Прикоснувшиеся к Солнцу

Часть I. Виа Долороза. Глава 1. Гордыня, закованная в сталь

Света было слишком много.

Он не исчезал. Он не моргал. Он не давал спасительной передышки, которую люди называют темнотой. Даже когда Эйдан пытался закрыть глаза — или то, что от них осталось под раскаленным забралом, — свет был там. Ослепительно-белый, визжащий, пронзающий череп насквозь. Казалось, само солнце застряло внутри шлема, выжигая мысли, воспоминания и само понятие «я».

Эйдан сделал шаг.

Мир ответил металлическим скрежетом. Пластину правого наголенника, деформированную жаром, заклинило. Чтобы согнуть ногу, Эйдану пришлось сделать рывок, разрывая не только заклинивший металл, но и собственную кожу, прикипевшую к поддоспешнику.

Вспышка боли была такой яркой, что на мгновение затмила даже белый огонь в глазницах. Эйдан открыл рот, чтобы закричать, но звук ударился о глухую сталь забрала и вернулся к нему сухим, свистящим хрипом.

Внутри доспеха пахло не благородством и не славой. Пахло духовым шкафом. Пахло запекшейся кровью и пережаренным мясом. Его мясом.

— …Серафим… — мысль была тяжелой, как свинцовая плита. — Я… призвал…

Он не помнил, что было дальше. Был Алтарь. Был холодный камень и слова древней молитвы. А потом небо упало на него. Не благодатью, не золотыми крыльями. Оно обрушилось внутрь его лат, превратив благородную белую сталь Ордена в персональную печь.

Весь мир рухнул в один миг, Эйдан прикоснулся к Солнцу и сгорел...

Прикосновением к Солнцу назывался ритуал паломничества к Пепельному морю, по легендам, достойный, призвав Свет, призвав Серафима и "прикоснувшись к Солнцу", получал практически божественные силы. Видимо, рыцарь Ордена Белого крыла, зря причислял себя к достойным...

Шаг. Лязг. Хруст.

Тяжелый сабатон ударил о корку спекшегося пепла. Жар Пепельного моря просачивался через подошвы, нагревая металл докрасна. Эйдан чувствовал, как стальные пластины медленно, методично прожаривают его икры и бедра. Граница между его телом, стеганым гамбезоном и металлом стерлась. Он стал единым целым — сплавом плоти и железа, шагающим монументом собственной агонии.

«Ты должен идти, — прошептал голос в его голове, отражаясь эхом от стенок шлема. — Ты рыцарь Ордена Белого Крыла. Эта броня — твоя вторая кожа. Неси её».

— Я горю… — прошептал Эйдан. Слова обожгли губы. Металл горжета впился в шею раскаленным ошейником.

Он покачнулся. Доспех, который он носил с гордостью, который спасал его от стрел и мечей, теперь тянул его к земле с неумолимостью могильной плиты.

Он упал.

В первый раз это случилось внезапно. Колено подогнулось, металл лязгнул о камень. Удар отдался вибрацией по всему скелету, словно Эйдан был содержимым гигантского колокола, по которому ударили молотом.

Он попытался выставить руки, но латные перчатки, тяжелые и неповоротливые, соскользнули в рыхлый пепел.

Эйдан лежал, жадно глотая раскаленный воздух, который с трудом просачивался сквозь узкие щели забрала. Внутри шлема было невыносимо душно.

«Вставай. Сталь не гнется. Рыцари не ползают».

Усилием воли, сжав зубы так, что один из них хрустнул, он заставил себя подняться. Сочленения доспеха скрипели и сопротивлялись, словно у них была своя воля. Поднимая себя, он поднимал полсотни фунтов мертвого, горячего железа. Всё тело казалась одним сплошным ожогом.

Шаг. Лязг. Еще шаг. Скрежет.

Он не знал, куда идет. Просто прочь. Прочь от того места, где Бог коснулся его. Если это была божественность, то Эйдан не хотел её. Он хотел снять с себя эту скорлупу. Он хотел содрать с себя кожу, лишь бы почувствовать прохладу.

— Мама… — слово вырвалось само собой, ударившись о металл. Жалкое. Детское. Недостойное героя в сияющих латах.

Второе падение было медленным. Он споткнулся о камень. Мир накренился. Эйдан рухнул на бок. Наплечник с визгом проехался по базальту. Удар в плечо был жестким — поддоспешник больше не амортизировал, затвердев от жара и крови.

Он лежал долго. Белый свет перед глазами начал пульсировать.

Тум-тум. Вспышка-вспышка.

Его сердце билось о кирасу изнутри. Кираса давила снаружи. Он был зажат в тиски.

«Я задохнусь здесь, — подумал он. — Сварюсь в собственном соку, как рак в котле».

Стыд обжег его сильнее огня. Посмотрите на него. Рыцарь Белого Крыла. Элита. Избранный. Валяется в грязи и пепле, не в силах поднять собственный вес.

Но он встал.

Скрипя шарнирами, воя от боли, когда расплавленная ткань гамбезона отрывалась от ран при движении, он выпрямился. Он шатался, как пьяный. Руки в латных перчатках безвольно висели вдоль тела. Пальцы скрючились внутри металла, не в силах разжаться.

Третий шаг был последним.

Нога не нашла опоры. Пустота. Эйдан рухнул плашмя, лицом вниз.

В этот раз забрало сыграло злую шутку. Оно врезалось в пепел, и шлем сработал как совок, зачерпнув горячую пыль внутрь, прямо к лицу.

Эйдан поперхнулся. Пепел забил рот, нос, набился в глазницы. Он закашлялся, и этот кашель бился внутри железной коробки шлема, оглушая его самого.

Он попытался отжаться от земли.

Латные рукавицы утонули в зыбком пепле. Вес кирасы прижимал его к земле. Он был жуком в панцире, перевернутым и придавленным чьим-то тяжелым сапогом.

Он попробовал еще раз. Сталь скрипнула, но не сдвинулась.

«Я умру здесь, — понял он с кристальной ясностью. — Мой доспех станет моим гробом. Через сто лет какой-нибудь путник найдет ржавую груду металла с костями внутри».

Эта мысль вызвала в нем не страх, а странное, злое упрямство. Он не хотел умирать, уткнувшись забралом в грязь. Не так. Не в этой проклятой консервной банке.

Скрипя всем телом, извиваясь внутри жесткого каркаса, он перевернулся на спину. Кираса грохнула о камни.

Белое небо над головой встретилось с белым огнем в его слепых глазах.

Эйдан согнул ногу. Металлический наколенник скрежетнул о набедренник. Он уперся пяткой сабатона в грунт.

Толчок.

Его тело, закованное в полсотни фунтов стали, сдвинулось на дюйм. Наспинная пластина проехалась по камням, высекая невидимые ему искры.

Он согнул вторую ногу. Толчок. Лязг.

Еще дюйм.

Он больше не был Эйданом. Он был механизмом. Сломанным, ржавым, горящим изнутри, но продолжающим работать вопреки всему.

Скрежет

Звук металла, волочащегося по мертвой земле, был единственным звуком во Вселенной.

Скрежет

Пятки рыли борозды. Он дышал со свистом, выплевывая пепел в замкнутое пространство шлема.

Главное — не замирать. Потому что, если он замрет, боль станет ещё невыносимее, а металл станет его вечным склепом.

— Еще... немного... — прошелестели его губы.

Он оттолкнулся снова. И снова.

Железо скрежетало по камню под толстым слоем пепла, выпевая погребальную песнь его прошлой жизни, пока тьма — настоящая, тяжелая тьма беспамятства — наконец не накрыла его, заглушив этот бесконечный, проклятый свет.

…

— Не шевелись, сир. Позвольте мне затянуть ремни.

Эйдан открыл глаза.

Мир был невыносимо, пронзительно четким. И голубым. Не белым, выжигающим радужку, а лазурным, как летнее небо над столицей.

Он стоял на мраморном возвышении в оружейной зале Сияющего Собора. Окно было распахнуто, и свежий, влажный ветер с реки шевелил гобелены на стенах. Ветер касался его лица, и это ощущение было сладким, как поцелуй.

— Идеально, — прошептал оруженосец, мальчишка лет двенадцати с восторженными глазами.

Эйдан посмотрел вниз.

На нем был тот самый доспех. Но сейчас он не был темницей. Это было произведение искусства. Белая эмаль, покрывающая сталь, сияла так, словно сама источала свет. Золотая гравировка в виде крыльев на нагруднике переливалась на солнце.

Металл был холодным.

Эйдан глубоко вдохнул. Грудь расширилась легко и свободно. Поддоспешник из лучшего шелка и льна приятно холодил кожу, не натирая, не прилипая, а обнимая тело второй кожей. Он чувствовал себя не жуком в банке, а статуей, ожившей и полной божественной силы.

— Он легче, чем кажется, — сказал Эйдан, сжимая и разжимая кулак в латной перчатке. Сочленения пальцев двигались бесшумно, смазанные лучшим маслом. Никакого скрежета. Лишь тихий, благородный шелест стали. — Я почти не чувствую веса.

— Это благословенная сталь, брат, — раздался глубокий голос.

К нему подошел Верховный Магистр. В руках он держал шлем. Тот самый шлем с узким Т-образным забралом, стилизованным под лик ангела.

В зале пахло лавандой, полированным деревом и дорогим вином, которое уже разливали для праздничного тоста.

— Ты выглядишь как сам Серафим, спустившийся на землю, — улыбнулся Магистр, протягивая ему шлем. — Ты готов, Эйдан? Готов прикоснуться к Солнцу и принести нам его силу?

Эйдан взял шлем. Металл был приятно тяжелым в руках, обещающим абсолютную защиту. Он увидел свое отражение в полированной поверхности: молодое лицо, ясные зеленые глаза, ни единого шрама, ни тени боли. Только гордость.

Он чувствовал себя бессмертным.

— Я готов, — ответил он, и его голос звучал звонко, уверенно. — Я вернусь, и этот доспех будет сиять еще ярче.

— Тогда надень его. Стань легендой.

Эйдан поднял шлем и медленно опустил его на голову. Внутри пахло новой кожей и сталью. Было прохладно и тихо.

Он опустил забрало.

Щелк.

Замок закрылся с мягким, уверенным звуком.

— За Эйдана! — закричал кто-то в толпе, и сотни голосов подхватили клич, заглушаемый звоном кубков.

Эйдан улыбнулся внутри своей сияющей, холодной, безопасной стальной крепости. Он был на вершине мира.

За месяц до того, как его мир вспыхнул ослепительным белым светом…

Глава 2. Помощь хуже смерти

Смерть пахла не ладаном. Она пахла ржавчиной и старым потом.

Эйдан надеялся, что умер. Он молился об этом в те секунды, когда тьма поглотила его. Но Бог — или та сущность, что сидела на Солнце, — явно не слушал молитвы рыцарей. Или слушал, но находил особое удовольствие в том, чтобы отказывать.

Сознание вернулось рывком, как рвотный позыв.

Свет в глазах вспыхнул с новой силой. Белое пламя. Вечное, безжалостное.

А потом пришла боль. Она не нарастала, она просто была. Везде. Каждая клетка тела, соприкасающаяся с остывающим, но все еще горячим металлом поддоспешника, вопила.

— …Живой, — голос прозвучал глухо, словно сквозь слой ваты. Или сквозь толщу забрала.

— Горячий, — ответил второй голос. Низкий, скрипучий, похожий на звук трения камней друг о друга. — Он прикоснулся к Солнцу. Получил истинный поцелуй.

Эйдан попытался пошевелиться. Тело не отозвалось. Нервы словно оставили только одну функцию — передавать страдание.

Он почувствовал прикосновение.

Жесткие руки. Металл коснулся металла. От этих рук исходил жар. Не то приятное человеческое тепло, а сухой, лихорадочный жар, какой бывает у больных в горячке или у камней, пролежавших день на солнцепеке. Их доспехи, касавшиеся его брони, не звенели чисто, как сталь Ордена. Они издавали глухой, скрежещущий звук, словно металл был шершавым, изъеденным коррозией и покрытым слоем копоти. Эйдан почувствовал запах — густой, тошнотворный дух прогорклого сала и старых бинтов, которым, казалось, пропитались даже их латы.

Кто-то схватил его за наплечник. Кто-то другой — за поножи.

— Нет… — прохрипел Эйдан. Звук бился внутри шлема, как пойманная муха. — Оставьте…

— Он говорит, — в первом голосе звучало не сочувствие, а благоговение. — Слышишь? Священный бред.

— Поднимаем. На счёт три. Он теперь сосуд.

Эйдан хотел закричать: «Не трогайте!», но рывок произошел раньше, чем импульс дошел до языка.

Его оторвали от земли.

Это было похоже на то, как если бы с него сдирали кожу живьем. Фактически, так оно и было. Ткань гамбезона и кожа, прикипевшие к металлу в неподвижности, теперь натянулись и рвались.

Эйдан закричал.

Крик был долгим, вибрирующим. Он наполнил шлем, ударил по ушам, оглушил его самого.

— Славно, — проворковал низкий голос. — Пой, брат. Выпусти это. Боль — это молитва.

Его не несли, как раненого товарища. Его тащили, как трофей. Как тушу убитого зверя. Через несколько вечных секунд его подбросили.

Удар.

Дерево. Жесткое, неровное дерево.

Повозка.

— Трогаемся, — скомандовал низкий голос. — Этот, кажется, единственный целый. Остальные — просто уголь. Слабаки.

Повозка качнулась. Эйдан почувствовал, как рядом с ним бросили что-то тяжелое. Что-то звякнуло. Пустой доспех? Или в нем тоже кто-то был?

Он попытался повернуть голову, но шлем заклинило в неестественном положении, упираясь горжетом в подбородок.

— Воды… — прошептал он. Язык был похож на кусок наждачной бумаги.

— Воды? — Голос спасителя приблизился. Эйдан почувствовал смрадное дыхание сквозь щели забрала. — Вода тушит огонь, глупый. Ты хочешь отвергнуть дар? Мы не дадим тебе остыть слишком быстро. Терпи.

Щелкнул кнут.

Повозка дернулась. Колесо наехало на камень.

Эйдана подбросило на жестких досках. Удар спиной о дерево. Латная кираса вдавилась в позвоночник.

Вспышка белого света перед глазами стала красной.

Тряска.

Каждый оборот колеса был пыткой. Дорога через Пепельное море не была мощеной. Это были застывшие волны лавы и камни. Повозка не имела рессор. Эйдан бился о борта, о дно, о доспехи соседа-мертвеца

Он был консервной банкой с мясным фаршем, которую трясли в руках великана.

В какой-то момент, на особо резком повороте, тело соседа-мертвеца навалилось на него. Эйдан почувствовал тяжесть чужого доспеха, прижавшего его к борту. Сквозь звон в ушах он различил тихий, монотонный звук, доносившийся из соседней «консервной банки». Это не было дыхание. Это был тихий, скулящий плач, переходящий в бессвязный шепот. — ...холодно... почему так холодно... мама... Человек рядом был жив. Или, по крайней мере, его безумие еще теплилось в изувеченном теле. Этот шепот испугал Эйдана больше, чем боль. Он понял, что этот скулящий комок плоти в железе — его зеркало. Его будущее.

Слух обострился. Он слышал скрип осей. Тяжелое дыхание тягловых зверей — судя по звуку шагов, это были не лошади, а что-то более тяжелое, когтистое. Животные хрипели, и в этом хрипе слышалось бульканье, словно их легкие были забиты пеплом. Звук их шагов был тяжелым, влажным — мягкие, широкие лапы шлепали по камням, выпуская когти только для рывка. Иногда повозка останавливалась, и Эйдан слышал, как одно из существ с рычанием грызет что-то твердое — возможно, кость, найденную на дороге, или кусок спекшейся породы. От этих тварей несло серой и мускусом, диким, первобытным запахом хищников, которые привыкли питаться падалью.

Эйдан услышал пение.

Его спасители пели.

Это была не героическая баллада. Это был монотонный, гудящий ритм, похожий на стон.

«…Плоть есть пепел, кость есть угля…

… Мы дожили до полудня.

…Свет сжигает, но тьма лжива…

… Мы не демона нажива...

…Отец примет все страданья…

…Наградив за покаянье…»

Эйдан лежал, вжимаясь затылком в шлем, и слушал этот гимн безумия. Он не мог пошевелить рукой, чтобы закрыть уши. Он был заперт. В своем теле. В своем доспехе. В этой повозке. В этом кошмаре.

«Я в аду, — подумал он отстраненно. — Я умер и попал в преисподнюю. А это — демоны».

Очередной удар колеса о выбоину выбил из него воздух и сознание. Но перед тем, как провалиться в милосердное небытие, его разум, спасаясь от боли, вытащил из глубин памяти что-то мягкое и холодное.

…

...Рука была прохладной.

— Тише, маленький рыцарь. Тише.

Эйдану было семь лет. Он лежал в огромной кровати с балдахином. Его трясло от лихорадки. Мир плыл и плавился, стены комнаты сжимались.

Но рука на его лбу была якорем.

Мать.

Она сидела рядом, бледная, усталая, но ее прикосновение было волшебным. Она опустила тряпку в миску с прохладной водой, отжала её и положила ему на пылающий лоб.

Холод.

Божественный, спасительный холод. Он прошил его насквозь, прогоняя жар.

— Мама, мне больно, — захныкал он.

— Я знаю, милый. Знаю, — она гладила его по мокрым от пота волосам. — Боль уйдет. Боль всегда уходит. Нужно просто потерпеть и подождать утра. Ночь темна, но рассвет всегда прохладен.

Она поднесла к его губам кубок.

— Пей. Это вода с мятой и медом. Она остудит тебя изнутри.

Эйдан пил. Жидкость текла по горлу ручьем жизни, и там, где она касалась, боль отступала. Он чувствовал себя защищенным. Любимым.

— Спи, — шептала мать. — Я не дам огню забрать тебя.

Ее пальцы, пахнущие лавандой и холодной водой, были самым прекрасным ощущением в его жизни. Он закрыл глаза, зная, что когда откроет их, боли не будет.

...

Повозка подпрыгнула.

Эйдан открыл глаза в темноту шлема, увидев вновь лишь бесконечный свет. Во рту был вкус крови и пепла. Лаванды не было.

Была только гарь.

И боль. Боль не ушла к утру.

Глава 3. Храм Огня

Повозка остановилась.

Это произошло не резко, а с тяжелым, скрипучим вздохом, словно само дерево устало нести груз проклятых тел. Гул колес сменился новым звуком — глубоким, низкочастотным рокотом, от которого вибрировали зубы. Это был не звук ветра и не шум моря. Это был звук земли, дышащей огнем.

— Прибыли, — раздался голос возницы. — Открывайте Врата Пепла. У нас трое. Один «сосуд» и два «угли».

Заскрежетало железо. Тяжелые цепи загремели, поднимая что-то исполинское.

Внутрь шлема ворвался новый запах. Если в дороге пахло гарью, то здесь пахло серой, расплавленным камнем и кислым, металлическим привкусом крови. Воздух был горячим и густым.

Эйдана вытащили из повозки. На этот раз руки, принявшие его, были другими. Они не дергали, не тащили. Они были сильными, но пугающе аккуратными, как руки мясника, который знает цену хорошему куску вырезки и не хочет его повредить.

