Про кикимору болотную, на дачах обитающую.

Глава 1

Когда на веранде дачного домика зимнее солнышко прогрело сквозь стекла полы, кикимора даже шевельнулась. Но глаз все равно не раскрыла. Солнца она не любила, разве что на закате - но до него еще было время, а пока можно дремать, вспоминать, саму себя хвалить.

Вспоминать сладко, воспоминания бодрят, как медвяная роса, что бывает на листочках как падевый мед: кикимора тогда чувствует себя большой, важной, называет себя достохвальной и другими длинными торжественными словами. Может и сплясать для себя, поглядывая в отражения.

Воспоминания, как отражения, она любит, хоть и не все. Если окошко, в котором отражается кикимора, пыльное, помутневшее, то кикимора себе там нравится. В глубоком пыльном облаке, в темноватой глубине, кикимора видит себя гладкой, большеглазой, если в перья нарядится - то будто пава, а в меху - пушистей лисьего хвоста. В своей памяти она любовно сложила и перебирает самое сладкое и приятное. Про себя справную молодую, еще безымянную, про жизнь болотную привольную...

Хорошо было на болоте. Речка да ручьи, гривки-пригорки с елками да осинками, черничники и заросли папоротника, а пониже, но не где быстрое течение - просто топкие уголки, лужайки мокрые, а еще есть трясинка. Мох растет разный - один стелется по стволам - пышный, листовидный, одевает будто бархатом; другой тянется плоскими пластинками, а то и ниточками, а еще есть совсем особый - белесый, седой и запасливый на воду. Затягивает песочек да камни мох, накапливает в себе и под собой водицу, водица та мертвая: кислая, терпкая, холодная - никому не под силу ей напиться. Только безымянная кикимора радуется такой водице: значит, будет она прыгать да качаться на тонкой моховой покрышке над водой мертвой, будет ей пыльца с осок высоких и крохотных на прокорм, да ножки комариные. станет она пустые скорлупки от яиц птичьих таскать да медовую падь в них собирать. Сытно жить на болоте - ходи в длинных сумерках да летней ночью, там подкормись, тут пошебурши для развлечения, а к рассвету можно на любой кочке спать устроиться, да комаров с бабочками полавливать, еще мухоту всякую. Тогда приладилась кикимора, безвидная и безымянная, из прядей мха крутить длинные косы стараться из листьев осоки себе забаву да украшения делать. Потому что всегда за летом осень, а после долгой осенней печали - глубокая зимняя тоска: все кругом хрупкое, такое безвкусное - одна клюква и то если есть, кислая до боли. Звери пробегают, которых кикимора сторонится, уж очень они сильны , птицы налетают, слишком для нее быстрые да малочисленные. Так приходится зимовать да лета ждать на том жире и воспоминаниях, что с лета запасла. А так вроде запас больше - пряди мха, косы травы, еще выложить от птичьих яиц да орехов скорлупочки, может, перышек набрать - для приятных воспоминаний, чтоб проще во сне перебирать: как птицу напугала, куснув за шею внезапно; как напилась крови лосиной, впившись ему в губы, когда лось по клюкву пришел на болото зимой, как хохотала, отвадив бобров, вздумавших запруду на ручье делать да озерцо творить для себя. Нет, не даст поднимать воды в болоте кикимора, не позволит утопить ее болотные угодия!

Солнышко то греет, то еле пригревает. а то и вовсе холод да темень, но кикимора болотная все одно - бродит, шуршит, голоса чужие слушает, с травы пыльцу да медвяную росу собирает, кормится - раз за разом, долго. Вот что-то новое: стали появляться не звери двуногие на ее болоте. Поначалу ей забавно было - то какую штуку у них вытащить, то закружить в топь завести, чтоб подробно уж на мертвом все-все рассмотреть - тряпочки, ленточки, цветные швы на одежке, а то бусы. С бусами совсем непонятно - как ягоды, а не едятся! Кикимора так увлеклась, что в окнах болотных принялась себя разглядывать - куда бусы применить, на что ленточки да тряпочки навесить? Оказывается, чтоб больше ленточек навертеть можно, хорошо рожки пристроить на голове. И глаза бы отрастить побольше...Стала кикимора облик принимать, чтоб за него себя хвалить. Все новое, что удается заполучить, сразу к себе прилаживает - и хвалит себя: мол краса и добытчица. Однако, ленточек да бус прибыло, а клюквы и травы - убыло Не понравилось это кикиморе, стала она решительно с болота охотников до ягоды и травы гнать: то криком гонит, а то просто - топь раскроет, тонкими руками за ногу схватит - и ау. Пришли - тут и оставайтесь, развлекайте меня, а уносить ничего не позволю, дескать.

