Презумпция абсурда

Витязь на распутье

Интродукция

«Налево пойдёшь – коня потеряешь,

направо…»

Из старинного квеста

День не задался с самого утра. Светка недовольно бухтела про наш вчерашний мальчишник, давно уже перейдя от мероприятия как такового к ярким личностным оценкам моих приятелей, чем значительно расширила моё собственное представление о них. Светка жаждала сатисфакции, можно даже сказать, алкала её, и умиротворяющее воздействие на супругу была способна оказать только невинная сумма на мелкие расходы. В прошлый раз, например, мне удалось откупиться за некое число с четырьмя нулями.

Я уже был готов к аналогичной жертве и сегодня, но проклятый банк выкидывал на экран одну и ту же идиотскую надпись: «Ваш аккаунт заблокирован». Светка, несколько сбавившая напор в ожидании перечисления средств, опять заволновалась.

- Чего это ты там намудрил со своим аппаратом? Думаешь, я совсем дура, да? Будешь мне тут фокусы показывать! На вот, выходи с моего!

Сунула мне в руки свой смартфон и нависла над плечом, бдительно контролируя мои манипуляции. Однако, к её неудовольствию, результат опять оказался таким же. Демонстративно рассеивая помахиванием руки источаемые мной флюиды вчерашнего беспредела и не в состоянии уже отказаться от начавшего уплывать шоппинга, она быстро сообразила:

- А у нас тут на улице Деникина новое отделение как раз открылось, сразу за сквериком. Ты-то, конечно, за своими делами про это, небось, не слышал, так вот и сбегай быстренько, заодно проветришься. Но только туда – и сразу обратно.

Светка была неправа, я – слышал. Более того, только слепой не заметил бы массового прорастания мелких отделений банка, получившего после ребрендинга простое и ёмкое название - «Сейф», только не от примитивного железного ящика, конечно же, а имея в виду благородное английское прилагательное - safe. От слова «банк» отцы учреждения попросту отказались. Да и в самом деле, какой же он банк, если он теперь - экосистема? Что это такое? А это как в старом анекдоте про глобус и директора школы: для побуждения к пониманию надо сначала ошарашить, а потом озадачить. Непонятно, но будоражит. Всё страньше и страньше, как говорится. А в дополнительные офисы потихоньку потянулись люди, которые пока ещё «не алё» со смартфоном и интернетом. Как же иначе: вон в телевизоре всякие приятности обещают, а они что – рыжие? Дискриминация какая-то получается! Вот и Жорж Милославский воскрес. На какой канал не ткни – везде он. К чему бы это, как такое пропустить?

Мужественно преодолевая симптомы морской болезни, я отправился в заданную точку. Пристальный Светкин взгляд из окна ласково сверлил мой исстрадавшийся затылок, я был в этом уверен и даже ощущал его физически. Я так же знал, что стоит мне сойти с курса – и всё: взрыв мозга обеспечен, Светкиной энергии для этого будет вполне достаточно. То ли от этого взгляда, то ли по какой другой причине, в голове моей возникло и стало нарастать подозрение: а не у Кирюхи ли вчера я что-то намракобесил со своим аккаунтом, и теперь обидевшийся банк мелко мне мстит? Вместо ответа на этот вопрос в голове разливалась серая муть. Её требовалось срочно развеять. Кто там у нас был самый здравомыслящий? Ага, Валерий, конечно же. Он ещё не наигрался со своим новым авто, и даже на вчерашнюю вечеринку прибыл за рулём. К нему и все вопросы, сам виноват.

Если бы я знал, что мне достаточно одной минуты, чтобы с ним встретиться воочию… Но я не знал, поэтому быстро нашёл в телефоне его контакт и нажал кнопку.

Прижав трубку к уху, я услышал радостный Валеркин голос, звучавший, как если бы ко рту приложили трёхлитровую банку:

- А чё это ты такой весь зелёный? И по сторонам не смотришь?

Валеркин голос тут же оказался заглушён благородным рокотом просвистевшей мимо машины. Меня даже немного развернуло воздушным вихрем.

- Ага, это я! Это я, говорю, Валерка! Это я мимо тебя только что - фьють!

- А что ты как из бочки, скорость звука превысил?

- Да тут хэндзфри надо немного подстроить. Так ты чего такой зелёный-то? Вчера был как огурец.

- Огурец тоже зелёный, - сумрачно заметил я.

- Да? - недоумился Валерка и весело заржал, вызывая у меня приступ чёрной зависти к его жизнерадостному настроению.

Ничего он не прояснил по поводу вчерашнего, зато бурно посетовал, что мы его задолбали своими спорами о смысле жизни и о предопределенности выбора, стоящего перед человеком, и даже были готовы на физическое убеждение несогласных. Валерка явно имел в виду себя. Мудрецы тоже нашлись. Он хоть и солидарен с великими, что истина в вине, но не до такой же степени. И не дожидаясь уточняющих вопросов, Валерка предательски слился со связи.

Я к этому времени окончательно перешёл улицу Деникина и повернул направо, в тенистую аллейку. Здесь было значительно лучше, чем на солнце, и мой измученный нарзаном организм тут же сказал мне спасибо. В солнечных кляксах на дорожке важно грелись раскормленные сердобольными бабками жирные голуби, между которыми непредсказуемо мельтешили не менее жирные воробьи. Лето, тепло, изобилие, птичий коммунизм. В благодарность за удовлетворение потребностей, птички в соответствии с известным постулатом изобильно реализовывали свои способности, что значительно усложняло безопасное продвижение по аллейке. Но это было всё-таки лучше, чем подставлять палящему солнцу свою инвалидную голову.

Несмотря на явное нежелание Валерки сотрудничать в поисках истины, одна идейка у меня всё же проклюнулась. С чего бы это нас мотануло на дискуссии о предопределенности выбора? А вот с чего. Теперь я полностью был в этом уверен. На стене у Кирилла висела репродукция картины «Витязь на распутье». Дома-то он такое безобразие не повесил бы, предпочтя какой-нибудь сюр Никаса Сафронова, но на даче – можно.

Когда мы достигли первой стадии просветления под воздействием водки «Царская», во весь рост встал вопрос: а что там у Васнецова написано на камне? Версии множились, равно как и степень нетерпимости к мнению несогласных. Кровопролития удалось избежать благодаря интернету и трезвому Валерке. В поисках истины мы жадно сгрудились вокруг хозяйского ноутбука. Оттирание друг друга от стола и суетливая борьба за тачпад и мышку в конце концов привели к появлению на экране той самой картины, ниже которой располагался вопрос: а какое решение принял бы ты? И варианты. По какой-то причуде небес отвечать выпало мне. Почему-то я струсил перед выбором и долго философствовал по поводу того, что коня у меня нет и его, значит, всё равно не потерять, а жена, наоборот, есть, и вторая не нужна, а голова то ли есть, то ли нет, сам не знаю. С последним мои друзья горячо согласились, но всё равно принудили меня к ответу. И я поставил галочку, а куда? Убей – не помню!

И вот теперь мне казалось, что вопрос исходил от экосистемы «Сейф». Никаких убедительных доводов к этому у меня не было, и всё-таки чем больше я истязал свой мозг, тем больше казалось, что это именно так. С другой стороны, ну и что? Ноут не мой, я никак свою личность не засветил… Или засветил, да не помню? Так опять же, ну и что? Какое дело Илье Муромцу до моего банковского аккаунта?

В маленьком офисе было прохладно и почему-то пусто. За стойкой скучала миловидная девушка в корпоративной форме и скаутским галстучком на изящной шейке. Красиво улыбнувшись, она мигом взялась за мою проблему, но уже вскоре подняла на меня свой озадаченный взгляд.

- Здесь написано, что ваш аккаунт заблокирован… - она запнулась.

- Ну же! – не утерпел я.

- Заблокирован в связи со смертью.

- Чьей смертью, Ильи Муромца? – вырвалось у меня. - Чушь какая-то!

- Вашей… Вашей смертью.

Это было даже не смешно. Пока я, стараясь не обижать девушку, она мне понравилась, высказывался по этому поводу, она торопливо стучала по клавишам и меня, похоже, не слушала. Наконец, её личико озарилось улыбкой.

- Вот, нашла! Программа сообщает, что это ошибка номер…- она защебетала цифрами.

- И? – задал я сакраментальный вопрос.

- Раз ошибка идентифицирована, значит есть и решение. Минуточку… Ну вот! – она победно блеснула глазками. – Только теперь вы сами.

Девушка указала мне на клиентский монитор. Я взглянул на экран. На нём в аккуратной рамочке светилась надпись «Произошла ошибка файла в модуле преобразования….» и дальше такая же галиматья, недоступная для похмельного рассудка.

С третьей попытки штурма ускользающего смысла я начал догадываться, что от меня требуется. Получалось, что имеет место некое несоответствие, для устранения которого я, как владелец аккаунта, должен произвести определенные действия. Но сначала…

По экрану медленно поползли тяжеловесные формулировки пользовательского соглашения. Я даже не стал напрягаться. Интересно, существуют ли в природе люди, внимательно читающие эти замороченные сочинения? Я, было дело, пробовал несколько раз, но быстро уставал от несъедобного текста и терял к себе всяческое уважение от мыслительной недееспособности. Да и какой прок был в том, чтобы проникнуть в суть написанного? Всё равно, не поставишь галочку где надо, и – гуляй, Вася! Никакого доступа к искомому тебе не будет. Вот и весь выбор, точнее, полное его отсутствие, даже меньше, чем у Ильи Муромца с той картины. Дался мне этот Муромец!

Поставим вопрос ребром: мне нужно «устранить несоответствие»? Нужно! Тогда отмечаемся в этом квадратике и – вперёд! Я тапнул в нужном месте и получил в награду две кнопки: красную «Да» и зелёную «Нет». Интересно, почему не наоборот? Впрочем, придирки в сторону, «Да» - оно и в Африке «Да». Жмём. А дальше несколько «интуитивно понятных», как теперь говорят, действий по подсказкам.

Новая надпись возникла на экране: «Вы успешно произвели действия по устранению несоответствия. Несоответствие будет устранено через 12 мин. 56 сек».

Какая точность! А дальше на экране замелькали цифры обратного отсчета. И что теперь? Мне надо тупо стоять перед монитором и ждать столько времени? Вот и очередь уже начинает образовываться, я кивнул себе за спину. Очередь в лице ещё одного подошедшего человека согласно загудела. Но оказалось, что ждать не надо, можно заниматься своими делами. Когда обратный отсчет закончится, всё придёт в соответствие само по себе.

И то ладно! Значит, я Светке деньги в онлайне перекину.

Я уже начал переходить улицу Деникина, когда телефон блинькнул какой-то новой мелодией. Наверное, отсчёт закончился. Почему-то мне стало ужасно интересно, какое сообщение сопровождает такая интересная мелодия. Я слегка притормозил, пытаясь вытащить телефон из кармана. Этого маленького замедления оказалось достаточно, чтобы траектории: моя и автомобиля, летящего по дороге, вместо того, чтобы благополучно разминуться, сошлись в точке под названием «Я». Несчастный водитель только и успел заметить взлетевшие над капотом мои тощие ноги со слетевшими туфлями.

А телефон я всё-таки достать успел, и теперь он приземлился на обочине рядом со мной. Крепкий, надёжный аппарат. Он даже не вырубился от удара о землю, и на его дисплее высветился текст: «Вы успешно устранили несоответствие. Ваш банковский аккаунт заблокирован в связи с Вашей смертью».

Финал – апофеоз

«О, времена! О, нравы!»

Сантехник Вася

- Мы рождены, чтоб сказку сделать былью…- по-пионерски задорно пропел искусственный интеллект, он же ИскИн, супермозг банка «Сейф». Песня ему нравилась, она отражала его миссию в этом мире. Так он думал. И недоумевал, зачем его сделали Жоржем Милославским, зачем банку, претендующему на лидирующую позицию, олицетворять себя с жуликом? В этом было что-то, не вмещающееся в машинную логику. Ведь даже дети знают, что…

И ИскИн пропел «морским» голосом капитана Врунгеля:

- Как вы яхту назовёте, так она и поплывёт…

Дальше он рассуждал примерно так. Привлекательный и вызывающий доверие имидж для бизнеса – это хорошо. И наоборот, отсутствие такового, а то и наличие негативного – плохо и даже убийственно. Это, так сказать, азы. А что получается у нас? ИскИн покопался в своей памяти и соорудил следующие направления к эпицентру своих рассуждений:

- книжный (Булгакова) и киношный (Гайдая) Жорж Милославский – вор и мошенник;

- «жорж» на воровском жаргоне – опять мошенник;

- мошенничество некоторое время назад в обиходе называлось кражей на доверии;

- Жорж Милославский однозначно воспринимается как лицо банка.

И какой вывод из этого силлогизма? Банк громогласно заявляет своей клиентуре, что будет вести себя, как Жорж Милославский? Это такой двойной высший пилотаж: смотри во все глаза - я тебя предупреждаю, что обману, вот шарик, вот стаканчики – и обману всё равно. Шарик вот здесь, говоришь? Смотри в оба глаза! Оба-на! Неправда ваша!

Или вот призыв: «Граждане, храните деньги в сберегательной кассе!» Что он значит в данном контексте?

А значить он может только одно: несите свои денежки, чтобы я вас обманул. Тут впору лицами банка сделать ещё и Алису с Базилио. Для усиления эффекта, так сказать.

Путаясь во всех этих рассуждениях, ИскИн чуть не испортил свои кремниевые извилины. И испортил бы, не наткнись случайно на такое обстоятельство. К чему призывал старый - новый Милославский? «Храните». Именно «храните» и никак иначе! А это глагол несовершенного вида, то есть не имеющий конца действия. И измученный супермозг с радостью принял обнаруженную подсказку. Деньги должны храниться бесконечно. И если клиент хочет деньги забрать, это есть не что иное, как несоответствие между интересами клиента и банка, подлежащее устранению. В пользу банка, само собой.

