Прикладная orbitoлогия

Не сотвори себе Q-мира

Автор гневно осуждает поведение главного героя, а также смиренно просит прощения у тех читателей, чьим моральным требованиям ГГ не соответствует.

Подающий надежды

Академия демиургов мало чем отличается от любой другой высшей школы. Я их не один десяток перевидал, так что за базар отвечаю. Но диплом по нынешним временам — не роскошь, а средство трудоустройства, поэтому я стал усердным студентом. По слогам: я-стал-у-серд-ным-сту-ден-том! Не верится? Сам не верил, пока не собрал коллекцию высших баллов за предпоследний курс.

Каникулы омрачались только перспективой трехмесячного заключения в кругу семейства. Единственный известный мне случай, когда лишением свободы вроде как награждают. Есть на Земле странная традиция, «дача» — когда живешь вдали от цивилизации, изо дня в день выдираешь одни растения и поливаешь другие, дуреешь от жары, завтракаешь, полдничаешь, обедаешь, чаевничаешь, ужинаешь, а потом еще глубокой ночью жрешь жареное на вертеле мясо. Вот всё то же самое, минус выдирание и поливание, плюс серсо и лото. Каждое лето.

Перестав быть паршивой овцой в благопристойном стаде, я ожидал весьма радушного и неимоверно скучного приема. Реальность превзошла все ожидания. Папаня разразился речью в том духе, что я гордость рода и пример для подражания. Интересно, кому пример, если я единственный ребенок в семье?.. Домашний доктор похвалил мою отличную физическую форму, дворецкий — манеры, стилист — прическу. Кто о чём, а скарабей о навозе.... Потом состоялось двухчасовое интервью про жизнь в кампусе, учебу, профессоров, однокурскников и т.д. и т.п., вплоть до самочувствия собачки ректора. Я был обцелован родственницами, помят родствнниками, облизан псами, оплеван верблюдом, клюнут индюком и обсижен мухами. Разумеется, под «как похудел!» и «о, какой большой», «гав-гав», «балды-балды», «ж-ж-ж-ж», — промолчал только попугай, бойкотирующий меня уже лет сто. Ну и ладно, одной ответной речью меньше! За приветствиями последовала экскурсия по саду, танец под дудку дяди Эола, показ коллекции галстуков, фуршет, партия в лото (или в серсо, вечно я их путаю), глава из дедушкиных мемуаров, демонстрация рисунков моего внучатого племянника, дегустация варенья, ловля черной кошки в темной комнате, баня и, наконец, ужин. Я соврал, что устал с дороги, поднялся к себе в мансарду и послал «SOS» магистру Ансельму. Магистр послал меня ко всем чертям. Занят, значит. С горя я сотворил сразу три звезды эстрады, врубил их на полную мощность и принялся экспериментировать с крепкими коктейлями и выражениями.

На следующий день кошмар повторился, только вместо врача и стилиста были соседи, вместо родственных поцелуев — хлопки по плечу, вместо чая — имбирное пиво (вот ведь издевательство!). Третий день был копией первого, за вычетом приветствий. Четвертый — копией второго, только играли в серсо (или, может, в лото). А на пятый меня в моем заточении посетил Ансельм.

Наставнику я обрадовался больше, чем отцу родному. Во-первых, Ансельм старше всего лет на двадцать, и ничто студенческое ему не чуждо. Во-вторых, появилась уважительная причина не ездить с визитами к бесконечным тетушкам и не слушать кокетливой чепухи от кузин. С одного взгляда оценив положение, он объявил всем, что «мальчику надо писать диплом, ergo bibamus, в чем он, как научный руководитель, намерен всемерно содействовать. Что правда, то правда: Ансельм душу вкладывал в мое обучение, а не просто числился куратором. Кстати, «душу вкладывал» следует понимать буквально.

Желаю того же всем студентам всех времен и миров! А что даже летом Ансельм не позволяет отлынивать от занятий ни себе, ни мне — даже к лучшему. Планета Земля в качестве наглядного пособия вполне его устраивала. Так что с утра пораньше мы погружались в энциклопедии, травники, своды законов, бестиарии, поваренные книги, географические атласы и прочая, и прочая. Только стол кряхтел под багажом знаний! После полудня, когда обстановка в библиотеке накалялась, — печь яйца на подоконнике не пробовал, но кожаная обивка кресел обжигала, — отправлялись в пивной погребок. Наступала очередь философских бесед и практических наставлений. Вечером — экономика, экология, экзотерика, эклектика и другие обобщающие дисциплины, а ночами магнитофон бубнил мне в ухо эпосы на языках оригинала.