Сырое лето, и еще сырое, и зимы холодные долгие - болотца слились в большое болото стало безлюднее. Осталось кикиморе только то, что утащила, да прежнее болотное изобилие вернулось. В покое внимательно рассматривает кикимора, примеряет разные облики, сравнивает - сколько где тряпочек, как что прикреплено, из чего тряпочки состоят, да что у пояса... с поясом вообще беда - никак не прилаживается на ней. Все пояски, что нашла, растрепала - а не придумала, как с ними быть. Нейдут на кикимору пояски!

Опять ушло солнце, снова захолодало - и воспоминания у кикиморы стали медленней и злей. Про то, как нашествие люди двуногой началось.

Злиться было, на что: в холод и в дожди все чаще набегали на болото двуногие, копошились круче бобров, рыли в песочке, катали камни, рушили ели - и вскоре ушло болото, остались мелкие мокрые местечки. Вроде и больше стало травы-осоки, ягоды малины вдруг прибыло, да собирать не успевает кикимора. Весь день шастает людь двуногая, трясет пыльцу с осок да камыша, зря еда пропадает, не собрать пыльцу мокрую, потекшую; нет сонной одури - висит гул от слов странных, похожих на заклятия:"Тудыть-растудыть, твою ж!.. леший дери!.." и еще разное, коротко и жутко звучащее. Над людью вьются комары да мухи, а все лишь видит жирную добычу кикимора, да не ухватить ее. Нет, чтоб, как на плавно кормящемся лосе - облепили плотной толпой шкуру и сваливались потом, сытые, полные крови, комарихи, неспешно пытались на кладку лететь к мелкой луже теплой, вот тогда хватай еду сытную, подбирай кровушку - а нынче комары все носятся с воем-стоном пред смертью неминучей, мечутся да уворачиваются от метких шлепков ладонями. Мухи тоже - появились с людью большие, блестящие да жирные, но так просто не даются, на капли росянкиных листьев не приманиваются - пируют на потных лбах, да на кусках, что людь оставляет.

Роют по болоту и гривкам канавы длинные, глубокие - глубже русел ключей и речек; тащут всякое дерево, передвигают пески да камни - вместо редколесий и чащи прямые пути появились. Страшно кикиморе, голодно - плачет она на закате, бранится на рассвете, всеми своими проклятиями лесными бросается - про дерево которое придавит, про яму, какая ногу сломает, про всякое, что поберет растревоживших болото, изводящих топь родную. Зато днями рядом таится, дремлет да подслушивает-подглядывает: что людь ест? Может, и ей того самого надобно? Ночью вперегонки с лесными мышами да ежами шуршит в узелках да в котомках - хоть крошек распробовать, а то утянуть да вдумчиво изучать.

Появились травы неведомые - злые, одна на вид мягкая, с листом широким и по низу каждый лист в иглах прозрачных, а в тех иглах вода едучая -раз кикимора лизнула каплю, думала, вдруг сладко? - а потом плакала, плакала... другие травы были горькие, а некие вполне себе приятны - сыпят пыльцу щедро, угощают-кланяются - ими кикимора довольна. Новые травы стоят вдоль запустелых песчаных залысин густо - хорошо там прыгать да шуршать, наедаться в срок.

А потом да не вдруг, новые перемены начались: стало пробегать чудище дымное жаркое как пожар. но лес не жгло; на осушенных островках быстро выосли деревянные коробочки, с острыми крышками, а в них стали оставаться жильцы, запахло яблоками в сахаре, баранками на молоке и прочей снедью душистой - не чета пыльце с рогоза. И вслед за сметливыми лесными мышами и крысами кикимора сообразила - а не пойти ли в подпол в жилье к люди?