— Тяжелый, — заметил кто-то справа. Голос был молодым, спокойным, лишенным безумных интонаций фанатиков из пустошей. — Сплав почти завершен.

— Неси его в Кузницу Плоти. Стол номер четыре. И приготовь зубила.

Слово «зубила» ударило по сознанию Эйдана сильнее, чем кнут. Он попытался дернуться, но тело было куском свинца.

Его понесли. Он чувствовал, как меняется температура воздуха. Сначала — удушающий жар улицы, затем — прохлада каменного коридора, и снова — жар, но сухой, стерильный, пахнущий уксусом и травами.

Звуки шагов эхом отдавались от высоких сводов. Лязг сабатонов о камень.

Его положили на что-то твердое и холодное. Камень. Каменный стол с желобами.

— Я... рыцарь... Ордена... — попытался выдавить Эйдан. Его голос звучал жалко.

— Мы знаем, кто ты, брат, — ответил спокойный голос над самым ухом. — Ты был рыцарем. Теперь ты — заготовка. Лежи смирно. Будет больно. Но это необходимо, чтобы достать тебя из скорлупы.

Раздался лязг инструментов, выкладываемых на металлический поднос. Звук был хирургическим и пыточным одновременно.

— Начинаем с кирасы. Она держит дыхание.

Эйдан почувствовал, как острие инструмента уперлось в щель между нагрудником и наплечником. Звук разрезаемой кожи ремня.

Быстро и прагматично руки срезали все ремни, не беспокоясь, может ли острое лезвие задеть кожу.

Чьи-то руки прижали плечи Эйдана к столу.

Наконец, с громким хрустом металл поддался. Давление на грудь исчезло. Эйдан жадно вдохнул, но воздух обжег легкие.

— Снимаем.

Кирасу потянули вверх.

Это был самый страшный момент. Поддоспешник — простеганная ткань, лен и шелк — не просто прилип к телу. Он стал частью ожогов. Кровь и лимфа, запекшись, склеили ткань и плоть в единый конгломерат.

Когда они потянули металл, они потянули и мясо.

Эйдан чувствовал, будто его пытаются отделить от костей

Сознание побелело. Эйдан выгнулся дугой, несмотря на удерживающие руки. Звук разрываемой плоти был влажным, чавкающим, тошнотворным.

— Осторожнее! — рявкнул старший лекарь. — Ты снимешь с него кожу лоскутами! Используй масло!

На его грудь полилось что-то густое и теплое. Масло. Оно немного смягчило агонию, позволив ткани отлипнуть.

Кирасу швырнули на пол.

Эйдан лежал, дрожа мелкой дробью. Холодный воздух касался обнаженных ран, вызывая озноб, несмотря на бесконечную агонию жара внутри тела.

— Теперь шлем.

— Нет... — прошептал Эйдан. Шлем был последним барьером. Последним, что отделяло его от мира. — Не надо...

— Надо, брат. Ты не сможешь пить через сталь.

Инструменты впились в горжет. Удары молотка у шеи. Каждый удар отдавался в черепе вспышкой света.

Защёлки шлема поддались.

— На счет три. Раз. Два... Три.

Шлем стянули с головы.

Эйдан ожидал увидеть темноту подземелья. Факелы. Лица своих мучителей.

Он открыл глаза, зажмуренные от боли.

И закричал.

Свет не исчез. Белое, неистовое сияние, которое он видел внутри шлема, никуда не делось. Оно было здесь, в комнате. Оно было везде. Оно выжигало сетчатку, которой больше не было.

— Потушите свет! — заорал он, пытаясь закрыть лицо руками, но руки, были пристегнуты к столу. — Слишком ярко! Затушите огни!

Наступила тишина. Только тяжелое дыхание и капанье жидкости на пол.

— Здесь темно, брат, — тихо сказал голос лекаря. В нем прозвучала нотка странной, почти торжественной печали. — Здесь горят лишь угли в жаровнях. Ты видишь не наш свет. Ты видишь Его.

— Я слеп? — Эйдан замер. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и холодный.

— Твои глаза выкипели, — ответил лекарь, и в его тоне не было жестокости, лишь констатация факта. — Как вода в котле. Ты больше никогда не увидишь мир теней. Но теперь ты видишь Истину.

Эйдан зажмурился изо всех сил. Свет не померк. Он стал лишь злее, наполнившись красными прожилками боли. Он был заперт в комнате без стен, залитой бесконечным светом, который нельзя погасить.

— Продолжаем, — сухо скомандовал лекарь. — Нужно снять поножи, пока ноги не начали гнить. И готовьте раствор «Слезы Горы». Нужно прижечь это месиво.

— Это будет жечь, — предупредил молодой голос, и в этот момент Эйдан почувствовал, как на его ободранную грудь льют ледяную, едкую жидкость.

Это было не масло. Это была кислота.

Она зашипела, касаясь мяса. Пена пузырилась на ребрах. Боль перестала быть чувством — она стала единственной реальностью. Она вытеснила Эйдана из его собственного тела.

— Терпи, — донесся голос издалека, сквозь белый шум в ушах. — Мы не лечим тебя, чтобы вернуть в прошлое. Мы закаляем тебя. Мягкая кожа сгорела. Теперь нарастает панцирь.

Эйдан больше не кричал. У него не было сил. Он лежал на каменном столе, разобранный на части, ослепленный богом, которого он пошел искать, и слушал, как шипит его собственная плоть, превращаясь во что-то иное.

Во что-то, что больше не было человеком.

…

...Запах был другим. Не кислота и гниль, а воск, ладан и дорогие духи.

— Не шевелись, Эйдан. Скульптор почти закончил.

Эйдан стоял на подиуме в центре залитой солнцем мастерской. Он был обнажен по пояс, но не чувствовал стыда, лишь легкую прохладу и гордость. Вокруг суетились люди. Художники делали наброски, скульптор с руками, покрытыми мелкой мраморной пылью, внимательно изучал рельеф его мышц.

— Изумительно, — бормотал старик-скульптор, проводя зубилом по воздуху, повторяя линию плеча Эйдана. — Пропорции идеальны. Как у древних героев. Ни одного лишнего шрама, ни одного изъяна.

Эйдан слегка напряг грудь, и мышцы перекатились под гладкой, загорелой кожей. Он знал, что красив. Он видел это в зеркалах, в глазах придворных дам, в уважительных кивках других рыцарей. Его тело было его храмом, его инструментом, его гордостью.

Он потратил годы на то, чтобы сделать его совершенным. Фехтование, верховая езда, плавание в ледяных горных реках. Его кожа была упругой, без единого пятнышка, словно вырезанной из слоновой кости и золота.

— Этот бюст будет стоять в Зале Славы, — сказал Верховный Магистр, наблюдавший за процессом с бокалом вина в руке. — Рядом с основателями Ордена. Люди будут смотреть на него через сотни лет и видеть лицо того, кто не побоялся шагнуть в огонь.

— Я надеюсь, оригинал будет выглядеть не хуже копии, когда я вернусь, — усмехнулся Эйдан, отбрасывая со лба прядь золотистых волос.

Магистр рассмеялся.

— Божественность не старит, мой мальчик. Она консервирует. Ты вернешься вечно молодым, сияющим внутренним светом. Огонь очистит тебя от всего бренного, оставив лишь золото.

Скульптор подошел ближе, прищурившись.

— Позвольте... — он осторожно, почти благоговейно коснулся плеча Эйдана кончиками пальцев, проверяя напряжение дельтовидной мышцы. Прикосновение было легким, едва ощутимым. — Кожа как шелк. Мрамор будет грубее. Природе удается то, что недоступно резцу.

Эйдан посмотрел на свои руки. Сильные, ловкие пальцы, гладкие ладони, созданные, чтобы держать меч или руку возлюбленной.

«Я совершенен, — подумал он без тени тщеславия, просто как факт. — Я готов вместить бога».

— Замрите, — попросил скульптор. — Я хочу запечатлеть этот взгляд. Взгляд человека, который смотрит в будущее и не моргает.

Эйдан замер. Он смотрел в распахнутое окно, на синее небо и белые облака, и не моргал. Свет солнца был ласковым, теплым, обещающим величие.

Никто в той комнате не знал, что через месяц от этой идеальной кожи останутся лишь лохмотья, а этот взгляд, который так хотел поймать скульптор, превратится в две пустые, выжженные дыры.

...

Магистр был прав в одном.

Огонь действительно очистил его.

Он забрал всё бренное.

Кожу. Лицо. Глаза.

Оставив только боль.

Глава 4. Сизиф улыбается

Время потеряло смысл.

В мире вечного белого света не было ни дня, ни ночи. Были только циклы.

Цикл обработки ран. Цикл кормления. И цикл бреда, когда Эйдан проваливался в липкий сон, где он снова и снова падал лицом в пепел или погружался в картины прошлого.

Но однажды циклы прервались.

— Вставай, — сказал голос.

Это был не голос лекаря и не голос того фанатика, что вез его в повозке. Этот голос был сухим, твердым и лишенным эмоций, как стук дерева о дерево.

Эйдан лежал на койке. Его тело больше не было сплошной раной — теперь оно было картой шрамов. Кожа на груди и руках натянулась, стала жесткой, глянцевой и нечувствительной к легким касаниям, но отзывалась вспышкой боли на любое движение.

Он повернул голову на звук. Свет в «глазах» пульсировал ровно.

— Я не могу, — прохрипел он. Горло все еще саднило после криков.

— Вставай, — повторил голос. — Или лежи и гний. Если ты не встанешь сегодня, тебя спишут в «дрова». Знаешь, что это? Это те, кто лежит в подвалах и молится, пока не подохнет. Мы используем их как источники энергии для ритуалов, после смерти тоже, они долго тлеют. Ты хочешь быть тупым или мёртвым источником, «Сосуд»?

Эйдан сжал зубы. Ярость, холодная и острая, кольнула его где-то под ребрами.

Он рывком сел.

Мир качнулся. Голова закружилась так, что его чуть не вырвало. Кожа на спине натянулась, готовая лопнуть.

Он опустил ноги на пол. Камень был холодным. Это было странно — чувствовать холод подошвами, когда внутри все еще тлел пожар.

— Кто ты? — спросил Эйдан, вцепившись руками в край койки, чтобы не упасть.

— Брэн. Наставник Младших Братьев. Твоя нянька, пока ты не научишься подтирать задницу без помощи лекаря.

Эйдан попытался сфокусировать «взгляд». Он видел перед собой размытое тепловое пятно. Высокое, широкое. Человеческая фигура, исходящая жаром.

— Я слеп, Брэн. Я не вижу, куда идти.

— Ты видишь меня? — спросил Брэн.

— Я вижу... тепло.

— Значит, не слеп. Ты просто сменил зрение. Глаза лгут. Свет — нет. Иди ко мне. Пять шагов.

Эйдан отпустил койку.

Первый шаг был похож на шаг по канату над пропастью. У него не было чувства равновесия. Без горизонта, без визуальных ориентиров его вестибулярный аппарат сходил с ума.

Он качнулся вперед. Нога подкосилась.

Он ожидал удара о пол, но его встретило что-то твердое. Рука. Брэн поймал его за плечо. Хватка была железной.

— Слабо, — констатировал Брэн, толкая его обратно в вертикальное положение. — Твои ноги атрофировались, пока ты жалел себя. Но кости целы. Иди.

Эйдан сделал второй шаг. Боль в коленях была привычной. Он уже не замечал её, как не замечают шум дождя за окном.

Третий шаг.

Четвертый.

На пятом он врезался грудью в Брэна. От наставника пахло старой кожей, оружейным маслом и... чем-то сладковатым. Гнилью?

Эйдан отшатнулся, пытаясь нащупать лицо собеседника. Его пальцы коснулись чего-то влажного и неровного там, где должен быть нос.

Дыра. У Брэна не было носа. И губ.

— Не трогай, — спокойно сказал Брэн, перехватывая его руку. — Я не люблю, когда трогают лицо. Оно у меня... непарадное.

— Что с тобой случилось? — выдохнул Эйдан.

— То же, что и с тобой. Поцелуй Солнца. Только я не сгорел целиком. Я... оплавился. Как свеча.

Брэн отпустил его и отошел.

— Одевайся. На стуле лежит твоя новая «кожа». Гамбезон и плащ. Доспехи ты пока не наденешь — они раздавят тебя.

Эйдан на ощупь нашел одежду. Ткань была грубой, жесткой. Одеваться вслепую, негнущимися пальцами, было унизительно. Он возился с завязками, путаясь, проклиная всё на свете.

Брэн не помогал. Он просто стоял — Эйдан чувствовал его тепловое присутствие — и ждал.

— Ты жесток, — бросил Эйдан, наконец затянув пояс.

— Мир жесток, — парировал Брэн. — А Пепельное Море еще жестче. Я готовлю тебя не к балам, а к войне. Пошли.

Они вышли в коридор.

Для Эйдана это было путешествие по лабиринту эха и температур. Он учился слышать стены. Открытое пространство звучало иначе, чем тупик. Сквозняки подсказывали повороты.

Они вышли во внутренний двор Цитадели.

Здесь было шумно. Лязг металла. Крики. Тяжелое дыхание десятков людей.

Эйдан «видел» множество тепловых силуэтов. Они двигались, сталкивались, расходились. Тренировка.

— Это Младшие Братья, — пояснил Брэн. — Такие же уродцы, как мы. Те, кто выжил после ритуала, но не потерял рассудок. Мы — щит Цитадели.

— Щит? От кого? — Эйдан почувствовал, как ветер, горячий ветер несущий пепел, обдувает его лицо.

— От тварей Моря. И от самих себя.

Брэн вложил ему в руку что-то тяжелое. Деревянный меч.

— Защищайся.

— Что? Я не виж...

Удар прилетел справа. Деревянная палка врезалась в ребра. Эйдан согнулся, хватая ртом воздух.

— Ты видишь тепло, — голос Брэна звучал теперь слева. — Мое тело горячее воздуха. Мое движение создает волну тепла. Чувствуй, а не смотри.

Второй удар. В плечо. Эйдан упал на одно колено.

— Вставай! — рявкнул Брэн. — Враг не будет ждать. Тварь из пепла сожрет тебя, пока ты будешь плакать.

Эйдан поднялся. Злость снова закипела в нем. Он был лучшим мечником Ордена Белого Крыла! Он выигрывал турниры! А теперь его избивают палкой, как щенка.

— Я убью тебя, — прошипел он.

— Попробуй, — в голосе Брэна прозвучала усмешка.

Эйдан сосредоточился. Он закрыл глаза — бесполезный рефлекс, и попытался «увидеть» тепло.

Вот оно. Пятно жара справа. Движется. Замах.

Эйдан вскинул меч.

Дерево ударилось о дерево.

КЛАЦ.

Он заблокировал удар.

Руки отозвались болью, но это была приятная боль. Боль силы.

— Неплохо, — сказал Брэн. — Для слепого котенка. Еще раз.

Они кружили по двору. Эйдан пропускал три удара из четырех, падал, стирал локти в кровь, но каждый раз вставал.

Он понял одну вещь. Больше не нужно бояться боли. Она уже здесь. Она — фон. Как тяжесть неба. Можно жаловаться на тяжесть неба, а можно учиться ходить.

Через час Брэн опустил меч.

— Хватит. Ты держишься лучше, чем прошлый новичок. Тот сломался и начал звать мамочку через пять минут.

Эйдан тяжело дышал, опираясь на меч. Пот щипал шрамы.

— А что стало с прошлым новичком?

— Он теперь в подвале. Источник.

Брэн подошел ближе и положил руку ему на плечо. Впервые его прикосновение не было агрессивным.

— Ты не такой, как они, «Сосуд». В тебе есть злость. Хорошая злость. Она держит тебя на плаву лучше молитв.

— Я не злой, — возразил Эйдан, вытирая кровь с разбитой губы. — Я рыцарь.

— Ты был рыцарем, когда носил белое и смотрел на мир глазами. Теперь ты — тлеющая головешка. Игнис. Огонь. Привыкай к этому имени. Рыцарь Эйдан умер в пепельной пустыне. Здесь есть только Брат Игнис.

Брэн развернулся и пошел прочь.

— Обед через час. Найди дорогу в трапезную сам. По запаху. Если не найдешь — останешься голодным.

Эйдан остался стоять посреди двора, окруженный звуками боя и пятнами чужого тепла.

«Игнис», — подумал он. Имя было коротким, жестким и жгучим.

Оно ему подходило.

Он сделал глубокий вдох, втягивая в себя воздух, пропитанный потом и железом, и впервые за долгое время почувствовал не отчаяние, а холодную, расчетливую решимость.

Он научится. Он выживет.

И однажды он найдет способ больше не чувствовать боль.

…

...— Выпад! Укол! Возврат!

Голос инструктора звенел в утреннем воздухе, смешиваясь с пением птиц.

Тренировочный плац Ордена Белого Крыла был залит солнцем. Молодая трава пружинила под ногами, воздух был свежим и сладким.

Эйдан танцевал.

Именно так он это ощущал. Не бой, не тяжелый труд, а танец. Меч в его руке был продолжением мысли. Он видел движение противника — молодого барона из северных земель — еще до того, как тот начинал замах.

Взгляд барона скользнул влево. Плечо дернулось.

Эйдан улыбнулся.

Уклон. Легкий, почти ленивый. Клинок противника рассек воздух в дюйме от его уха.

Эйдан сделал шаг вперед, войдя в ближний бой, и мягко, почти нежно коснулся гардой шеи барона.

— Убит, — весело сказал Эйдан, отступая и опуская оружие в салюте.

Барон, красный, потный, тяжело дышащий, сорвал маску.

— Ты дьявол, Эйдан! — выдохнул он, но в его голосе было восхищение. — Как ты это делаешь? Ты даже не смотришь на меч!

— Я смотрю на тебя, — ответил Эйдан, снимая свой шлем. Ветер взъерошил его мокрые от пота волосы. — Глаза — зеркало намерений. Меч — лишь инструмент. Если ты видишь душу врага, ты видишь его поражение.

— Красивые слова, — хмыкнул подошедший инструктор. — Но в реальном бою, когда кровь зальет глаза, а дым скроет солнце, твоя философия может подвести.

Эйдан рассмеялся. Смех был легким, звонким.

— Тогда я буду сражаться на ощупь, мастер! Мой меч найдет путь. Свет Ордена ведет меня. Я не могу проиграть, пока мое дело правое.

Он подбросил меч в воздух, тот сделала три оборота, сверкнув на солнце, и Эйдан поймал его за рукоять, не глядя.

— Видите? — он подмигнул барону. — Даже сталь любит меня.

Мир был ярким, послушным и понятным. Враги падали, девушки улыбались, а солнце светило только для того, чтобы отражаться в его доспехах.

...

Эйдан стоял посреди двора Цитадели, сжимая в руках грубую деревянную палку.

Его губа была разбита, ребра ныли. Вокруг была тьма слепоты, заполненная белым светом боли.

«Сталь любит меня», — вспомнил он свои слова с горечью, от которой сводило скулы.

Нет. Сталь не любила его.

Сталь расплавилась и сожрала его кожу.

А свет, который должен был вести его, выжег ему глаза.

«Глаза лгут», — сказал Брэн.