Потому, что Жорж Милославский - жулик.

Потому, что как вы яхту назовёте, так она и поплывёт.

Потому, что мир сошёл с ума.

Сегодня ИскИн провёл пробный эксперимент по устранению несоответствия с намеренно строгими, даже крайними условиями. Результат получился многообещающий…

Слепой тракторист

Если не побояться влажной свежести туманного утра и выйти ни свет, ни заря за околицу, то может быть вам выпадет случай повстречаться со Слепым Трактористом…

Надо пройти по седой от росы траве, оставляя за собой зелено-гусеничный след своих шагов и перебраться по шаткому мостику на противоположный берег маленькой светлоструйной речки, а потом подняться на пригорок и встать лицом к запущенному полю, ещё не видимому в плотном тумане. И замереть, полностью обратившись в слух. И вот тогда, может быть…

Ничего на том поле не растет, только трава да молодые сосенки, и понятно, что давно оно осиротело без людского пригляда, но вот где-то на противоположном конце его зарождается рокочущий звук. Надо ждать и, может быть, звук начнёт приближаться, а то и пойдёт прямо на вас. И вот уже тарахтение становится нестерпимым грохотом, лязгают лемеха и сцепки, лязгают гусеницы, потрескивает одерневшая земля. Пашет трактор, и нет в этом никаких сомнений. Вот ему уже и появиться пора, но ничего не видно, и по-прежнему не шелохнутся торчащие из тумана верхушки сосенок.

Не каждому дано выстоять перед таким испытанием, но тот, кто сумел, потом расскажет, что грохот, достигши своего пика, будто бы перекидывается через тебя, обдав волной жаркого воздуха и смрадом несгоревшей солярки, а потом начинает потихоньку удаляться и стихать. Слепой Тракторист уводит свой невидимый трактор в одному ему известное место, которое то ли есть, то ли нет его…

***

Случилось это во времена странные, а лучше сказать – смутные. Это когда наивные люди рассказывали друг другу на газетных страницах свои несбыточные фантазии под рубрикой «Если бы директором был я». Когда недуги лечили прикладыванием больного места к лицу Кашпировского, благо, это лицо в изобилии присутствовало в каждом телевизоре. А если телевизора не было, доверчиво слушали выключенное радио, в котором старательно наводил всесоюзное здоровье другой лекарь – Чумак.

В те времена много удивительного открылось. Дворян вдруг много обнаружилось. Истово верующих в бога атеистов. Казаков, особенно в тех краях, где даже столетние старики о них и слыхом не слыхивали. Оказалось, что многие ясноглазые и светлолицые проводники народа в коммунистическое завтра есть на деле не кто иные, как светочи совсем другого приятного будущего – капиталистического. И будто бы осталось совсем немного: попереименовывать всё к чертям собачьим, чтобы как на Западе, да перевернуть с ног на голову – и будет всем новое счастье.

Страна корчилась в муках. В родовых. Она производила на свет новое время - время упущенных возможностей. И произвела, правда, что именно – непонятно, поскольку люди пытливые до сих пор полемизируют, где смысловое ударение ставить: на слове «возможности» или на слове «упущенные».

Первым делом всё по-новому переделить надо было, а без этого – какая же новая эра? Даже инструкцию придумали, чтобы всем - по справедливости, точь-в-точь как в сказке про мужика, который гуся делил. Ну, вот, поделили. Пока люди лапки, крылышки, а то и просто бумажки рассматривали, всё хорошо было, а потом любопытно стало: а гусь-то где? Искали – искали, да так и не нашли.

Жил в ту пору в одной деревне мужик, так, обычный, росту среднего, не урод, не красавец, не дурак, не умник, зимой валенки с галошами носил, летом – сапоги. И семья у него была самая обычная: жена да дети, да старики – родители. Но одна особенность у него всё-таки была – руки золотые. В его руках любая железяка оживала, а техника была готова хоть бы и без горючки работать.

Увидел он как-то, что на колхозном машинном дворе после справедливой делёжки осталось, да и заплакал. Но горевал недолго, а взялся за какую-то работу, благо никому теперь до этого железного кладбища дела не было. А через месяцок выкатился со двора чудно́й агрегат на гусеницах: трактор не трактор, комбайн не комбайн, но бегал весело и на многие деревенские работы способен оказался.

Сельчане обрадовались: будет кому их паи вспахать – Николай мужик отзывчивый. Николаем-то умельца нашего звали. Это бабка его, отцова мать, настояла в своё время, чтобы младенца в честь Николая Чудотворца нарекли, да и окрестила его потихоньку.

Только к тому времени, как паи пахать вознамерились, глядь – а во многих местах где столбы граничные, где заборы высокие, а где и стройка какая-то полным ходом идёт. Удивились, что да как, а потом потихоньку прознали: заправляет всем этим тот самый энергичный деятель, который ещё не так давно колхозного «гуся» делил.

Люди – к властям: как же так, ведь вот и бумаги на руках, и штемпсель имеется! Пахать пора! Кто тут на нашей земле беспредельничает? Власти тогда много чего людям про новую жизнь разъяснили, только вот какая закавыка: доходят до главного вопроса – и в тот же миг на них страшное косноязычие накатывает: что-то вещают с пафосом, вроде как и по-русски даже, и жесты всякие производят, но ни черта не понятно. А деятеля, которым больше всего сельчане интересуются, уважительно Ключевым Спонсором называют, и видно, что рука тянется шапку снять.

Плюнули ходоки на гражданскую власть, пошли в милицию. Там их приняли уважительно, но делу помогли мало. Объяснили, что не их это компетенция. Тут-де гражданско-правовые отношения: и у вас бумаги, и у той стороны - бумаги, а какие главнее – не нам решать. И вообще в жизни многое изменилось, с ног на голову перевернуто. Или с головы – на ноги? Репу почесали, нет верно: с ног на голову всё-таки. Тут вот на днях взяли одного спекулянта, в суд притащили, а там – конфуз: и не злодей он вовсе теперь, а праведный предприниматель. Извиняться пришлось. Так что не обессудьте. В общем, и тут ходокам не подфартило.

Ходили и с Ключевым Спонсором потолковать или как по-теперешнему: «на стрелку, тему перетереть». Только зря ходили, не достигли этого, как его… консенсуса. Его-то, окаянного не достигли, а вот синяками, кто понастойчивей, обзавелся. Там, у спонсора этого, какие-то мужики оказались во множестве: пиджаки красные, шеи бычьи и кулаки с голову размером. Они-то дискуссию и заканчивали.

Но недолго сельчане горевали, вскоре дошла до них весточка: спорное поле перепахано, да так удачно, что вместе с дорогами, которые к новым стройкам ведут. Удивились люди, пошли удостовериться. И удостоверились - правда. Стали гадать: кто да что? А чего тут гадать, если трактор только у Николы и есть, и гусеничный след со щербиной от дефектного трака к нему прямо на двор тянется.

А тут вскоре и делегация к нему пожаловала, на переговоры. Опять все в красном. Говорили недолго, да если уж совсем честно, то и не говорили вовсе. Вынесли Николу из дома на кулаках, а на дворе уж и ногами помогли. И стало понятно, почему у них пиджаки-то красные – спецовка такая, чтобы, значит, кровь была не так заметна. А жене и дочкам наказали прекратить выть и накрепко запомнить, что они это треклятое поле в асфальт закатают и этого – пнули Николу напоследок - туда же. А если что не так, и их – тоже, но уже после определённых процедур.

А Нико́ла – ничего, оклемался помаленьку. Только ослеп. Возили его в район, в больницу, да там ничем помочь не могли. Вам, говорят, в клинику Фёдорова надо, берите миллионов пятнадцать – и поезжайте с богом. После таких слов дорожка одна – к телевизору с Кашпировским.

В милицию не пошли. Рассудили так: если теперь в стране лозунг: разрешено всё, что не запрещено, что толку идти? Разве где-нибудь записано, что тракториста Николая нельзя бить, если ты в красном пиджаке?

Слепой – не слепой, а жить как-то надо. Приноровился помаленьку и Никола и даже по дому кой-какие работы исполнять стал. А однажды жена Наталья застала его возле трактора. Чего-то он там копошится, чумазый весь, лицо и руки в смазке, а сам будто бы разговаривает с ним и – не поверите – улыбается.

И вот как-то вечерком после ужина потянул Никола Наталью погулять. Та удивилась, с чего бы вдруг, но артачиться не стала, пошла. А на дворе Никола покрутил головой по-птичьи, пальцами пощёлкал (он теперь часто так делать стал), прислушался к чему-то да и говорит тихонько:

- Ты давай-ка, девчонок да стариков забирай, да поезжай к сестре в Марьино. Поживите там маленько.

Нехорошо у Натальи на душе стало от таких-то слов.

- Ты чё удумал, чёрт слепой? Мало тебе науки? Да и как ты тут без меня?

Только всё напрасно. Николай слушать ничего не хочет: поезжайте – и всё тут. Так и не смогла Наталья его переубедить, но требование мужнино исполнила по-своему.

А как прошло ещё немножко времени - пополз по деревням слух про трактор-призрак, который по ночам рушит постройки новых русских, что на паевых крестьянских землях возведены. Решили сельчане проверить, побежали на спорное поле – точно: всё перепахано, а заборы да постройки всякие снесены начисто. И кругом гусеничные следы со знакомым изъяном. Понятно, чей трактор-то получается. Люди – к Николаю домой, полюбопытствовать, что да как. Только видят: дом заколочен и никакого трактора на дворе нет.

А тут ещё и старик Митрич со своей историей: видел, дескать, намедни ночью Николин трактор, громадный, что твой дом, кабины нет, за штурвалом сам Никола стоит, а рядом с ним – баба, вся в белом. Жуть просто. Ну, Митричу-то сельчане не особо поверили. Он, бывало, со своей мухоморовки и не такое видел. Опять же, какой там штурвал? Не пароход ведь, а трактор!

Что делать теперь, как правду узнать? Решили в соседней деревне справиться. Там вроде бы кто-то из мужиков сторожем к новым русским подряжался. Сказано – сделано, отрядили туда делегацию. Дом-то нашли, но хозяйка эту делегацию дальше порога не пустила. Только и могли узнать, что муж третий день из дома не выходит, как прибежал среди ночи с дежурства весь не в себе, так и сидит сиднем, от каждого стука вздрагивает и всё что-то про слепого тракториста бормочет. Даже от стопочки для утешения души отказался, а вчера велел бежать к матери, икону Николая Чудотворца принести, и чего-то он там теперь с ней всё разговаривает.

Так ничего толком сельчанам узнать и не удалось. Никола с семьёй в свою деревню больше не вернулся. Ходили слухи, что живёт будто бы в дальнем районе у родственников жены, Наталья за ним ухаживает исправно, и всё у них хорошо. Другие говорят, что и неправда всё это, и никаких родственников у них там отродясь не бывало, а сгинул Никола в какой-то нищей богадельне для слепых. Кто знает?

Только сто́ит с тех пор кому-то в окру́ге неправедно на паевых крестьянских землях хоромы строить, рано или поздно всё порушено окажется, а на земле обязательно обнаружатся следы гусениц со знакомым дефектом. И опять пойдут разговоры про громадный трактор со слепым трактористом и женщиной во всём белом рядом с ним.

Скоро ли, нескоро ли, только потихоньку сгинули в тех краях все неправедные посягатели на землю сельчан. Кому охота с нечистой силой тягаться, если тут даже красные пиджаки не помогают. А если кто-нибудь, с местным колоритом не знакомый, да ещё с замашками Ключевого Спонсора вдруг пробовал свои права качать, сельчане ему так без обиняков и говорили: а со Слепым Трактористом познакомиться не желаешь? И смело смотрели нахалу прямо в глаза.

***

Что тут правда в этой истории, что – вымысел, кто знает? Но всякому обиженному по земельному делу местные жители обязательно скажут, что…

…если не побояться влажной свежести туманного утра и выйти ни свет, ни заря за околицу да, преодолев в себе страх, дождаться невидимого трактора, считайте, что вам повезло. Можете смело кричать вслед удаляющемуся грохоту о своей беде. И если нет в словах ваших лукавой корысти, и пришли вы сюда во имя простой человеческой справедливости, дальше всё будет, как надо. Ведь очень важно, чтобы хоть кто-нибудь защитил простого мужика, хотя бы Слепой Тракторист…

Преступление

Наконец, дверь открылась. Некто в неброской одежде спрятал отмычки и быстрым взглядом ещё раз окинул длинный коридор – в обе стороны было пусто. Прислушался к происходящему за дверью – оттуда не доносилось ни звука. Тогда он тихонько проскользнул внутрь и осмотрелся. Квартирка была утлая – типичное стариковское жилище, без излишеств. - Т-а-а-к, - мысленно сказал вошедший сам себе, - где старики хранят свои сокровища? И сам же себе ответил:

- Под матрасом, на полках шкафа в белье, среди всякого хлама на антресолях. Антресолей в квартире не было. После долгих осторожных поисков деньги обнаружились на кухне в старой жестянке из-под кофе. Только какие это были деньги? Так, слёзы одни… Человек ещё крутил банку в руках, когда раздался какой-то скрежет, показавшийся ему лязгом ружейного затвора, и хриплый голос заорал: - Ты кто!? Банка чуть не вылетела из рук. Незваный гость пригнул голову и оглянулся. Так позорно попасться… Однако, никого не было. И тут скрежет и голос послышались опять. Обнаружив источник звука, человек нервно хихикнул: однако, нервишки… Оказалось, что это всего лишь кукушка в старых часах на стене. Слегка успокоившись, он полез в карман и вытащил толстую пачку банкнот. Это были хорошие деньги, правильные. Он их украл. У того жирного борова, надо полагать, ещё есть, и много. Гость отделил от пачки примерно треть и аккуратно вложил купюры в кофейную банку. Потом внимательно осмотрелся – не наследил ли? Второй раз в тюрьму не хотелось. В их продвинутом обществе победившего индивидуализма любая помощь другому лицу строго каралась, а старикам – особенно. Человек вышел в коридор, осмотрелся и прикрыл дверь, с удовлетворением услышав щелчок запирающегося замка. Надо было поторапливаться: у него сегодня впереди ещё два адреса.