В жилье под полом будто вечные сумерки - кикимора поначалу даже про сон-отдых забыла: принялась обустраивать место все оббежала, обстучала, поскребла. Смешно кикиморе: у людей часть ног сменная, не то, что у нее - хочет в пушистых ходит, хочет - в оперенных, а то корешком смотрится - а эти двуногие то шкуру с себя снимают. то копыта роняют: поди, больно им, глупым? На косы позавидовала, стала свои отращивать. Увидела кошек - позарилась и на хвост. Бусы и брошки одобрила - и себе спроворила из блестящих жучиных крыльев, из переливчатых мушиных брюшек - потом выкладывала рядами, сравнивала человечьи украшения и свои - у нее, ясное дело, лучше. Поглядит на человечье хозяйство, утомится за ночь, подкрепится осыпавшимся с бубликов маком да оставленным для домового молоком(Ха! Не зазвали из прежней избы домового, а она, кикимора - тут всегда!) - и свои тихие песни поет. Сядет на освещенное луной пятнышко. да лирически перескажет про все свои переживания: про красивого паука, который не дался съесть в подполе, сбежал проказник; про мышь, с которой мак с бублика делили; про тоску о медвяной росе и жизнь привольную в безвидности...

Летом теперь кикимора живет "с дачниками" - такие слова людь использует. Окрепла, подросла на масляных крошках, на мухах, что летели на варенье, напробовалась и молока, и сливок - даже про сметану слышала. Нарядилась как она себе объясняла, "как городская" - не в травяную рогожку, не в кусок коры да лыко - в настоящий лоскут ситцевый, да тесемок оторвала, и даже ленточка есть. Жила лето портниха на даче - так кикимора все перенимала как лоскуты соединять, как красивые пышные складки делать, как прилаживать ленточки да кружева. Иголки да булавки кикимора катала, катала ночью, тыкала в лоскуты - но что-то так, как у портнихи, не сложились тряпочки в красивое, на цветок лазоревый похожее, пышное и в оборочках. И опять с поясами промашка: как ни начинает их ладить кикимора, все то налобное что-то выходит, а то сразу вся заворачивается - велико для пояса, наверное.

Особенно обидно кикиморе, когда мелких привозит людь на лето - сколько от них шума, всюду шастают, того гляди - найдут! Пыль столбом поднимают, всю траву обтрясут-истопчут... одна радость - сладких крошек от иных перепадает. А то присмотрится да прикинется кикимора - да будто одна из них, шумит-гоняется, бросается штуками разными, дразнится. Подкрадывается, щекочет - те и надрываются до посинения, орут-хохочут... авось, сгинут из дому.

Предутренних холод пробирает кикимору, потому возможно, в зимний рассвет приходит ей на память самая большая печаль: как над дачами колокол гудит, голову ей мутит, как серебряной водой ее пытались гнать - чуть жива осталась,в почти что последнем болотце коричневой кислой мертвой водицей лечилась, как смеялись над ней - когда кикимора пыталась на зорьке плетение кружев превзойти.

И так холодом пробирает кикимору, что будто ясней ясного видит: как сейчас все едкие капли серебряной воды, капающие ей на рожки, чует; как ее тельце горбатенькое корчится от людского смеха да зубоскальства - людь ее кружева нашла, путанкой обзывает, друг перед дружкой трясет, насмехается; как стали мебель новую с плотными стенками да дверцами на злых замках ставить, да полы чисто мести, сразу все из дачи уносить... обидно было, горько да голодно. С тоски чуть было не подалась кикимора искать иного места. Холод превращает воду в рвущие тела иглы; пищат-плачут рядом, чихают, сопят мыши в норе; тихо стонет мертвое дерево, подвывают еще не вымерзшие кусты, сухо шепчет осыпающийся с елей снег. Еще несколько минут стискивающего смертной тоской мороза - а потом будет легче и не все умрут. Кикимора - точно выживет. И она погружается в ледяную дрему, пока не заиграет солнце.