Эйдан сплюнул кровь на камни.

Он был прав тогда, в прошлом, но не знал, насколько страшной окажется эта правота. Теперь он действительно будет сражаться на ощупь.

Но уже не ради правого дела. А ради того, чтобы выжить.

Часть II. Золотой Телец. Глава 5: Полый Рыцарь

Прошло три месяца. Или три года.

В мире без солнца время измерялось не календарями, а слоями новой кожи.

Эйдан — теперь уже окончательно Игнис — перестал считать дни. Он считал удары сердца, которое билось внутри его шрамов.

Он стоял в центре тренировочного круга. Напротив него было трое.

Трое новобранцев. «Угольки», как их называл Брэн. Они были зрячими (или почти зрячими), у них были тренировочные мечи, и они боялись.

Игнис чувствовал их страх. Страх пах кисло — холодным потом и железом. Страх звучал дрожью в коленях и сбивчивым дыханием. Но главное — страх был холодным, пульсирующим пятном в центре их горячих, живых тел, которые Игнис видел своим новым зрением.

— Нападайте, — сказал Игнис. Его голос изменился. Он стал тише, суше, утратил звонкие, командные интонации придворного рыцаря. Теперь это был звук трения пепла о камень.

Они бросились на него одновременно.

Глупцы. Они полагались на глаза.

Игнис не видел их лиц. Ему было плевать на их гримасы усилия. Он видел три тепловых сгустка, несущихся на него в темноте.

Первый справа. Замах широкий, от плеча. Слишком много энергии тратится впустую.

Игнис шагнул навстречу. Он не парировал. Он принял скользящий удар на левый наруч.

СТУК.

Дерево ударило по металлу. Игнис проигнорировал отдачу. Он захватил руку противника, дернул на себя и ударил открытой ладонью — жестко, без замаха — в то место, где (он знал по тепловой карте) было солнечное сплетение.

Враг захрипел, сложился пополам и рухнул, хватаясь за грудь.

Второй был сзади.

Игнис развернулся на пятке, пригибаясь. Клинок прошел над головой, разрезая воздух там, где секунду назад был его шлем. Игнис ударил ногой в подколенный сгиб. Хруст сустава. Крик.

Третий замер.

Игнис «посмотрел» на него пустыми глазницами черного шлема.

— Ты ждешь приглашения? — спросил Игнис.

— Ты... ты видишь спиной? — прошептал новобранец, пятясь.

— Я чувствую твое тепло, брат. Ты горишь, как факел в ночи. Тебе не спрятаться.

В этот момент тяжелые бронзовые ворота, отделяющие тренировочный двор от внутренней галереи, со скрежетом отворились.

Шум тренировки стих. Лязг оружия, стоны раненых, тяжелое дыхание — всё оборвалось.

В проеме стояла фигура.

Она была огромной. Тепловое излучение от неё было таким мощным и ровным, что на мгновение ослепило «внутреннее зрение» Игниса.

Это был один из Паладинов Внутреннего Круга.

Он был одет в доспехи, покрытые золотом и замысловатой гравировкой. Даже отсюда Игнис почувствовал запах, который этот человек принес с собой в их провонявший потом двор — запах ладана, мирры и чего-то сладкого, церковного.

— Игнис, — голос Паладина был глубоким, властным, усиленным магией шлема. Он не спрашивал, он констатировал. — Подойди.

Игнис опустил меч. Он почувствовал, как Брэн, стоявший у стены и наблюдавший за боем, выпрямился. Его тепловое пятно стало напряженным, неподвижным.

Игнис подошел.

— Я слушаю.

Паладин возвышался над ним на голову. Золотая маска изображала лик плачущего ангела.

— Ты показал усердие, брат. Твоя плоть умерла, но дух закалился. Мы наблюдали за тобой. Ты больше не Уголь. И даже не Пламя.

Паладин сделал паузу, и тишина во дворе стала звенящей.

— Ты — Свет. Старейшины призывают тебя.

По рядам новобранцев прошел шепот. Зависть, священный трепет. Вызов к Старейшинам — это высшая честь. Это то, ради чего они терпели пытки, ради чего сдирали с себя кожу. Никто из присутствующих здесь «Младших» никогда не видел Старейшин. Они были мифом, голосом Бога.

Паладин протянул руку в золотой перчатке и коснулся наплечника Игниса.

— Ты покидаешь казармы. Твое место в Верхнем Святилище. Собирайся. У тебя час.

Игнис кивнул. Лицо под шлемом осталось каменным.

Он развернулся и пошел в казарму.

Брэн перехватил его у входа в узкий коридор, где пахло сыростью и старыми бинтами.

— Значит, всё-таки забрали, — тихо сказал Брэн. У него не было губ, поэтому слова звучали нечетко, с присвистом, но в голосе сквозила не зависть, а тяжелая, мрачная торжественность.

— Это повышение, Брэн. Разве не к этому ты меня готовил? — спросил Игнис, расстегивая ремни наручей.

— Я готовил тебя выживать, — Брэн покачал головой. — Я учил тебя держать удар. Но там, наверху... удары другие.

— Ты говоришь так, будто я иду на казнь.

— Ты идешь к Солнцу, парень, — Брэн положил тяжелую руку ему на плечо. — Старейшины... они так близки к Богу, что их боль — это чистая энергия. Говорят, рядом с ними воздух дрожит от святости. Они несут на своих плечах всю тяжесть мира.

Игнис «всмотрелся» в наставника. Тепло Брэна было ровным, искренним. Он верил. Он свято верил в то, что наверху живут мученики, святые страдальцы, атланты, держащие небо.

— Ты боишься за меня? — спросил Игнис.

— Я боюсь, что ты сгоришь, — признался Брэн. — Не телом, тело твое уже камень. Душой. Свет там, наверху, ослепляет сильнее, чем в пустыне. Там нет места сомнениям, Игнис. Там только служение. Сможешь ли ты нести такую ношу? Ты горд. А там нужна не гордость, а растворение.

— Я справлюсь, — солгал Игнис. — Я хочу понять суть нашей жертвы.

— Тогда иди, — Брэн убрал руку. — И если Бог позволит... замолви слово за нас, грешных, копошащихся здесь, в пыли. Пусть Старейшины знают, что мы верны.

Игнис собрал свой скудный скарб: смену белья и бесформенный комок серебра — всё, что осталось от медальона матери.

Он вышел из казармы, не оглядываясь. Брэн остался стоять в тени, верный страж порога, который никогда его не переступит.

Паладин ждал у массивных дверей, отделяющих Нижний Уровень от Верхнего.

— Готов? — спросил золотой рыцарь.

— Готов.

Двери со скрежетом отворились.

Игнис шагнул вперед.

Сразу за порогом все изменилось. Гул казарм, звон металла, запах пота — всё осталось позади, отрезанное толстой дубовой дверью.

Здесь царила тишина.

Пол был устлан мягкими коврами, которые поглощали звук шагов. Воздух был прохладным, кондиционированным магией, и пах не войной, а храмом. Жасмин, воск, старая бумага.

Игнис шел по коридору, чувствуя, как волоски на руках встают дыбом.

Его «тепловое зрение» улавливало странные потоки воздуха. Здесь не было жизни. Здесь была стерильность.

Он поднимался по широкой лестнице.

Брэн думал, что он идет в обитель высшей святости.

Но Игнис, чувствуя этот сладкий, приторный запах и эту мертвую тишину, ощущал другое. Он чувствовал себя зверем, который зашел в логово другого, более крупного и хитрого хищника.

Он стал Полым Рыцарем. Сосудом, который принесли, чтобы наполнить.

Но чем?

…

...Кабинет Верховного Магистра Ордена Белого Крыла был полон книг и теней. Старые фолианты в кожаных переплетах громоздились на столах, на подоконниках, даже на полу. В воздухе висела золотая пыль, подсвеченная закатным солнцем.

— Проходи, Эйдан, — Магистр не поднял головы от карты, разложенной на столе. — Садись. Вина?

— Нет, спасибо, милорд. Я на службе.

Магистр усмехнулся, наконец взглянув на него. В его глазах, обрамленных сеткой морщин, была усталость, смешанная с гордостью.

— Служба, — повторил старик. — Всегда на службе. Ты идеален, мальчик. Слишком идеален. Иногда мне кажется, что тебя выковали, а не родили.

— Я стараюсь соответствовать идеалам Ордена, — Эйдан выпрямился, положив руку на эфес церемониального меча.

— Идеалы... — Магистр вздохнул, проводя рукой по карте. Его палец остановился на черном пятне, обозначавшем Пепельное Море. — Мы не отправляли туда никого уже семьдесят лет, Эйдан. Три поколения рыцарей выросли на легендах о силе, которую дарует Солнце, и столь достойных кандидатов как ты не нашли. Но легенды — это не карты. Они не говорят о цене.

— Разве цена имеет значение, если награда — божественная сила? — спросил Эйдан с горячностью юности. — Мы сможем исцелить земли, изгнать тьму, защитить слабых. Разве не ради этого мы существуем?

— Ради этого, — кивнул Магистр, подходя к окну. Внизу, на плацу, молодые оруженосцы с восторгом смотрели на окна кабинета, зная, что там решается судьба их героя. — Но я боюсь не за Орден, Эйдан. Я боюсь за тебя. Ты идешь туда, откуда не вернулся даже Галахад. Мы верим, что это дар. Мы молимся, что это дар. Но что, если Солнце потребует больше, чем просто смелость?

— Я готов отдать всё, — твердо сказал Эйдан. — Мою жизнь, мою кровь.

Магистр обернулся. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим, но полным надежды. Он искренне верил в миссию, но его человеческое сердце сжималось от страха за любимого ученика.

— Ты самый чистый из нас, Эйдан. Если кто и достоин прикоснуться к божественному, то это ты. Но помни... божественный свет ярок. Он меняет всё, чего касается. Я боюсь, что, когда ты вернешься... ты перестанешь быть тем мальчиком, которого я учил держать меч. Ты станешь чем-то большим. И, возможно, чем-то пугающим.

— Я останусь собой, милорд. Я останусь рыцарем Белого Крыла.

Магистр подошел и положил руку ему на плечо. Ладонь была теплой и сухой.

— Просто вернись, сынок. Принеси нам этот свет. Мир задыхается во тьме, и ты — наша последняя надежда зажечь маяк. Не дай нам ошибиться в тебе.

— Я не подведу, — пообещал Эйдан. — Я стану тем маяком.

...

Эйдан стоял в прохладном, пахнущем жасмином коридоре Верхнего Святилища.

Воспоминание о теплой руке Магистра жгло память.

«Принеси нам этот свет», — просил Магистр.

Эйдан коснулся своего лица под шлемом. Магистр был прав. Он перестал быть тем мальчиком. Он стал чем-то пугающим.

Он принес свет. Он носил его в своих выжженных глазницах, в своих шрамах, в своей ненависти.

И теперь он шел, чтобы показать этот свет тем, кто так жаждал его увидеть.

Магистр хотел маяк?

Что ж. Игнис станет пожаром.

Глава 6. Пир во имя чумы

Двери за его спиной закрылись с мягким, маслянистым щелчком.

Игнис оказался в другом мире.

Коридор, по которому он шел, был шире главной улицы в Нижнем городе, но здесь царил полумрак. Стены были облицованы черным камнем, который поглощал любые звуки. Вдоль стен, через каждые десять шагов, стояли... не статуи, нет. Игнис присмотрелся своим тепловым зрением. Это были люди.

Или то, что от них осталось, Игнис видел их образы, словно вспышки в мозгу, возникающие в нём картины и образы.

Люди были вмурованы в ниши. Живые, но неподвижные, погруженные в стазис. Их тела были покрыты сложными механизмами из золота и стекла, которые медленно, капля за каплей, сцеживали из них кровь и лимфу, отправляя их по тонким трубкам куда-то вглубь зала.

Их ауры едва теплились. Они находились в бесконечной коме, их жизнь теплилась благодаря питательным растворам и усиленной Прикосновением к Солнцу регенерации.

— Святые Мученики, — пояснил Паладин, заметив заминку Игниса. В его голосе звучал священный трепет. — Они отдали свои тела, чтобы питать Храм. Их страдание — это масло в наших лампадах. Не смотри на них с жалостью, брат. Завидуй им. Они служат Богу даже в вечном сне.

Игнис почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, но сдержался.

Они подошли к огромным двустворчатым дверям из чеканного золота. На барельефе был изображен человек, сдирающий с себя кожу, раздвигающий рёбра и высвобождающий из своей груди Солнце.

Паладин толкнул створки.

Игниса ударила волна жара. Не сухого, как в печи, а влажного, удушливого, пахнущего ладаном, гноем и железом.

Зал был огромен. Куполообразный потолок терялся во тьме, но внизу, в центре, было светло от сотен свечей.

В центре зала стоял длинный стол. Но на нем не было еды.

Стол был алтарем.

Вокруг него, на высоких, неудобных тронах, обитых гвоздями острием вверх, сидели Двенадцать.

Старейшины.

Игнис ожидал «увидеть» роскошь. Он «увидел» пыточную камеру, превращенную в храм.

Они не носили шелков. Они были наги или обернуты в грубые рубища, пропитанные солью. Их тела были не просто изуродованы огнем — они были произведением искусства самоистязания.

Один из Старейшин, старик слева, вставил себе в плечи огромные металлические крюки, на которых висели тяжелые цепи, тянущие его кожу вниз. Он сидел, сгорбившись под этим весом, и тихо стонал, раскачиваясь в такт своему стону.

Женщина рядом с ним держала руки над жаровней с углями. Её пальцы были обуглены до костей, но она не убирала их. На ее лице, лишенном век, застыло выражение, которое Игнис с ужасом опознал как экстаз.

На телах каждого из старейшин были вырезаны священные письмена и символы. Некоторые совсем старые, уже зарубцевавшиеся, некоторые новые, сочащиеся кровью.

Образы каждого из старейшин возникали в голове Игниса словно вспышки, обрамлённые бушующим огнём. Они представали перед его внутренним взором, образ за образом, бушующий в голове шторм.

— А, — прошелестел голос во главе стола. — Наш новый брат. Свежий сосуд.

Говоривший был Верховным Жрецом.

Его вид был самым страшным.

Он удалил себе ноги. Вместо них он был прикован к своему трону сложной системой трубок и катетеров. Его торс был вскрыт — кожа аккуратно разведена в стороны золотыми зажимами, обнажая бьющееся сердце и легкие.

Он жил, выставив свою внутреннюю суть наружу.

На лице он носил маску — золотую копию своего лица до «преображения», но маска плакала настоящими рубиновыми слезами.

— Подойди, Игнис, — сказал Верховный Жрец. Его голос булькал, словно легкие были полны жидкости. — Не бойся нашей наготы. Одежда — это ложь. Кожа — это преграда между нами и Отцом. Мы стараемся... истончить её.

Игнис подошел. Жар, исходящий от этих людей, был чудовищным. Это был жар воспаления, лихорадки, возведенной в абсолют.

— Вы... страдаете, — сказал Игнис. Это было единственное слово, которое он смог найти.

— Мы радуемся! — воскликнула женщина с обугленными руками. В ее голосе звучала истерика. — Ты не понимаешь? Бог страдает там, на Солнце. Ему больно! Каждую секунду он горит за наши грехи. Как мы смеем жить в комфорте, когда Отец плачет?

— Мы забираем Его боль, — подхватил старик с крюками. Он дернул плечом, и крюк с влажным звуком натянул мышцу. Старик судорожно втянул воздух, и его глаза закатились от наслаждения. — Ах... Да... Вот так. Каждая капля моей боли — это капля прохлады для Него. Мы словно губки. Мы впитываем Его муку, чтобы Ему стало легче.

— Но это... приятно вам, — заметил Игнис. Он «видел» их ауры. Они пульсировали не от ужаса, а от шторма странного извращённого наслаждения. Их мозг переваривал боль как удовольствие.

Верховный Жрец медленно повернул к нему голову-маску.

— Приятно? О нет, дитя. Это сладко. Это свято. Когда боль достигает предела, она перестает быть болью. Она становится Светом. Ты чувствовал это в Пепельном Море? Тот момент, когда ты перестал быть человеком и стал чистым криком?

— Я чувствовал только то, что хочу умереть.

Жрец рассмеялся, и его открытые легкие затрепетали в грудной клетке.

— Потому что ты был слаб. Ты сопротивлялся. Ты цеплялся за свое «я». А нужно отпустить. Нужно полюбить нож, который тебя режет. Нужно поцеловать огонь.

Он поднял руку — скелет, обтянутый прозрачной кожей.

— Посмотри на нас. Мы отдали всё. Мы разрушили свои тела, чтобы вместить больше Его страдания. И знаешь что? Он благодарен. Мы слышим Его шепот. Он говорит: «Еще. Мне все еще больно. Дайте мне еще».

Жрец сделал жест.

Слуги поднесли к столу подносы.

На них лежали не яства.

Там лежали инструменты. Скальпели, раскаленные щипцы, флаконы с кислотой.

— Садись, брат, — сказал Жрец. — Твой стул ждет. Сегодня мы не едим. Сегодня мы кормим. Кормим Бога собой.

Он взял со стола тонкую серебряную иглу.

— Ты новичок. Твоя кожа загрубела, она стала панцирем. Это плохо. Панцирь мешает чувствовать. Мы начнем с того, что снимем его. Медленно. С молитвой.

Игнис «смотрел» на иглу, чувствуя её длинный холодный образ.

Он понял ужасную истину. Они не были садистами. Они были безумными альтруистами. Они искренне верили, что спасают Бога, превращая себя в фарш. И эта вера, помноженная на магию и безумие, извратила их разум так, что агония стала для них единственным способом любить.

Брэн внизу был прав. Они держали небо. Но это было небо из кровавых лохмотьев.

Игнис медленно опустился на стул. Сиденье было усеяно мелкими шипами. Они впились в его бедра даже через гамбезон.

— Я готов служить, — сказал он, глядя внутренним взором в пустые глазницы маски Жреца. — Но моя кожа крепка. Мне понадобится... особый урок.

— Мы терпеливы, — прошептал Жрец, вонзая иглу себе под ноготь и улыбаясь. — У нас есть вечность. И у Бога много боли. На всех хватит.

Игнис сидел неподвижно, чувствуя, как шипы впиваются в плоть.

Он не будет кричать. Не от удовольствия.

Он будет копить эту боль.

Чтобы однажды выплеснуть её всю.

Он вставил первую иглу себе под ноготь.

…

...— Больно?

Голос был нежным, дрожащим от сочувствия.

Эйдан сидел на скамье в церковном саду. Его колено было разбито в кровь — неудачное падение на тренировке.

Перед ним на коленях стояла Элина, послушница Ордена. Ее руки, тонкие и белые, осторожно промывали рану водой из серебряного кувшина.

— Ерунда, — Эйдан поморщился, но попытался улыбнуться. — Царапина. Рыцари не чувствуют таких мелочей.

Элина подняла на него глаза. В них было столько чистого, незамутненного света, что Эйдану стало стыдно за свою браваду.

— Рыцари тоже люди, Эйдан. Боль дана нам не для того, чтобы мы ее игнорировали.

— А для чего? — спросил он, любуясь тем, как солнечные лучи играют в её волосах.

