя ответственность за чью-то смерть», — подумал он и снова нащупал в кармане скомканный листок со старым предсказанием.

— Прости меня, малыш, — прошептал он, целуя мальчика в лоб. Несчастный поморщился, жалобно застонал и обнял колдуна за шею.

Оставив мальчика с зашитым ртом у дороги, труппа, колдун и кукла продолжили путь.

Глава 15

Роза Морских Путей славилась красавицами и восхитительным вином. И того, и другого в этом прекрасном городе было в избытке и втридорога продавалось в Лабиринт, который находился совсем недалеко — через пролив. Роза располагала двумя собственными театрами, поэтому небольшой труппе из пяти актёров предстояло приложить немало усилий, чтобы удивить здешнюю искушённую публику.

— Астильба — актриса, какой нет больше ни в одном театре! — воскликнул Гер, стоя на крыше повозки и обращаясь к небольшой толпе, что собралась вокруг. — Это кукла, живая вещь. Таких вы больше нигде в мире не сыщете. Ну-ка, Астильба, поднимись, покажись, скажи что-нибудь!

Разглядывая куклу, которая может сама ходить и даже говорить, люди ахнули от изумления.

Каэтано поспешил покинуть площадь, с которой его когда-то продали бродячему колдуну по цене тощей курицы, и теперь прогуливался по близлежащим кварталам с чувством щемящей ностальгии по прошлому, которого даже не помнил. Роза Морских Путей — крупный порт, центр притяжения людей и заграничных товаров, пёстро наряженный монстр, кичащийся изящностью архитектуры и упивающийся собственной безграничной похотью. Город-карнавал, где вечно царил пьяный, дурманящий разум праздник. Убить или продать человека? Нет ничего легче и веселее, если делаешь это в Розе.

— Извольте наведаться в гости к нашей дорогой сестрице, господин, это недорого! — кричали мальчишки лет семи.

— Такие маленькие, а уже продаёте всё, что на глаза попадается? — удивился Каэтано — Сколько ей лет-то?

— Так шестнадцать уже, господин. Взрослая. Не стесняйтесь, вам понравится!

Каэтано замедлил шаг и окинул сорванцов взглядом: два близнеца, похожие между собой как две капли воды и худые как две тростинки, смотрели на колдуна и, прикрывая руками глаза от солнца, семенили за ним.

— Ей известно, что вы предлагаете её услуги каждому встречному? Я думаю, она не очень обрадуется, если…

— Конечно, знает! — перебили его мальчишки. — Мы в доле. Она платит нам за каждого клиента. Голодные не ходим.

— Вот оно как. А она красивая?

— Ещё какая, господин! — заверили они.

— Грудь такая, что глаз не оторвёте. Губы такие, что аппетит разы… — начал было второй.

Каэтано остановился, близнецы тоже.

— Ладно. Ведите, ежели она сама того желает.

Дети провели юношу на второй этаж, прошли по длинной галерее и указали на выкрашенную в ярко-красный цвет приоткрытую дверь. Каэтано робко постучался и вошёл. На несвежих простынях, усыпанных увядшими лепестками, возлежала едва одетая кудрявая девушка. Услышав приближающиеся шаги, она лениво повернула голову и протянула руки, как бы приглашая гостя подойти ближе и заключить её в объятия.

— Кто ты? — спросил Каэтано, усаживаясь рядом с ней.

— Твоя любовь на ближайший час. Если заплатишь, конечно.

Плавные изгибы пышущего здоровьем тела, очаровательная улыбка, две глубокие ямочки на румяных щеках, ясный взгляд зелёных глаз — и правда, красавица. Каэтано вложил ей в руку монету.

Девушка вытянула шею, чтобы поцеловать гостя, но тот отстранился.

— А кто я? — спросил он.

— Какая разница, ты же заплатил.

— То есть, если бы я не дал денег, ты бы заинтересовалась мной?