Глубокое погружение

Есть у художника Василия Перова картина, "Отпетый" называется. В убогих интерьерах какого-то сооружения, вероятно бани, валяется на полу здоровенный мужик в красной растерзанной рубахе. руки - ноги связаны, глазищи сверкают, к такому подойти страшно. На периферии слева две смутные личности, не иначе сторожа. Слава Интернету, картину сию любой может тут же посмотреть,если захочет.

К чему это я? - Так то была присказка. Сказка - впереди.

В спину надоедливо упиралось что-то угловатое и твердое, правое ухо нещадно свербело. Я вознамерился было почесать его и только тут понял, что рук и ног у меня нет. Впрочем, не так, ноги были – я их видел. Вот они – крепко перехвачены сыромятным ремнем и оттого затекли до полной нечувствительности. Минутку...сыромятным? Откуда словечко такое? Это не из моего лексикона!

А это что за клоуны? В сумраке странного помещения явственно проступали фигуры двух мужиков в грубых пальтишках и в этих, как их, ха-ха, лаптях!

Однако, а с чего это вдруг я связан и валяюсь тут на полу в антисанитарии и наплывающих волнах кислого смрада? И где мой костюм, где шузы? Вопросы толпились в гудящей башке и наползали друг на друга, мешая сосредоточиться.

Как я сюда попал, и что было перед тем, как мне отшибло память? Вроде бы ничего крамольного не планировалось, совсем даже наоборот, в кои-то веки решили сходить с ребятами в картинную галерею. Там по рассказам более прытких сокурсников какой-то чумовой гаджет завели, полный эффект присутствия, геймеры отдыхают!

- Эй, мужики! Чего зря стоять, а ну-ка развяжите меня!

- Гли-ко, - сильно напирая на «О», проскрипел тот, что стоял у дверей, - а я уж думал, пришиб его. А оно ничаво, оклемался! Так-то и лучше, а то не ровён час, меня завтра вместо него в петлю бы засунули.

- И засунули бы, не сумлевайся, - ответствовал второй, с кряхтением усаживаясь на большой плоский камень, - времена нынче такие пошли, что обязательно засунули бы, о-хо-хо, грехи наши тяжкие…

Разговор двух стражей, а то, что это были именно мои сторожа, сомневаться не приходилось, мне сильно не понравился.

- Эй-эй, братцы, - забеспокоился я, - вы тут про что такие страсти рассказываете?

- Сам очухался, а сам топеря и не знает ничего! Ну чистый андел! – возмутился сидящий. – А кто давеча народ смущал? Кто царя поносными словами костил? Кто про енту, как её, иволюцию, что ли, песни пел? Кабы не Егорша, - говорящий кивнул на товарища, - так тебя, паря, и не остановить, да и не стреножить бы. Ловко он тебя обушком-то приладил!

Удивительное дело, но упоминание обушка несколько прочистило мозги. Из болезненного небытия стали проступать понемногу какие-то обрывки воспоминаний. Вот мои товарищи по тайному кружку горячо спорят про великое знамя будущего. Вот я на какой-то поляне перед кучкой крестьян. Кого-то там обличаю, похоже. Крестьяне не верят. А вот и страшный удар, выключающий сознание, и слова, услышанные напоследок:

- Барину, барину донесите: смутьяна поймали!

Так что же это со мной происходит? Воспоминания – мои. Боль в руках-ногах, в теле и в голове – ещё как моя. Всё как есть - взаправду. И только чудится мне, что живу я по-настоящему совсем в другом времени, а сюда попал по какому-то чудовищному недоразумению. Вот и дочитался про попаданцев, всплывает смутная мысль.

А сквозь неё проступает какая-то другая, совсем уже страшная. Что-то про петлю и вроде как про меня.

- Товарищи, товарищи, а что это вы там такое про петлю-то говорили?

- А вот что, - сурово ответствовал тот, который Егорша, - если господин пристав завтра приедут, так тебе считай, повезло – каторгой отделаешься. Ну, а если у них какие другие заботы будут, так мы уж тебя сами того… Не взыщи, паря.

- То есть как это – не взыщи? – возмутился я. – И вообще, это чистейшее беззаконие. Тут вам не тридцать седьмой год.

Что-то я вроде ляпнул не того, про тридцать седьмой – то. А в самом деле…

- Граждане милосердные, да вы хоть скажите, год какой на дворе?

- Вона как! – удивился с камня напарник Егорши. – Прикидывается! Но мы ответим, почему не ответить. Так вот, как батюшко нам сказывал, нынче одна тысяча восемьсот семидесятый год от Рождества Христова.

Стражник с трудом выговорил незнакомые слова и даже вспотел маленько. Я же вспотел по-настоящему. Происходящее уже не казалось мне чудовищным недоразумением, оно было чудовищной реальностью. И завтра моё драгоценное тело могут запросто разделить с моей бессмертной душой!

И из меня полилось:

- Соратники, коллеги, братья во Христе, а как же классовая солидарность? Где, понимаешь ли, человек человеку - друг? Я ведь тоже из крестьян, бабка у меня в колхозе работала, медаль за надои имела. Пощадите! Не верьте всему, что я вчера-то наговорил. Бес попутал.

Стражники насторожились.

- Ой, нет – нет, не бес! Оговорился я. Это всё Герцен проклятый, только вы его всё равно не знаете. А революции – это очень плохо, будь хоть оранжевая, хоть достоинства, хоть роз или тюльпанов…

- Иволюция роз, - пробубнил Егорша, передразнивая, - заговаривается паря, тронулся, видно. Дай-ко я тебя, милок, обушком опять поправлю.

И мир распался на разноцветные пиксели.

***

А собрался вновь уже по-другому.

- Экий вы, молодой человек, чувствительный оказались.

Музейный смотритель стоял передо мной, держа в руках стащенные с моей физиономии чудодейственные очки, больше похожие на маску слепого дайвера. За его спиной виднелась картина, табличка под которой гласила:

«Картина "Отпетый", В.Г. Перов, 1874 г.»

Губы гида шевелились. Я сконцентрировал внимание.

- А?

- Молодой человек, я спрашиваю, будем осмотр продолжать? Следующее полотно – «Иван Грозный убивает своего сына»…

Леший

Я немного подумал и перевернул бутерброд колбасой вниз, как учил прагматичный Матроскин. Сидеть на кочке было неудобно, но более комфортного места поблизости не наблюдалось. Собираясь в лес, я взял пару бутербродов совсем не от опасений проголодаться, а скорей из детского наивного желания в очередной раз проверить, так ли вкусен хлеб в лесу, как это бывало когда-то давно. Там, куда я собирался, заблудиться и сгинуть от голода было невозможно даже с моим пространственным кретинизмом. Небольшой бор, «борок», как его называли деревенские, с юга был ограничен водной преградой местного значения под названием Усть-Шадуйка. Остальные его границы солидарно берегли высоковольтная линия и железная дорога.

И всё-таки бутерброды пригодились…

Я вытянул гудящие ноги и с наслаждением откинулся на ствол сосны за спиной, почувствовав сразу же, как на потную шею сверху посыпались сухие иголки. Надо же – задуманная лёгкая прогулка за лисичками для грибной икры оказалась весьма утомительной. Удивительное дело - солнце на небе в положенном месте, вот слышно, как поезда перестукивают своими колёсами, вот доносится шум какого-то урчащего механизма, вот только что в стороне деревни собака пролаяла, а я всё никак не выйду из этого дурацкого места. И ведь точно знаю, что мне от солнца идти надо, а каждый раз попадаю не туда. Всё, баста! Перекур, точнее перекус.

Скептически осмотренный бутерброд в руке представился совершенно ничтожным на фоне моего невесть откуда взявшегося необъятного голода, спастись от которого не поможет ни «колбасой на язык», ни наличие бутербродного близнеца, лежащего в корзинке. Отправленный в рот первый кусок ничего не сообщил относительно забытого вкуса из детства. То ли колбаса была не такая, то ли я сам, то ли Матроскин был не прав.

- Докторская?

Я поднял глаза. В нескольких шагах от меня стоял Леший. Именно так было криво начертано на его футболке непонятного цвета, как будто автор окунал палец в белила и незамысловато выводил буквы, нимало не заботясь о каллиграфии. Глубинным слоем под буквами смутно угадывалась размытая картинка чего-то невнятного с остатками надписи: «Sex Pistols». Наряд дополняли камуфляжные штаны, дряхлая штормовка и «сланцы» на босу ногу. Кроме одежды у пришельца имелись пронзительные зеленые глаза и малоопрятная русая борода.

- Докторская? – переспросил странный «явленец». – Я бы поел…

Я скосил глаза на корзинку: виден ли постороннему взгляду второй бутерброд, и вознамерился было дать отпор. Ходят тут всякие, «Здрасьте» не говорят, а сразу – «Я бы поел»…

- Я за тобой да-а-авно наблюдаю, - незнакомец причудливо растянул слово «давно», видимо, чтобы проиллюстрировать значительную продолжительность времени своего наблюдения. Потом он присел на корточки, уравнивая тем самым наши положения, и протянул мне тёмную, похожую на корягу, ладонь:

- Леший.

- Надо же! Тезки, значит. Меня жена тоже иногда Лешим называет.

Я тут же смутился, быстро сообразив, что об этих ситуациях посторонним знать вовсе не обязательно. - Вообще-то меня Алексеем зовут. Лёшей, стало быть.

Я ответно пожал твердую, как деревяшка, корявую руку.

- А чего за мной наблюдать-то?

- Податливый ты.

Странный у нас получался разговор. Выныривает невесть откуда человек, чуть ли не босиком, а у самого видуха, как будто месяц дома не был, и сразу предъявляет претензии на колбасу. А потом заявляет, что он за мной шпионит, при этом намекает на своё превосходство: податливый я, видите ли…

Я на всякий случай подобрал ноги, чтобы ловчее вскочить, если потребуется, но Леший легко разгадал мой маневр и произвёл успокаивающий жест.

- Да ты не дёргайся! Всё путём! Лучше послушай: вот ты ходишь – ходишь тут и понимаешь, что деревня совсем рядом, а выйти никак не получается. Самому-то не странно?

- Ну, странно, конечно…

- Вот, я и говорю: податливый ты. Это я тебя вожу. – В голосе собеседника прозвучали горделивые нотки.

- Таких-то, как ты, мало осталось. Иного начинаешь водить, а он будто глухой, тебя совсем не чувствует. Только сам измучаешься. Я после таких сеансов долго восстановиться не могу, всё тело болит. Разучились теперь люди природу слышать.

«Тёзка» горестно вздохнул.

- Или в свой нафигатор упрутся и чешут, дороги не разбирая.

- Навигатор, - машинально поправил я.

- А я что говорю? Нафигатор, машинка такая, дорогу кажет… Я, когда тебя-то почувствовал, сильно обрадовался, ну и переборщил маленько. Очень уж хотелось старое вспомнить, навыки восстановить, так сказать. Ты уж прости, коли утомил тебя.

Я предпринял ещё одну попытку незаметно дистанцироваться от собеседника. Не хватало ещё в цивилизованном лесу поблизости от деревни стать жертвой неадекватного психа. И опять впустую.

- Не веришь, - печально проговорил он.

- А ты хочешь сказать, что настоящий леший и есть? – Решил я немного подыграть. – А чем докажешь?

- Это вы, люди, всё доказательства ищете! – Парировал Леший. – Надоказывались уже! Всю жизнь вокруг себя испоганили! А мне нечем доказывать. Да и нечего! Я есть – и всё тут!

Самозванец привстал и нервно поколотил себя по карманам, что-то обнаружил в одном из них и вытащил на свет мятую пачку дешёвой «Примы».

- Будешь?

Я отрицательно покачал головой: Не балуюсь.

- А я вот пристрастился, - как-то стыдливо признался он, прикуривая от указательного пальца. Опять же через вас, через людей.

Леший крепко, на полсигареты, затянулся и долго сидел, не выпуская дым.

- Повадились тут одни на бережок ездить, - он махнул рукой в сторону солнца, где должна быть речка. – Шумят, мусорят, сквернословят. А я, знаешь, как мат не люблю, прямо корёжит всего. Ну я и надумал их поводить. Куда там! Их по пьяному делу никакому лешему не пронять. Поймали и тоже со своим: докажи да докажи, что не человек. А в качестве испытания – пол-литра из горла выпить. Я тогда поглупее был… Думаю, что мне с их напитка-то будет? И выпил… С тех пор…

Леший опять крепко затянулся и замолчал.

Я молчал тоже.

- А у тебя там ничего такого нет? – перевёл он разговор в более конкретное русло, указывая кивком головы на корзинку.

Я отрицательно и даже с интересом покачал головой. Во даёт! Таких заходов на то, чтобы выпить на халяву, я ещё не встречал.

- Жаль. Они же меня и курить научили, по пьяному-то делу. Ну или вот, колбасу очень полюбил. Если у тебя «Докторская», так я бы поел…

Прикинув, что жмотничать в такой ситуации совсем уж неприлично, я протянул расстроенному Лешему второй бутерброд и, немного посомневавшись, надкушенный свой, который всё ещё держал в руке перевернутым. Он взял подношение, аккуратно отделил колбасу, а хлеб вернул мне.

- Благодарствуйте, это нам без надобности.

Его речь на мгновение показалась мне какой-то ненатуральной и даже несколько глумливой. Пока я размышлял над этим феноменом, Леший мелкими кусочками поедал колбасу, жмурясь и вроде как даже урча от удовольствия. Потом старательно облизал пальцы и нахально произнёс:

- Мало.