— Чтобы мы знали, что живы, — она приложила к ране повязку с пахучей мазью. — И чтобы мы учились состраданию. Когда тебе больно, ты понимаешь чужую боль. Бог не хочет, чтобы мы страдали, Эйдан. Он создал этот сад, это солнце, эту воду для радости. Боль — это ошибка мира, трещина, которую мы должны залечить.

Она завязала узел на бинте и легко, почти невесомо поцеловала повязку.

— Вот. Теперь заживет быстрее.

Эйдан посмотрел на свое колено. Боль действительно утихла, сменившись приятным теплом.

— Ты святая, Элина, — сказал он искренне. — Ты лечишь прикосновением.

— Я просто не хочу, чтобы тебе было больно, — она улыбнулась, и эта улыбка была ярче солнца. — Обещай мне, что будешь беречь себя. Не ищи мук там, где их нет. Героизм — это не количество шрамов. Это количество тех, кого ты уберег от шрамов.

— Обещаю, — сказал Эйдан. — Я буду щитом. Я приму удар, чтобы тебе не пришлось.

...

...Игнис сидел на стуле, утыканном шипами, в душном, пахнущем гноем зале Старейшин.

Шипы медленно прорывали ткань его штанов, добираясь до кожи.

Он вспомнил слова Элины.

«Бог не хочет, чтобы мы страдали».

Как же она ошибалась. Наивная, светлая Элина.

Здесь, в этом зале, боль не была ошибкой. Она была культом. Она была валютой, пищей и воздухом. Эти существа вокруг него не лечили раны — они углубляли их, превращая в украшения. Они не искали радости — они искали дно агонии.

Игнис почувствовал, как теплая капля крови скатилась по его бедру.

Он не поморщился. Он не улыбнулся.

«Я обещал быть щитом, — подумал он с ледяной ясностью. — Но щит не чувствует боли. Щит просто принимает удары, пока не сломается».

Элина сейчас, должно быть, уже стала настоятельницей. Она всё так же гуляет в том саду, молится своему доброму Богу и верит, что Эйдан вернется к ней в сияющих латах, принеся свет.

Она ждет героя.

Она не знает, что герой умер в Пепельном Море. А то, что вернется к ней...

Игнис сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони, а иглы входят глубже под ногти.

То, что вернется к ней, заставит её кричать. И не от радости.

Но он должен вернуться.

Глава 7. Бремя греха

Уроки начались не с боли. Уроки начались с магии.

Игнис ожидал дополнительных пыток после игл под ногти. Он был готов к тому, что с него будут сдирать кожу или ломать кости. Но Старейшины оказались хитрее. Они знали: чтобы создать монстра, нужно сначала сломать человека.

— Боль — это сырая руда, — объяснял Старейшина с крюками в плечах, его звали Малхус. — Сама по себе она груба. Но если пропустить её через призму души... она становится Силой.

Они отвели Игниса в Нижний предел Верхнего Святилища.

Это было огромное помещение, похожее на улей. Стены были испещрены нишами, закрытыми решетками.

Игнис «посмотрел» на ниши.

В каждой из них сидел человек.

Это были те самые «Угольки» — неудавшиеся кандидаты, о которых говорил Брэн. Те, кто сломался духом, но выжил телом. Они сидели в позе лотоса, погруженные в транс. Их тепловое свечение было тусклым, мерцающим, как угасающие угли. Некоторые угольки были уже мертвы, но та божественная частица, которая проникла в их тело с Прикосновением к Солнцу ещё жила в их телах.

От каждой ниши тянулась тонкая золотая нить — магический канал. Все нити сходились в центре зала, к огромному кристаллу, висящему в воздухе. Кристалл пульсировал грязным, багровым светом.

— Что это? — спросил Игнис.

— Это наш генератор, — ответил Малхус. Он подошел к одной из ниш и постучал костяшкой пальца по решетке. Человек внутри даже не шелохнулся. — Они молятся. Бесконечно. Их страдание монотонно, оно лишено пиков. Это фоновый шум. Он питает защитные барьеры Цитадели, придаёт нам дополнительные силы к регенерации, дабы страдание длилось вечно.

— Вы используете их как дрова, — констатировал Игнис.

— Мы даем им смысл! — возмутился Малхус. Крюки в его плечах звякнули. — Они были бесполезны. Сломанные игрушки. А здесь они — часть великого целого.

— И теперь ты должен научиться управлять этим потоком, — вмешалась Женщина-без-век Изабель. Она стояла у кристалла, положив на него обугленные руки. — Подойди, Игнис.

Игнис подошел к кристаллу. Жар от него был нестерпимым. Это была концентрированная, дистиллированная боль сотен людей. Она давила на виски, вызывала тошноту.

— Положи руки, — приказала Изабель.

Игнис подчинился.

Как только его ладони коснулись гладкой, горячей поверхности, его сознание затопило.

Это были не мысли. Это были стоны.

«Больно... мама... холодно... горит... отпусти...»

Сотни голосов. Хор обреченных. Они не знали, где они. Они просто существовали в вечном кошмаре.

— Чувствуешь? — голос Изабель звучал прямо в голове. — Это поток. Он хаотичен. Твоя задача — упорядочить его. Сфокусируй боль. Преврати этот вой в ноту.

— Я не могу... — Игнис попытался отдернуть руки, но кристалл притянул их, словно магнит.

— Можешь! — рявкнул Малхус. — Ты Несущий Свет! Ты должен быть дирижером! Если ты не возьмешь контроль, поток разорвет тебя.

Игнис стиснул зубы. Голоса в голове становились громче. Они царапали его разум, пытаясь найти выход.

Он вспомнил свои тренировки. Ненависть. Брэн говорил, что ненависть — это якорь.

Игнис нашел свою ненависть. Холодную, острую ненависть к этим тварям, стоящим рядом.

Он представил, как эта ненависть становится лезвием. И этим лезвием он начал резать хаос.

Он отсекал лишние крики. Он сжимал чужую боль в плотный пучок.

Кристалл под его руками завибрировал. Багровый свет сменился на ослепительно-белый.

— Да! — взвизгнула Изабель. — Прекрасно! Ты чувствуешь мощь?

Игнис чувствовал. Это было пьянящее чувство. Чужая боль текла сквозь него, наполняя мышцы силой, от которой хотелось смеяться и плакать одновременно. Он мог бы сжечь этот зал одним усилием воли.

Но цена...

Он чувствовал, как «Угольки» в нишах вздрагивают. Когда он сжимал поток, он сжимал их души. Он причинял им новую боль, чтобы получить силу.

— А теперь, — прошептал Малхус, — испытание. Видишь ту нишу? Третья слева.

Игнис «посмотрел».

Там сидел молодой парень. Его аура была чуть ярче остальных. Он еще боролся.

— Его зовут Томас, — сказал Малхус. — Он прибыл неделю назад. Слишком гордый. Слишком громкий. Он вносит диссонанс в хор. Погаси его.

— Что? — Игнис замер.

— Выпей его, — пояснила Изабель. — Забери его остаток тепла. Осуши до дна. Нам нужна вспышка энергии, чтобы открыть Врата Созерцания для твоей инициации. Томас станет ключом.

— Я не буду убивать людей, — сказал Игнис. До этого ему приходилось лишь сражаться в несметрельных дуэлях и убивать пепельных тварей, иногда подступающих к Вратам Пепла.

— Ты уже убиваешь, — усмехнулся Малхус. — Каждый раз, когда ты дышишь воздухом Цитадели, ты дышишь чьей-то смертью. Не будь лицемером, Игнис. Ты часть системы. Либо ты пьешь, либо пьют тебя.

Игнис почувствовал, как магия Старейшин давит на него. Если он откажется, он станет следующим в нише. И он не сможет отомстить. Он станет просто еще одной батарейкой.

«Цель оправдывает средства», — шепнул голос Магистра из прошлого.

«Я должен выжить, чтобы убить их всех», — ответил голос Игниса.

Он сосредоточился на третьей нише.

Он потянулся своим разумом к Томасу.

Парень почувствовал вторжение.

«Нет... пожалуйста... я хочу домой...»— мысль была четкой, детской.

Игнис закрыл свое сердце щитом из льда.

— Прости, брат, — прошептал он одними губами.

Он потянул.

Не резко. Плавно. Как вытягивают нитку из ткани.

Он потянул тепло, жизнь, боль Томаса на себя.

Парень в нише дернулся. Его рот раскрылся в беззвучном крике.

Поток энергии хлынул в Игниса. Это было похоже на глоток расплавленного золота. Сладкий, тошнотворный, невероятно мощный.

Тепловое пятно Томаса начало тускнеть. Оно мерцало, сопротивляясь, а потом... погасло.

Человек в нише обмяк.

Кристалл в центре зала вспыхнул так ярко, что Игнису пришлось зажмуриться - бесполезный жест, учитывая его слепые глаза.

Старейшины застонали от удовольствия, купаясь в волне высвобожденной энергии страдания.

— Восхитительно! — прохрипел Малхус. — Чисто! Без осадка жалости! Ты прирожденный хищник, Игнис!

Игнис убрал руки от кристалла.

Его ладони дымились. Но не от жара. От греха.

Он чувствовал вкус души Томаса на своих губах. Металлический, соленый.

Он убил даже не врага в бою, на это они был готов. Он убил беспомощного пленника, чтобы пройти тест.

Часть его умерла в этот момент. Та часть, которая ещё была достойна светлой Элины и её райского сада.

Теперь он был полностью Полым.

— Идем, — сказала Изабель, беря его под руку. — Энергия получена. Бог ждет. Теперь ты готов встретиться с Ним. Ведь теперь у вас есть кое-что общее.

— Что? — глухо спросил Игнис.

— Вы оба пожираете слабых, чтобы продолжать сиять.

…

...— Шах и мат.

Эйдан с недоумением посмотрел на доску.

Он играл белыми. Его ферзь доминировал в центре, его ладьи контролировали фланги. Он был уверен в победе.

Но старый капеллан Ордена, отец Турин, лишь мягко улыбнулся и указал узловатым пальцем на неприметную пешку, которая, пройдя через все поле, незаметно превратилась в угрозу, загнавшую короля Эйдана в угол.

— Как? — выдохнул Эйдан. — Я пожертвовал конем, чтобы открыть линию. Я пожертвовал слоном, чтобы пробить защиту. Я играл агрессивно!

— Ты играл фигурами, сын мой, — сказал Турин, начиная расставлять шахматы заново. — А я играл позицией. Ты так спешил атаковать, что забыл о защите своих пешек. Ты бросал их в бой, как мусор.

— Пешки созданы для жертвы, — пожал плечами Эйдан. — Это их роль. Защищать короля и умирать ради победы.

Турин покачал головой. Свет свечи отражался в его слезящихся глазах.

— В шахматах — возможно. Но в жизни... Каждая пешка — это чья-то жизнь, Эйдан. Чей-то сын, чей-то отец. Король, который выигрывает, стоя на горе трупов своих подданных, — не победитель. Он просто выживший мясник.

— Но иногда жертва необходима, отец. Разве Святые Писания не учат нас, что мученичество — это путь к свету?

— Мученичество — это когда ты жертвуешь *собой*, — Турин поднял белую пешку и посмотрел на нее на свет. — А когда ты жертвуешь *другими* ради своей цели... это называется убийством. Какими бы красивыми словами ты это ни прикрывал.

Эйдан взял черного короля в руки. Фигурка была тяжелой, холодной, вырезанной из обсидиана.

— Но, если я не пожертвую малым, погибнет всё, — упрямо сказал он. — Выбор всегда стоит между плохим и ужасным.

— Истинный рыцарь ищет третий путь, — мягко ответил капеллан. — Путь, где никто не должен быть принесен в жертву на алтарь чужих амбиций.

...

Игнис стоял перед кристаллом, чувствуя, как последние отголоски жизни Томаса растворяются в его венах.

Вкус этой «победы» был горше полыни.

Он вспомнил старого капеллана. Отец Турин был бы в ужасе.

«Ты играл фигурами, сын мой».

Игнис посмотрел на свои руки. Они все еще дрожали.

Он не нашел третьего пути. Он сделал выбор между плохим и ужасным. Он пожертвовал пешкой, чтобы самому стать ферзем.

«Я не король, — подумал он с отвращением. — Я тот самый мясник. Но если мне придется зарезать весь мир, чтобы добраться до того, кто расставил эту доску... я сделаю это».

Он сжал кулак, чувствуя новую, чужую силу, множащую его боль.

Прости, отец Турин. Шахматы кончились. Я просто хочу выжить.

Глава 8. Демиург. Тот, кто Смотрит

Врата Созерцания не были дверью. Это был разрыв.

Они находились на самой вершине Цитадели, в башне, открытой всем ветрам Пепельного Моря. Здесь не было стен, только круглый пол из полированного обсидиана и небо над головой. Небо было белым, затянутым вечной пеленой, но сквозь него пробивался луч.

Прямой, осязаемый луч света, падающий вертикально вниз, в центр круга.

— Это Пуповина, — прошептал Малхус. Крюки в его плечах дрожали от возбуждения. — Прямая связь с Отцом. Только здесь голос Его звучит без искажений.

Старейшины окружили Игниса. Их было двенадцать. Они образовали круг, взявшись за руки и культи. Их тепловые ауры сплелись в единую сеть, создавая купол давления.

— Входи в Луч, — приказала Изабель. — И не закрывай разум. Что бы ты ни увидел... не отворачивайся. Бог не любит трусов.

Игнис шагнул в свет.

Он ожидал жара. Он привык к жару. Но Луч был холодным. Абсолютно, космически холодным. Это был холод вакуума, холод межзвездной пустоты.

Как только свет коснулся его шлема, мир исчез.

Цитадель, Старейшины, Пепельное Море — всё растворилось.

Игнис стоял в белой пустоте.

У него не было тела. Он был точкой сознания, подвешенной в нигде.

А перед ним было ОНО.

Игнис не мог описать это словами. Его человеческий разум пытался подобрать аналогии, но они рассыпались.

Это было похоже на Солнце. Но не огненное.

Это была гигантская, сложная структура из света и геометрии. Вращающиеся кольца, символы, сотканные из энергии, многомерные фигуры, перетекающие одна в другую.

Это не было живым существом в привычном понимании. Это был Интеллект. Чистый, рафинированный, лишенный биологии.

И этот Интеллект смотрел на него.

— Объект № 492, — голос прозвучал не в ушах, а прямо в центре сознания. Он был лишен пола, тембра и эмоций. Это был голос, читающей скучный отчет. — Статус: активен. Интеграция с носителем: 98%. Уровень ментальной стабильности: аномально высокий.

Игнис попытался заговорить. Здесь у него не было рта, но мысль сформировалась сама собой:

— Ты... Бог?

Сущность запульсировала, меняя цвет с белого на бледно-голубой.

— Термин "Бог" некорректен. Он подразумевает необходимость в вере и поклонении. Я — Администратор. Я — Наблюдатель. Я — Творец Протокола.

— Протокола? — ужас начал просачиваться в разум Игниса ледяными иглами. — Какого протокола?

— Протокола "Эволюция через Травму", — ответил голос. Перед мысленным взором Игниса возникли образы. Сотни, тысячи образов.

Он увидел людей в нишах. Он увидел Старейшин. Он увидел самого себя, ползущего по пеплу.

— Гипотеза: органическая жизнь достигает пика потенциала только в момент экстремального стресса. Боль — это катализатор. Она разрушает старые связи и заставляет создавать новые, более совершенные.

— Ты... ты мучаешь нас ради эксперимента? — мысль Игниса окрасилась красным цветом ярости. — Мы молимся тебе! Мы умираем за тебя! А ты просто... ставишь опыты?!

— Молитва — это побочный эффект примитивного сознания, — равнодушно ответила Сущность. — Вы ищете смысл там, где есть только функция. Ваши Старейшины... они считают себя мучениками. Это ошибка. Они — бракованные образцы. Они полюбили стимул - боль вместо того, чтобы использовать его для роста. Они застряли в цикле обратной связи. Бесполезный ресурс.

Игнис почувствовал, как земля, которой здесь и не было, уходит из-под ног.

Старейшины, эти чудовища, упивающиеся агонией, были для этого существа просто мусором. Неудавшимся экспериментом.

— А я? — спросил он. — Я тоже брак?

Сущность приблизилась. Игнис почувствовал, как его сканируют. Это было ощущение тысячи холодных игл, пронзающих душу.

— Ты — интересен. Объект № 492. Ты не сломался, как остальные. Ты не полюбил боль, как № 12, "Малхус". Ты не смирился с ней, как большинство "Угольков", так вы их называете. Ты... ненавидишь её. Твоя ненависть структурирована. Она стала твоим стержнем. Ты используешь энергию травмы для усиления когнитивных и физических функций.

Пауза.

— Ты — первый успешный результат за 400 циклов. Прототип "Сверхчеловека".

— Я не прототип! — заорал Игнис (мысленно). — Я человек! У меня было имя! У меня была жизнь!

— Была, — согласился голос. — Неэффективная. Слабая. Смертная. Теперь ты вечен. Твоя ненависть будет питать тебя веками. Ты можешь стать моим ассистентом. Я дам тебе доступ к управлению Лабораторией - миром. Ты сможешь оптимизировать процесс.

— Оптимизировать? Ты хочешь, чтобы я помогал тебе мучить других?

— Я хочу, чтобы ты помог им вырасти. Без боли нет роста. Без смерти нет отбора. Ты понимаешь это лучше других. Ты пожертвовал "Томасом", чтобы прийти сюда. Ты уже принял логику Протокола.

Игнис замер.

Томас.

Да. Он убил его. Он сделал то, что требовал Протокол.

Сущность была права. Он уже стал частью системы.

Но Сущность не учла одного.

Ненависть Игниса была направлена не на боль как таковую. Ныне она была направлена на источник этой боли.

На Него.

— Я понял, — сказал Игнис. — Я принимаю... знание.

— Отлично, — Сущность засияла ярче. — Возвращайся в инкубатор (Цитадель). Продолжай сбор данных. Жди дальнейших инструкций.

Мир мигнул.

Холод исчез.

Игниса швырнуло обратно в тело.

Он рухнул на колени на обсидиановый пол башни.

Его рвало. Желчью, кровью и криком.

Вокруг стояли Старейшины. Они смотрели на него с благоговением.

— Он вернулся! — взвизгнула Изабель. — Он видел Лик!

— Скажи нам! — требовал Малхус. — Скажи, брат! Ему легче? Наша жертва угодна Ему? Он плачет о нас?

Игнис поднял голову. Шлем скрывал его лицо, но, если бы они могли видеть его глаза, они бы сошли с ума от ужаса.

Там не было фанатизма. Там была бездна.

— Да, — прохрипел Игнис, вставая. Каждое слово давалось с трудом, словно он выплевывал осколки стекла. — Он доволен. Он сказал... что вы — его любимые дети. Что ваша боль — это самая сладкая музыка для его ушей.

Старейшины завыли от восторга. Они начали царапать себя, впадая в экстаз.

— Слава! Слава Отцу! Еще боли! Больше крюков! Больше огня!

Игнис смотрел на них.

Он солгал.

Он не сказал им, что Бог считает их бракованным мусором.

Зачем? Пусть они продолжают разрушать себя. Пусть они ослабляют себя в своем безумии.