Она рассмеялась.

— Конечно, нет! Если бы ты не заплатил, я бы попыталась выяснить, кто этот наглец и мошенник. В таком случае твоё имя имело бы значение.

Каэтано погладил новую знакомую по пышным блестящим волосам.

— Раздевайся.

Она села ему на колени и стянула с него рубаху, покрыла поцелуями шею и грудь. Каэтано запрокинул голову. Горячее дыхание прелестной незнакомки будоражило воображение и сводило с ума.

— Ты и представить себе не можешь, что бы я с тобой сейчас сделал, — медленно проговорил он, обняв её за талию и притянув ещё ближе к себе. Лицо юноши раскраснелось, вены на шее вздулись, руки дрожали. Дышал он хрипло, как будто каждый вдох давался ему с тяжелейшим усилием.

— Ну так делай, — прошептала она.

— Нет, — отрезал он, с трудом находя в себе для этого силы. — Ни за что. Я монстр, чудовище.

Девушка тихо рассмеялась.

— Все вы так говорите. А в итоге ничего впечатляющего.

Раззадоренный смелыми словами ничего не понимающей девчонки, Каэтано швырнул её на простыни, провёл по обнажившемуся нежному телу шершавой рукой и, схватив за волосы, впился губами ей в шею, оставив после себя красный след.

Каждое грубое прикосновение оставляло после себя тёмные отметины, и с каждой секундой девушка теряла свой пыл и уверенность в том, что все мужчины одинаковые.

Каэтано, который никогда прежде не испытывал ничего подобного, вдруг остановился и взглянул ей в лицо. Реальность поплыла перед глазами и сложилась в давно знакомый образ — Рубина. Прекрасная, бледная, полностью обнажённая, она лежала перед ним, приоткрыв рот и протянув к нему руки.

Всё, что ему хотелось сделать в тот момент, это наконец утолить свой вечный необузданный голод, пожиравший его изнутри; заполнить внутреннюю пустоту, заглушить своё горе свежей плотью женщины, которая когда-то свела его с ума раньше, чем положено, после которой он так и не смог вернуться в реальность.

Каэтано схватил видение за шею и со всей силы вжал в подушку, словно желая задушить. Рубина захрипела и задёргалась, но это только раздразнило неуёмный аппетит и жажду ощутить на языке и губах неповторимый вкус человечины.

Видение рассеялось и вновь превратилось в действительность — безымянная продажная девица лежала под ним в исступлении и ужасе, которого никогда прежде не испытывала. Широко распахнутые глаза выражали только страх. Несчастная была уверена, что этот неожиданный клиент убьёт её и, охваченная оцепенением, дрожала, не в силах ни пошевелиться, ни закричать.

— Нет, не тебя, — вдруг рассеянно пробормотал Каэтано и, поджав плечи, вскочил на ноги. — Ты не заслужила такое. Извини.

Швырнув на кровать ещё несколько монет — всё, что у него оставалось, как будто эти жалкие гроши могли что-то исправить, — он в ужасе выбежал обратно в галерею и захлопнул за собой высокую красную дверь.

Ему было стыдно оставаться собой — ходить под солнцем, дышать, поднимать взгляд. Испепеляющая ненависть к себе взялась за дело и вцепилась в горло своими длинными костлявыми пальцами, но город ничего не замечал. Он продолжал жить, как и прежде: точно так же, как час, год, век назад. Мимо проходили уличные торговцы, громко расхваливая свой товар; проезжали экипажи и наглые кучера хлестали кнутами всех, кто попадался под руку. Беспечно прогуливающийся люд, казалось, был поглощён лишь своими мыслями.

— Ничего не случилось, я же не убил. Просто случайно напугал, — повторял он себе как заклинание, сложив руки в плотный замок. — Никто ничего не узнает, потому что я ничего не сделал.

Так, утешая и успокаивая сам себя, он не заметил, как случайно толкнул плечом стоящего на пути человека исполинского роста.