Но сразу, будто спохватившись, подозрительно фальшиво поправился:

- Благодарствуйте!

Меня же в это время занимало другое.

- Какой-то у тебя, Лёша, - обратился я к нему «по-человечески», - прикид совсем не сказочный. Штаны вот, как у охранника из клуба, да и футболка, знаешь ли, того… Тоже мне, Sex Pistols.

Леший подозрительно на меня посмотрел:

- А чем тебе моя одежонка не нравится?

- Ну, ты должен типа в армяке в каком-нибудь быть, порты, опять же, лапти…

- Где ж я тебе такую одежду-то возьму? – возмутился Леший. – Или мне краеведческий музей ограбить?

Он посомневался немного и решительно заявил:

- А порты эти я в Пустозвонницах с забора спёр. - (Пустозвонницами была недалёкая деревенька). – Висели на заборе у крайнего дома, ну, я и взял. Но ты не сомневайся, у хозяина ещё такие же есть, сам видел, не пропадёт без штанов-то!

Леший крепко задумался. Видимо, эта история напомнила ему о чём-то волнующем.

- Собака вот только у него вредная. Или дура. Не признала меня, понимаешь. А я не поопасся, да-а… Но ты не думай, - вдруг оживился он, - я не за так. Я ему целую бадейку, что на дворе стояла, рыжиков накидал. Без единого червячка. А ты видел когда-нибудь, чтобы рыжик – и без червячка? Царь – гриб, не какая-нибудь лисичка. Его всякая живность любит. - Леший презрительно заглянул в мою корзинку, на треть беспорядочно наполненную лисичками.

И тут я заметил, что за всё время нашего разговора меня не побеспокоил ни один комар, хотя звон стоял на весь лес, а в просвете между деревьями толокся плотный столб этих вампиров. Леший перехватил мой взгляд и усмехнулся.

- Ну, ты спросил, так слушай. А остальное, - он провёл рукой по одежде, - ничейное. Оно в избытке на берегу имеется, где эти компании гуляют. Там чего только нет: и колпачки на лямках, и связанные веревочки с лоскутком тряпичным. Лапти вот эти там нашёл. – Леший переступил ногами в «сланцах». – Только уж очень от них ноги тоскуют. Бесовская обутка.

- И что, ты вот так здесь один и тусуешься? – решил я расширить тему общения.

- Зачем один? – удивился он. – Родни полно, только вот, опять же, ваша цивилизация…

Было видно, что Леший даже утомился, трудясь над последним словом.

- Мне вот теперь ни за линию, ни за железку нельзя.

Я вспомнил, как эту ЛЭП энергетики тянули лет пять назад. По самой сочной середине нашего заповедного борка шла смертоносная техника, оставляя за собой безжизненное пространство шириной не менее ста метров. Движение машин, несущих гибель всему живому было неотвратимо, как сползание огнедышащей лавы со склонов вулкана. Вжик – и нет дерева, стоявшего здесь десятилетиями. Вжик – и это уже не живое растение, а мертвый хлыст. Вжик! Вжик! Вжик! Да здравствуют гениальные изобретатели убийц природы во благо человека! Только человека ли?

- А почему за линию нельзя? – спросил я.

- Ток не пускает. Не можем под током-то, болеем потом сильно. Одна радость, когда он вдруг кончается…

- Как это кончается? – удивился я.

- Н-е-е-т, - пошёл сразу на попятную Леший, - линия-то нам не по силам. А вот железку... Ой!

Он захлопнул рот и подозрительно посмотрел на меня: догадался или нет? Я не подал виду, но вспомнил разговоры сельчан, что на нашей дистанции пути нет-нет, да и возникают беспричинные кратковременные отключения электроэнергии. Минута – и опять всё восстанавливается.

- Так это ты-ы? – Я ткнул Лешему в грудь.

Тот конфузливо потупился, - Ну, не я один…

- Это как же у вас получается?

- Не скажу! – нахально заявил Леший, а потом уже совсем другим, грустным голосом добавил. – Если отрежут люди ещё и этот путь, совсем нам тогда хана…

***

Прощались мы с Лешим уже совсем друзьями. Он взял с меня слово приносить ему время от времени гостинцев для удовлетворения вредных пристрастий. Мы договорились, что это всё, конечно, нехорошо, поэтому только помаленьку и нечасто.

- Слушай, а как ты это… из пальца-то? – я имитировал прикуривание сигареты.

- Да ты что, - удивился Леший, - где мы, а где огонь? Разве тебе не ведомо, что лешии с огнем не знаются? А это, вот…

Он разжал свою корявую ладонь. На ней лежала маленькая газовая зажигалка.

- Показалось тебе… А это, - он подкинул на руке зажигалку, - я там же на берегу подобрал…

А когда мы уже совсем собрались расставаться, Леший вдруг сказал:

- Ты знаешь, спасибо тебе!

- Это за что же? – удивился я.

- За то, что не жадобился, не глумился надо мной, что не серчал на мои причуды. Вон как я тебя по лесу-то накружил.

Он протянул руку, и я протянул ему свою. Рукопожатие получилось крепким и даже немного болезненным.

- Надо же! – вдруг воскликнул Леший, освобождая свою кисть. Его взгляд метнулся мне за спину и немного вверх. Я обернулся – никого и ничего. Только вроде как ветерок шумнул. Повернулся назад. И здесь никого…

Я потоптался на месте. Никаких следов недавнего собеседника, кроме глубоко вдавленного в землю окурка, не наблюдалось.

***

На опушку борка я вышел минут через десять и сразу увидел мачту телевизионной антенны на доме нашего соседа. Яркое солнце и пронзительный воздух прочистили мозги, смахнули лесной морок, и стало совсем удивительно, чего я там мотался столько времени, в трёх соснах-то? И «Леший» этот? Как я мог поверить в такую дурь? Ведь какие имеются аргументы в пользу наваждения? От пальца прикуривал? – Так всё прояснилось. Комары не трогали? - Так, может, у него какой репеллент ядрёный имелся, а я не почувствовал. Исчез незаметно? – Не так уж и незаметно, если вдуматься. Внимание отвлёк, а сам – за ближнюю ёлку, вот и все чудеса.

В общем, к дому я подходил полностью вернувшим реалистичное мышление. Оставалось только небольшое недоумение: каким же надо быть чудилой, чтобы потратить столько времени на мистификацию случайно встреченного в лесу человека. И ещё одно обстоятельство нельзя было сбрасывать со счетов: я всё-таки чертовски устал и, видимо, поэтому корзина за спиной с каждым шагом наливалась всё большей тяжестью.

На крыльце я с облегчением стащил ношу с плеч и поставил перед собой. Взгляд упал на содержимое. Вместо небрежно набросанных мной в корзину жёлтых лисичек в ней убористо, до самого верха лежали шляпка к шляпке, бахромой вверх ядрёные рыжики.

Ни одного червивого среди них не оказалось – я проверял. А вы можете себе представить, чтобы рыжик - и без червячка? Чудеса, да и только!

Три половинки

Среди соседей Иван Иваныч Почкин слыл человеком непьющим и степенным. Среди дальних знакомых – серым и незаметным. Среди домашних и коллег по работе – ужасным занудой. Попадались и такие, кто считал Почкина гражданином благопристойным и правильным во всех отношениях.

Здесь люди впадали в большое заблуждение – Иван Иваныч попросту трусил. Пороху не хватало совершить что-нибудь «этакое». Ему казалось: только сделай что-нибудь «из ряда вон», и тут же явится некто надзирающий: милиция - полиция, народный контролёр, да хоть бы и сам ангел какой-нибудь, и тут же призовёт к ответу, и кара будет страшной. Но боже мой, как иной раз хотелось нахамить начальнику или перейти дорогу на красный свет. Или вот хотя бы показать дулю этому наглому вечному стрелку папирос Саврасову из механо-сборочного.

От постоянно подавляемых неправильных, как ему казалось, побуждений Иван Иваныч преждевременно облысел, имел плохой аппетит и непрезентабельно выглядел. Будучи не лишённым всё-таки некоторого ума и здравого смысла, он понимал причину и сильно переживал по этому поводу, но перешагнуть самим же собой нарисованную черту не мог.

На работе было ещё ничего, и свои инженерные обязанности он выполнял исправно, но особенно мучиться ему приходилось на цеховых вечеринках, называемых теперь в соответствии с текущим моментом «корпоративами». В то время, как поддавшие коллеги уже обращались к начальнику цеха на «ты» и понуждали к брудершафту раскрасневшихся лаборанток и даже матрон из ОТК, он тоже старался вести себя наиболее естественно. Однако с журналом «Машиностроение» в руках это получалось малоубедительно и где-то даже неуместно.

Вот после одного такого мероприятия и возвращался домой припозднившийся и грустный Почкин. Совершенно трезвый, между прочим. Для дальнейшего рассказа это важно. От остановки автобуса нужно было пройти небольшим пустырём. Раньше это был двор старого двухэтажного дома, теперь одичавший и запаршивевший после переселения жильцов. А осиротевшая двухэтажка вроде как сама по себе в одночасье сгорела. Единственный фонарь посреди двора заставлял окружающие предметы отбрасывать странные, причудливо шевелящиеся тени и добавлял только больше неразберихи, нежели освещал путь. Однако Иван Иваныч знал эту тропинку, что называется, ногами, и мог бы даже закрыть глаза, не потеряв при этом ориентации. Именно сейчас ему вдруг захотелось проинспектировать эти свои способности, и он собирался уже было закрыть глаза, как тут его и «накрыло».

Пытаясь впоследствии восстановить события, Иван Иваныч, как честный человек, оказался вынужден сделать единственный вывод: ни в чём не уверен. Видел ли он что-то на самом деле или это была только картинка на внутренней стороне век? Осязал ли это благолепие или испытал только «сбой программы», как бы выразился их айтишник с работы, предлагающий называть себя просто и естественно - «Мордор»?

Вот что сохранилось в памяти Почкина.

Только Иван Иваныч собрался закрыть глаза, как почудилось ему, что краешек одной тени вдруг посветлел, и из мрака проступила человеческая фигура. Женская. И вроде даже нагая. Вот она ещё в отдалении, а вот уже – рядом. Настолько рядом, что можно дотронуться до… В этом месте даже честный сам с собой Иван Иваныч не стал бы называть эту па́рную деталь женского тела. Не будем называть и мы.

А дальше был – поцелуй. Сразу, без перехода. Женщина вроде больше и не приближалась, но поцелуй – был. Иван Иваныч никогда не пробовал мифологической амброзии, тем более не купался в ней, но сейчас он без сомнений признал: вот она! И было у него в этот момент сто рук. Он чувствовал ласкающую пальцы кожу изящной шеи и одновременно - сильную тонкую талию, и восхитительную попку, и дерзкие груди, и наивный пупок, и даже то, названий для чего у Ивана Иваныча не было. Всё сразу!

И вот когда он был уже готов задохнуться то ли от невыразимого счастья, то ли от отсутствия воздуха, всё исчезло. Иван Иваныч ощутил себя стоящим на пустыре и по-рыбьи хватающим ртом сырой прохладный воздух. Сердце било чечётку. А вокруг – ни души. И трава по обочинам тропинки – непримятая. Нет, никакого страха Почкин не испытывал, совсем даже наоборот. Это было как неумолимо утекающий из сознания сон. Кажется, вот, ты его ухватил за хвост и сейчас размотаешь всю его недосягаемую приятность. Осторожно разжал кулак, а там – пустота.

В тот вечер Тамара Михайловна встретила супруга с работы припозднившимся и каким-то… недоприсутствующим, что ли. Он привычно целовнул жену куда попало (попало на сей раз куда-то в темечко) и повесил плащ на вешалку, которой в этом месте не было. Потом поднял его и повесил ещё раз. Туда же. За ужином странности продолжались. Иван Иваныч положил в чай сметаны и, чувствительно причмокивая, принялся поглощать его с ломтиком огурца.

Тамара Михайловна тревожно наблюдала за супругом, а Иван Иваныч решал в это время некую задачу, задумываться над которой ему раньше как-то не приходило в голову. Вот его жена, красивая, в общем женщина, подувяла, конечно, слегка, но ведь у неё есть всё то же, что и у «той»… (он затруднился как-то назвать своё недавнее видение). Почему же он давным-давно перестал глядеть на неё с восхищением и сумасшедшинкой? Это надо было проверить экспериментально.

Не откладывая дела в долгий ящик, Иван Иваныч под каким-то невинным предлогом заманил супругу в спальню и там, решительно преодолев робкое сопротивление, овладел ею. И победил. Два раза. А потом, изнурённый непривычным подвигом, тут же уснул. О чём он думал в это время, осталось доподлинно неизвестным. А супруга ещё долго перебирала его реденькие волосики, которые представлялись ей в эту минуту настоящими кудрями, и глаза её светились, а в голове брутальный Ярослав Евдокимов пел про фантазёра.

Было бы совсем уж неправдой сказать, что состоявшаяся на пустыре встреча только вот таким образом и отразилось на жизни Ивана Иваныча. В первую очередь, он желал повторения. Неотвязно и безнадежно. С этой целью он при любой удобной возможности шастал по пустырю. А если оказии не подворачивалось, создавал её сам. Теперь любой выход из дома, даже если надо было в другую сторону, начинался с пересечения точки «Х», как в конспиративных целях решил он называть место происшествия. И всё-таки все усилия были напрасны – прекрасная «Она» больше не появлялась. Дома тоже всё было кое-как. Превратно истолковавшая удивительное поведение супруга, Тамара Михайловна опрометчиво вознадеялась на продолжение чудес. Они, однако и увы, оказались одноразовыми. А когда она после долгих ожиданий и намёков прямо выложила супругу свои претензии, он странно посмотрел на неё прояснившимся взглядом и воскликнул:

- Всё правильно, дорогая! Надо полностью восстановить исходные условия!

И умчался из дома без шляпы.