В итоге к дипломной практике я подошел во всеоружии. Память ломилась от богатств, которые выработало человечество. Многомерная блок-схема творения снилась мне то в виде башни из кубиков, то чертежом на многослойном стекле, то в облике юной официантки Мари... Последнее объяснялось, по Фрейду, предвкушением — я ждал начала работы, как первого свидания. Что касается Мари, то свидание в сентябре будет далеко не первым.

Провожали нас делегацией человек в сто, часа три, не меньше. Благословения и последние советы я выкинул из головы сразу же. Более материальные подарки спустил по приезде, дабы успеть протрезветь и очухаться до начала занятий. Магистр Ансельм дал мне взаймы — ровно впритык дожить до стипендии. Все-таки понимающий мужик мой шеф, и пьет умеючи.

Собрание факультета превратилось в сплошные трогательные напутствия будущим бакалаврам и в приватные беседы с любимыми учениками. В тот же день я уладил последние мелкие формальности, пополнил запасы табака и кофе, разлиновал бумажную скатерть квадратиками в четверть дюйма и...

Вот козёл!

... И только собрался взяться за дело — в дверь постучали. Точнее, какая-то зараза изо всех сил долбила в нее каблуком.

— На себя! — заорал я, не вставая с места. Скорее всего, кто-то из моих однокашников перебрал и ошибся комнатой.

В дверном проеме показалась унылая козлиная морда. Когда я говорю «козлиная», я имею в виду именно козла, самца домашней ангорской козы. Волна соответствующего запаха не оставляла места сомнениям.

Ну, предположим, козел на пятом этаже студенческого общежития — не самое удивительное. Видали, по каким склонам бегают горные козы? Удивительной была цветовая гамма посетившей меня особи: от фиолетового лба через все цвета радуги до густо-красного хвоста, при этом левую половину словно бы разбавили белилами, а в правую подмешали черной туши.

— Демиург? — спросил я озадаченно. — Не-е-е, — проблеяла скотина. — Метаморф? — Не-е-е... — Ты из Академии? — Не из Академе-ме-е-и... — Ты вообще — волшебник? — Приме-е-ме-рно...

Я открыл окно и закурил: он вонял все сильнее. Видать, от волнения.

— Ну и чего тебе надо? — Сме-е-еси... — Абсурдный мир? — Разуме-е-е-ется. — Что, потерялся? Или тебя сделали отдельно?

Если найду двоечника-творца — ух, я ему рога пообломаю! Чтоб неповадно было мусорить.

— Не-е-е, я дре-е-евний.

Вот тут-то я и сел. В лужу, ненароком зацепив кофейник. Самозародившийся в мешанине архетипов радужный козел! Мать материя, папа хаос и повитуха случайность! Вынь да положь ему А-мир, а то ведь не уберётся: некуда ему идти. Но почему мне такой подарочек?!

— Сейчас вернусь, — пообещал я. — Ничего тут не трогай.

Первым делом я попытался дозвониться куратору, но магистр Ансельм будто в воздухе растворился. А может и впрямь растворился, с него станется. Что ж, задачка хоть и не типовая, но бакалавру по силам.

В книжной лавке я скупил дюжину залежавшихся романов, уже раза три уцененных. Затем ободрал клумбу, прячась в колючую живую изгородь при каждом подозрительном шуме. С букетом роз в руках и с шипами во всех остальных частях тела я пришел в местный музей. Заведующая растаяла от цветов и грубой лести, мой жалкий вид ее тронул — и добрая тетка разрешила мне попользоваться музейным экспонатом.

Домой я вернулся с тибетским молитвенным барабаном, вязанкой макулатуры и ледяной решимостью.

Низкий поклон изобретателю фоторезака! К полуночи я превратил пять тысяч страниц в тонкую бумажную лапшу и загрузил ею древнейший из лототронов. Смазал шарниры, поплевал на ладони — и с двенадцатым ударом часов крутанул рукоять.

Не буду останавливаться на физиологических подробностях; я еще раз убедился в полезности обязательных уроков физкультуры. То и дело через плечо свешивалась козлиная борода. Я чрезмерно любопытных человеков терпеть не могу, а тут... А еще — противный визг трущихся деталей! Щелчки статического электричества по пальцам! Вонища! Часа через два, взмокший, голодный и злой, я выгреб из барабана пригоршню информационного мусора и прочел вслух.

