Приёмыш

Глава 1

В бревенчатом балагане, скрытом от мира вековой чащей кедрового бора, Зурги провёл два дня. Утром третьего он решил идти на восток, в той стороне искать людские поселения, может где примут и позволят провести безбедно зиму. И он разложил на низкой лежанке скудное имущество.

Впрочем, за сборами порыв — покинуть балаган с рассветом и отправиться в неизвестность — прошёл, и, отложив мешок подальше к стене, Зурги, поигрывая ножом, вышел на узкое крылечко. Сощурился от яркого света, медленно огляделся и неторопливо зашагал к загону. Прикидывал в уме сколько снять жердин с ограды на дрова, чтобы всё сделать за один раз и больше до следующего утра о топливе не беспокоиться.

Жерди он сложил неопрятной горкой, привалив к крылечку, и присел на корточки, прислушиваясь к тишине. Она пропала. Внезапно в неподвижном стылом воздухе послышался храп и треск, пока далёкий и едва уловимый. Однако сердце зачастило. Зурги бесшумно привстал, поудобнее сжимая в ладони нож.

Звук медленно нарастал, множился. Стали различимы отдельные человечьи окрики и вскоре между сосновых стволов замелькали лошади, шедшие бодро и вразнобой. Они заполнили маленькую поляну перед балаганом, теснимые со всех сторон погонщиками. Тахи! Зурги выдохнул, распрямился и вскочил на крыльцо, пряча нож в ножны, заткнутые за пояс на спине.

Погонщики, выкрикнув приветственное «Благодатным год будет, брат!», развьючивали лошадей и отпускали тех на волю. Тюки складывали аккуратной горкой рядом с крыльцом. Зурги, тихо ругнувшись, что дрова попали под лошадиные ноги, ушёл в балаган, уселся на лежанке.

Бодрые тахи с сёдлами и одеялами заняли прочее свободное место. Не обращая внимания на Зурги, развели в очаге огонь, повесили над ним котёл с водой. Настелив толсто общую большую лежанку, расселись и в ожидании обеда притихли.

Всего-то их было тринадцать человек. Пять женщин сидели ближе всего к очагу. Самая старшая оструганной палочкой помешивала в котле варево, между делом часто поглядывала на Зурги, при том пощелкивая языком. Зурги подобрал под себя ноги и плотнее прижался спиной к стене. Того и гляди с минуты на минуту начнёт старуха расспрашивать кто он и откуда взялся. И что делать тогда? Врать или правду говорить?

— Мы бы стороной прошли, потому что твоих следов нигде не видно. Ловко ты прячешься.

Старуха улыбнулась и зачерпнула полную кружку жидкой просяной каши. Протянула, кивком предлагая взять.

Зурги принял и поставил на пол перед собой, с улыбкой ответил:

— Пусть остынет слегка.

— Пусть, — согласилась она и пересела ближе к Зурги, вглядываясь в его лицо пристально, точно близорукая. — О том, что ты здесь схоронился, мне анайка Саньха сказала.

Зурги мысленно с облегчением выдохнул, сдержала слово анайка-лекарка.

А Старшая Мать тахов продолжала:

— У наших младших братьев анаев много детей домой вернулось, говорят. Анаи их прячут, тропы к своим домам камнями заваливают, боятся, что хазгиры в разорённые посёлки вернутся ещё большим числом чем раньше. Я за нашего сына беспокоюсь. Может тоже уцелел Чиянжи. — Имя она произнесла тихо, едва различимо.

Вот оказывается что! Собирают тахи своих соплеменников, которых хазгиры в заложниках на шахтах держали. Во всякую мелкую щёлочку заглядывают и всякий слух проверяют, выискивают всех, кто спасся после разрушения хазгирских поселений.

«Чиянжи — четвёртый птенец», — перевёл мысленно имя Зурги. Торопливо пробежался в памяти, точно читал список в учётной книге. Не было на шахте рабов с таким именем, ни молодых, ни старых. И покачал головой, что не знает о таком тахе вовсе.

Старшая Мать согласно кивнула.

— О тебе тоже у нас не знали. Хорошо, что Саньха рассказала. Это она подсказала, где ты укрылся. Ещё говорила, что дружен ты был с её сыном Белобрюхим Барсом. А он в хазгирских балаганах всех поимённо знал.

Зурги мелко вздрогнул, поторопился испуга не выдать, потянулся за кружкой с варевом. Жадно глотнул, обжигая язык. А Старшая Мать смотрела на него во все глаза, казалась читала даже потаённые мысли. Но не умеет она так, не умеет, и Зурги, размеренно выдохнув, ответил:

— Нет возможности Барса расспросить. Убили его хазгиры в охотничьем балагане за Белой Сопкой и балаган тот сожгли. Меня мать успела из огня вынуть, а его уже нет.