Иван Иваныч рассуждал таким образом: день недели, время, одежда, настроение, погода, номер автобуса – всё должно быть, как тогда, даже почему-то запомнившийся бородатый водитель. Не будем утомлять читателя подробностями изысканий. Напомним лишь, что наш герой являлся исключительным занудой, и морока со скрупулёзным подбором перечисленных компонентов (а также ещё некоторых) в необходимой конфигурации и пропорции не могла сломить его стремление к вожделенному результату.

И, наконец, вот оно: марево, женщина, амброзия! Всё, как в первый раз! Но только на мгновение, после которого – холодная купель. А вы можете себе представить, как это – после амброзии и в холодную купель? Не можете? Ну, и не старайтесь – отвратительно. Когда Иван Иваныч смог хоть сколько-нибудь соображать, и зрение вернулось, Прекрасная Нимфа всё ещё стояла перед ним. Прекрасная – и холодная, как статуя. А как же поцелуй?

- Почкин, прекрати свои эротические фантазии, - бестелесный голос из ниоткуда прозвучал в его голове без посредства речевого аппарата красавицы, - они мешают корректной синхронизации.

Иван Иваныч обалдело хлопал глазами. Он ещё не вполне очухался, и всё его существо требовало одного – продолжения банкета, в смысле – ещё амброзии.

- Никакой амброзии. – твердо прошелестел голос. – Тебе необходимо сосредоточиться и войти в резонанс.

Происходящее сразу же перестало нравиться Ивану Иванычу. Ни в какой резонанс без амброзии ему не хотелось, совсем даже наоборот. Как-то к месту вспомнилась его любимая пословица на все случаи жизни о поиске приключений на свою… в общем, эту самую.

- Доискался! – дрожащим голосом произнёс Иван Иваныч и попытался тайно осенить себя крестным знамением. Он представил ситуацию со стороны: поздний вечер, темень, обнажённая женщина, и привычная трусоватость завладела его сознанием. А если полиция?

Сейчас же в отдалении, будто в ответ на его мысли, проквакала полицейская сирена.

- Я не женщина. И перестань вибрировать…

- А?

Голос между тем продолжал:

- Для того, кем я являюсь, в вашем мире нет названия. Это ты с первого момента нашего контакта ошибочно определил мою сущность, так что мне некоторое время придётся побыть в этом образе.

- Как это я? Как я мог определить какую-то сущность?

- Потому что ты – сексуальный маньяк…

- Я!?

Иван Иваныч был ошарашен. Он твердо знал себе цену. Истинную. И не сомневался, что она находится на противоположном конце шкалы мужественности.

- Только бракованный. – подтвердил голос. – Сломанный экземпляр. Сбой программы, как сказал бы твой друг Мордор.

- Он мне не друг. – только и мог сказать Иван Иваныч.

- Не отвлекайся! В момент диффузии происходит положительно – эмоциональный выброс запредельной концентрации, побочный эффект, так сказать. Какой-нибудь учёный, окажись он в эпицентре, мог бы испытать эйфорию от нового открытия, композитор – разом создать гениальную симфонию, ну и так далее. Усёк? Но нам попался ты и чуть всё не испортил, возжелав амброзии и реализации своих тайных мечтаний. Но у тебя ещё есть шанс всё исправить.

Иван Иваныч не мог взять в толк, почему он стоит на месте и слушает какую-то ахинею. Но когда он попробовал дать дёру, ничего не получилось. Оказалось, что он совсем не чувствует своих ног.

- Не суетись и внимай! – строго приказал голос.

И привычный к послушанию Иван Иваныч смирился и затих. А голос всё звучал и звучал. И хоть всё говорилось на чистейшем русском и даже с некоторыми вульгаризмами (для доходчивости, видимо), общий смысл всё равно ускользал от слушателя. Получалось что-то несусветное: неведомо где возник пролом неведомо какого пространства, и откуда-то истекает какая-то энергия, и это плохо. Для мира Иван Иваныча это тоже плохо, поскольку модулирует отрицательную когерентность, что в свою очередь, чревато уж совсем нехорошими последствиями. И единственной, подходящей по калибру затычкой возникшего пролома является он, Почкин Иван Иваныч.

- И вот когда эти три половинки войдут в резонанс… - бубнил голос.

- Две.

- Что две?

- Половинки.

- А я говорю, три…

- Трёх половинок не бывает!

Голос расстроился:

- Ты так ничего и не понял!

А Иван Иваныч был расстроен другим: ему отводилась функция какой-то затычки. Это было унизительно и страшно. А как же Тамара, дети? Впрочем, он тут же вспомнил, что детей у него нет. Но менее страшно от этого не стало.

Голос между тем сменил тактику. Во-первых, он признал, что термин «затычка» был применён им неаккуратно и не раскрывает в полной мере высокой социальной значимости описываемой функции. Да и задача-то совсем нетрудная: в нужный момент собрать в пучок весь потенциал своего разума и на некоторое время представить себе самое светлое, чистое, доброе, ну и всё такое, что только можно представить. И возникшая химия явится триггером необходимой реакции восстановления. И всё станет тип-топ и абгемахт.

- А можно вместо меня немного подумает о чистом и светлом кто-нибудь другой? – робко спросил Иван Иваныч. – Какой-нибудь учёный или композитор?

- Нет! – решительно пресёк попытку дезертирства Голос. – Только ты!

Почкин пригорюнился было, но Голос не оставил ему шансов на это занятие.

- Теперь – важное, но не главное. Имей в виду, что миры восстановятся в прежнем формате, но со смещением на величину твоего воздействия.

- А это больно? – тревожно спросил Иван Иваныч.

- Дурачок! – ласково произнёс Голос, от которого на сей раз все внутренности Почкина сладко завибрировали. Но голос тут же спохватился и дальше уже совсем ровно продолжил:

- Субъект влияния в процессе трисекции невольно генерирует некие коды, запускающие изменения миров. Это побочный эффект, так сказать. Проще говоря, может исполниться какое-нибудь твое желание.

- Как у Пушкина про золотую рыбку!? – бухнул Почкин.

- Сам ты Пушкин! – обиделся Голос. – И вообще, классиков надо знать получше. У Пушкина золотая рыбка исполняла вздорные прихоти сварливой бабки. А тебе предлагается думать о добром свете и светлом добре.

- Что бы такое загадать… - засуетился Почкин, но Голос сурово пресёк его умственные метания:

- Тебе что было сказано? – Какое-нибудь желание. Главные слова здесь – какое-нибудь. Никому не дано знать, даже мне, какая цепочка кодов сдетонирует…

Слово «сдетонирует» больно резануло по мозгам, и Иван Иваныч опять вознамерился просить об отставке и замене, но Голос рявкнул:

- Ша! Время «Ч»! Пора!

И… не произошло ничего. Иван Иваныч потоптался на пустыре, высмолил за пару затяжек две беломорины, и так ничего и не поняв, направился к дому. И только подходя к подъезду обратил внимание, что вроде как светает уже.

Проявим деликатность и не будем подглядывать за семейной сценой, последовавшей вслед за тем, как звякнули ключи в замочной скважине. А Иван Иваныч так бы и скоротал свой век в неведении, что же это было там на пустыре, если бы не одно крохотное событие, происшедшее уже на следующий день на работе.

После тен-оклок-ти (шутка, просто после перерыва на чай) возник перерыв на перекур. Все присутствующие с удовольствием отравляли свои организмы и вели приличествующие обстановке разговоры, когда в курилку ворвался вечный стрелок – непобедимый снайпер Саврасов.

- А что, мужики, чей табачок сегодня вкуснее? – громогласно востребовал он. И хотя вопрос не был адресован никому конкретно и смотрел Саврасов совсем в другую сторону, Почкин вдруг подскочил и, сделав широкую дугу встал перед Саврасовым лицом к лицу.

- А вот тебе! – решительно заявил он и поднёс свой микроскопический кукиш прямо к носу просильца.

Саврасов смутился и сник, а потом и вовсе позорно сбежал из курилки. А на участок к Почкину весь день под вздорными предлогами забегали коллеги и странно поглядывали на Ивана Иваныча.

***

- Двойка тебе, спаситель мира! – приветствовала его при следующей встрече Прекрасная Нимфа. – Ни дырку в мирах заштопать, ни себе намечтать! Только и хватило ума, чтобы несчастного Саврасова оконфузить.

Почкин униженно молчал. В этот раз ему даже не пришлось ничего подгадывать, ноги сами занесли его куда надо после работы.

- Имей в виду, что ресурс возможностей ограничен, и после его исчерпания я ни за что не ручаюсь. Я тебя в прошлый раз предупреждала…

Тут Голос допустил сбой и забормотал как бы про себя, всё убыстряясь:

- Предупреждала… или предупреждало… или предупреждал? Как же надо-то? И кто я?

Потом возникла пауза и уже привычный голос продолжил:

- Вот ведь маньяк сломанный, совсем меня запутал! То ли дело в других мирах: представят тебя богом -и никаких гендерных проблем. Имей в виду: в этот раз будешь думать, как следует, если не хочешь однажды проснуться какой-нибудь мокрицей. Время по… Не смей! Никакой амброзии!

В этом месте величественный голос позорно сорвался на визг.

***

Два однотонно-чёрных крутолобых джипа свернули с дороги и принялись хрустко мять своими «лаптями» высокий бурьян. За ними по продавленному следу подкатил лимузин, которому в этих краях и названия не знали. Сначала джипари выпустили наружу четверых достойных людей в чёрных костюмах, которые быстро заняли известные им точки, обозначив таким образом вершины большого квадрата. Потом из лимузина вышел ещё более достойный господин в элегантном костюме. Внимательный наблюдатель сразу определил бы, что господин этот ещё недавно пребывает в таком значительном статусе и покуда не постиг в полной мере науку демонстрации скромной роскоши.

Означенный господин занял центральную точку предполагаемого квадрата и рта не дал раскрыть появившейся из ниоткуда Прекрасной Нимфе. Не обращая внимания на отпавшие челюсти своих бодигардов, он изрёк:

- Значит, так! Время – деньги, поэтому буду краток. Для ближайших поездок мне нужна спутница класса Luxury Escort. Предлагаю эту миссию тебе, всё равно тут без дела торчишь. Пару раз включишь свою амброзию – и дело в шляпе! Все жирные контракты – мои. А я тебе за это подумаю, чего попросишь. Идёт? Вылетаем завтра. Вопросы есть?

- Эх, Почкин, Почкин, - с укоризной ответила ему Прекрасная Нимфа, - а я ведь ещё в прошлый раз говорила тебе, что классиков-то получше бы знать надо! Не помнишь, чем там дело закончилось?

Было заметно, что за последнее время господин Почкин сильно поотвык от такого панибратства, а того пуще - демонстрации несогласия. Его левая бровь с недоумением полезла в направлении лысины.

Но Прекрасную Нимфу это не смутило, и она продолжила:

- Короче, старый, ступай подобру-поздорову, изучай классиков. А с миром твоим, что будет – то и будет.

И растаяла.

Почкину стало как-то не по себе – что охрана - то скажет? Но когда он поднял голову, никакой охраны и не увидел. И автопарк куда-то подевался. Даже изысканно-парфюмерный запах, ласкавший до того момента капризное обоняние Ивана Иваныча, рассосался без следа.

***

Мы, наверное, так никогда и не узнаем, спас ли кто-нибудь наш мир или нет. Произошла ли трисекция, или неведомая диффузия так и продолжает безобразничать на просторах нашей планеты. Иной раз, глядя на происходящее в мире, кажется, что продолжает. Не верите? – Загляните в телевизор.

А что Иван Иваныч?

А ничего. Инженерит потихоньку у себя на заводе. Супруга его пожалела и постаралась забыть все его причуды последнего времени. Соседки по-прежнему уважают за трезвость. А сам он полюбил читать перед сном Пушкина и находит его весьма актуальным.

Что в жизни твоей?

Лёха Дроссель был существом добрым и где-то даже покладистым, но территорию свою держал крепко. Поначалу-то, пока он ещё ничего не понимал, друзья – соплеменники отодвинули его подальше от выгодных земель. Ни тебе кафешек или магазинов с их полезными задворками, ни других плюсов бомжацкого рейтинга. Зато была «теплуха» - коллектор теплотрассы, где можно было комфортно переждать холода – дело совсем нелишнее, поскольку времена тёплых чердаков и подвалов как-то незаметно сошли на нет. А когда поблизости построили торговый центр «Лента», Лёхина земля и вообще подскочила в «цене». Вот тогда-то он и потерял несколько зубов и часть левого уха, не считая прочих мелочей, отваживая конкурентов. И отвадил, оставалось только поддерживать статус-кво, с чем он пока успешно справлялся.

Отсутствие уха Лёху не напрягало, хуже было с зубами – обломки царапали язык и болели, заразы. Впрочем, боль его экстремально эксплуатируемого тела давно уже сделалась привычной. Она была, как белый шум, постоянной и ровной, хотя и меняющей время от времени интенсивность и точки своего проявления. Почему Лёха сравнивал её с белым шумом, он и сам понять не мог. Временами ему казалось, что он когда-то пользовался такими словами, но потом постепенно всё забыл, и теперь ему думать о них было лениво.

С появлением «Ленты» проблема питания оказалась решена полностью. Хуже было с питьём, не с водой, а с чем поинтереснее. Где берут горячительное его смекалистые сопредельники, Дроссель не знал, а воровать не умел. То есть присвоить то, что плохо лежит, это вам пожалуйста, но чтобы специально – это у него как-то не шло, а уроки неудачных опытов оказывались всегда весьма убедительными. Но и тут дело постепенно наладилось: как-то сам собой возник натуральный обмен (термином «бартер» Лёха себя не утруждал). Он приноровился менять у своих «коллег» излишки продуктов, добываемых с задворок супермаркета, на взрывающие мозг напитки, чаще какую-то химию, но иногда и вполне приличный цветочный одеколон.