«Графиня и красный автомобиль ели наперегонки тушу бронтозавра. Мутная река беззобной веселой брани скрашивала одиночество грузчиков. Очередной набор здоровых духов доказывал им с пеной у рта правила пользования огнестрельным будуаром. Весна музыкальным воспитанием аккумулятора способствует возникновению запрещенных поединков. Травы требуют ремонта в конце каждого воскрешения из мертвых.»

— Устраивает?

— Отме-е-енно, — радостно промекал козел. У него вдруг выросла еще одна пара конечностей — волосатых, с массивными перстнями на каждом пальце и длинными наманикюренными ногтями. Козел сгреб охапку бумажной лапши, развесил ее на уши, топнул копытом и самоликвидировался. На полу остались выпотрошенные лаковые переплеты, священная реликвия тибетцев и невесть откуда взявшаяся гипсовая копилка-свинья.

В комнате попахивало серой.

Жуть в полосочку

Беглый осмотр жилища на предмет горящей проводки дал отрицательный результат. Чего, в общем-то, и следовало ожидать: я не настолько рассеян, чтобы забыть о включенном утюге. Выкурив трубочку для успокоения нервов, я лег вздремнуть.

...Кто-то мягко, по-воровски, шнырял по комнате. Не двигаясь, я поискал глазами незваного гостя. В сумерках удалось разглядеть лишь неясный контур метра полтора в высоту и метр в ширину. Это могло быть что угодно: неприкаянная душа мученика науки, продукт интерференции М- и Ж-миров*, прибывший по межпланетному обмену дипломник, голограмма скверного качества; наконец, просто не в меру дерзкий домушник. Оно меня пока не замечало — или игнорировало, как некое архитектурное излишество. Поэтому я постарался стать как можно меньше и проскользнул в щель между кроватью и стеной. * · Вовсе не то, о чем вы подумали, а «мистика» и «жуть».

Ну и пылища! Волокна ткани, комочки глины, перья из подушки, паутина — все это смягчило удар об пол, но поднялось в воздух и заставило меня раз двадцать чихнуть. Оно услышало и двинулось в направлении звука.

Степень опасности существа прямо пропорционально произведению силы на агрессивность, а коэффициент пропорциональности — довольно сложная функция от интеллекта. Сила, в свою очередь, есть произведение массы на ускорение. Величина агрессивности определяется... Тут паника окончательно блокировала мои умственные способности, как иногда бывает на экзамене. Издав теоретически необоснованный вопль, я опрометью бросился к двери по кратчайшей траектории, то бишь прямой. Оно рванулось наперерез и оказалось проворнее.

Прямо передо мной чуть покачивалась похожая на ковш экскаватора конечность, усаженная по краю длинными кривыми и даже на взгляд острыми лезвиями. Я кувыркнулся назад, перекатился в сторону. Бокен валяется где-то на шкафу. Да ведь я при нынешних размерах просто не подниму эдакую оглоблю. Дернул же черт уменьшиться!

Еле успел спрятаться за швабру. Зеленые глаза неумолимо надвигались. Ох, спасусь — обязательно заключу договор страхования жизни. И завещание напишу. Отсутствие нотариально заверенных последних распоряжений отрицательно сказывается на имидже усопшего.

Додумать эти довольно-таки неуместные в моем положении мысли помешал грохот падающей швабры. Чудовище оглушительно заорало и отскочило.

Воспользовавшись моментом, я метнулся к двери и обнаружил, что не достаю до замочной скважины. И никаких тебе пузырьков «Выпей меня». Впрочем, если добраться до аптечки — там можно отсидеться, даже несколько дней, с учетом витаминов и стимуляторов. Главное, чтоб дверь ванной была открыта.

Прямоугольный великан-призрак по-прежнему загораживал окно. Вид луны, просвечивающей сквозь его зеленоватое тело, не способствовал сохранению самообладания. Я грохнулся в обморок и сделал лужу, в падении опрокинув многострадальный кофейник. Чуть не утонул, зато кофе вернул меня к реальности.

Реальность не радовала. Падающая швабра толкнула вешалку, пальто и плащи смахнули коробку с хозяйственным хламом, мешочек семигранных гаек расплющил мою любимую шляпу. В потемках я наступил на тюбик с гуталином, и на полу повсюду чернели следы. Изодраная когтями портьера висела на честном слове. Картину разгрома довершали опрокинутые стулья и осколки абажура.