Теперь он знал врага.

Это был не дьявол. Это был не тиран.

Это был безумный всесильный Ученый.

Но должен быть способ его убить. Нужно только разрушить его лабораторию.

И Игнис начнет с этой башни. Безумная неудержимая ярость горела в его теле по соседству с болью.

…

...— Профессор, но это же жестоко!

Юный Эйдан стоял в университетской аудитории столицы. На столе перед ним лежала лягушка. Она была распята булавками на пробковой доске. Её сердце всё ещё билось, открытое взглядам студентов.

Профессор естествознания, сухой старик в очках, лишь поправил манжеты.

— Жестокость — это эмоциональная категория, молодой человек. Наука не оперирует эмоциями. Наука оперирует фактами.

Он взял тонкую пипетку и капнул кислотой на оголенного нерва на лапке лягушки. Лапка дернулась.

— Видите? Реакция на стимул. Мы изучаем механизмы жизни, чтобы научиться лечить их. Чтобы однажды мы могли исцелять людей. Разве жизнь одного земноводного не стоит жизней тысяч людей, которых мы спасем благодаря этому знанию?

Эйдан смотрел на маленькое, пульсирующее сердце. Ему было жаль лягушку. Но он не мог поспорить с логикой профессора.

— Стоит, — тихо сказал он. — Но... она чувствует боль?

— Боль — это просто сигнал, — отмахнулся профессор. — Информация о повреждении. Не придавайте этому мистического значения. Это просто импульсы в нервах.

Профессор капнул кислоту снова. Лапка дернулась сильнее.

— Смотрите внимательно, студенты. Мы учимся управлять природой. Мы разбираем механизм, чтобы понять, как он работает, и сделать его лучше. Совершеннее.

Эйдан смотрел. Ему было неприятно, но он заставлял себя смотреть. Потому что он хотел стать рыцарем, защитником. А защитник должен знать, как устроен мир, даже если это знание добывается кровью.

«Это ради высшего блага, — думал он тогда. — Маленькая жертва ради великой цели».

...

Игнис стоял на коленях, опираясь руками о холодный пол башни.

Вокруг бесновались Старейшины, празднуя «благосклонность» Бога.

В голове Игниса эхом звучал голос Администратора: «Боль — это катализатор. Вы — прототип».

Он вспомнил лягушку.

Он вспомнил то пульсирующее сердце.

Все эти годы он думал, что рыцари — это защитники. Что люди — это венец творения, любимые дети Бога.

Какая чудовищная ошибка.

Они не дети.

Они — лягушки на пробковой доске.

А Бог — это тот самый профессор с пипеткой кислоты, который с любопытством тычет в оголенный нерв, записывая в блокнот: «Реакция на стимул подтверждена».

И нет никакого «высшего блага». Есть только бесконечный эксперимент.

Игнис медленно сжал кулаки в латных перчатках. Металл заскрипел.

Лягушка была приколота булавками. Она не могла дать сдачи.

Но он — не лягушка.

Он вырвет булавки. И закапает этой кислотой прямо в глаз учёного.

Часть III. Эпоха Тьмы. Глава 9. Поцелуй Иуды

Игнис спускался.

Путь из Верхнего Святилища в «Нижний город» казался бесконечным. С каждой ступенью воздух менялся. Сладкий запах жасмина и тлена сменялся запахом пота, гари и честной, грубой жизни.

Но теперь этот запах не казался Игнису родным. Он казался запахом скотобойни.

Он нашел Брэна в оружейной. Наставник точил меч. Ритмичный, успокаивающий звук. Вокруг него сидели несколько Младших братьев, чистя доспехи после патруля.

Когда Игнис вошел, они замерли.

Его появление было подобно появлению призрака. Он был одет в черное и золото - цвета Старейшин, которые ему выдали, но его аура... Брэн, обладавший тонким чутьем, сразу понял: что-то не так. Огонь Игниса был не горячим, как раньше. Он было ледяным, с острыми краями.

— Ты вернулся, — сказал Брэн, не отрываясь от точила. — Я думал, ты теперь слишком свят, чтобы дышать нашей пылью.

— Нам нужно поговорить. Наедине.

Брэн кивнул Младшим. Те, бросая на Игниса испуганные взгляды, поспешно вышли.

Они остались одни.

— Ну? — Брэн отложил меч. — Ты видел их? Ты видел Бога?

Игнис снял шлем. Он редко делал это. Его лицо было сплошным рубцом, обожжённый нос и губы, сияющие светом впадины вместо глаз. Но сейчас ему нужно было, чтобы Брэн видел его открыто.

— Я видел, Брэн.

— И что Он сказал? — в голосе наставника прозвучала надежда. Та самая, щенячья, фанатичная надежда, которая держала его здесь годами. — Ему легче? Наши молитвы доходят?

— Нет.

Брэн замер.

— Что значит «нет»? Мы мало молимся? Нужно больше жертв?

— Брэн, послушай меня, — Игнис подошел ближе. Он положил руки на плечи друга. — Бога нет.

— Не говори ереси, парень, — голос Брэна стал жестким. — Ты перегрелся, обезумел.

— Там сидит не Отец, Брэн. Там сидит холодная, расчетливая тварь. Администратор.

Игнис говорил быстро, рубя фразы. Он вываливал на Брэна правду, как ведро ледяной воды.

— Он не страдает. Ему плевать на боль. Он создает её. Мы для него — подопытные крысы. Он изучает, как мы ломаемся. Старейшины... они не святые. Они — брак. Мусор, который он списал, потому что они полюбили боль. А мы... мы просто надежда на удачный эксперимент. Томас, которого забрали неделю назад? Я убил его, Брэн. Я выпил его душу, чтобы открыть дверь к этой Твари.

Брэн отшатнулся, сбрасывая руки Игниса.

— Ты лжешь.

— Зачем мне лгать?! — заорал Игнис. — Я был там! Я слышал его голос! Он назвал меня «Объект 492»! Для него у нас нет имен!

Брэн схватился за голову — Замолчи! Замолчи, дьявол! Старейшины говорят с ним каждый день! Они несут стигматы!

— Старейшины — безумные наркоманы! — Игнис наступал. — Они сидят там, наверху, в роскоши, и жрут жизни новичков, чтобы ловить кайф от своих ран! Они не держат небо, Брэн! Они просто паразиты! А ты... ты сторожевой пес, который охраняет их покой!

Брэн ударил его. Кулак в латной перчатке врезался в скулу Игниса.

Удар был сильным. Игнис пошатнулся, но устоял.

Брэн стоял, тяжело дыша. Его тепловое пятно дрожало от ярости и ужаса.

— Уходи, — прохрипел он. — Уходи, пока я не убил тебя. Ты не Игнис. Ты — демон, надевший его кожу. Игнис верил.

— Игнис был дураком, — Игнис сплюнул кровь, она была густой и черной. — А я прозрел. Я собираюсь сжечь эту башню, Брэн. Я собираюсь убить Старейшин. А потом я поднимусь к Солнцу и убью Тварь. Ты со мной?

— Ты безумен, — Брэн попятился к стойке с оружием. — Ты хочешь уничтожить всё, ради чего мы живем. Если Бога нет..., то зачем мы терпели? Зачем я оплавил своё лицо? Зачем?!

Это был главный вопрос.

Игнис понял: Брэн не может принять правду. Потому что правда обесценивает его жертву. Если это был эксперимент, то Брэн — не мученик, а просто искалеченный идиот, чествующий вечную боль. Это было страшнее смерти.

— Прости меня, — тихо сказал Игнис.

— Стража! — заорал Брэн, хватая меч. — Еретик в оружейной! Взять его!

Двери распахнулись. Вбежали Младшие братья — те самые, с которыми Игнис тренировался, ел, спал.

Они видели перед собой не брата. Они видели врага, на которого указал их наставник.

— Убейте его! — визжал Брэн, и в его голосе была ярость праведника. — Он хочет погасить Свет!

Игнис выхватил свой меч. Не деревянный. Настоящий.

Тяжелый, черный клинок, выкованный из метеоритного железа.

Он «посмотрел» на своих бывших друзей.

Они были напуганы. Они были обмануты.

И они стояли у него на пути.

— Я не хочу этого, — сказал Игнис.

— Умри! — крикнул один из новичков, бросаясь в атаку.

Игнис вздохнул. В этом вздохе было больше боли, чем во всех пытках Цитадели.

Он сделал шаг навстречу.

Меч описал дугу. А Игнис потянул душу, как уже сделал с Томасом

Тепловое пятно новичка погасло.

Война началась. И первой жертвой стала дружба.

…

...— Братство — это не клятвы, Эйдан.

Они сидели у костра. Ночной лес был полон шорохов, но свет пламени создавал уютный островок безопасности.

Напротив Эйдана сидел Гарет, его лучший друг по Академии. Они были в своем первом патруле.

Гарет подбросил ветку в огонь.

— Клятвы — это слова. Их говорят священники в шелках, которые никогда не держали меча. Братство — это когда ты знаешь, что спина прикрыта. Это когда ты делишь последний кусок хлеба, даже если сам голоден как волк.

Эйдан улыбнулся, глядя на искры, улетающие в небо.

— Ты говоришь как старый ветеран, Гарет.

— Мой отец был ветераном, — Гарет серьезно посмотрел на него. — Он говорил: «В бою ты сражаешься не за короля, не за флаг и даже не за бога. Ты сражаешься за парня, который стоит справа от тебя. И за парня, который стоит слева. Потому что, если они упадут — ты следующий».

Эйдан протянул руку.

— Я не упаду, Гарет. И тебе не дам.

Гарет крепко пожал его руку. Его ладонь была мозолистой и теплой.

— Я знаю, брат. Я знаю. Мы пройдем через всё. Огонь, вода, медные трубы... нас не разлучить. Даже смерть подавится, если попытается забрать одного из нас.

— Клянусь, — сказал Эйдан.

— Не клянись, — усмехнулся Гарет. — Просто будь рядом.

...

Игнис стоял посреди оружейной Цитадели.

У его ног лежало тело.

Это был не Гарет — Гарет остался в том, другом мире, мире солнца и зелени.

Но это был юнец, который вчера делился с Игнисом водой после тренировки. Юнец, который верил ему.

Игнис посмотрел на Брэна.

Наставник стоял у стены, сжимая меч. Его руки дрожали.

«Мы сражаемся за парня, который стоит справа», — говорил отец Гарета.

Но что делать, если парень справа хочет убить тебя за правду?

Что делать, если братство построено на лжи?

— Ты не оставил мне выбора, Брэн, — прошептал Игнис.

— Выбор есть всегда, — выплюнул Брэн. — Ты выбрал предать нас.

Игнис перешагнул через тело юнца.

— Я выбрал спасти вас всех. Даже если для этого мне придется убить вас.

Глава 10. Судный День

Бой в оружейной длился недолго. Но он длился вечность.

Игнис был волком среди овец. Младшие братья были храбрыми, но они учились сражаться с монстрами пустыни — медлительными, предсказуемыми тварями. Игнис учился у Брэна, а потом — у боли.

Он двигался быстрее, чем они могли реагировать. Он не тратил движений. Удар в горло. Подсечка. Укол в подмышку. Вытягивание души.

Каждое убийство было холодным, выверенным актом милосердия. Он освобождал их от лжи и боли.

Когда последний новичок упал, в оружейной остались только двое.

Игнис и Брэн.

— Ты убил их, — голос Брэна был тихим, сломанным. — Ты убил юнцов.

— Я разбил кладку яиц, Брэн. Чтобы из них не вылупились чудовища.

Брэн взревел. Это был не боевой клич. Это был вопль отца, потерявшего семью.

Он бросился в атаку.

Брэн был стар. Его тело было изломано годами служения. Но он был мастером. Его меч — тяжелый двуручник — летал, как перышко.

Игнис едва успел блокировать первый удар. Искры. Звон, от которого заложило уши.

— Предатель! — кричал Брэн, нанося рубящие удары. — Еретик! Иуда!

Игнис отступал. Он не хотел убивать Брэна.

— Остановись! — крикнул он, парируя выпад. — Послушай меня! Старейшины — вампиры! Я могу доказать!

— Мне не нужны доказательства дьявола! — Брэн ударил ногой в кирасу Игниса, отбрасывая его к стене. — Ты отравил наш колодец! Ты плюнул в нашу веру!

Брэн замахнулся для финального удара. Вертикальный разрубающий. Такой удар раскалывает черепа, разрезает тело пополам.

У Игниса не было времени на уговоры.

Не было времени на жалость.

Он сделал единственное, что мог.

Он «выпустил» жар.

Ту самую способность, которой научился у Кристалла. Он сфокусировал всю свою ненависть, всю боль от убийства мальчишек, и выбросил её через левую руку.

Волна белого пламени ударила Брэна в грудь.

Металл его кирасы мгновенно раскалился добела.

Брэн захрипел. Его замах сбился. Меч упал из ослабевших рук.

Игнис шагнул вперед и вонзил свой клинок в щель над нагрудником

Брэн замер. Его тяжелое тело навалилось на меч Игниса.

— Брэн... — выдохнул Игнис.

Наставник сполз на пол. Игнис опустился рядом с ним на колени, поддерживая его голову.

Тепловое пятно Брэна начало угасать.

— Зачем? — прошептал умирающий. — Зачем ты забрал у нас... смысл?

— Потому что смысл был ложью, брат.

— Лучше... сладкая ложь... чем такая правда...

Брэн дернулся в последний раз. Его рука, изуродованная и обгоревшая, попыталась коснуться лица Игниса, но упала.

Он умер.

Игнис остался один.

Вокруг лежали трупы тех, кто называл его братом.

Он встал.

В его душе была дыра размером с вселенную. Но в этой дыре начал разгораться новый огонь.

Не белый. Черный.

Огонь разрушения.

— Тревога! — раздались крики в коридоре. — В оружейной бунт!

Игнис подобрал свой шлем. Надел его.

Теперь пути назад не было.

Он вышел из оружейной.

Коридоры Нижнего города наполнились стражей. Но теперь Игнис не прятался.

Он шел наверх.

Он собирался сжечь эту проклятую башню дотла.

Он пробивался к подъемнику. Каждый шаг был боем. Он убивал механически, эффективно. Он использовал магию боли, сжигая врагов заживо. Он использовал их страх.

«Я — демон, — думал он. — Они правы. Я демон, пришедший из ада, чтобы забрать грешников».

Когда он добрался до главного зала Нижнего Уровня, там собралась толпа. Рыцари, послушники, слуги.

Они смотрели на него с ужасом. Он был покрыт кровью и сажей. Его меч дымился.

— Слушайте меня! — его голос, усиленный магией шлема, прогремел как гром. — Бога нет! Есть только Тварь, которая жрет нас! Старейшины лгут вам! Брэн мертв, потому что отказался видеть правду!

Толпа заволновалась.

— Кто хочет свободы — идите за мной! Кто хочет остаться тупым источником энергии — умрите здесь!

Большинство обнажили оружие. Вера была слишком сильна.

Но несколько человек — те самые «Угольки», которых готовили к жертвоприношению, — переглянулись.

Один из них, парень с перебинтованным лицом, вышел вперед.

— Я... я видел, как они забирали Томаса, — сказал он дрожащим голосом. — Они тащили его как скот.

— Они и есть скотоводы, — сказал Игнис. — Встань рядом со мной, брат.

Семь человек.

Семь калек, изгоев, недобитков.

Они встали за спиной Игниса.

Против сотни фанатиков.

— Вперед, — сказал Игнис. — К выходу. Мы сожжем этот мост за собой.

Битва была жестокой. Игнис был тараном. Он прорубал путь, принимая удары на доспех, отвечая огнем, забирая души. Его маленькая армия прикрывала ему спину, подбирая оружие павших.

Они добрались до ворот.

Игнис ударил по механизму замка магией. Шестерни расплавились. Ворота рухнули.

Они вывалились в холодную ночь Пепельного Моря.

За спиной горела Цитадель. Огонь перекинулся на гобелены, на деревянные перекрытия. Базальтовый Шпиль превратился в факел.

Крики умирающих фанатиков были музыкой для Игниса.

Он стоял на скале, глядя на дело рук своих.

Он уничтожил свой дом. Он убил Брэна, ставшего ему отцом в новой жизни. Он убил своих братьев.

Он был чудовищем.

— Куда теперь, командир? — спросил парень с бинтами.

Игнис повернулся к ним. Семь «Угольков». Семь сломленных душ, которые выбрали ужасную правду вместо сладкой лжи.

— В мир, — сказал Игнис. — Мы пойдем к людям. Мы расскажем им, что Солнце — это ловушка. И мы соберем армию, чтобы сломать её.

Он посмотрел на небо, где за тучами скрывался безумный учёный.

— Жди меня, — прошептал он. — Я иду за тобой. И я принесу тебе столько данных, что ты захлебнешься.

Игнис упал на колени, содрогаясь ни то от истеричного плача, ни то от безумного смеха.

…

...Они стояли на краю обрыва. Внизу бушевало море — настоящее, синее море с белой пеной.

Игнис и Брэн.

Это был редкий момент, когда Брэн позволил себе отдохнуть. Они выбрались из Цитадели на разведку и остановились перевести дух.

— Красиво, — сказал Игнис. Он только привыкал к новому имени и новой жизни.

— Опасно, — проворчал Брэн, не снимая шлема. — Море обманчиво. Оно кажется мягким, но оно может размозжить тебя о скалы за секунду.

— Ты во всем видишь угрозу, старик.

— Потому что я выжил, парень. Выживание — это умение видеть зубы там, где другие видят улыбку.

Игнис сел на камень, глядя на горизонт.

— Знаешь, Брэн... иногда мне кажется, что я смогу изменить этот мир. Что когда я стану Несущим Свет, я смогу сделать так, чтобы угроз стало меньше. Чтобы людям не нужно было видеть зубы везде.

Брэн подошел и сел рядом. Его доспехи скрипнули.

— Мир — это старый пес, Игнис. Он не любит новых трюков. Если ты попытаешься изменить его силой, он укусит.

— Тогда я выбью ему зубы.

Брэн рассмеялся — сухим, лающим звуком.

— Ты хороший парень. Глупый, но хороший. Только запомни одно. Когда ты начнешь выбивать зубы миру... следи, чтобы не стать тем, кто кусает. Самый страшный дракон — это тот, кто убил предыдущего дракона и занял его пещеру.

Игнис улыбнулся под шлемом.

— Я не стану драконом, Брэн. Я рыцарь.

— Все драконы когда-то были рыцарями, — тихо сказал Брэн, глядя на волны. — Просто они забыли, когда нужно остановиться.

...

Игнис стоял на коленях, глядя на горящую Цитадель.

Пламя отблёскивало в его черном доспехе.

Слова Брэна звучали в его голове набатом.

«Все драконы когда-то были рыцарями».

Он посмотрел на свои руки. Они были в крови Брэна.

Он убил единственного человека, который пытался его предостеречь. Он сжег свой дом.

Он стал драконом.

Игнис медленно сжал кулак.

«Пусть так, — подумал он. — Если чтобы убить Бога, нужно стать драконом... я отращу крылья. И я сожгу этот мир дотла, если это цена за то, чтобы он перестал кусаться».

Он встал, отвернулся от пожара.

Дракон вышел на охоту.