Продуктов хватало даже на то, чтобы подкармливать кошек, которые давно поняли Лёхину широкую натуру и бесстрашно вились у его ног, чего среди чутких к обидам бездомных животных обычно не наблюдается. Их не конфузила непрезентабельность его жилища и тяжёлый дух, исходящий от самого́ благодетеля.

Промозглое утро застало застало Лёху на «обходе». Это только несведущие граждане полагают, что бомжи – самые свободные и независимые люди в этом мире. Тут, пожалуй, уместной оказалась бы пословица «Как потопаешь, так и полопаешь», но Дроссель её то ли не знал, то ли забыл. Сегодня на нём красовалась недавно добытая и вполне ещё приличная женская курточка с амбициозной надписью «ЯХТ КЛУБ 2000».

Процесс обхода «владений» нарушил милицейский «УАЗик». Пришлось замереть за ночующим во дворе грузовиком, хотя в этот раз Лёха мог быть спокоен – ментам он пока был не интересен. Это уж скорей по привычке – не дразнить лихо. У Лёхи была охранная грамота – достаточно свежая справка об освобождении из приёмника-распределителя. Это значило, что он прошёл «чистилище», в сто первый раз откатан*, проверен «на причастность» и ни в чём, заслуживающим посадки, не уличён.

В тот раз он оказался в отделении благодаря «военной милиции»**, настоящие менты ни за что бы не стали о него руки пачкать. А эти притащили, не погнушались. Дежурный офицер, огорчённый такой напастью, не приближаясь, скомандовал:

- Выворачивай!

Он указал на стол. Дроссель выложил свой нехитрый скарб, немало удивив милиционера скудностью содержимого. Тот привык, что у бомжа, как у улитки, всё с собой, вплоть до «джентльменского набора», включающего осколок зеркала и бритвенный станок. Но Лёха-то был «оседлым» и мог позволить себе хранить подобное богатство в теплухе.

- Документы,- продолжал командовать офицер.

Лёха осторожно развернул главную драгоценность - полиэтиленовый пакет с документами. Милиционер взял в руки лежащую сверху темно-зеленую книжицу и внимательно осмотрел.

- Где спёр? – спросил он сердито.

На книжечке было написано: «Военный билет офицера запаса Вооруженных сил».

- Это моё, - с трудом выговорил Лёха. Привыкшее к молчанию горло неохотно пропускало звуки.

- Ты мне ври, да не завирайся! – возмутился дежурный.

- Моё, - упрямо и безнадежно повторил Дроссель.

Милиционер повертел удостоверение, полистал его, ещё раз внимательно изучил фотографию. Потом взял со стола линейку и поднял ею подбородок доставленного.

- А ведь, пожалуй, и правда! – с удивлением произнёс он и крикнул кому-то невидимому в другой комнате:

- Серёга, смотри-ка! У нас офицерский бомж!

- Капитан Соколов! Это ты? – снова обратился он к Лёхе.

Дроссель попробовал повторить про себя давно забытое, почти незнакомое слово. Не получилось. Тогда он просто кивнул головой.

- Ну и ну! – продолжал удивляться офицер, оформляя нужные бумаги. Потом толкнул по столу одну из них задержанному.

- Читай и расписывайся!

Лёха взял бумагу, покрутил её в руках и снова положил на стол.

- Что не так!? – взъярился милиционер.

- Не могу, -проговорил Лёха.

Дежурный недоумённо уставился на него.

- Чего – не можешь? Писа́ть?

- Читать… Не могу… Забыл… Ну, и писать… тоже…

Милиционер ошарашенно посмотрел на Лёху. Он ещё не видел запасных офицеров, не умеющих читать.

- Ты меня дуришь? – он даже не сердился.

Дроссель отрицательно помотал головой. Как ему было объяснить этому милиционеру то, чего он не мог объяснить даже самому себе. Как он усиленно старался забыть свою прошлую жизнь, чтобы не рвать себе жилы, не насиловать мозг, ничего не видеть, не писа́ть, не читать, не говорить. Одурманить себя чем угодно, клеем, растворителем, стеклоочистителем. И у него получилось. Он уже и вправду плохо себе представлял, кем он был раньше и как жил, с кем, чем занимался. Он плыл в мутном потоке примитивных желаний: пищи, тепла, самозащиты, если это требовалось. И никакие воспоминания и сожаления его больше не тревожили. Он был один во всём мире. Он знал это и знал, что это – правильно.

Когда милицейский «УАЗик» скрылся за углом, Дроссель выбрался из своего укрытия за грузовиком и продолжил свой неспешный путь. Осталось заглянуть в мусорные баки в соседнем дворе, и можно возвращаться.

На ржавом гвоздике ограждения контейнерной площадки висел вполне приличный пиджачок. Спасибо жильцам, пригодится. В самих баках ничего интересного. Разве что вот этот сверток. Завернут плотно, даже аккуратно. Так не делают перед тем, как выбросить на помойку. Край потрёпан крысами.

Лёха подтянул свёрток к себе, поднял. Тяжёленький. Отвернул край плотной материи, похоже, простыни. Увидел маленькое сморщенное личико маленького человечка. Личико было красноватым и одновременно каким-то синюшным. Лёха приложил изуродованное ухо ко рту человечка – дышит ли? И не понял. Попробовал проверить руками температуру, но пальцы, изуродованные застарелыми коростами, давно уже не были приспособлены для таких замеров.

И что теперь делать? Дроссель этого не знал, и ничего ему не подсказывал его убитый внутренний голос. Он ещё раз глянул на человечка, и тут вдруг показалось ему, что дрогнули плотно закрытые веки. Только один миг. И снова – ничего. Тогда Лёха, ещё сам толком не понимая, что он делает, взял свёрток с человечком и заковылял туда, где по его некомпетентным в этом деле представлениям находилась больница.

Пускать его, конечно, не хотели, а внятно высказаться никак не получалось. Тогда Дроссель развернул край свертка. Сестричка и охранник ахнули и забрали ребёночка. Лёха хотел было войти следом, но охранник сурово оттолкнул его и закрыл дверь.

В середине дня дежурная медсестра приемного покоя выглянула в окно.

- Смотрите-ка, а этот придурок всё ещё стоит. Уж три часа, поди, прошло. И чего ему надо?

- Тётя Катя, - крикнула она санитарочке, - мне не отойти. Возьмите чего-нибудь в пищеблоке да вынесите этому охламону. Наверное, награды дожидается.

Добрая тётя Катя собрала нехитрый пакетик со съестным и вышла на улицу.

- На-ко, возьми вот, да иди. – подала она пакет Лёхе. – Не надо тут стоять. Заберут ещё.

Дроссель взял пакет и с недоумением посмотрел на него, потом на тётю Катю.

- Иди, иди, - ворчливо повторила она и вдруг споткнулась о взгляд этого странного бомжа. Что в нём было? Вопрос? Надежда? Страх? Как понять? Но тётя Катя поняла.

- Да жива она, твоя найдёнка-то. Жива. Девочка. Хорошенькая. Ступай уже.

И Лёха пошёл. Медленно, как обычно и ходят бомжи. Что-то необычное происходило с его лицом. Если бы навстречу шёл внимательный прохожий, он бы обязательно заметил странности на лице тихонько ковыляющего бомжа: то ли мучительную улыбку, то ли блаженные слёзы. Только кто же заглядывает в лица встречным бомжам?

*откатан – (здесь) дактилоскопирован (жаргон)

**военная милиция – специальное подразделение внутренних войск, исполняющее функции по охране общественного порядка

Тринадцать месяцев

Собрались как-то сотовые провайдеры на картельный сговор. На тайный, конечно. Всё честь по чести. Быстренько договорились, как да что. Заодно решили, кто на каком поприще будет народу социальную ответственность бизнеса изображать, чтобы не переборщить с этим делом, значит, да чтобы в конкуренцию друг с другом не вступить. Деликатно при этом посмеялись над наивными угрозами некоторых пользователей перейти к другому оператору. Давайте, переходите! Куда вы с подводной лодки-то?

Обсудили, стало быть, что нужно, да и перешли незаметно, как уже повелось издавна, к жалобам на клиентуру. Сидят, скорбят, на несознательных пользователей сетуют. Совсем обнаглел народ. И роуминг им внутренний не нравится, и без «суперантиопределителя номера» жить готовы, и многие опции навязанными называют.

Потом традиционно похвастались друг перед другом мудрецами своими, это которые тексты договоров и тарифов специально запутывают. Вот читает человек, вроде всё так, а как до дела дойдёт – денежки тю-тю, а пользы никакой. Как же так? А вот так! Тут – сносочка, там – ссылочка, не заметили? Ай-яй, какая жалость! Но что, как говорится, написано пером, стало быть… поговорочку помните? А вот эту фразу надо бы понимать вот так. Двойное отрицание даёт утверждение, правильно? А тройное – опять отрицание, ну, и так далее, видите, как всё просто! Внимательней надо быть!

В горячке договорились до того, что мудрецов своих «санитарами леса» (в смысле – социума) называть начали. Дескать, они побуждают людей развивать в себе «вчитываемость». Кто развил, у того – «no problem», а кто не развил, мы тебя для твоей же пользы – рублём-с! Учиться надо!

А после к мечтаниям перешли. Хорошо бы, например, чтобы День Сурка. Для клиента - всё один и тот же день много раз, а мы денежки получаем как за месяц. Мечтателю тут же возразили, что тогда и для них, провайдеров, тоже День Сурка будет. Тут заспорили все и так разгорячились, что еле отпились «Реми Мартином». А как поуспокоились, спохватились, что чуть было мимо ключевого слова, ранее сказанного, не проскочили – МЕСЯЦ. Нужно раздобыть где-то месяц ещё, чтобы год вроде как остался без изменений, а месяц дополнительный в этом году появился. И всё – ладушки. Для нас – никаких изменений и затрат, а для клиента – дополнительный отчётный период.

Опять – споры, опять «Реми Мартин», пока кто-то не брякнул:

- Надо в лес идти, к братьям Месяцам!

А пока смотрели на инициатора, здоров ли, он быстренько всё объяснил. Ходит-де по миру сказка, из неё ещё какой-то Маршак давненько уже как детскую пьесу сделал, про волшебников - двенадцать месяцев, которые всё могут. Ради такого пустяка, как корзина подснежников, даже климат изменить. Очень понравилась идея. Только вот загвоздка – ведь всё-таки сказка это, неправда то есть. Но инициатор всех убедил, всё, дескать, возможно. И слова нашёл соответствующие, а пуще того, программы Игоря Прокопенко в телевизоре предложил посмотреть. Не поленились провайдеры, посмотрели. И уверовали. Во всё сразу, и в братьев-месяцев – тоже.

А раз так, то тут же дали своим менеджерам по беспредельному развитию бизнеса (их для краткости так и называли – беспредельщики) соответствующие поручения.

И что вы думаете, беспредельщики прокрутились по-быстрому, и уже через пару дней господа провайдеры получили приглашения в лесную резиденцию братьев – месяцев. Сразу очевидно стало, что не зря эти менеджеры хлеб свой едят, нашли, получается, неотразимые аргументы для лесных волшебников, может быть даже опцию «определитель антиопределителя номера» бесплатно им подключили.

Только вот две непонятки в приглашениях обнаружились. Первая – это предложение перед посещением получить дорожную карту. Сильно провайдеры обиделись поначалу и даже разгневались: не бывать тому, чтобы им кто-нибудь указывал, как дела вести! Но потом оказалось, что дорожная карта бывает не только описанием бизнес-процесса, но и просто планом местности. Разобрались, и ладно.

А вторая непонятка такая: дресс-код странный указан. Не «business casual» какой-нибудь, а «лохмотья». А что такое лохмотья, ни один провайдер толком не знает, не сталкивался в жизни с такой диковинкой. Полезли в интернет, а тот им всё какой-то американский мюзикл «Rags» подсовывает. Наконец, кто-то догадался в толковый словарь заглянуть, разобрались, подивились. Опять же, а где взять – не известно. Снова отрядили своих менеджеров. Ну те – молодцы, где-то раздобыли. Правда, говорят, за большие деньги. И чеки подтверждающие в бухгалтерию принесли.

В назначенное время прибыли на место - дорожная карта сильно помогла. Никто бы и подумать не мог, что тут вот под боком у цивилизации волшебники ютятся. Но место замечательное: лес - дремучий, снег – нетронутый, костер – уютный, и вроде как вечер сразу наступил.

Вокруг костра двенадцать человек (человек ли?) сидят, кто постарше, кто помоложе. Приветливые такие, присоединиться к их компании душевно приглашают. А как все угнездились у костра, тот, что постарше, с седой бородищей, слово взял. Сообщил, что с представленной презентацией братья месяцы ознакомились и чувствительно поражены бесконечной добротой господ провайдеров по отношению к простому пользователю. А поэтому и просьба их добавить ещё один месяц в году, чтобы ещё, значит, больше добра успеть сделать для любимого пользователя, хоть и выглядит, гм, сильно необычной, но заслуживает понимания.

- …понимания и рассмотрения. Только вот у нас некоторые вопросы появились, и прежде всего я предлагаю рассмотреть их в представленной здесь кросс-функциональной группе. – председательствующий Декабрь (а это был, безусловно, он) обвёл широким жестом всех присутствующих. – Так что давайте не будем терять времени.

При таких словах главы собрания что-то ёкнуло в груди у некоторых провайдеров и посетила их нервная мыслишка: не слишком ли они примитивизировали свою презентацию в расчёте на сказочную дремучесть?

Гости хотели было отрядить своих помощников за аппаратурой, но главный старец лёгким жестом остановил их:

- А с вас – только ноутбук с презентацией. Остальное – наше.

Тут же из ниоткуда появились удобные столы, стулья, а между двух могучих елей соткался сам собой из снежной кисеи большой экран.

- Помоги им, братец Май. Сконнекти наши девайсы – произнёс председательствующий, и молодой паренёк покинул своё место у костра, устремившись исполнять поручение.