А на письменном столе, хищно урча, глодала гусиную ножку изящная полосатая киска месяцев четырех от роду.

Зверя вместе с его добычей я вынес в коридор, взбодрился лошадиной дозой кофе и по мере сил привел комнату в порядок. Бумажная скатерть, вся в жирных пятнах после кошачьего пиршества, разделила участь тысяч себе подобных. Не судьба ей стать картой будущего Мира... Я начал рисовать координатную сетку на свежем листе. Необходимая, но совершенно механическая работа оставляла дух свободным, и...

Принцип повешенного ружья.

— ...и поскольку преступнику удалось скрыться, будет повешено его ружье.

Судейский, этакая жаба в парике, продолжал бубнить, как будто я вовсе не висел в двух метрах от его багрового носа. Конвойный около скамьи подсудимых откровенно дремал, опершись на подсудимого; тот не роптал, поскольку являлся ружьем почтенным, с кремневым затвором и облезлым прикладом. Раструб на конце его длинного ствола был под стать воронкам, кои употребляют для разлива вина по бочкам.

Судебный фарс наводил на философские размышления о том, что мир — театр, и висящее на сцене ружье непременно выстрелит в конце последнего акта. Любопытство толкнуло меня отлететь к задним рядам, материализоваться и обратиться к соседу с риторическим вопросом: — Довольно необычный приговор, не правда ли? — Неуловимый Джо любил свое ружье и даже считал его живым, — ответил тот и нехорошо подмигнул. — Вы думаете, он примчится спасать свою пушку? — Держи карман шире!

На всякий случай я так и сделал. Какая-то добрая душа тут же избавила меня от носового платка и от необходимости его стирать.

— ...Свидетель! Подойдите, наконец, к трибуне! Меня вытолкали вперед, и началась судебная канитель:"бело-черно не берите, да и нет не говорите«. Сначала это забавляло, потом стало надоедать, и я без спросу взял слово. — Как всезнающий демиург, я готов засвидетельствовать невиновность Джо и отсутствие преступления как такового.

Пронесся ропот, потом упала тишина и кусок штукатурки с потолка. Я заговорил, и зал превратился в одно большое ухо, зонтом укрывшее меня от осеннего мелкого дождичка. Внизу три ковбоя гнали стадо белых бычков. На раскисшей дороге оставались кровавые лужи разжиженного атмосферными осадками томата. Неуловимый Джо был в голубой шляпе и канареечных джинсах, а Большой Билли — вовсе без шляпы, зато в тюбетейке. Третий головной убор, шапка-невидимка, слилась с местностью: раскисла, смылась и впиталась в почву. Ее владелец принял обтекаемую форму и пришпорил не менее обтекаемого любимого конька.

По закону всемирного тяготения мужчин к выпивке, их притягивал салун. По законам рынка, он должен был возникнуть. По законам жанра, после первой кружки завязалась драка с местным населением.

Большой Билли вмазал вождю команчей по носу. Вождь Три Пера врезал ему в челюсть. Неуловимый Джо ускользнул из захвата и съездил Зеленого Змея по уху. Тот не остался в долгу и долбанул Большого Билли по ребрам. Третий ковбой попытался закидать Тыгдымского Коня шапками, но шапок ему не хватило. Тыгдымский Конь шандарахнул его по хребту, пригнул к земле и отоварил добрым пинком. Зеленый Змей хватил Большого Билли сухим кактусом. Неуловимый Джо снова ускользнул от захвата и треснул Тыгдымского Коня корзиной со съестными припасами. Вождь Три Пера влепил пощечину ковбою-невидимке. Тот, недолго думая, преподнес хук слева ни в чем не повинному Тыгдымскому Коню. Вождь ловко заехал Большому Билли в солнечное сплетение, но с тем же успехом он мог бы ударить мешок картошки. Большой Билли хотел стукнуть противника по макушке, но его кулак заблудился в трех страусовых перьях, украшавших головную повязку вождя. Неуловимый Джо трахнул Большого Билли неведомо где добытым костылем. Костыль, естественно, переломился. Большой Билли ухватил Зеленого Змея и Тыгдымского Коня, с деревянным треском столкнул лбами. Крепкоголовые индейцы развернулись спина к спине и заработали кулаками. Неуловимый Джо опять увернулся, а ковбою-невидимке случайно дали по шапке. Тыгдымский Конь лягнул вождя, тот саданул Зеленому Змею между ног, Змей не остался в долгу и засветил Большому Билли в глаз, Одноглазый Билли поймал Неуловимого Джо и впчатал лицом в салат. Во все стороны полетели куски овощей и нецензурная брань, Огуречный Джо рванулся брать реванш. Не взял, поскользнувшись на ломтике огурца. Тыгдымский Конь немедленно оседлал лежащего, пару раз приложил об пол, нечаянно подставил подножку Большому Биллу и был погребен под тремястами фунтами живого веса. Тем временем Зеленый Змий и вождь Три Пера выкручивали друг другу руки, а третий ковбой, временно оставшись без дела, дерябнул стаканчик виски.