Глава 11. Пепельный

Пепельное Море не прощало слабости. Но оно уважало безумие.

Их было восемь, когда они вышли из горящей Цитадели.

Через месяц их стало пятьдесят, а затем и ещё больше.

Игнис вел свой маленький отряд не к городам. Он вел их по окраинам, по «серым зонам», где власть Ордена Белого Крыла была номинальной, а реальная власть принадлежала бандам мародеров, дезертирам и сектантам-отшельникам.

Это были люди, отвергнутые Светом. Отбросы. Грязь под ногтями империи.

Именно они были нужны Игнису.

Он не проповедовал любовь. Он не обещал спасения.

Когда они приходили в очередное поселение, ютящееся в руинах, Игнис снимал шлем.

Он показывал им свое лицо. Лицо, которое было картой боли.

— Бог не любит вас, — говорил он хриплым голосом, перекрывающим вой ветра. — Он не испытывает вас. Ему плевать. Вы молитесь в пустоту. Ваши дети умирают от чумы не потому, что вы грешны, а потому что ему скучно.

Сначала в него кидали камни. Его называли еретиком.

Но Игнис не уходил. Он стоял под градом камней, не шелохнувшись. Неважно, отскакивали камни от его чёрного доспеха или попадали прямо по лицу, Игнис стоял недвижимый, словно статуя.

А потом он показывал силу.

Не «чудеса» исцеления. Он показывал разрушение.

Он касался рукой больного чумой и выжигал заразу. Вместе с куском плоти, да. Но человек выживал.

Он убивал местных царьков-бандитов голыми руками, превращая их в факелы, забирая их души.

И люди начинали слушать.

— Мы называем себя «Пепельные», — говорил Игнис у ночных костров. — Мы те, кто уже сгорел. Нам нечего терять. Орден Белого Крыла хочет, чтобы вы были дровами. Я предлагаю вам стать огнем.

Его армия была страшной.

Там был Горр — кузнец-дезертир, который перековывал мечи.

Там была Мира — бывшая храмовая дева, знавшая яды лучше, чем молитвы.

Там был тот парень с бинтами, которого Игнис спас в Цитадели. Его звали Лекс. Он стал тенью Игниса, его голосом там, где сам Игнис предпочитал молчать.

— Они боятся тебя, командир, — сказал Лекс однажды вечером, когда они разбили лагерь у подножия Старых Гор.

— Хорошо, — ответил Игнис, глядя на звезды - единственное, что было чистым в этом мире. — Страх дисциплинирует.

— Но они идут за тобой не из страха. Они идут, потому что ты дал им врага. Люди любят, когда есть кого ненавидеть.

— Ненависть — самое честное чувство, Лекс. Любовь можно предать. Ненависть предать нельзя.

Они двигались к Границе — месту, где начинались земли Ордена.

Игнис менялся.

Он стал чувствовать боль только сильнее. Но его тело окончательно затвердело. Он перестал спать. Ему хватало пары часов медитации, во время которой он не отдыхал, а точил свою волю, как нож.

Он стал жестоким.

Когда они поймали патруль Белого Крыла, Игнис не взял пленных.

Он приказал казнить их. Публично.

— Они солдаты лжи, — сказал он, глядя, как молодые рыцари, такие, каким был он сам, плачут и молят о пощаде. — Если мы пощадим их, они вернутся и приведут армию. У нас нет тюрем. У нас есть только могилы и костры.

Лекс попытался возразить:

— Они же просто выполняют приказ, командир. Они не знают правды.

— Незнание не освобождает от ответственности, — отрезал Игнис. — Я тоже не знал. И я заплатил за это зрением и всем телом, своей душой. Пусть платят кровью.

Он лично отрубил голову командиру патруля. Он был уверен, что Магистр Ордена Белого крыла знал правду, отправляя его Прикоснуться к Солнцу. Злоба и безумие кипело в Игнисе.

Его меч, черный метеорит, пил кровь с жадностью.

Игнис почувствовал, как тепло уходит из тела врага. И почувствовал... удовлетворение.

Не от садизма. От эффективности. Минус один враг. Минус одна переменная в уравнении.

Он становился похож на Администратора больше, чем хотел признать.

Весть о «Черном Рыцаре», собирающем армию, дошла до столицы.

За его голову назначили награду. Его объявили «Тенью Солнца».

Игнис смеялся, когда слышал это прозвище.

— Тень не может существовать без света, — говорил он своим людям. — Мы — тень, которую отбрасывает их Бог. И эта тень скоро накроет его с головой.

Однажды к их лагерю вышел старик. Слепой, в лохмотьях.

Стража хотела прогнать его, но Игнис почувствовал что-то странное. Аура старика была... пустой. Холодной.

— Впустите его, — приказал он.

Старик подошел к костру.

— Я искал тебя, Игнис, — сказал он. Голос был скрипучим, древним.

— Кто ты?

— Я тот, кто был до тебя. Я — Галахад.

Лагерь затих. Галахад? Легендарный герой, пропавший 70 лет назад?

— Ты лжешь, — сказал Игнис. — Галахад умер.

— Галахад умер, да, — согласился старик. — Как умер Эйдан. Я — то, что осталось. Я тоже видел Его, Игнис. Я тоже говорил с Администратором.

Игнис подошел вплотную.

— И что ты сделал?

— Я сбежал, — признался старик. — Я испугался правды. Я спрятался в горах и жил как отшельник, надеясь, что мир забудет меня. Но ты... ты другой. Ты не спрятался. Ты решил укусить руку, которая держит скальпель.

— Ты пришел отговорить меня?

— Нет. Я пришел дать тебе оружие. Я стар, Игнис. Моя энергия кончается. Но я знаю тайные тропы под столицей. Я знаю, где Магистр хранит Ключ. И я знаю слабое место Серафимов.

Старик протянул руку. На ладони лежал кристалл. Черный, матовый.

— Это Камень Пустоты. Кристалл, который я украл у Администратора 70 лет назад. Письмена Бога и обратная магия к ним. Если ты доберешься до Него... это поможет тебе сломать Его защиту.

Игнис взял кристалл. Он был ледяным.

— Почему ты отдаешь это мне?

— Потому что я устал бояться и чувствовать боль, — улыбнулся беззубым ртом Галахад. — И потому что я хочу увидеть, как погаснет этот проклятый свет, прежде чем закрою глаза навсегда.

В ту ночь Игнис понял: он больше не бандит. Он — полководец.

У него была армия. У него были Письмена Бога. У него была цель.

— Сворачиваем лагерь, — скомандовал он на рассвете. — Мы идем домой. В столицу.

Пепельные закричали, приветствуя приказ. Их крик был похож на вой ветра в руинах.

Эра Тьмы наступала. И Игнис был её пророком.

Глава 12. Блудный сын

Столица Ордена Белого Крыла не ждала войны.

Она спала в своей белой, мраморной безмятежности, укрытая высокими стенами и вековой репутацией святости. Стражники на стенах зевали, глядя на восходящее солнце.

Они не заметили, как тень отделилась от холмов.

Армия Пепельных двигалась бесшумно. Игнис научил их быть тишиной.

Они подошли к Северным Вратам на рассвете.

— Открывай! — крикнул Игнис. Его голос, усиленный магией, ударил в ворота как таран. — Именем Истины!

Стражники на стенах засуетились.

— Кто ты? — крикнул капитан стражи. — Назовись!

— Я — последствие ваших молитв! — ответил Игнис.

Он поднял руку. Черный кристалл Галахада, вплавленный теперь в его перчатку, пульсировал. Игнис ударил магией. Не огнем. Он использовал Письмена Бога.

Руны на воротах, защищавшие город столетиями, вспыхнули и погасли. Магический барьер рассыпался с хрустальным звоном.

— Вперед! — скомандовал Игнис. — Никакой пощады лжецам из ордена, горожан не трогать!

Пепельные хлынули в город.

Это была не битва. Это был хаос. Горожане в ужасе разбегались. Рыцари Ордена, застигнутые врасплох, пытались организовать оборону, но Пепельные дрались грязно, яростно, используя яды, огонь и магию боли.

Игнис не участвовал в резне на улицах. Он шел прямой дорогой к Цитадели Магистра.

Он шел по знакомым улицам.

Вот булочная, где он покупал пирожки в детстве. Теперь витрина разбита.

Вот фонтан, где он впервые поцеловал Элину. Теперь вода в нем была красной.

Игнис не чувствовал жалости.

«Они жили во лжи, — думал он, отшвыривая ударом щита молодого оруженосца, попытавшегося преградить ему путь. — Я принес им пробуждение. Пробуждение всегда болезненно».

Он поднялся по ступеням Дворца.

Стража у дверей Цитадели была элитной. Белые плащи, золотые доспехи.

— Стоять, монстр! — крикнул их командир.

Игнис узнал его. Гарет. Тот самый Гарет, с которым они мечтали о братстве у костра.

Гарет постарел. Шрам на щеке. Но глаза те же.

— Гарет, — сказал Игнис. Голос из-под шлема звучал глухо.

— Откуда ты знаешь мое имя? — Гарет нахмурился, поднимая меч.

— Я знаю, что ты боишься пауков. Я знаю, что ты любишь яблоки с медом.

Гарет побледнел.

— Эйдан?

— Эйдана нет. Есть Игнис. Уйди с дороги, брат. Я пришел за Магистром.

— Ты привел убийц в наш дом, Эйдан! — закричал Гарет. В его глазах стояли слезы. — Ты убиваешь невинных! Ты стал тем, с кем мы клялись бороться!

— Я стал тем, кого вы создали! — заорал Игнис. — Вы послали меня в ад! Вы знали! Вы все знали!

— Мы молились за тебя! — Гарет бросился в атаку.

Игнис парировал удар. Легко. Слишком легко. Гарет был хорошим фехтовальщиком, но он сражался по правилам. Игнис забыл правила в Пепельном Море.

Удар. Блок. Финт.

Черный меч Игниса пробил защиту Гарета.

Клинок вошел в плечо, пробил легкое.

Гарет упал на колени. Кровь хлынула изо рта на белый плащ.

— Почему... — прохрипел он.

— Потому что ты стоишь на пути, — ответил Игнис холодно. Но внутри него что-то дрогнуло. Маленькая, забытая струна. Он добил друга быстрым ударом в сердце. Чтобы не мучился.

«Минус одна связь. Я становлюсь свободнее».

Он ворвался в кабинет Магистра. Старик стоял у окна. Он не пытался бежать. На столе горела одна-единственная свеча. Игнис сорвал шлем и швырнул его в угол. — Я вернулся! — прохрипел он. — Посмотри на меня, отец! Посмотри на свой «свет»! Магистр обернулся. Увидев лицо Игниса — сплошной ожог, пустые впадины глаз, — он пошатнулся, схватившись за край стола. — Эйдан... — Нет Эйдана! — Игнис шагнул к нему, сжимая окровавленный меч. — Ты убил его! Ты и твой проклятый Орден! Вы продали меня! Вы знали, что там, на Солнце, сидит Тварь! Вы кормили её нами веками!

— О чем ты говоришь? — голос Магистра дрожал. В нем не было лжи. Только ужас. — Какая тварь? Мы молились... — Хватит лгать! — Игнис замахнулся мечом, но остановил клинок в дюйме от шеи старика. — Признайся! Скажи, что это была сделка! Скажи, что вы получали силу в обмен на наши муки! Дай мне повод убить тебя!

— Я не знал... — Магистр сполз на колени, глядя снизу вверх на своего лучшего ученика. Слезы текли по его морщинам. — Я клянусь честью... Я верил, что это дар. Я каждый день ждал тебя. Я молился, чтобы ты вернулся живым. Если там ад... то я проклят. Я своими руками отправил сына в пекло.

Игнис замер. Меч в его руке дрогнул. «Он не знал». Эта мысль ударила страшнее любого заклинания. В аду Цитадели, в пустошах, Игнис питался ненавистью к Ордену. Он думал, что сражается со злом. А сражался он с придуманным врагом, который на самом деле был другом. Он убил Гарета ни за что. Он убил сотни рыцарей ни за что. Его безумие, его «праведный гнев» — всё это было ошибкой.

Дверь скрипнула. — Эйдан? Голос. Тихий, родной до боли. Игнис медленно повернулся. Элина. Она стояла в дверях. В белом платье, с пятнами крови на подоле — она лечила раненых во дворе. Она смотрела на него. Не на монстра, которым он стал. На него. — Не смотри, — прошептал Игнис. Он закрыл лицо руками в латных перчатках, пачкая шрамы чужой кровью. — Я чудовище. Я Прикоснулся к Солнцу. Я сгорел. Я убил Гарета. Я убил их всех...

Элина не убежала. Она подошла к нему. — Ты ранен, — сказала она. И в этом простом слове было столько любви, что колени Игниса подкосились. Он рухнул на пол. Тяжелые доспехи грохнули о паркет. Он упал на колени перед ней и Магистром, уронив меч. — Я думал, вы предали меня... — его голос сорвался на рыдание. Сухое, страшное рыдание человека, который разучился плакать. — Я думал, вы знали... Я хотел отомстить...

Элина опустилась рядом с ним. Она взяла его лицо в свои ладони. Ее руки были теплыми. Живыми. Впервые прикосновение к его опалённой коже не принесло боли. — Тише, — шептала она, стирая кровь с его щеки своим рукавом. — Тише, мой хороший. Мы не знали. Никто не знал. Ты вернулся. Ты дома.

Магистр, все еще стоя на коленях, положил руку на его наплечник. — Прости меня, сынок, — плакал старик. — Прости старого дурака. Я хотел спасти мир твоими руками, а в итоге разрушил твою душу.

Игнис чувствовал их прикосновения. Тепло Элины проникало сквозь его броню, сквозь его ороговевшую кожу, прямо в сердце. Ледяной кристалл безумия, который рос в нем, начал таять. Ненависть уходила. На ее место приходила боль. Но это была человеческая боль. Боль раскаяния. — Я не могу остаться, — прошептал он, прижимаясь лицом к ладоням Элины. — Я натворил слишком много зла. Я должен искупить это. — Мы искупим это вместе, — сказала Элина. — Нет, — Игнис поднял голову. Его пустые глазницы теперь были наполнены не яростью, а решимостью. — Я знаю, где источник. Это не вы. И не я. Это Он. Тот, кто на Солнце. Пока Он там — мы все просто куклы.

Он посмотрел на Магистра. — Отдай мне Ключ, отец. Я пойду туда. Но на этот раз не за силой. Я пойду, чтобы закончить Эксперимент. Магистр дрожащими руками снял с шеи амулет. — Возьми. И пусть свет... нет. Пусть тьма хранит тебя, Эйдан. Если свет оказался ложью, то, может быть, тьма принесет нам покой.

Игнис взял Ключ. Он встал. Элина встала вместе с ним. Она поцеловала его в изуродованный лоб, встав для этого на носки. — Возвращайся, — сказала она. — Каким бы ты ни был. — Я постараюсь, — ответил Игнис. Он подумал, что наверняка врёт, говоря эти слова. Оттуда не возвращаются. Но теперь он уходил не как мститель. Он уходил как защитник. Как рыцарь, который, наконец, нашел дракона.

…

...— Ты боишься темноты?

Они сидели на крыше колокольни. Город спал внизу, укрытый одеялом тумана. Была ночь перед Самайном, когда, по поверьям, границы миров истончаются.

Эйдан, тогда еще просто оруженосец, болтал ногами, свесив их в пустоту.

Элина, кутаясь в шаль, сидела рядом, прижавшись к его плечу.

— Нет, — ответила она, глядя на звезды. — Темнота — это просто покой. Как сон без сновидений. Я боюсь того, что может скрываться в ней.

— Монстров? — усмехнулся Эйдан, положив руку на эфес своего первого, еще тупого тренировочного меча. — Я защищу тебя от любых монстров. Даже если они придут из самой глубокой бездны.

Элина повернулась к нему. В лунном свете ее лицо казалось выточенным из мрамора, прекрасным и хрупким.

— А если монстр будет внутри света? — спросила она серьезно. — Самые страшные демоны, Эйдан, приходят не ночью. Они приходят в полдень, в сияющих одеждах, и говорят красивые слова о спасении. Как ты будешь сражаться с ними?

Эйдан нахмурился.

— Свет не может быть злым, Элина. Это противоречит природе вещей. Свет разгоняет тени.

— Иногда свет бывает таким ярким, что ослепляет, — она взяла его руку в свою. Ее пальцы были теплыми и нежными. — Пообещай мне, что ты никогда не позволишь сиянию ослепить тебя. Что ты всегда будешь видеть меня. Настоящую меня, а не идеал.

— Я всегда буду видеть тебя, — сказал он, сжимая ее ладонь. — Даже если я ослепну, я узнаю тебя по прикосновению. Твои руки... они лечат мою душу. Пока ты держишь меня за руку, я знаю, кто я.

Элина улыбнулась, но в ее глазах мелькнула грусть.

— Держись крепче, мой рыцарь. Потому что однажды мне придется отпустить тебя, чтобы ты мог взлететь.

Эйдан наклонился и поцеловал ее.

— Я не улечу, — прошептал он ей в губы. — У меня нет крыльев. Я останусь здесь, на земле, с тобой.

...

В кабинете Магистра, стоя на коленях среди разбитых книг и крови, Игнис почувствовал тепло её рук на своем изуродованном лице.

Он сдержал обещание.

Он ослеп, но он узнал её.

Она была его якорем. Пока он тонул в магме ненависти, где-то на дне его души жила память об этом прикосновении.

«Держись крепче», — сказала она тогда.

И он держался.

Но теперь пришло время отпустить. Не чтобы взлететь.

А чтобы пасть. Пасть вверх. К самому Солнцу.

Часть IV. Затмение. Глава 13. Легион проклятых

Столица дымилась. Руины Северных Ворот еще тлели, напоминая о вчерашнем безумии. На главной площади, у подножия Цитадели, собралась толпа. Здесь были все. Рыцари Ордена Белого Крыла — те, кто выжил, стояли без шлемов, опираясь на мечи. Их белые плащи были запятнаны сажей и кровью. Горожане — напуганные, но вышедшие из укрытий, привлеченные странной тишиной, сменившей звон стали. И Пепельные — черная, молчаливая масса, окружившая площадь кольцом.

Игнис вышел на балкон Цитадели. Он был без шлема. Толпа ахнула. Женщины закрыли лица руками, дети спрятались за спины родителей. Лицо Игниса было страшным. Но он не прятал его. Он стоял под утренним солнцем, позволяя свету играть на своих шрамах.

Он поднял руку, призывая к тишине. — Посмотрите на меня! — его голос был хриплым, сорванным, но он гремел над площадью без всякой магии. — Не отворачивайтесь! Посмотрите на лицо вашего «спасителя»!

Тишина стала звенящей. — Меня звали Эйдан, — продолжил он. — Я ушел отсюда героем. Я вернулся чудовищем. Я пришел вчера в этот город, чтобы убивать. Я убил вашего капитана. Я убил моих братьев. Я думал, что несу справедливость. Он сделал паузу, сглотнув ком в горле. — Я ошибался. Я был безумен. Моя ненависть ослепила меня сильнее, чем солнце. Я искал врагов среди вас, но нашел их только в своем сердце.