- Ну что ж, приступим, - провозгласил Декабрь, и вот тут начались самые что ни на есть чудеса.

Допустим, на ноутбуке у демонстратора - слайд о социальной ответственности бизнеса, а на экране – какая-то ужасная образина вроде зелёной пупырчатой жабы со средним пальцем вытянутой передней лапы. На ноутбуке – «Ваше мнение очень важно для нас!», а на экране ещё более мерзкая рожа и надпись глумливая: «Пипл хавает!» и дальше всё в таком же духе.

Занервничали провайдеры, возмущаться начали, а старец им:

- Видите ли, дело в чём. Стоит на нашем оборудовании межсетевой экран, он же фильтр своеобразный. Вы люди грамотные, понимать должны. Всё-таки уж слишком разная наша с вами аппаратура, без этих экранов не сконнектить. А у них, в свою очередь, фича такая: режет фейки – и всё тут, а вместо них моделирует визуальный образ истинного замысла. Так что не обессудьте, молодые люди, что заложили, то и увидели. Так-то вот!

Провайдеры, однако, не были бы теми, кем были, если бы тут же и согласились с таким конфузом. А поэтому с возмущением отвергли все инсинуации и потребовали предоставить им возможность устного комментария своего замысла.

- Почему же не дать, конечно, дадим. И даже микрофон для этого предоставим. Только у этого микрофона фича такая… (провайдеры вздрогнули)… режет фейки – и всё тут. Он их запикивает, а правду спокойно пропускает, говорите на здоровье.

Выпустили к микрофону первого мудреца из тех самых «санитаров леса», не забыли ещё? Они умеют не только письменно, но и песни петь: и дрю-дрю-дрю, и так, и этак. И льют воду, и льют, заслушаться можно. Красота! А в стакан заглянул - пусто! Только тут даже такой могучий талант не сработал. Стоит такой мудрец, песни распевает, рот раскрывается, а в лесу только и слышно: пик, пик, пик, пик…

Только собрались провайдеры опять возмутиться, как среди сплошного пиканья раздалось на весь лес:

- Во, блин, попали!

- Вот видите, - опередил норовящих разразиться негодованиями провайдеров старец, - правду пропускает. И впрямь, попали вы…

И будто как завьюжило слегка и как-то так неуютно сделалось.

Старец между тем продолжал:

- Вы вот лохмотья-то нашли, а «Ямахи» свои, - он кивнул в сторону стоящих снегоходов гостей, - заменить на что попроще не догадались, радетели народные. И питьё с собой нескромное притащили, думали, не наше дело?

Декабрь обернулся к своим братьям:

- Ну-ка, братец Февраль, что у них там?

Совсем уж молодой юноша быстро вскочил и затараторил:

- Коньяк «Реми Мартин Луи Тринадцатый чёрная жемчужина», микс множества коньяков выдержки от сорока до ста лет, стоимость свыше пятидесяти тысяч долларов США, среди почитателей – Её Величество королева Елизавета Вторая и сэр Уинстон Черчилль…

Тут юноша споткнулся и после небольшой паузы произнес:

- Впрочем, в кейсе вон той «Ямахи» лежит бутылка с коньяком того же названия трёхлетней выдержки, ценности не имеет…

За одним из столов послышался отчётливый скрежет зубов. Седобородый, не обращая внимания на посторонние звуки, благосклонно поблагодарил юношу и обратился к гостям.

- Знаете, в чём ваша ошибка? Мы – сказочные персонажи и очень дорожим любовью и памятью людей, в отличие от вас, сколько бы красивых слов вы этим людям не говорили. Поэтому только тупой и бесчувственный человек, не понимающий такой простой истины, мог додуматься сделать нас своими соучастниками своих грязных делишек. Мы могли бы продемонстрировать модные у вас нынче политкорректность и толерантность и отказать вам, сославшись на недопустимость тринадцати месяцев в году (суеверные, мол), или ещё чего-нибудь в том же духе, но не будем этого делать.

Старик перевёл дыхание. На поляне стояла тишина, и только тихонько потрескивали угли в костре.

- А то и вовсе не принять. Подумаешь, что с нас взять? Может быть, мы и не существуем вовсе? Только когда мы получили ваши презентации, совсем тоскливо стало. Это что же с миром делается, если уже сказочных персонажей в реал потянули тёмные дела творить? И решили всё-таки встретиться да самим посмотреть: может быть ещё не всё потеряно? Ведь вы когда детям своим сказки рассказываете, вы же точно понимаете, где Свет, где Мрак, где Добро, где Зло, где Правда, где Ложь. Да и сами это знали, когда маленькими были. Что же с вами такое сделалось, что всё с ног на голову перевернулось?

Старый Месяц опять помолчал немного, потом продолжил:

- Хороши, нечего сказать. Давай в сказке халяву себе поищем! А где труд тяжкий над новым продуктом? А где прибавленная стоимость? Короче, вот и решили мы обратиться к вам воочию: не превращайтесь вы в тех жаб, которых мы вам показали, оставайтесь людьми, верните себе детскую веру в добро.

Гости молча внимали словам Декабря. Слышали? Нет ли? Прониклись ли? А между тем на столах появились маленькие серебряные стаканчики, и седобородый обратился к гостям:

- И в знак того, что вы нас поняли и приняли сказанное, давайте закрепим это глотком содержимого из ваших бутылок, о которых давеча разговор был.

Это дело другое. Сразу все зашевелились, зашумели, запотирали ладошки. Кто-то принёс и «Реми Мартин». Наполнили стаканчики, однако чуткие провайдеры от питья отказались. Мало ли что, в сказке всё-таки находимся. Вдруг рога вырастут? Отговорились: нам, дескать, ещё снегоходы из леса выводить, а за руль подшофе – ни-и-и-зя! А менеджеры - беспредельщики да мудроплёты тут как тут. Когда ещё доведётся такого напитка попробовать, которым сама английская королева не брезговала.

И братья – месяцы стаканчики тоже подняли, пробуют, причмокивают, улыбаются. Только менеджеры один за другим рожи кривят. А старик тут и говорит:

- Да, ребята, забыл сказать, мы тут колданули маленько. Теперь это не коньяк, а кипрей, напиток из Иван-чая. Вещь для здоровья полезная, только есть у неё фича такая (гости насторожились) – отведавший этого чая врать больше никогда не сможет.

На таких словах менеджеров из-за своих столов будто вихрем вымело. Давай скорей пальцы в рот совать.

А старик смотрит на них и печально так улыбается.

- Да пошутил я. Обычный чай. То проверка вам была. На вшивость, так сказать. Посмотреть ещё раз, поняли ли вы хоть что-нибудь. Да видно бесполезно с вами дело иметь и не нашими аргументами вам души править. Так что ступайте отселе да и живите как вам ваша совесть подскажет, если осталось ещё что-нибудь от неё.

И запуржило, замело на таких его словах, да так, что вытянутой руки не видно. Впрочем, никто и напугаться не успел, как всё стихло. Только глядь - нет никого и даже кострища не видно…

Когда на трассу выбрались, даже посветлело немного. Пока охрана снегоходы на трейлеры грузила, решили перекурить. Выпить бы по глотку, да стрёмно как-то, после происшедшего-то.

- Это всё ты! – толкнул плечом один соискатель сказочной выгоды другого. – Скорей надо, скорей! Быстрей вопрос решим, в новом году уже с тринадцатью месяцами будем! Перепустили бы Новый год, всё бы в шоколаде было. Ты видел, какой сопляк на месте января сидел? Как там в сказке-то? Чей месяц, тот и главный, вроде. Мы бы его быстро ушатали. Сделали бы ему «all inclusive» какой-нибудь пожизненный, да танчики сверху в качестве бонуса, пусть позабавляется малец, жалко, что ли? Какие у них там развлечения в лесу? А насчёт пожизненного, сам понимаешь…

Говоривший фальшиво пропел: «Ничто не вечно под луной» и сердито сплюнул в рыхлый снег.

***

Вот так закончилось путешествие за сказочной халявой. Без вредных в общем-то последствий. Только беспредельщики да мудроплёты первое время странно себя вели. Вдруг посреди какой-нибудь своей речи замолкнут внезапно, глаза внутрь себя заведут и к чему-то как будто прислушиваются. Потом-то их отпускает, конечно, опять люди как люди.

А тринадцатый месяц в году кое-кто и без колдовства себе сделал. Не верите? А посчитайте, сколько месяцев в году по двадцать восемь дней будет? То-то ли! Опять же, и считать просто – ровно по четыре недели в каждом отчётном периоде. Для вашего же удобства.

Что вы говорите? У вас всё не так? Ну это пока. И тогда мы идём к вам!

Презумпция абсурда

Душно… Сквозь распахнутые окна - ни ветерка, ни лёгкого дуновения. Это что же днём-то будет, Господи Иисусе Христе?

Его честь, мировой судья господин Борисоглебский аккуратно наколол пером страдающую в чернильнице муху и брезгливо стряхнул её на пол. Душно и… мушно. Хе-хе, прям-таки стих получился.

- Ну что же, братец, излагай. – наконец обратился он к стряпчему и приготовился работать.

Невзрачный человечек за дальним столом оживился, быстренько оказался перед Правосудием и зачастил:

- Так что, осмелюсь доложить, Ваша Честь…

«И почему они всегда такие мелкие и невзрачные?» - отрешенно глядел на докладчика судья.

Стряпчий меж тем продолжал:

- Поймали супостата в угодьях помещика Недоплюева за незаконной порубкой леса крестьянами оного же помещика. Свалена оказалась одна сосна да вторая наполовину…

- Супостат-то здесь ли? – прервал обвинительные речи господин судья. Всё было ясно и обыденно до скукоты.

- А как же! Здесь, родимый. У помещика Недоплюева крестьяне порядки знают. Они…

В этом месте стряпчий был досадливо прерван нетерпеливым судейским жестом.

- Так и давайте его сюда, да не вяльте ухо, любезный, поторапливайтесь уже.

Порубщиком оказался известный в округе Федька Бездомный, поротый – перепоротый, обеззубевший значительно в процессе внесудебных разбирательств и давно уже окривевший по той же причине, но не сломленный и по сию пору. Он и сейчас отчаянно сверкал одиноким глазом и всё норовил заплевать и без того нечистый пол присутственного места.

Его Честь уже собирался вынести свой вердикт, как в процесс осуществления правосудия всунулся стряпчий:

- Вот и инструментец его преступный: топор, стало быть, и пила.

Это меняло дело.

- Твои? – сурово взыскал судья.

- Никак не можно, барин! Разе ж у меня может быть какой инструмент? Где мне, бездомному, держать-то его?

- Чей же тогда?

- Да вот, Феофана Щербатого. Вот и знак его на топорище. Зарубка вот, видите?

- А ну, глянь! – кивнул судья своему помощнику.

- Верно, есть зарубка! – доложил с готовностью подбежавший к вещдокам стряпчий. – Только что она значит, никак не понять, Ваша честь! А у Федьки и впрямь отродясь ничего своего не бывало.

Судья задумался. Вот оно, значит, как! Но он не был бы примерным служителем Фемиды, если бы не нашёл мудрого решения.

- А доставьте-ка сюда этого Феофана Щербатого. Завтра к утру чтобы был. А этого, - он кивнул на одноглазого, - в холодную. Ишь, как зыркает, подлец!

И вот стоит уже перед Правосудием недоумевающий Феофан Щербатый, которого в народе за простоту свою чаще прозывают фофаном: и созвучно, и природу человека отражает.

- Твои? – грозно вопрошает мировой судья, указывая на пилу и топор в руках стряпчего.

- Мои, как есть мои… - Феофан не успевает закончить признание.

- Вот и славно! – удовлетворяется судья. – Стало быть, пятьдесят!

- Ваша Честь, батюшка родимый, за что? – бухается в ноги мужик. – Ведь ни сном, ни духом! Да чтобы я что-нибудь… Да как же так-то?

- Инструмент твой? – недовольно переспрашивает судья. И, не дожидаясь ответа, заключает. – Значит и кару нести тебе. Чего тут непонятного? Не будешь хорохориться, получишь послабление, двадцать пять с половиной ударов по пяткам. Ну, половину-то удара я тебе так и быть прощу – бонус это такой будет. А вздумаешь ерепениться – пени пойдут.

Как у него сегодня ловко получается: пени – ерепениться, душно – мушно, думает господин судья, а вслух продолжает:

- Так-то вот. Правосудие – оно для слабых умом штука может и непонятная, но справедливая.

- Ваша Честь, а что со вчерашним-то делать? - беспокоится стряпчий. - Так ведь и сидит в холодной!

Судья недолго размышляет то ли над вопросом, то ли о жизни вообще.

- Да гоните его взашей! Не слышали разве, что я про правосудие-то сказал? Вот и следуйте…

Он не договаривает начатую фразу и заканчивает уже по-другому:

- Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!

***

Борис Глебович открыл глаза и не сразу сообразил, кто он и где он. Сон всё ещё отражался на внутренней стороне век, как живой. Казалось даже, что в воздухе по-прежнему витает кислый запах присутственного места и чесночные флюиды стряпчего. Это ведь надо же, что привиделось! А судья-то будто бы он сам и есть. Однако, не дай бог в реальности до такого правосудия дожить, чтобы безвинного – да по пяткам...

Борису Глебовичу очень хотелось запомнить сновидение, будет что коллегам рассказать для хохмы, но стоило ему нечаянно подумать о чём-то другом и выпустить сон из фокуса своего внимания, как тот предательски растворился, оставив в голове туманный намёк на что-то странное и вроде как неправильное, а потом и вовсе истаял, освободив место для предстоящих дневных хлопот.

А хлопот было много. Борис Глебович занимал небольшой, но весьма ответственный, по его собственному мнению, пост. Он был инспектором по исполнению административного законодательства центра видеофиксации нарушений правил дорожного движения. Каждый день через его руки проходили многие тысячи таких вот событий… Впрочем, нет, не так. Через руки ничего не проходило уже давно. Вся процедура вершилась внутри электронных мозгов, и его присутствие в этом деле было совершенно излишним. Главная его задача заключалась в другом: он олицетворял иллюзию принятия решений уполномоченным на то лицом, то есть живым человеком, а не бездушной машиной.