— И мне, — жалобно попросил Огуречный Джо. — Тебе — лосьона огуречного! — прорычал Большой Билл. — А мне двойной с содовой! Индейцы, тоже охочие до огненной воды, сообразили на троих прямо из горла.

— А платить кто будет? — сурово осведомился бармен. Шесть глоток хором проорали «Они!», шесть пальцев указали на противников. Такой поворот дела не понравился ни ковбоям, ни индейцам — и сражение возобновилось с новой силой.

Скучнее бессмысленного мельтешения только мельтешащая бессмыслица. Я успел вздремнуть, а краснокожие и бледнолицые все еще портили мебель. Толпа болельщиков необратимо поредела: когда переваливает за полночь, мужчины предпочитают вестерну легкую порнуху. Салуну пришло время закрыться, а сюжету - закруглиться.

— С вас двадцать шесть долларов сорок семь центов, — бармен поднялся из-за стойки во весь немалый рост, сверкнул красным глазом. — Двадцать шесть долларов сорок семь центов! Двадцать шесть долларов сорок...

Короче, все умерли. А ружье так и не выстрелило из-за плохой погоды.

Харей в’Плоттер

Пока суд да дело, я провел последнюю линию координатной авоськи, и дух мой вернулся на положенное место. Но за время отсутствия в моем теле поселился некий нездоровый дух. Я его выдворил, материализовал и призвал к ответу:

— Откуда ты, прелестное дитя? — Харей в’Плоттер, — представился он. — Единственный такой. — Бесцеремонный? — Ну, ващет... пришлось временно отступить перед серьезным противником. Вот выучусь, вырасту, куплю тебе тысячу новых тел... если ты считаешь, что я нанес серьезный ущерб. — Хо! И с какого ты факультета, вундеркинд? — Гренке... Гретхен... Гринфилдторф!..

Не, все понимаю: студенческий сленг, любовь к каламбурам и такое-прочее. Но кто ж из наших «академиков» до такого додумался — скрестить чай с торфом?! Юнец принял мой озадаченный вид на свой счет и выпятил грудь:

— Я, знаешь ли, был полным ничтожеством, пока не попал в школу магии. Теперь другое дело: взмахнул палочкой, и...

Он взмахнул... ох, взмахнул! Я чудом не лишился глаза. Понятно, зачем ему очки. Зато совершенно непонятно, по какому блату его приняли в Академию. Ну что ж, посмотрим, чья палочка длиннее! Я пробормотал «Да пребудет со мной сила!», бокен послушно порхнул со шкафа в руку. Воспоследовала некрасивая сцена избиения младенца.

— Долго собираешься развлекаться? Это ты так трудишься над дипломом? Магистр Ансельм стоял в дверях в обнимку с какой-то аспиранткой. Судя по морозу по коже и ухнувшему куда-то вниз желудку, разнос меня ожидал нехилый. Но — позже, не при посторонних. Спутница магистра избытком такта не страдала. — Харей, умойтесь и приведите в порядок одежду! Вундеркинд послушно потопал в мою ванну. Ансельм подмигнул мне и распорядился: — Выдай ему полотенце.

Полотенце я выбрал самое махровое, по пути пропитал ядрённым парфюмом и еще кое-чем. Харей-в-Плоттер застрял в моей ванной по меньшей мере на час, пока дамочка не вывела его оттуда за ручку. О да, на его месте сам Ансельм застеснялся бы!

На физиономии юнца навсегда запечатлелись надписи «Интеллектуальная собственность» и «Торговая марка».

Чем кормят соловьев и поят лошадей

— Положение обязывает. А интересное положение обязывает вдвое.

—

– Соловей мой, соловей, – громко и фальшиво пропела птичка.

– Вот тебе кнут и пряник, яхонтовый. Пряник в чае размочи, а то, неровен час, зубы сломаешь, он потверже гранита науки будет. Кнутом пегаса отхлещи, выйдут тебе конские яблочки, плоды просвещения.