Тишина повисла в обогретом балагане. Люди замерли, ни вздоха, ни шороха.

А у Зурги в висках молот по наковальне раз за разом грохочет, вот же сама собой с языка сказка сошла, не забыть бы ни слова из неё. На деле-то пропавший Барс и ныне живой Зурги — одно лицо.

И на следующий день он без единой запинки врал, как вдвоём с Барсом скакали они из горящего посёлка на одном коне, как оказались окружены грабителями-чилаками и спаслись, забравшись в штольню, а уже там по подземному ходу выбрались к Гремучей Реке, переплыли ту реку и хотели обсушиться в хазгирском балагане. Но неудача, там засада оказалась. А конец той истории он вчера перед сном рассказал.

За завтраком тахи с сочувствием его историю приняли, каждый погибшему Белобрюхому Барсу достойного места среди предков пожелал. А Медленный Поток, наскоро потолковав с лошадьми, при всех объявил:

— Ты и Зедани, вам теперь всегда вместе ехать, — и Поток легонько подтолкнул Зурги к узкоплечему улыбчивому пареньку. — Брат он тебе навсегда.

***

Все шесть дней Зурги, стиснув зубы, садился на широкую спину доверенного ему смирного буланого коня и сползал на землю, одолеваемый желанием уснуть и не проснуться.

Вечером седьмого дня, идя в кромешной тьме и слыша впереди себя сопение и шаги Зедани, он оказался перед приподнятым входным пологом островерхого высокого балагана. Равнодушно перешагнул порог, и едва почувствовав, что со спины отвалился в сторону опостылевший тюк, покачнулся и упал на пол, застланный войлоками. Сказал себе: я умер, и провалился в небытие.

***

Внезапные дрязги утра улеглись сами собой, когда рассвело. Вместо Зурги воды в котле принёс Боржи, кровный сын Острозубой Лисы. После он и Зедани ушли сторожить и пасти рабочих лошадей. Медленный Поток, старший табунщик Семьи Чёрных Лисиц, позавтракал, подобрел и, усадив себе на шею малыша Чорди, ушёл готовить коней в набег. Дочь Острозубой, Доми, вплела в длинный волос шнурок с крупной агатовой бусиной и убежала по своим девичьим делам.

Сонно моргая, Зурги сидел напротив Старшей Матери и в молчании наблюдал, как та печёт пресные лепёшки на перевернутой вверх дном медной миске. Согревшийся и насытившийся до отрыжки Зурги снял куртку и, небрежно скрутив, положил рядом с собой.

— О тебе матери Барсов много ласковых слов сказали. Хвалили как мы хвалим наших коней. Я-то знаю, что вполовину меньше ты подвигов совершил, но и той половине сказанного позавидует любой отъёмыш моей Семьи.

Ком сероватого теста расплющивался между смуглых ладоней женщины, превращался в тонкий блин. Разноцветные бусины в браслетах на её запястьях ритмично постукивали. Зурги принамерился пересчитать браслеты.

— Поток, как увидел тебя, сразу сказал, что ты лихо умеешь драться и он смело назовёт тебя молодым воином перед Семьёй. Он даже вызвался обучить для тебя коня, чтобы тебе быстрее добыть собачью шкуру в поселениях чилаков.

Зурги забыл про браслеты и торопливо перевел взгляд с рук на лицо Острозубой. Она с улыбкой кивнула в ответ, заставила почувствовать лёгкую неловкость.

Лиса убрала готовую лепёшку в плетёную из тальниковых прутьев корзину и накрыла хлеб платком. Последнее тесто размяла в ладонях, подержала руку над почти прогоревшими углями, и поставила на них миску. Тонкая лепёшка быстро подрумянилась.

— Последний хлеб самый вкусный. Это для тебя.

— Самые лучшие слова мои о тебе, доме и хлебе твоём, мать. — Лепёшка совсем не казалась вкусной, но отказаться значило обидеть Острозубую. Зурги взял готовую, отщипнул подсушенный краешек. — Я твой хлеб про запас оставлю. Можно?

Лиса с довольным видом качнула головой, и Зурги сунул лепёшку за горловину рубахи. Ничего страшного, решил вечером своему буланому конишке скормить. У тахов принято делить хлеб с лошадью.

— Одевай куртку и иди за мной. Покажу тебе, где наши табуны гуляют. — Лиса поднялась, отряхнула подол короткого платья и широкие штанины. Проворно обулась и через миг стояла у выхода. Когда она успела натянуть куртку и подвязаться платком, Зурги не заметил.

— Может в другой раз, мать. Слишком сытый я сегодня.

— Слишком хитрый ты всегда. Об этом Саньха особенно много рассказывала.

— Саньха старая уже. Она много от себя придумывать любит, — Зурги с угрюмым видом шагнул к порогу.