Рыцари внизу переглянулись. В их глазах была растерянность. Монстр просил прощения? — Орден не лгал вам, — сказал Игнис, и его голос дрогнул. — Ваши отцы и сыновья умирали не за ложь. Они умирали за ошибку. За страшную, наивную ошибку. Мы верили, что на небесах живет Отец. Мы молились Ему. Мы отдавали Ему своих детей. Игнис сжал кулак, лежащий на парапете. Камень треснул. — Но там нет Отца. Там сидит Машина. Холодный, бездушный механизм, который играет нами. Он создал наш мир как лабораторию. Он питается нашей болью. Он смеется над нашими молитвами.

По толпе прошел ропот. Кто-то начал молиться, кто-то заплакал. — Я знаю, это страшно, — крикнул Игнис. — Страшно узнать, что мы одни. Что нас никто не защитит. Но послушайте меня! Если Бога нет... значит, нет и судьбы! Значит, мы свободны! Он выхватил меч и поднял его над головой. Черный клинок поглотил солнечный свет. — Я иду туда. Не молиться. Не просить. Я иду, чтобы сломать эту Машину. Я иду, чтобы закончить эксперимент. Я не могу вернуть тех, кого убил вчера. Но я могу сделать так, чтобы завтра никто не умер ради чужого любопытства.

Он обвел взглядом площадь. — Я не прошу вас простить меня. Я этого не заслужил. Я прошу вас встать рядом. Не как слуги. Не как паства. Как люди, которые устали быть дровами в чужом костре! Кто готов пойти со мной в ад, чтобы потушить его?!

Секунду длилось молчание. А потом один из рыцарей Белого Крыла — молодой лейтенант с перевязанной головой — шагнул вперед. Он сорвал с себя белый плащ, бросил его в грязь и поднял меч. — В ад! — крикнул он. — В ад! — подхватили Пепельные. — В ад! — закричали горожане, поднимая кулаки.

Игнис смотрел на них. По его изуродованной щеке скатилась слеза — единственная, на которую он был способен. Он кивнул. И надел шлем. Теперь он был не Эйданом и не Игнисом. Он был наконечником копья, которое человечество бросило в небо.

Они уходили на рассвете.

Но в этот раз за Игнисом шла не толпа бандитов. За ним шла тишина.

Армия Пепельных изменилась. Вчерашняя резня и последующее раскаяние их лидера сломали что-то в механизме ненависти, на котором держался их союз. Но вместо того, чтобы развалиться, они стали крепче. Словно закаленная сталь.

Теперь они знали правду. Не просто «Бог зол». Они знали: «Бог — это механизм, и мы идем его ломать».

На площади перед Северными Вратами собрались все.

Семь «Угольков» из Цитадели.

Пятьсот дезертиров и наемников, примкнувших в пустошах.

И... сотня рыцарей Белого Крыла.

Это были те, кто выжил после вчерашней битвы. Те, кто видел слезы Магистра и слышал исповедь Игниса. Они сняли свои белые плащи. Они замазали свои сияющие доспехи сажей.

— Мы не можем исправить прошлое, — сказал их капитан, молодой парень с перевязанной рукой. — Но мы можем умереть за будущее.

Игнис стоял перед ними. Он снова был в шлеме, но теперь этот шлем не казался маской палача.

— Слушайте меня! — его голос разнесся над площадью. — Мы идем не на войну. Мы идем на казнь. Туда, куда мы направляемся, нет карт. Там не действуют законы физики. Там нет воздуха.

Он поднял руку с Ключом, зажатым в кулаке.

— Мы идем, чтобы открыть дверь. И чтобы держать эту дверь открытой, нам придется стать дверным косяком. Своими телами. Своими костями. Кто не готов умереть страшной смертью — уходите сейчас. Никто вас не осудит.

Никто не двинулся с места.

Только ветер свистел в флагах — белых знаменах, на которых теперь углем было нарисовано расколотое солнце.

— Тогда идем, — сказал Игнис. — К Морю.

Марш был долгим.

Они шли не как армия завоевателей. Они шли как похоронная процессия. Не было песен. Не было шуток. Только ритмичный шаг сотен ног, поднимающий пыль.

Элина шла рядом с Игнисом. Она отказалась оставаться в городе.

— Я целительница, — сказала она твердо. — Там, где будет боль, должна быть я.

— Там не будет кого лечить, Элина. Мы сгорим мгновенно.

— Тогда я буду держать тебя за руку, пока мы горим.

Магистр остался в столице. Он был слишком стар для похода, но он дал им кое-что важнее меча. Он дал им архивы. Карты древних путей магии, которые Игнис и Лекс изучали на привалах.

— Мы должны ударить здесь, — Игнис водил пальцем по карте, расстеленной на камне. — В точке Зенита. Там барьер реальности тоньше всего. Ключ откроет проход, но Серафимы...

— Серафимы — это не ангелы, — перебил Лекс. Он читал кристалл Галахада. — Это охранные структуры. У них нет души, значит, магия боли на них не действует.

— Значит, будем бить сталью, — сказал Горр, кузнец. — Я перековал мечи рыцарей. Добавил в сплав пепел из Моря. Говорят, клин, вышибают клином. Пепел против Света.

Ночью, перед тем как они вошли в зону Пепельного Моря, Игнис снял шлем.

Он сидел у костра, глядя на огонь.

Элина подошла к нему и села рядом. Она не отводила взгляда от его лица.

— Ты боишься? — спросила она.

— Я боюсь не смерти, — ответил он. — Я боюсь, что даже моей смерти не хватит. Что Он просто... перезагрузит систему. И всё начнется сначала. Новые рыцари, новые жертвы.

— Тогда мы должны оставить шрам, — сказала Элина. — Такой глубокий, чтобы даже Бог не смог его залечить. Шрам памяти.

— Мы должны убить Его. Больше ничего не поможет.

Она положила голову ему на плечо. Доспех был холодным и жестким, но Игнис замер, боясь пошевелиться.

— Знаешь, — прошептала она. — Я никогда не верила в сказки о Прикосновении к Солнцу. Мне всегда казалось, что это слишком... красиво, чтобы быть правдой.

— Правда уродлива, Элина.

— Нет. Правда просто... честная. Ты сейчас честнее, чем был в белом плаще.

На рассвете они вошли в Море.

Жар ударил в лицо. Но теперь у Игниса была не только его собственная стойкость. У него была армия.

Маги и целители сплели купол прохлады над колонной. Это требовало колоссальных сил, но они держались.

Они шли по следам, которые Игнис оставил год назад. Следам своей крови и кожи.

— Вот здесь я упал в первый раз, — подумал он, проходя мимо знакомой скалы. — А здесь я потерял надежду.

Теперь он возвращался сюда не как жертва.

Он возвращался как буря.

Впереди показался Алтарь Зенита. Огромная плоская скала, отполированная ветрами.

Над ней небо вибрировало. Воздух дрожал, как над костром.

— Пришли, — сказал Игнис.

Он поднялся на Алтарь.

Он достал Ключ — золотой амулет, который теперь казался горячим углем в руке.

Он вставил Ключ в углубление на камне.

И повернул.

Мир содрогнулся.

Небо над головой треснуло.

Белая пелена облаков разорвалась, и оттуда ударил Луч. Тот самый Луч, в котором Игнис когда-то потерял глаза.

Но теперь он не зажмурился.

— Пепельные! — закричал он, поднимая меч. — Дорога открыта! В Ад!

Луч расширился, превращаясь в столб света диаметром в милю. Гравитация внутри луча исчезла. Камни начали подниматься в воздух.

— За мной! — скомандовал Игнис.

И шагнул в свет.

За ним, держась за руки, чтобы не потеряться в потоке, шагнула Элина.

За ней — Лекс, Горр, рыцари, наемники.

Легион Проклятых оторвался от земли и полетел вверх, навстречу своей судьбе.

Навстречу Солнцу, которое ждало их с холодным, мертвым любопытством.

…

...Дождь барабанил по крыше конюшни.

Эйдан, еще совсем мальчишка, сидел на стоге сена, обхватив колени руками. Он плакал. Тихо, зло, вытирая слезы рукавом грязной рубахи.

Сегодня он проиграл свой первый тренировочный бой. И не просто проиграл — его унизили. Сын графа выбил меч из его рук и заставил просить пощады перед всеми.

Дверь скрипнула.

— Эйдан?

На пороге стоял отец Турин, старый капеллан. Он стряхнул воду с плаща и подошел к мальчику.

— Почему ты прячешься здесь?

— Я не прячусь! — огрызнулся Эйдан. — Я... я думаю.

Турин сел рядом, тяжело вздохнув. От него пахло мокрой шерстью и старыми книгами.

— О чем думаешь? О том, как отомстить?

— Он сжульничал! — выкрикнул Эйдан. — Он толкнул меня в грязь! Рыцари так не поступают!

— Рыцари поступают так, как нужно для победы, — спокойно сказал капеллан. — Мир не всегда играет по правилам, сынок. Иногда ты падаешь в грязь. Вопрос не в том, почему ты упал. А в том, что ты будешь делать дальше.

— Я не знаю, — всхлипнул Эйдан. — Я хочу, чтобы он исчез. Я хочу быть сильным, чтобы никто не смел меня толкать.

Турин положил руку ему на голову.

— Сила — это не то, как сильно ты бьешь. И не то, как громко ты кричишь. Истинная сила — это способность встать, когда тебе хочется остаться лежать. Это способность признать, что ты слаб, и попросить помощи. И самое главное... это способность простить себя за поражение.

Эйдан поднял заплаканные глаза.

— А если я не могу простить?

— Тогда ты понесешь это поражение с собой, как камень в сапоге. И с каждым шагом оно будет ранить тебя всё сильнее. Пока ты не остановишься.

...

Игнис летел вверх в потоке света. Гравитация давила на грудь, но он чувствовал невероятную легкость.

Впервые за год на его плечах не было камня.

Он простил себя за то, что упал в грязь — тогда, в детстве, и потом, в Пепельном Море.

Он никогда не простит себя за безумие. За убийство Гарета.

Но он принял свою слабость. И превратил её в оружие. Он принял в себя

«Я встал, отец Турин, — подумал он, глядя на приближающийся диск искусственного Солнца. — Я встал из самой глубокой грязи. И я иду, чтобы закончить игру».

Он крепче сжал руку Элины.

Её тепло было единственной реальностью в этом холодном свете.

— Мы почти на месте, — сказал он. — Держись.

Дракон отрастил крылья. Теперь он мог лететь.

Глава 14. Горнило Первого Пламени

Подъем не был полетом. Это было падение в небо.

Игнис чувствовал, как его внутренности сжимаются, словно он погружается на дно океана, хотя они летели вверх. Воздух стал разреженным, холодным и звенел от напряжения. Звуки исчезли, уступив место гулу, который слышала не плоть, а душа.

Он посмотрел вниз.

Земля удалялась, превращаясь в грязный, серый диск, затянутый тучами. Пепельное Море стало пятном копоти. Горящая Цитадель — угасающей искрой. Игнису показалось странным, что Цитадель до сих пор горит…

Однако всё, что составляло его жизнь — войны, любовь, боль, — становилось незначительным перед лицом Вечности.

— Не смотри вниз! — голос Элины прозвучал прямо в голове, усиленный магией Ключа. — Здесь нет «низа». Здесь только магия.

Они влетели в облачный слой.

Но это были не облака. Это был Эфир.

Белые вихри состояли из шепотов, призрачных лиц и фрагментов памяти.

Игнис увидел свое лицо — молодое, улыбающееся. Оно проплыло мимо, сотканное из тумана, и рассыпалось на искры.

Он увидел Гарета, пронзенного мечом.

Он увидел Брэна без лица.

— Это Лимб, — прохрипел Лекс, летевший рядом. Магические бинты на его теле светились, резонируя с окружением. — Бог хранит здесь души тех, кого еще не «переварил». Это Архив Памяти. Из этого тумана он ткет новые судьбы, когда старые изнашиваются.

Внезапно поток Света изменился. Он стал жестким, как стекло.

Их выбросило на твердь.

Но это была не земля.

Они стояли на огромных, парящих в пустоте платформах из белого мрамора и золота. Платформы были соединены мостами из застывшего света.

Вокруг, во всех направлениях, вращались гигантские кольца, испещренные пылающими рунами. Это были Руны Творения — язык, на котором был написан мир. Небо было черным, но не от ночи, а от отсутствия земного купола.

А в центре всего этого, в зените, висело ОНО.

Солнце.

Теперь, вблизи, Игнис видел, что это не звезда.

Это был Исполинский Кристалл. Сосуд, внутри которого билось сердце из чистой, первородной магии. Он пульсировал, посылая волны энергии по золотым жилам-каналам, уходящим вниз, к миру.

— Добро пожаловать в Святая Святых, — сказал Игнис, поднимаясь. Доспехи казались невесомыми. Здесь власть земли была слаба, здесь дух был тяжелее плоти.

Армия Пепельных поднималась следом. Люди озирались, их лица были бледными от благоговения и ужаса. Целители поддерживали защитный купол, но магическое поле здесь было нестабильным, оно давило на сознание.

— Вперед! — скомандовал Игнис, указывая мечом на центральный мост, ведущий к Кристаллу. — Нам нужно добраться до Сердца, пока нас не стерли как ошибку в заклинании.

Они двинулись по мосту света.

Под ногами была бездна. Глубоко внизу виднелись призрачные очертания других миров — неудачные черновики, сожженные и забытые Творцом.

Вдруг пространство перед ними дрогнуло.

Из воздуха, из самого света соткались фигуры.

Они были высокими, тонкими, сделанными из полированного белого фарфора и золота. У них не было лиц, только гладкие маски с единственным вертикальным символом — руной «Очищение». Вокруг них вращались «нимбы» из острейших лучей света.

Серафимы.

Не ангелы. Големы. Магические конструкты, созданные для охраны покоя Творца.

— Обнаружена скверна, — голос прозвучал отовсюду, словно пение тысячи хоров, лишенных души. — Ритуал Очищения начат. Угроза: Абсолютная.

— К бою! — заорал Игнис.

Серафимов было четверо.

Они не бежали. Они плыли над мрамором, не касаясь его.

Один из них поднял руку. Из ладони ударил луч белого огня.

Пять рыцарей в первом ряду просто исчезли. Не умерли. Их развоплотило. Их души были мгновенно вырваны из тел и растворились в эфире. Остался только запах озона и ужаса.

— Рассыпаться! — крикнул Лекс. — Они бьют чистой магией! Щиты не помогут!

Игнис бросился вперед. Он был быстрее ветра. Слабая хватка земли позволяла совершать прыжки на десятки метров.

Он взлетел над Серафимом, занося свой черный меч.

Удар.

Клинок ударил в плечо голема.

ЗВОН.

Фарфор Серафима был тверже алмаза, укрепленный защитными чарами. Меч отскочил, оставив лишь царапину на золотой эмали.

Серафим медленно повернул голову. Руна на его лице вспыхнула красным.

Игнис едва успел выставить магический барьер Ключа.

Луч ударил в барьер.

Боль.

Это была не физическая боль. Это была боль души, которую пытаются стереть ластиком. Барьер трещал.

— Игнис! — крикнула Элина.

Она ударила магией. Белый луч исцеления ударил не в Игниса, а в Серафима.

Перегрузка позитивной энергией.

Серафим дернулся. Его аура на миг пошла рябью.

— Бейте в рунные узлы! — заорал Горр, размахивая огромным молотом, на который наложил заклятие тяжести. — Разбейте их печати!

Пепельные навалились на стражей. Это была битва смертных с божественными игрушками. Рыцари гибли десятками. Их разрезали нимбы-лезвия, их сжигали взгляды.

Но они не отступали.

Горр ударил молотом по колену одного из Серафимов. Золотая печать треснула. Голем пошатнулся, теряя левитацию.

— Вали его! — закричали наемники, набрасывая на голема цепи из метеоритного железа.

Игнис перекатился, уходя от луча, и оказался за спиной своего противника.

Он вспомнил слова Галахада. «Слабое место Серафимов».

Там, где «крылья» света крепятся к телу. Там находится кристалл души — искусственной, пустой души.

Игнис прыгнул. Он вонзил меч в спину гиганта, в сочленение плит.

И выпустил свой жар.

Ненависть. Черную, липкую, человеческую ненависть. Скверну, которую этот чистый мир не мог переварить.

Черное пламя хлынуло внутрь механизма.

Серафим издал звук, похожий на звон разбитого хрусталя. Руна на его лице погасла.

Голем рухнул, рассыпаясь на куски мертвого фарфора.

— Один готов! — выдохнул Игнис. — Еще трое!

Но тут реальность дрогнула снова.

Мост начал меняться. Белый мрамор превращался в шипы. Пространство искривлялось. То, что было полом, стало стеной.

Люди падали в небо.

— Он меняет Плетение! — крикнул Лекс, цепляясь за край платформы. — Бог переписывает законы мира! Он превращает твердь в воздух!

Игнис вонзил меч в камень, удерживаясь. Элина повисла на его руке.

Внизу (или вверху?) Серафимы расстреливали беспомощных людей, как мишени в тире.

— Нам не пройти силой! — понял Игнис. — Он просто сотрет мост под нами!

Он посмотрел на Лекса. Стратег висел на одной руке, его магические бинты развевались на эфирном ветру.

— Лекс! Кристалл Галахада! Камень Пустоты!

— Он работает только вблизи! — прокричал Лекс. — Нужно поместить его в Рунический Якорь! Вон там!

Он указал на алтарь у основания Солнечного Кристалла. До него было метров двести. Через пространство, где законы физики менялись каждую секунду.

— Я не доберусь! — крикнул Игнис. — Серафимы сожгут меня!

— Ты доберешься, — голос Лекса был спокойным. — Мы проложим путь. Кровь — это магия, которую Он не может отменить.

Лекс отпустил край платформы.

Он не упал. Он использовал собственную жизненную силу, сжигая её в заклинании полета.

— За мной, Пепельные! — заорал он, и его голос гремел. — Прикрываем Командира! Живой щит! Души в обмен на путь!

Остатки армии поняли.

Они отцеплялись от камней. Они прыгали в пустоту. Они летели навстречу лучам Серафимов, создавая путь из своих тел и своей магии.

Это было жертвоприношение. Но не Богу. А Человеку.

— Нет... — прошептал Игнис.

— Беги! — крикнула Элина, толкая его. — Беги, или их смерть будет напрасной!

Игнис побежал.

Он бежал по стенам, которые становились полом. Он прыгал по обломкам реальности.

Вокруг сверкали лучи, испаряя плоть его друзей.

Горр погиб, приняв удар всем телом, превратившись в статую из пепла.

Рыцарь Белого Крыла, тот самый лейтенант, взорвал свой магический резерв, ослепив Серафима вспышкой чистой воли.

Лекс долетел почти до конца, но луч срезал ему ноги. Он упал, но успел бросить заклятие тумана, скрывшее Игниса на секунду.

Игнис влетел в облако густого тумана.

Он был у Якоря — пульсирующей колонны, управляющей реальностью.

Он сорвал перчатку с вплавленным Камнем Пустоты.

И ударил кулаком в центр рунического круга.

Черный камень Галахада вошел в золотой паз.

Послышался глухой гул.

Звук, от которого задрожали зубы. Это был звук диссонанса. Пустота начала пожирать магию Творения.