– Сколько я вам должен?

—

— Ступай себе. И не суй нос в другие Б-миры, и так опоганился.

Гадалка ошиблась. Я не стал пропагандистом высоких идей не получил того, что причитается обличителям.

У меня обнаружилась аллергия на аллегории.

Начало начал

Трижды обыскал я книжную полку, но проклятая брошюра будто просачивалась сквозь пальцы. Она хныкала о слабых и беззащитных, бичевала пороки сильных мира, самодовольно поучала из-за чужих переплетов — а я сгорал от стыда за сотворенное мной. Вспомнил, как был изобретен пенный огнетушитель и решил — хватит сгорать. Для сведения тех, кто не является пожарником или пироманом: пеной гасили нефть. И была та пена — пивная!

Посему я двинулся от нерабочего состояния к творческому запою, и где-то на пятой пинте определился с физическими константами. Для тех, кто не в курсе, что есть физические константы: это числа, определяющие строение мира, как генетический код... Не знаете, с чем едят генетический код? С каждым куском мяса, рыбы, овоща, с любым самым крохотным семечком. Это последовательность азотистых оснований, находящаяся в клетке. Спрашиваете, кто и за что посадил последовательность в клетку? Посадил-то, понятное дело, демиург, а зачем и за что — одному демиургу и ведомо. Вот у него и интересуйтесь, а мне бы кто помог с моим миром успеть. Эээх, а как хорошо все начиналось...

Непрошеная слеза капнула на карту... еще одна... еще. Капли падали все чаще, постепенно сливаясь в струйки, а потом с потолка обрушился водопад. Что у них там — репетиция всемирного потопа или просто сорванный кран? Я рванул наверх, отделять сушу от вод.

— Да будет свет!

Молчанье было мне ответом. Только затрещала и заискрила короткими замыканиями электропроводка. Пылесос, к счастью, работал. Большую часть воды я выкачал в межмировое пространство, лужи подтер традиционным способом, остатки высушил, вызвав кратковременный самум.

Во время разгула стихий заявилась комендантша общежития, стихийное бедствие двух метров в обхвате. Я написал объяснительную, подвергся обыску, экзорцизму и принудительной профилактике простуды. Страдая от горчицы, щедро насыпанной мне в носки, я поклялся: не давать власти незамужним пятидесятилетним теткам ни в одном из творимых миров.

Я был готов пообещать еще десятка два невыполнимых вещей, но тут влетел Ансельм. Летел он, правда, низенько и сравнительно медленно: мощный движок в ранец не упакуешь. Магистр отчаянно зевал и, едва придиванившись, потребовал кофе. Передохнув, медленно и со вкусом испепелил комендантшу взглядом, развеял по ветру прах и проветрил помещение. Помнится, меня поначалу коробило от подобной негуманности; но ко второму курсу я уже знал, что комендантша регенерирует очень быстро и без последствий.

— Еще по кофе? — предложил я, оттягивая неизбежный вопрос о прогрессе в делах дипломных.

Ансельм смерил меня оценивающим взором.

— Бог в мокрых штанах — это ж последнему вирусу на смех! Твоих созданий до смерти задразнят. Идем ко мне, переоденешься.

Куратор был прав, а я — только за.

Ансельм выдал мне пижаму, мокрую одежду развесил на суперструнах (понятия не имею, как их натягивают, но все восемнадцать измерений на них держатся), и учинил мне форменный допрос. Закусывали сыром и оливками.

— Какого цвета будет солнце? — А может, обойтись реликтовым излучением? — вопросом на вопрос ответил я. — Не увиливай, двоечник реликтовый! — Какого цвета будет солнце? — Зелёного. Желтые звезды есть, голубые тоже, ну значит и промежуточные нужны. Мы чокнулись и опрокинули по рюмке за светлую идею. — Тебе надо проветриться, — заключил магистр, — или сходить до ветру и баиньки. Еще вопросы есть?

Вопросы кончились, но в бутылке еще оставалось, и мы выпили на посошок.

Философия на пустом месте.

Не заходя домой, я приобрел ручку и блокнот, сел на первую попавшуюся электричку и удалился в пустыню. Не самая большая жертва ради высокого искусства.

Усевшись в позу кактуса и сосредоточившись на середине левой ягодицы, — чему способствовал маленький, но ребристый камушек под ней, — я стал ждать озарения. И хотя думать вредно, когда стремишься к нирване, некоторые мысли показались мне стоящими. Например, такие.