— Эй, полудурок, смотри, куда прёшь! — послышался знакомый хриплый бас.

Колдун вскинул взгляд и увидел изуродованное старым ожогом суровое лицо. Лицо, которое, увидев однажды, невозможно забыть. Шрамщик.

Справа от него стояла молодая женщина с ребёнком, который, судя по возрасту, только должен учиться ходить, а слева — разодетый в пух и прах юноша едва ли старше, чем сам Каэтано.

— Я тебя знаю, — нахмурился Шрамщик. — Ты этот… ученик бродячего чародея!

Каэтано растянул губы в растерянной улыбке.

— Вы меня помните?

— Ну а как же? Ни до, ни после я не уступал никого так дёшево. Мамаша твоя, помнишь её?

Каэтано поднял брови, всем своим видом показывая заинтересованность.

— Померла сразу, как тебя унесли. Прямо в ту же минуту.

Юноша, чтобы скрыть своё смятение, переступил с ноги на ногу и огляделся вокруг. Дочь Шрамщика, совершенно не посвящённая в суть беседы, погладила сына по голове и поставила на ножки, чтобы дать рукам хоть немного отдохнуть.

— Где твой учитель? — позволил себе поинтересоваться младший отпрыск работорговца.

Каэтано поджал губы, прежде чем ответить.

— Я его… съел, — признался он.

Приняв ответ бывшего раба за удачную метафору, Шрамщик разразился хохотом. Со всем присущим его натуре дружелюбием он обрушил свою огромную лапищу парню на плечо.

— Правильно! Так и надо. Знаешь, сколько народу сожрал я, чтобы открыть своим детям ворота в безбедную жизнь? Посмотри на них сейчас.

Трое молодых людей взглянули друг на друга — примерно один возраст, такая разная судьба.

Освободившись от тяжёлых объятий Шрамщика, Каэтано собрался было откланяться и уйти как можно скорее, но работорговец никого не отпускал раньше, чем сам уставал от беседы.

— А ты не ищешь себе жену? — неожиданно спросил он и кивнул в сторону своей хорошенькой дочери, которая отвернулась, чтобы посмотреть, куда уковылял ребёнок. — Пришлось обещать ей найти муженька покрепче, чем предыдущий. Я сам виноват, что он вздёрнулся. Слышишь, дорогая? — обратился он к дочери и кивнул в сторону сбитого с толку молодого колдуна. — Этот крепкий, просто так не удавится. Точно тебе говорю.

Каэтано, вспомнив о своей неудачной попытке свести счёты с жизнью, издал еле слышный смешок. Молодая женщина отстранённо пожала плечами. Юный щёголь с укоризной взглянул на отца в надежде, что тот поймает взгляд и поймёт, что его неуместные шутки уже перешли всякие границы.

— Вы так похожи на свою матушку, — обратился Каэтано к дочери Шрамщика, чтобы перевести тему.

— Как вы поняли? — удивилась она со смущённой улыбкой.

— Ну батюшку вашего я наблюдаю сейчас прямо перед собой. И зрелище, надо заметить, не для слабонервных.

Казалось, Шрамщик в жизни не слыхал шутки остроумнее, чем эта. Очередной залп раскатистого хохота облетел широкую улицу и, многократно ударившись о стены зданий, вернулся эхом. Нет ничего более услаждающего отцовский слух, чем комплимент для его дочери — пусть даже в такой странной форме.

В надежде оставить приятное впечатление в глазах такого прелестного создания, как эта молчаливая женщина, Каэтано решил изумить её невинным фокусом — достал из-за уха прелестный цветок. Дочь работорговца рассмеялась и с благодарностью приняла неожиданный подарок.

Распрощавшись со Шрамщиком и его семьёй, Каэтано поспешил удалиться. Стоило колдуну скрыться за поворотом, как Шрамщик забрал у дочери розу, кинул под ноги и, наступив на неё массивным ботинком, безжалостно раздавил.