Свет на мосту погас. Гравитация вернулась в норму. Плетение стабилизировалось.

Серафимы замерли. Их руны погасли. Они превратились в безжизненные статуи.

Тишина.

Мертвая, звенящая тишина священного места, которое осквернили.

Игнис лежал у Якоря, тяжело дыша.

Он оглянулся.

Из пятисот человек осталось... двадцать.

Элина была жива. Она ползла к нему по мрамору.

Лекс лежал неподалеку. Он улыбался, глядя в черное небо, где теперь не было рун.

— Путь... открыт... — прошептал Лекс. И его тело рассыпалось серым пеплом.

Игнис поднялся.

Перед ним были Врата в Сердце.

Врата к Богу.

— Мы пришли, — сказал он, и его голос был холоднее эфира. — Теперь поговорим.

Глава 15. Deus Ex Machina

Врата в Сердце открылись без звука, словно растворившись в воздухе.

За ними не было ни огня, ни тронов, ни чудовищ.

Там был Санктум.

Бесконечное, сияющее белизной пространство. Стены состояли из потоков золотого эфира, струящихся сверху вниз, словно нити судьбы. В воздухе парили бесчисленные сферы, внутри которых мелькали образы — жизни, смерти, эпохи.

Игнис вошел внутрь. За ним, хромая и поддерживая сломанную руку, вошла Элина.

В центре зала, окруженный парящими руническими кругами, стоял Человек.

Он выглядел обыденно. Простая серая мантия, лицо, лишенное возраста, внимательный взгляд ремесленника, оценивающего свою работу. Он что-то корректировал в магической формуле, начертанной прямо в воздухе пылающим огнем.

Услышав шаги, он обернулся. На его лице не было страха. На нем было удовлетворение.

— Великолепно, — произнес он. Голос звучал не ушах, а резонировал в душе. — Объект № 492. Ты добрался до Истока. Эссенция безупречна. Воля, духовная плотность, ментальная концентрация... Ты — завершенный шедевр.

Игнис остановился в десяти шагах от него.

— Ты Бог?

— Я Архитектор Душ, — поправил мужчина. — И ты — мое лучшее творение.

Игнис сжал рукоять меча.

— Творение? Ты называешь меня творением? Я — руина! Ты сжег меня! Ты заставил меня убивать друзей!

— Я заставил тебя вознестись, — спокойно ответил Архитектор.

Он взмахнул рукой. Сферы вокруг изменились. На них появились изображения человеческой истории: войны, чума, моменты черного отчаяния.

— Посмотри на свой вид, Игнис. Вы — глина. Сырая, мягкая, бесформенная глина. В покое вы расплываетесь. Вы ищете счастья и комфорта. А комфорт — это яд для духа. Комфорт останавливает рост. Счастливая душа становится рыхлой и рассеивается после смерти в Эфире.

Архитектор подошел ближе, игнорируя направленный на него меч. Он шел по воздуху, не касаясь пола.

— Мой Великий Ритуал прост: Вечность через Страдание. Только адская боль способна закалить душу, как огонь закаляет сталь. Только страдание сплавляет разрозненные частицы духа в монолит, который не разрушится в посмертии.

Он указал на Игниса.

— Посмотри на свою ауру. Ты больше не человек. Твоя душа пылает черным огнем. Ты не чувствуешь страха смерти. Ты можешь сокрушить волю тысячи слабых душ одним взглядом. Ты перестал быть смертным, цепляющимся за жизнь. Ты стал Сущностью, способной существовать вечно.

— Сущностью, созданной для убийства тебя, — прорычал Игнис.

— Неважно! — глаза Архитектора загорелись фанатичным золотым огнем. — Важна мощь! Ты преодолел ограничения плоти. Старейшины были браком — они научились пить боль, но их души сгнили. Рыцари Белого Крыла были браком — они прятались за верой, оставаясь детьми. А ты... ты использовал боль как кузницу. Ты — доказательство того, что моя магия верна. Человечество может войти в пантеон богов, если пропустить его через горнило.

Игнис замер. Слова Архитектора били больнее заклятий.

Он действительно стал сильнее. Его дух был тверд как алмаз.

Но цена...

— Ты хочешь превратить всех в таких, как я? — спросил Игнис тихо. — Ты хочешь превратить мир в пыточную камеру, чтобы создать... легион демонов?

— Вечность требует жертв, — кивнул Архитектор. — Большая часть глины пойдет в отвал. Но те, кто выйдет из печи... они станут равными мне. Мы построим небесный город, где не будет слабости, сомнений и тлена.

Он протянул руку.

— Встань рядом со мной, Игнис. Ты — Первый из Новых. Ты прошел Испытание. Я устал держать этот мир один. Мне нужен наследник, чтобы расширить Ритуал на всю планету. Мы снимем печати. Мы погрузим мир в очищающий магический огонь, и через век Земля станет домом для бессмертных.

Игнис посмотрел на Элину.

Она стояла рядом, бледная, уставшая, в грязном платье. Ее аура была слабой, мерцающей. Она была человечной. Смертной. Хрупкой.

И она была самым дорогим, что у него осталось.

— Ты не понял главного, Архитектор, — сказал Игнис.

— Чего?

— Ты создал оружие. Да. Я могу убивать. Я могу терпеть ад. Но я пуст внутри.

Игнис шагнул вперед, загораживая Элину собой.

— Твоя вечность — это холодный склеп. Ты хочешь создать город богов? Это будет город статуй. Твердых, но мертвых. Слабость, которую ты презираешь... сострадание, слезы, любовь... это не грязь на глине. Это то, что делает глину живой.

Архитектор нахмурился.

— Это иллюзии плоти. Эмоции — это рябь на воде.

— Эта рябь привела меня сюда, — Игнис поднял меч. — Не сила привела меня. А любовь к тем, чьи души ты сжег. И ненависть к тому, во что ты нас превратил.

— Разочаровывающе, — вздохнул Архитектор. — Ты все еще цепляешься за свою смертную оболочку. Что ж. Придется развоплотить тебя и начать Ритуал заново с Объектом 493.

Реальность дрогнула. Архитектор не двигался, но воздух вокруг него сгустился, превращаясь в магический пресс. Воля Творца обрушилась на Игниса.

Игнис упал на колено. Доспехи заскрипели. Дух затрещал под давлением.

— Ты не можешь убить меня сталью, — сказал Архитектор. — Я — само Плетение этого места. Я могу развеять твою сущность одним словом.

Игнис хрипел, пытаясь встать. Он не мог. Давление было чудовищным. Это была воля целого мира, давящая на одного человека.

— Элина... — прошептал он. — Уходи...

— Нет, — она упала рядом с ним. Она положила руки ему на спину.

Белый свет целительной магии потек в него. Не сила. Не ярость. Тепло. Простое человеческое тепло и любовь.

— Мы вместе, — сказала она. — До конца.

Игнис почувствовал это тепло. Оно не делало его душу тверже. Оно делало её бесконечно шире.

Он не Первый из Новых. Он — Эйдан.

— Ты говоришь, что боль — это инструмент закалки? — прохрипел Игнис, поднимая голову. В его пустых глазницах заплясало черное пламя Камня Пустоты. — Ты наблюдал за ней сверху. Ты смотрел в свои хрустальные шары.

— И что?

— Ты никогда не горел сам. Твое знание мертво.

Игнис рванулся. Не телом. Духом.

Он использовал Ключ Магистра и Камень Пустоты как мост. Он соединил свою измученную душу с сияющей душой Архитектора.

И открыл шлюзы.

Он не ударил магией разрушения. Он ударил Памятью.

Тысячи лет мучений. Крики сожженных в Цитадели. Отчаяние матерей. Безумие Старейшин. Агония Гарета. Его собственная, бесконечная, выжигающая боль, которую он копил всё это время.

Он влил весь этот океан страдания в стерильную, совершенную душу Архитектора.

— СМОТРИ! — заорал Игнис. — ВОТ ТВОЙ ШЕДЕВР! ПОЧУВСТВУЙ ЕГО!

Глаза Архитектора расширились. Золотой свет в них померк.

Впервые за четыре тысячи лет в них появился ужас.

— Нет... Это... невыносимо... Это разрывает... Это... БОЛЬНО!

Архитектор закричал.

Это был не крик человека. Это был звук трескающегося небосвода. Его совершенная душа не была закалена — она была изнежена тысячелетиями покоя. Она не могла вынести хаос человеческой муки.

— Остановись! — визжал он, хватаясь за голову, из которой сочился жидкий свет. — Слишком тяжело! Слишком темно! Я не могу... Я распадаюсь!

— В этом и смысл! — Игнис встал, преодолевая волю Творца, которая слабела с каждой секундой его агонии. — Боль нельзя наблюдать! Её можно только прожить!

Игнис подошел к корчащемуся на полу богу.

Архитектор смотрел на него снизу вверх. Он плакал золотыми слезами. Он был жалок.

— Помоги... — прошептал создатель вечности.

— Вечность требует жертв, — холодно ответил Игнис.

Он вонзил меч в грудь Архитектора.

Не чтобы убить тело. Чтобы разорвать связь с Сердцем Мира.

Черный клинок вошел в сияющую эссенцию.

Взрыв.

Не огненный. Духовный.

Белый зал треснул, как стекло. Золотые нити судьбы оборвались.

Ритуал «Вечность» был прерван.

— Мы свободны, — выдохнул Игнис, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

Санктум начал распадаться, превращаясь в звездную пыль.

Солнце гасло. Последнее, что смог сделать Игнис — схватить Элину за руку.

Эпилог. Пробуждение Глава 16. Поцелуй Солнца

Свет ударил по глазам.

Это была вспышка такой силы, что Он инстинктивно сжался, ожидая боли, ожидая того самого белого огня, в котором он сгорел секунду назад... или вечность назад?

Но боли не было.

Было тепло. Ласковое, обволакивающее, живое тепло.

Он открыл глаза, часто моргая, пока зрение привыкало к яркости.

Перед его взором предстало не небытие и не пепельная тьма. Это было пронзительно синее небо и яркое, торжествующее полуденное Солнце.

Он лежал на спине, на теплом камне Алтаря Зенита.

Резко сел, хватая ртом воздух, словно утопающий, вынырнувший на поверхность.

— Элина! Лекс! — имена вырвались хриплым криком.

Тишина.

Вокруг не было ни его армии, ни трупов Серафимов, ни руин небесного моста.

Пепельное Море простиралось до горизонта — серое, спокойное, безжизненное. Ветер лениво гонял пыль. Он встал, чтобы лучше оглядеться.

На пепле была видна только одна цепочка следов.

Его следов. Ведущая к алтарю.

Он замер. Голова кружилась. Реальность двоилась: его разум всё ещё был там, в холодной тьме умирающего мира, где он держал за руку Элину, но его тело...

Он медленно, с замиранием сердца, стянул латную перчатку с правой руки.

Он помнил эту руку. Помнил черную, обугленную кожу.

Перчатка соскользнула.

Под ней была рука молодого мужчины. Кожа была гладкой, загорелой, упругой.

Он сжал кулак. Кожа натянулась на костяшках, мышцы сыграли под ней. Никакой боли. Никакого скрипа суставов. Никаких разрывающихся и трескающихся болячек.

Дрожащими пальцами он расстегнул ремешок и снял шлем. Ощупал лицо.

Нос был цел. Губы были мягкими. Глаза видели.

Он посмотрелся в отполированную до зеркального блеска поверхность шлема.

На него смотрел Эйдан. Юный, красивый, полный сил рыцарь Ордена Белого Крыла. Не Игнис. Не монстр.

Эйдан рухнул на колени перед алтарем.

Он простоял так долго. Время здесь текло иначе, или он просто выпал из него. Он не молился, но и не проклинал. Он пытался собрать осколки своего «я». Два мира столкнулись в его голове: мир, где он прожил полтора года в аду и стал богом разрушения, и мир, где он просто... проснулся?

Было ли это видением? Или это была другая жизнь?

Наконец Эйдан встал. Он поднял голову и посмотрел прямо на сияющий диск Солнца. Теперь он мог смотреть на него, не щурясь.

Он поднял руку и погрозил Солнцу пальцем, словно старому сопернику, который обыграл его в шахматы.

— Что ж, — ухмыльнулся рыцарь, Прикоснувшийся к Солнцу. Ухмылка вышла взрослой, слишком мудрой для его юного лица. — Похоже, ты оказался куда умнее и расчетливее, чем я думал. Ты показал мне, кем я могу стать. И кем я не хочу быть.

Он опустил руку и сосредоточился. Просто вспомнил то чувство — чувство абсолютной силы, которой он владел в конце «сна».

Вспышка.

По его пальцам, весело потрескивая, забежал белый огонь. Он не обжигал. Он был частью его крови.

Сила была настоящей.

Эйдан сжал кулак, гася пламя. Он развернулся, подхватил шлем и твердым шагом направился к берегу Пепельного Моря.

К вечеру он был уже в небольшом пограничном городе-крепости.

Всё казалось ему странным, игрушечным. Цвета были слишком яркими, звуки слишком громкими. Он чувствовал себя чужаком, вернувшимся из долгого путешествия в дом, который забыл.

На постоялом дворе он нашел своего боевого коня. Белый жеребец, Буцефал, встретил Эйдана радостным ржанием, тычась мордой в плечо, будто не видел его несколько лет.

«Ты тоже чувствуешь это, да?» — подумал Эйдан, гладя коня.

На крыльцо вышел хозяин постоялого двора.

— Мир вам, сир рыцарь! — удивился он, вытирая руки о передник. — Вы так быстро вернулись? Я думал, вы пробудете там неделю.

— Быстро? — Эйдан замер, держась за седло. — Сколько меня не было?

— Да вы же вчера утром уехали! Сутки прошли, не больше.

— А... — Эйдан заставил себя улыбнуться, хотя внутри всё похолодело. Сутки. Полтора года жизни, войны, смерти друзей — всё это уместилось в один оборот планеты. — А будто несколько лет прошло.

Эйдан наспех перекусил, не чувствуя вкуса еды, и поднялся в свою комнату.

Он начал снимать доспехи. Тело двигалось по привычке, но разум ожидал почувствовать тяжесть и боль, которых не было.

Оставшись лишь в нижнем белье, он расстегнул ворот нательной рубахи.

На груди висел серебряный медальон матери.

Эйдан взял его в руку.

Медальон был оплавлен.

Тонкая работа мастера превратилась в бесформенный, деформированный слиток.

Рыцарь в непонимании замер. Он смотрел на серебро, чувствуя, как реальность снова начинает трещать по швам.

Он лег на кровать, уставившись в беленый потолок. Отсветы свечи плясали на нем, напоминая о кострах Пепельных.

Сон не шел.

Если всё случившееся было видением, сном разума — тогда почему медальон оплавлен? Огонь в его голове был настолько реален, что расплавил металл на его груди?

А если не видение... почему он снова здесь, юный и невредимый? Где все его шрамы?

Постепенно его дыхание выровнялось.

«Это был Урок, — подумал он. — Бог показал мне путь. Он провел меня через горнило, чтобы выковать мою душу, но сберег мое тело. Медальон — это напоминание. Чтобы я не забыл цену силы».

Примирившись с мыслью, что это было великое и страшное божественное видение, Эйдан смог расслабиться. Темнота комнаты накрыла его, и он провалился в сон без сновидений.

Чуть свет Эйдан уже был в дороге.

Его гнало вперед нетерпение. Он должен был увидеть их. Гарета. Магистра. Друзей. Он должен был убедиться, что они живы, что он не убивал их своими руками.

Но больше всего он хотел увидеть Элину.

Путь, который должен был занять почти месяц, занял всего две недели.

Эйдану как бы сама пришла мысль — простая, естественная, как дыхание, — что он может поделиться силой с конем. Он направил поток энергии в мышцы жеребца. Тот лишь удивленно всхрапнул и прибавил шаг, переходя на невозможный, магический галоп, не зная усталости.

Одинокий рыцарь приблизился к крепостной стене Белого Крыла ровно в полдень.

Солнце заливало белый камень стен светом, от которого больно было глазам.

Эйдан поднял взгляд.

На стене, меж караульных, он заметил невысокий силуэт в ослепительно белом платье.

Элина.

Она стояла там, вглядываясь в дорогу. Интересно, она выходила туда каждый день, верная своему ожиданию, или её сердце, связанное с ним невидимой нитью, почувствовало приближение своего рыцаря?

Стараясь сохранить горделивый рыцарский вид, Эйдан въехал в ворота. Горожане махали ему, стражники отдавали честь. Герой вернулся.

Но маска спокойствия треснула, стоило ему оказаться внутри.

Только попав в город, Эйдан спешился, буквально сунул поводья первому попавшемуся стражнику.

— Сир? — удивился тот.

Но рыцарь уже не слушал. Ускоряя шаг, почти срываясь на бег, он направился к ближайшей башне.

Взлетев по винтовой лестнице, перепрыгивая через ступени, он выбежал на стену.

Она обернулась. Живая. Настоящая. Не призрак из пепла.

— Эйдан? — её голос дрогнул.

Он наконец встретился со своей Элиной.

Он схватил её, поднял в воздух и закружил прямо там, на крепостной стене, наплевав на приличия и взгляды солдат.

Потом поставил на ноги и обнял, прижав к себе так крепко, словно боялся, что она растворится.

Всё лицо молодого героя было мокрым от слёз. Элина тоже плакала, гладя его по плечам, по волосам, чувствуя, как он дрожит.

— Элина... Элина... Любовь моя... — повторял он раз за разом, задыхаясь от счастья и пережитого ужаса. — Столько надо тебе рассказать... Я прожил жизнь без тебя, чтобы вернуться к тебе...

Он пытался подобрать слова, но слова были слишком мелкими для того, что он пережил.

Прекратив тщетные попытки, он просто крепче прижал её к себе, пряча лицо в её волосах, пахнущих ветром и солнцем.

Так они и стояли на белом тесаном камне крепостной стены города Белого Крыла.

Двое влюбленных, нашедших друг друга в бесконечности миров.

А над ними, спокойно и величественно, ярко сияло полуденное Солнце.

…

Где-то, что нельзя назвать местом, и в то время, которое нельзя назвать временем, Древнее Существо оторвало взгляд от висящей в воздухе картины.

Он выглядел сейчас как седобородый старец в простой холщовой одежде. Его лицо было испещрено морщинами, в каждой из которых таилась мудрость веков.

Он смотрел на двух молодых людей на стене.

— Всё-таки я отлично постарался, — пробормотал он, и голос его был теплым, как нагретое Солнцем дерево. — Это был рискованный сплав. Очень много ещё предстоит... закалка властью, испытание временем... процесс не закончен.

Старый, но ничуть не безумный Ученый-Демиург откинулся на спинку стула. Он не был холодным Администратором. Он был Отцом, который отправил сына в темный лес, чтобы тот научился не бояться волков, но при этом следил за каждым его шагом, не давая волкам разорвать плоть.

— Однако он прекрасно сохранил человечность, — отметил он для себя. — Сила без сердца — это разрушение. А он принес сердце обратно.

Бог улыбнулся, глядя на свое лучшее творение. И упрямо проигнорировал одинокую слезу, скатившуюся по его щеке и исчезнувшую в седой бороде…

КОНЕЦ