«Любовь к чистой бумаге, в отличие от любви к чистому белью, говорит о неопрятности духа. Если противно перечитывать свою вчерашнюю истину — чем лучше истина сегодняшняя?»

«Абсолютные Добро и Зло, как северный и южный магнитные полюса, не существуют на самом деле, но помогают ориентироваться в жизненном пространстве.»

«Слишком усердно шлифуя алмаз, рискуешь создать совершенную пылинку».

Никогда не лишне иметь про запас два-три афоризма, чтобы вложить их в голову своих созданий. Но сначала надо придумать эти самые головы, подходящие тела, занятия для тел, окружающую обстановку, законы природы, и так далее. Ума не приложу, как демиурги прошлого ухитрялись творить в абсолютной пустоте. Дайте мне точку опоры – я сворочу хоть гору, хоть челюсть. А если, как сейчас, под седалищем только воздух...

Как так воздух?!

Оказывается, я незаметно для себя взлеветировал и витал в облаках. Пора бы возвращаться с небес на землю, но, во-первых, не хотелось, во-вторых, спуск всегда труднее подъема, это вам любой альпинист подтвердит.

(Нечто...)

— Твоя стипендия. Может, ты и аскет, но получи и распишись.

Я с ужасом осознал, что через две недели должен отдать проект на растерзание рецензентам. Если Ансельм заставит что-нибудь переделывать — мне крышка, не успею.

И философия тут бессильна, как с ней частенько случается.

Классика профессиональной халтуры

Похмелье. Перед закрытыми глазами при малейшем движении вспыхивают ненужные созвездия. Котенок, зараза, немилосердно топочет по карнизу. И чье-то несвоевременное телепатическое послание вежливо, но весьма настойчиво стучит в темя чугунной гирей... Тогда я продублировал себя, чтобы переложить с больной головы на здоровую.

Фантом явно страдал от фантомных болей в голове. На его плечах таковой не наблюдалось.

Эврика! Безголовый! Гуманоид, тип бесхребетный, класс рабочий, отряд передовой, вид нетрезвый, подвид – человек синусоидоходящий. Строит для себя города-ульи, с кривыми, чтоб не запинаться за углы, улицами. Дурак я буду, если упущу проблеск вдохновенья.

Миротворчество — я имею в виду творение миров, а не улаживание военных конфликтов — захватывающее занятие. Даже если на скорую руку стряпаешь Q-мир, второсортный фон для идиотских приключений. На карту было поставлено все: банка с кофе, кружка с ним же, икебана из карандашей и ручек, пепельница, три ящика рассортированных по алфавиту цитат, а также немало клякс. Чернильные пятна я превращал в озера, давал им сравнительно благозвучные названия; подрисовывал одну-две волнистые линии — речки, давал им сравнительно благозвучные названия; по берегам помещал две-три деревни, давал им сравнительно благозвучные названия. Зато у жителей были совершенно непроизносимые имена: что возьмешь с деревенщины, они не знали про всякие там гласные и согласные, а демиургу не пристало вмешиваться в частную жизнь своих творений.

– А хочешь увидеть все это воочию?

Неделя в специально разработанном сафари-мире? Кто бы на моем месте не захотел?!

Заяц с волчьим билетом

Когда ракетный бот терпит аварию в двухстах метрах от поверхности — можно не суетиться. Через несколько секунд восхитительного состояния невесомости бот вместе с вами превратится в лепешку. Если, конечно, это не хорошо спланированная имитация катастрофы, первый из аттракционов Луна-планет.

Я и не суетился. Я чихал, потому что всюду плавала табачная крошка.

Нужно быть изобретательным психом, чтобы приспособиться прятать сигареты за верхней кромкой обзорного экрана. Нужно быть избалованным пижоном, чтобы полезть за пачкой, не дотерпев трех минут до посадки. Нужно быть слоном в штурманской рубке, чтобы свалиться на пульт, как раз на выключатель автопилота. Надо ли пояснять, что я оказался именно таким: нетривиальным, капризным и неуклюжим? И должен был стать единственным похороненным на Луна-планет туристом.

Нет, не зря медики предупреждают, что курение опасно для здоровья!