— Отец! — воскликнула она, закрыв лицо руками. — Почему?

— Никто не забывает и не прощает, когда его продают, как вещь или скотину. Не хочу, чтобы он причинил тебе вред.

Дорогу юноше преградила Астильба — всё это время она стояла неподалёку и с любопытством наблюдала за столь странной встречей.

— Это тот самый человек, который тебя продал?

— Да, это он! — отозвался Каэтано, и глаза его лихорадочно блеснули, а лицо перекосила ухмылка. —

Он!

Глава 16

С юности Шрамщик страдал сонным параличом — болезнью, сковывающей тело и поражающей разум приступом безудержного страха. Из раза в раз ему чудилось, будто сама смерть садится на грудь и мешает дышать, прикасается к открытым глазам своими холодными пальцами, улыбается и хихикает в лицо, целует в онемевшие губы. Из раза в раз Шрамщик не мог пошевелить рукой, чтобы взять нож и ударить её, чтобы прогнать навсегда.

В ту ночь могучий старик вновь проснулся от того, что кто-то уселся ему на грудь и тихо смеялся в темноте.

— Зря ты продал мальчишку колдуну. Он пришёл к тебе, — прошипел голос.

— Эта ошибка дорого мне обойдётся, — ответил работорговец хриплым басом. Все попытки пошевелиться и хоть как-то защитить себя оказались тщетными. Тело отказывалось подчиняться.

Каэтано достал из-за пазухи верёвку и начал разматывать.

— Ты заплатишь за все свои грехи всего лишь своей жалкой жизнью. Это несправедливо дёшево.

— Надо было утопить тебя тогда, как котёнка.

Облизывая пересохшие губы, Колдун медленно обмотал верёвку вокруг мощной шеи Шрамщика.

— Поздно, — прошипел он, склонившись над парализованным телом и едва касаясь губами уха своего старого мучителя.

Раздался предсмертный хрип. Беспомощное, судорожное бульканье, смешанное с прерывистым стоном, безжалостно разрезало ночное безмолвие. Запели утренние птицы, предвещая скорое наступление рассвета.

Кровь нескончаемыми потоками лилась с подбородка на дорогие ковры, хлюпала в складках насквозь промокшей одежды. Тяжёлый запах дурманил сознание. Потеряв всякий человеческий облик, Каэтано жадно впивался зубами в человечину и рычал как оголодавшее животное. Вкус свежей, ещё совсем горячей плоти наливал землистые щёки болезненным румянцем. Мальчишка давился слишком большими кусками: отрывал мясо зубами, запихивал в рот и глотал, не жуя.

В припадке людоедского угара Каэтано, казалось, был готов задохнуться от лихорадившего его безудержного счастья и умереть прямо здесь и сейчас.

Вот она — истинная власть над миром: сожрать того, кто когда-то беспощадно сожрал тебя самого. К чёрту магию и контроль над телом и разумом, если проклятье Вендиго дарует свободу!

Но вдруг выражение лица Каэтано изменилось. Неукротимое больное наслаждение в один миг потеряло весь смысл. «Зачем я ем Шрамщика? — строго спросил внутренний голос. Этот человек уже давно не молод и совсем не годится для употребления в пищу. Действительно, какая глупость считать кости старого работорговца верхом совершенства, когда есть Рубина! У неё и мясо, наверное, такое же нежное, как её поцелуи…»

С этими мыслями Каэтано небрежно отшвырнул от себя то, что осталось от истерзанного трупа, и залился тихим, почти беззвучным утробным смехом.

Несколько часов спустя слуга обнаружил на месте хозяина сплошь пропитанную кровью постель. Густая чёрная жидкость стекла на ковры и капала даже с потолка. Ошмётки кровавых масс, которые некогда являли собой внутренние органы, валялись по всей спальне. Новость о зверском убийстве Шрамщика молниеносно разлетелась по Розе.