— Корзину с хлебом бери. Теперь каждый день твоё дело утром в моем балагане огонь разжигать и всем братьям, что табуны сторожат, хлеб разносить. Завтра хлеб для братьев печёт Весенняя Ласточка.

Старшая Мать шла впереди, держа спину прямо, ступала неслышно и плавно, указывала рукой редко и говорила громко и внезапно много. Многие её слова Зурги никогда не слышал, на ходу догадывался, что они означают, а ведь мнил себя отличным знатоком и тахского и анайского наречий.

— Ты ещё до первых молочных зубов у хазгиров оказался, как мне узнать удалось. Потому спрошу: хорошо ли ты наш обычай знаешь?

— Вашего, мать, не особо. Но Саньха поучала, что не отличается от анайского.

— Тогда слушай, чтобы натвердо уяснил и не пришлось мне за каждый твой глупый поступок тебе волос с позором стричь. Хотя отъёмыши часто куцыми ходят, поди заметил уже.

Как же не заметить. Хозяйки балаганов чуть что, сразу ослушника за волосы хватают, да ловко. И у каждой острый ножичек наготове, чтобы клок подлиннее отхватить за один взмах, ладно не с кожей режут. Острозубая сегодня на заре грозила Боржи хвост укоротить на ладонь, если через миг в котле воды не увидит.

Видите ли, Мать у тахов — хозяйка над всем и всеми в балагане. Она каждому обязанности раздаёт и за исполнением следит строго. Несогласного нагишом за порог выставит и на великий степной простор укажет, на вольный выпас отправит. И никто не заступится, посмеются вдобавок над несчастным. Нет худшей доли в тахской семье чем быть отъёмышем. А отъёмыш ты, когда тебе три руки лет исполнилось. И тогда разницы нет парень ты или девушка, твоя задача поскорее подвиг значимый для всех совершить: дивной красоты вещь собственноручно изготовить, охотником удачливым себя показать, самостоятельно добыв опасного зверя, в набег сходить на вражеский стан и там свирепого сторожевого пса украсть и шкуру его домой принести. Прославившийся отъёмыш тогда получает настоящее имя и наравне со всеми старшими возле общего костра располагается. Наравне со всеми решает, как и где Семья будет пасти табуны, с кем из соседей обмен вести, кого принять в Семью, кого выгнать. А если вдруг взбредёт в чью-то голову Семью покинуть, так его никто удерживать не будет. Всего имущества ему выдадут одно одеяло и хлеба на раз поесть досыта. Людям Семьи останется всё, что уходящий изготовил и добыл. Оно, оказывается, изначально принадлежит всей Семье и покинуть её не может.

— Вон как ловко придумано! — не сдержал недовольства Зурги.

Острозубая пояснила:

— Чтобы ты шкуры собачьи добыл, для этого вся Семья ни один год старалась.

— Так, значит, я правильно понял, что коня, лежанку и хлеб я во временное пользование получил? И только без общего согласия шаг прочь сделаю, так всего сразу лишусь?

— На совсем уйти пожелаешь или выгнан будешь — тогда так.

Среди тахов жить Зурги никогда не хотелось, злодейка судьба к этому подтолкнула. Кочевать с места на место, холить лошадей и угождать хозяйке балагана — его совершенно не привлекало. Иной жизни он желал. Такой, чтобы всем имуществом единолично владеть и по своему усмотрению решать: кому и сколько позволено из того имущества взять, при том за особую плату, чтобы самому всегда в выгоде оставаться. А тахи, как мураши, всё в общий котёл тащат и радуются глупые. Пример тому: умеет Медленный Поток боевых и охотничьих коней объезжать, так ему только слава и никакого собственного прибытка. Войлоки, цветной ниткой вышитые, или корзины с просом или медные пряжки — всё по решению Семьи людям раздаётся.

Опустив голову и шагая след в след за Острозубой Лисой по оттаявшей сникшей траве, Зурги отчаянно сопротивлялся мысли, что в привычную колею его жизнь направить невозможно. Придётся стать вечным истопником и разносчиком обедов, потому что вернуться на шахту и быть там тем, кем был, не получится уже никогда. Он хмыкнул раз, а затем ещё, и глянул окрест уже с улыбкой. Есть лазейка! Можно сесть на коня, имущество прихватить и жить на стороне в своё удовольствие и для себя, а не надсажаться, исполняя нудные обязанности на благо всей Семьи. А там время от времени наезжать с визитом к Старшей Матери, мол, не забыл я о вас родственнички, чтобы не могли они ни в чём упрекнуть и подарки дарили. Но это пока грубый набросок и, чтобы он стал достойной картиной, сначала придётся подчиниться обстоятельствам.

— Благодатным год будет, Старшая Мать. Я рад всегда греться у твоего очага.