Но, поскольку дуракам везет – мой бот шлепнулся не на твердую землю, а в единственное болото, где и потонул в кратчайшие сроки. Болотная жижа быстренько разделалась с одеждой, обувью и остальной неживой органикой, а также переговорным устройством, индивидуальным кибер-медиком и прочей живой неорганикой. Химики Луна-планет гарантируют, что эта штука не разъедает теплокровные организмы; но все равно ощущения непередаваемые. Держаться на плаву ничего не стоило, а вот продвинуться хоть на метр... Хотя, конечно, можно никуда не плыть: аттракцион через положенное время выключится, и твердый берег возникнет прямо под ногами. Так что я валялся в теплой грязи, воображал себя боровом и лениво отмахивался от комаров. Комары были настоящие, кусачие. Персонал Луна-планет безуспешно пытался истребить их; в конце концов, решили снабжать туристов бесплатным репеллентом — проще и дешевле. Что поделаешь, здесь нет естественных врагов – ни у комаров, ни у туристов. У туристов есть хотя бы искусственные, чтобы жизнь медом не казалась. Кстати, о сладостях. Судя по вкусу, болото состояло из киселя с какими-то полезными для пищеварения ферментами.

Где-то поблизости, поди, молочная река... Эх, лучше бы море пива...

– Ква-су! Ква-су! Ква!..

Еще издевается, зеленая. Ну-ну, давай сюда, сейчас как поцелую – превратишься в девицу, влипнешь по самое не хочу, будет тебе квас!

Тварь, совсем как настоящая лягушка, ловит все, что движется. Кроме туристов. Но почему?!.. Билет! Билет удерживает хищников на должном расстоянии. У персонала, наверное, отпугивающие удостоверения. Без бумажки я букашка, жабе на один укус. Эй, кто здесь демиург, помоги коллеге! Эй, хоть кто-нибудь!..

Пошарив руками в окружающем беспросветном пространстве, я коснулся слизистой оболочки. Рта или уже желудка — вот в чем вопрос. Облизал пальцы — не кисло; значит, все-таки рот. Я не успел придумать способа спасения — меня вырвало. Подергало за ноги и с третьей попытки вырвало из пасти. Говорю «оно», поскольку выручило меня пресмыкающееся, а ящерица это или ящер — на морде не написано.

— Ты что, с неба свалился?

— Ага.

ОТСЮДА И ДАЛЕЕ — КУСКИ ИЗ ОЧЕНЬ СТАРОЙ КОПИИ, ПОСЛЕДНЮЮ ВЕРСИЮ ГДЕ-ТО ПОСЕЯЛ... ВЕДУТСЯ ВОССТАНОВИТЕЛЬНЫЕ РАБОТЫ ;)))

Защита по-сицилийски

Не люблю миротворцев. На этот раз я имею в виду улаживание военных конфликтов, а не творение миров. Шквал, явно искусственного происхождения, обрушился на кораблик. Густая желтая жидкость хлынула через борт. Я с ужасом узнал вкус и запах рыбьего жира. Ноги пробуксовывали, палуба встала дыбом, тесак накрепко вонзился в основание мачты. Пират хлопнулся на задницу и соскользнул к самой корме, от удара его пистолеты разрядились в лиловое небо.

И – гробовая тишина. Минута молчания над хладным трупом мира-недоноска.

Декан метал громы и молнии.

– На свалку! Мусорщиком! Если ты вообще думаешь завершать образование!

– Не раскисай. – Ансельм посмотрел сквозь бокал на растворенную в рубиновой жидкости истину. – От работы, конечно, кони дохнут... но тебе не грозит, ты осел. Возьмешь академотпуск, ибо век – живи, век – учись. А там и вернешься к нашим баранам. Только не забудь справку с места работы оформить.

Свалка истории

Мой дельтаплан приземлился на холмистой проплешине в сердце каменных джунглей Лемурии. Зверьки, в честь которых назван континент, попадались часто, но всегда поодиночке. Математик сказал бы, что в Лемурии есть хотя бы один лемур. Людей было больше. Как минимум, двое: инструктор ТБ и я.

Старый мусорщик встретил меня дружелюбным хлопком по плечу и повел

– Чтоб тебе ходить в демиургах до скончания времен! –

Тухлая идея

Так что я взял и создал МЛМ. Не финансовую пирамиду, а Мир Литературного Мэйнстрима. По алфавиту, от А до Я.

Остепенился. Нет, не обзавелся домом, женой и детишками, наоборот, я теперь официальный холостяк, то бишь бакалавр. Кстати, навыки айкидо очень пригодились на защите диплома.

Профессора, правда, до сих пор морщат нос.

А чихать я на них хотел!