С самого утра Каэтано сидел на траве в прекрасном расположении духа и с удовольствием курил трубку покойного учителя. Астильба приблизилась к другу и, устроившись рядом с ним, устремила на него свой немигающий взгляд.

Колдун повернулся к кукле и вскинул брови.

— Это ты его убил? — спросила она, когда убедилась, что рядом нет лишних ушей.

Некоторое время Каэтано молча продолжал затягиваться. Он не знал, что ответить: солгать или сказать правду?

— Да, — коротко признался он наконец, собравшись с духом.

Астильба положила голову ему на колени.

— Не надо больше, пожалуйста.

Каэтано закрыл глаза и выдохнул.

— Мне так легче.

И вдруг в его душе вновь пробудилась мысль о том, что он смог бы почувствовать удовлетворение только тогда, когда отведает Рубину. Но не так, как шесть лет назад, ведь тогда она, пожалуй, сама отведала неопытного мальчишку. Его теперь упорно грызло неуёмное желание расправиться с ней ещё более жестоко, чем со Шрамщиком: если работорговца Каэтано съел уже мёртвого, то эту женщину он страстно желал сожрать живьём. Чтобы она кричала и извивалась под ним, впивалась ногтями ему в спину, царапала шею и плечи.

Эти крамольные мысли зашевелились в его воспалённом мозгу в точности как опарыши в разлагающемся трупе недельной давности. И хотя человеческие мысли не могут смердеть, подобно мертвечине, Астильба учуяла их. Но сделала она это вовсе не при помощи своего искусственного носа. Ей помогла интуиция.

— Пойдём к Печальному Человеку. Он знает, что делать. Думаю, он не откажет в помощи.

— Не хочу, чтобы ты к нему ходила. Печальный Человек может быть опасен для тебя.

— Но почему?

— Он не просто так шлёт все эти письма, понимаешь?

— Он подарил мне возможность жить.

— Неужели не очевидно, что здесь есть какой-то умысел, пока скрытый от наших глаз? Он виновен в том, что погибла семья, которой ты принадлежала. Эти люди, которых ты любила пятьсот лет назад, пострадали из-за него. Та юная принцесса, по которой ты так скучаешь, была убита. Говорят, тому причиной Печальный Человек. И после этого ты думаешь, что всё, что он делает, просто так, чистосердечный порыв? Получай от него письма, но не ходи к нему, прошу.

— А ты виновен в том, что мир больше не досчитывается двух человек! Ты мне важен и нужен, я хочу тебе помочь, ты же просил меня.

Каэтано выронил трубку. Он и помыслить не мог о том, что творилось в душе Астильбы.

— Моя главная вина состоит в том, что ты стала доверять убийцам. Тому, что я привязал тебя к себе, оправдания нет.

Астильба больно впилась юноше в руки своими искусственными пальцами:

— Ты не посмеешь меня бросить, пока не доведёшь до Лабиринта и не попытаешься спасти себя. Я не прощу тебе второе самоубийство. Не прощу, если ты продолжишь есть людей.

— Поступай как угодно, — огрызнулся Каэтано. — Твоему выбору препятствовать я не вправе.

— Ты не вправе убивать! — вскричала Астильба и с силой оттолкнула его от себя. — Я отправлюсь к Печальному Человеку и буду просить его о помощи за тебя, если ты сам ничего не сделаешь. Спаси себя, если я тебе хоть малость дорога!

Каэтано, осознав, что не может злиться на Астильбу, сжал зубы с такой силой, что почувствовал, как сводит челюсти.

— Мы обратимся к Фенхель. Она — душа цивилизации, испокон веков обитающая в Городе-Лабиринте. К Печальному Человеку мы не пойдём и не станем просить его ни о чём. Это опасно. Я не смогу спасти тебя, если что-то случится, потому что он сильнее.

— Предыдущее предсказание сбылось. В новом письме он написал мне, что знает, что делать. Давай попробуем?

В горькой усмешке Каэтано приподнял уголок рта и закрыл лицо рукой. Астильба слушала, но не слышала его.

Глава 17

Отгремели представления труппы «Бродячие псы», и настала пора отплывать в Город-Лабиринт. Час за часом отдаляющиеся высокие башни Розы вселяли в душу какое-то странное беспокойство. Неужели покинуть эти прекрасные, но негостеприимные берега, значит совершить непоправимую ошибку? Так стояла Астильба и провожала взглядом берег, отгоняя от себя непрошеные пугающие мысли. Роза Морских Путей вскоре осталась где-то за горизонтом, оставив место мглистому будущему и необъяснимой тревоге.

— О чём задумалась, кукла? — спросил Гер, устроившись тут же, на палубе.

— О доме.

Актёр слегка наклонил голову набок, ожидая, что Астильба посвятит его в детали. Придавленная молчанием, она продолжила:

— Очень долгое время я провела, стоя в небольшом детском гробике, всегда украшенном свежими цветами, и теперь так безмерно скучаю по нему, что даже выразить сложно. А ведь когда-то всё, о чём я мечтала, — это покинуть его навсегда, получив возможность передвигаться по миру, как люди, и вернуться в королевский дворец, из которого меня выкрали.

Гер, несколько удивлённый тем, что кто-то может считать гроб домом и даже скучать по нему, растерянно кивнул.

— Кто украл?

— Не знаю. Помню лишь совсем молодое лицо.

— Я думал, ты принадлежишь Каэтано.

Вспомнив, что она всего лишь вещь, Астильба ощутила безграничное разочарование.

— Что значит принадлежать, если речь идёт обо мне? — спросила она. — Кто я? Что я?

Гер, подперев подбородок широкой ладонью, пожал плечами. Ему и в голову не приходило посвящать мысли загадочной природе Астильбы.

— Скажи мне, вещь я или нет? На что я смею надеяться? О чём мне позволено мечтать, чего хотеть? Куда идти?

— Все дороги ведут в Лабиринт. Там, уверен, ты найдёшь ответы на все свои вопросы.

— Мне страшно узнать на них ответы.

Нехотя поднявшись на ноги, Гер сунул руки в карманы и собрался было уходить, как вдруг, состроив озадаченную физиономию, вытащил измятый конверт.

— Не припоминаю, чтобы получал письма, — пробормотал он и прочитал:

«Для Астильбы от Печального Человека».

Оторопело вручив кукле послание, он зашагал прочь. Убедившись, что Гер удалился, кукла торопливо сломала печать и развернула бумагу.

«Не бойся. Оставь колдуна в Лабиринте и отыщи меня».

Крики одиноких чаек и шум открытого моря заставляли Астильбу чувствовать себя ещё более растерянной и беспомощной, чем обычно. Ей хотелось верить этому загадочному человеку, который знал о похороненной в искусственном теле душе, который подарил ей возможность двигаться, идти куда пожелает и принимать свои решения.

— Как же я могу бояться и не верить тебе? — вдруг спросила она свистящую ветром пустоту в надежде, что Печальный Человек может слышать всё. — Я благодарна за то, что ты для меня сделал.

Печальный Человек тем временем сложил руки на груди и откинулся на спинку кресла. Открытое лицо с высоким лбом и ясными глазами тронула лёгкая улыбка. Да, он знал всё, что случалось с Астильбой, внимательно наблюдал за каждым её шагом, прекрасно слышал каждое произнесённое ею слово. В его одинокой и замкнутой жизни не было ничего, кроме куклы, которая носила в себе живую душу, и сама не знала, чего хочет, о чём мечтает. Внезапная свобода оказалась сложнее, чем мечты.

— Какая же ты простая и бесхитростная…

Город-Лабиринт поражал воображение своей невероятной запутанностью и головокружительными пейзажами. Город королей и ныряльщиков за жемчугом, край пороков и подвигов. Полный контрастов и противоречий, тёмных переходов и просторных площадей, развилок и тупиков, он возвышался над океаном, расправив свои величавые каменные плечи. Громоздившиеся в туманных далях роскошные дворцы и массивные крепостные стены захватывали дух, оставаясь в памяти любого путешественника как самое прекрасное, что открывалось его искушённому взору. Сражённая монументальным великолепием древнего города, Астильба стояла и не смела поверить в этот мираж, сотканный из камня и тысячелетий.

— Нет во всём мире ничего изумительнее, чем Город-Лабиринт, — прошептал Каэтано, увидев на горизонте очертания близкого сердцу пейзажа, и Астильба поняла, что не может не согласиться с ним.

— Скоро мы вернём тебя семье, — продолжил он и похлопал куклу по плечу, хотя она и не могла чувствовать прикосновений.

Астильба повернулась к другу и вскинула на него пустой взгляд.

— А что, если я не хочу продолжать жить жизнью вещи? Фенхель или Печальный Человек смогут дать мне живое тело — такое же, как у всех людей.

Каэтано побелел, словно по щелчку пальцев, и закачал тёмной головой.

— Нет, не смогут. Тебе нельзя. Ты и так вполне человек. Главное, что внутри, правда? Как банально это ни звучит.

— О чём ты?

Колдун поджал бледные тонкие губы и отвёл взгляд в сторону.

— Что есть человек? — спросил он наконец. — Дело ведь не в теле?

— Но и в нём тоже, разве нет?

— Оно, с одной стороны, являет собой лишь внешний признак и служит наглядным знаком — перед нами человек. Но обращаясь к человеку, мы разговариваем не с телом, а с тем, что скрыто внутри него, — с этими словами колдун постучал указательным пальцем по виску.

— Ты имеешь в виду сознание?

— Точно.

— Оно у меня есть.

Юноша встал перед куклой на колени и, аккуратно взяв её за руки, сказал:

— Дело в твоём сознании, Астильба, ты понимаешь? Из чего оно формируется?

Кукла задумалась.

— Память, — подсказал колдун, заглядывая в огромные синие глаза. — Наша память формирует, делает из нас тех, кто мы есть. Всякое событие и любое знание откладывается именно там. Мы есть наша память. Кто ты без своей памяти, Астильба? Чистая доска.

— Но я не понимаю, почему ты заговорил о памяти.

— Душа, которой мы обладаем, — всего лишь возможность быть человеком. Но Астильбу делает из тебя твоя память. Если отнять её у тебя, то передо мной будет стоять новый человек. Как только тебе дадут другое тело, у тебя больше не будет прежней памяти. Не будет тебя. Ты исчезнешь безвозвратно, потому что ничего не останется. Не будет больше Астильбы.

— И её нельзя будет вернуть?

— Невозможно вернуть то, чего новое тело не переживало. Ты человек — тот, кто есть, — только пока с тобой твоя нынешняя память, твоё тело. Пусть даже такое странное, какое имеешь сейчас.

— Что, если человек частично теряет память?

— Он возвращается в прошлое Я.

— Мне кажется, тебе выгодно, если я останусь куклой. Ты не можешь меня убить, разве это не удобно с твоим-то проклятьем?

Этот аргумент действительно оборачивал всё против него.

— Я бы тоже хотел, чтобы ты обладала живой, как у всех, оболочкой, но прошу тебя остаться той, кто ты есть.

— На самом деле тебе хорошо с куклой, — покачала она головой.

— Ты… мне не веришь?

— Я ничего не знаю и уже перестала что-либо понимать. Я думаю, ты боишься, что твоё проклятье погубит меня.

На палубу высыпали люди, желающие полюбоваться видами Лабирин

та. Каэтано и Астильба замолчали.