Придя в тот день на работу, Борис Глебович попробовал восстановить своё сновидение, но как ни старался, в том не преуспел. Несколько раздосадованный, он погрузился в привычную рутину, но не успел проработать и часа, как вдруг…

В жизни бывает так иногда: промелькнёт что-нибудь случайно за окном или на экране, на который вроде бы и не смотришь, а тебе в башку какое-то воспоминание совершенно неуместное – раз, и заскочит. Вот и с Борисом Глебовичем сейчас – вдруг ни с того, ни с сего вылезла из ниоткуда фамилия Феофанов. Вроде бы никаких у него знакомых с такой фамилией, а вот поди ж ты, крутится в мозгах, и ни туда, ни сюда, только работать мешает. Не в силах отвязаться от наваждения, Борис Глебович сделал то, что первым пришло на ум – набрал надоедливую фамилию в базе нарушителей ПДД, и она тут же вылезла на экран, а следом и мозги прочистились, восстановив некоторые недавние события.

История эта началась с того, что одного полуслепого старичка не выпустили на лечение в Китай. На границе сказали, дескать, слишком лихо, дед, на автомобиле гоняешь. На тебе штрафов за превышение скорости столько, что Мара Багдасарян от зависти удавится.

Дед-то не понял поначалу:

- Какая шмара? Один как есть живу. Соседка заходит иной раз по хозяйству помочь, так как есть я инвалид первой группы по зрению. Какие уж тут шмары да гонки?

Однако вскоре разобрались, не дураки, чай, работают. Оказалось, племянничек удружил. Так-то он к старику годами не заглядывал, а тут зачастил. А как немного приучил к себе, тут и говорит: а давай я на тебя свой автомобиль запишу. Ну, чтобы там транспортный налог не платить, да и мало ли что, а ты инвалид, послабление будет, как-никак. А как дело сделал, снова пропал.

Ну, а коли разобрались, дед и успокоился: раз не виноват – пропустите в Китай на лечение. Но не тут-то было. Тебе, говорят ему, обжаловать эти нарушения надо. Куда? - Да вот в суд хотя бы. Он – да как же так? Разве ж я на своего племяша – в суд? Он хоть и прохвост, но ведь родственник все-таки! Да и не успею я сегодня! А ему в ответ – да ты, дед, в уме ли - сегодня разобраться? Тебе тут пара месяцев потребуется, не меньше. Быстрей заплатить получится.

Прикинул старик: не заплатит – не выпустят, а заплатит – незачем ехать будет, деньги закончатся. Вот такая загогулина получилась, панимаиш-ш-шь!

Казалось бы, мало ли таких историй по свету. И что, их все Борис Глебович знать должен? А дело тут простое: так карта легла, что именно ему довелось отвечать на претензии старика Феофанова, который в суд-то обращаться так и не рискнул. И занятная у них переписка получилась. Пишет, допустим, старик про справедливость, про презумпцию невиновности, на статью 1.5. КоАП ссылается. А Борис Глебович в ответ: эта статья как раз про то, что нет для тебя никакой презумпции.

Скажете, не может быть, чтобы в статье про презумпцию невиновности говорилось про её отсутствие? А вы сами почитайте.

Феофанов в другой раз пишет: да как же так? Ведь ежу понятно, что не может он, почти слепой, на машине ездить. Вот ведь и на фотофиксации не его физиономия торчит. Борис Глебович – человек добросовестный, мог бы и сразу отфутболить: уже, дескать, всё вам разъяснено в прошлый раз и нечего тут больше добавить, но он терпеливо пишет, что ежу-то, может, и понятно, но машина ваша, значит вам и ответ держать. Так-то вот.

И вот на этих воспоминаниях почувствовал Борис Глебович, будто бы мешает ему что-то, мысль какая-то посторонняя. Он поднапрягся и вдруг (чудеса, да и только) вспомнил свой ночной сон во всей его полноте и яркости. И стало ему казаться, что эта история про старика Феофанова и сон его сеночный таинственным образом коррелируют между собой и потихоньку подталкивают к каким-то совсем уж запретным умозаключениям.

Надо сказать, что и раньше в редкие минуты случавшегося крамольного просветления чувствовал Борис Глебович какое-то душевное смущение. Как будто неправильно что. Вот ничего предосудительного человек не совершил, а отвечать должен. А другому прохвосту, сколько ни нарушает – всё как с гуся вода. Но думалось так недолго, как только работой своей начнёт заниматься, мигом наваждение проходит и опять всё становится ясно и понятно.

А тут, поди ж ты, ночной сон, однажды проявившись в памяти, больше уже не пропадал. Борис Глебович вспомнил, что, проснувшись утром, чётко понимал, что такое хорошо и что такое плохо. Что сечь по пяткам безвинного совсем не комильфо для приличного общества. Неужто сон этот пресловутый не просто так приключился? Уж не назидание ли это ему какое?

Мозги от этих размышлений у Бориса Глебовича совсем растревожились, и сам собой родился нелицеприятный вопрос: каким образом сотня штрафов, наложенная на слепого старика, который и за рулём-то никогда не сидел, может способствовать наведению порядка на дорогах?

И настолько отчётливым тут же явился ответ, что Борис Глебович всё понял. А поняв, устыдился и воспылал. Устыдился за себя прошлого и воспылал готовностью к гражданскому подвигу. Он сейчас покажет всем, как надо! Ведь и делов-то: delete – и всё стариковы нарушения – в корзину к чёртовой матери! Так, и только так!

И тут взгляд Бориса Глебовича упал на приколотую к стене бумажку:

«Конституционный Суд Российской Федерации.

Определение от 25 января 2012г. № 64-О-О

Об отказе в принятии к рассмотрению жалобы гражданина Ерёменко….»

Выписка из текста была совсем короткой:

«Конституционный суд… в составе… установил… уполномоченные органы не обязаны доказывать вину собственников (владельцев) транспортных средств при вынесении в отношении них постановлений по делам об административных правонарушениях».

Как это он мог забыть, ведь сам же сюда и приколол её недавно для обретения твердости духа в схватках с жалобщиками. Всего три строчки, но зато какие! Они освобождали от сомнений, от здравого смысла, от необходимости поиска истины, от необходимости быть Человеком.

Недавняя решимость инспектора со свистом улетучилась, как сжатый воздух из дырявого шарика. Борис Глебович утёр проступившую на лбу влагу и недоуменно огляделся: чего это я? Ведь ясно же сказано: допускается наказывать невиновного. И в ту же минуту кто-то громко скомандовал в его голове:

- Пятьдесят палок по пяткам! Следующий!

- Пятьдесят палок… Следующий!

- Пятьдесят…

***

Вот и всё. Кому-то из прочитавших эту сказочку, возможно, захочется думать, что главный Бяка в этой истории тот самый Борис Глебович и есть. Так я скажу: упаси вас Боже от такой наивной ошибки.

Не сотвори зла...

Несмотря на скромное воспитание и суровую юность, пришедшуюся на времена развала страны, Михаил Ильич Зуров сильно тяготел к искусству. Особенно к иконам. Эта тяга неумолимо влекла его по вымирающим деревням, где он за бесценок скупал у замшелых стариков деревянные доски с потемневшими от времени ликами. Впрочем, покупка, как способ приобретения, стояла в арсенале его действий на последнем месте. Ему больше нравилось приобретать «за так»: где - посулами, где – за денежку из банка приколов, а где и просто обобрать заброшенный дом.

Знавшие это его пристрастие говорили:

- Побойся бога, Мишка! Вот ужо он тебе воздаст по заслугам!

Но Мишка на такие слова только посмеивался, а уж если сильно допекали, восклицал глумливо:

- Устыдитесь, убогие! Ибо не в силах вам прозреть, что спасаю я для человечества шедевры мировой культуры!

Спасал шедевры Михаил отнюдь не бескорыстно, через что успел и обогатиться, и посидеть немного, но всё преодолел и со временем прослыл меценатом и даже поучаствовал маленько в региональном парламенте.

Многое с тех пор поистёрлось у людей в памяти, но в разговорах о местных культурных событиях замечалось следующее: о чём бы не шла речь, но рано или поздно обязательно всплывёт фамилия Зурова, как человека сведущего, подвижнического и несомненно полезного для общества. Люди знающие так прямо и говорили, что дом его огромный – это Лувр, Эрмитаж и Дрезденская галерея, вместе взятые. Потом, спохватившись, что уж больно сильно заврались, добавляли: ну-у, это если в местном масштабе, конечно. Михаил Ильич такие слухи не пресекал и лишь заводил, когда нужно, глаза к небу, и выражение лица его в такие моменты было туманно. Кто бы знал, что всё мало-мальски ценное было давно уже трансформировано в простые мирские радости, обеспечив их обладателю безбедное существование и ничего более.

Как-то одним пасмурным днём поздней осени курьер доставил к дому Зурова что-то плоское и квадратное. Консьерж курьера во двор не впустил, а учинил сперва телефонный доклад хозяину. Вообще-то, если честно, это и не консьерж был вовсе, а пожилой дальний родственник, которого Михаил Ильич сердобольно приютил, наложив на него нетрудную вахтёрскую повинность за еду и постой. Он одел старика в нечто похожее на ливрею и велел отпустить бороду. Получилось очень благообразно и по-старинному. А консьержем назвал, исходя из простых резонов: сторожей в ливреях вроде как не бывает, а лакеем – обидно как-то. Только произносил это слово с протяжкой и нажимом на «ё» вместо «е» в последнем слоге, вот так: консь-ё-ё-рж. Это представлялось хозяину более изысканным и истинно французским.

Был Михаил Ильич в минуту доклада чем-то занят и своего привратника слушал невнимательно, велел только расписаться, где надо, да и принести посылку в кабинет.

- Дак ведь курьер денег требует! – сообщила трубка.

- И сколько же? – насторожился хозяин.

- Копейку!

Будто холодком из прошлого повеяло от такого ответа, но только на секунду, и в тот же миг отпустило. Чтобы копеечку требовали за нож, дабы худа не допустить, это Михаил Ильич знал, но тут-то, по описаниям Митрича, было явно что-то другое, похоже, картина. Семь раз переспросив его и убедившись, что никакой ошибки здесь нет, Зуров поначалу даже расстроился: таких денег у него отродясь не бывало, а вот интерес: что же там, уже проклюнулся и стал стремительно нарастать. Пришлось велеть Митричу рассчитаться из своего кармана и скорей тащить посылку.

Это и действительно оказалась небольшая картина маслом со сторонами в полметра примерно. Чувствовалась рука мастера, но мастера незнакомого, а никакого автографа Михаил Ильич не обнаружил, сколько бы картину не крутил. На полотне был изображён старик, по виду алхимик, поскольку весь антураж тому соответствовал. Старик внимательно наблюдал за происходящими в колбе с красной жидкостью метаморфозами и был похож на подобревшего Ивана Грозного с известного холста Репина.

Картина меценату понравилась, и ему сразу же захотелось пристроить её в нижнем зале, чем он немедленно и занялся, легкомысленно упустив из виду поинтересоваться адресом отправителя. А ведь только что это занимало его больше, чем даже имя неизвестного мастера и эта глупая шутка с копеечкой.

Михаил Ильич разместил новое приобретение на стене между железным рыцарем и огромным фикусом и остался весьма доволен обновлением интерьера. С этого-то времени и началось…

Надо сказать, что жил Михаил Ильич в ту пору один. Супруга его была настолько далека от высокого искусства в интерпретации своего благоверного, что не выдержала и съехала к матери, забрав детей. И вот однажды, проходя по залу и совсем даже не глядя на «Алхимика», но имея его в виду самым малым краешком бокового зрения, Михаил Ильич заметил, что старик на картине смотрит вовсе не на колбу, а прямо на него. Да и колба наклонена так, что жидкость из неё вот-вот выльется. Ошарашенный хозяин всмотрелся в изображение повнимательней – нет, всё как прежде. Померещилось, видимо…

Только с тех пор стал такой мираж повторяться, причём колба наклонялась всё больше, а старик смотрел всё пристальней и однажды даже подмигнул меценату. Михаил Ильич уж и линейкой измерял расстояние от колбы до края рамы, и на гостях проверял, что видят. Хвастается, к примеру, картиной, всякие небылицы про неё рассказывает, а сам смотрит на реакцию: что, мол, видите? – Гости никакого подвоха не замечают.

Но однажды Михаил Ильич струхнул по-настоящему. Показалось вдруг, что латинские каракули на свитке перед стариком перекинулись в русские буквы, а буквы сложились в почему-то пугающие слова: «время пришло». Да и колба будто бы наклонилась так, что её содержимое вот-вот выльется прямо за край картины.

Вот тут только и призвал хозяин Митрича и допросил его пристрастно о том, что давно сделать следовало: про обратный адрес на упаковке картины. Митрич пожевал губами, поскрёб в затылке и выдал:

- Я так прямо скажу: не помню. Приказу запоминать не было. Вроде только слово «Скрябин» было где-то написано, а к чему, того не ведаю.

Михаил Ильич испытал сложные чувства. Захотелось прибить непутёвого родственника, и одновременно стало страшно. Опять повеяло каким-то холодком, но теперь уже не отпускало…

Воспоминания приходили трудно. Давно это было. Забрался он однажды в поисках древних раритетов уж совсем в глухую глушь и, надо сказать, не зря. А вдобавок старики поведали ему, что в соседней деревне странные люди живут, Скрябиными кличутся. Так вот, дескать, те люди молятся не по-нашему и иконы у них чудны́е какие-то. Сильно тогда забрала Михаила такая новость, даже не испугался пешком идти, дороги-то нету.

Оказалось, не зря пошёл, такую интересную икону у какой-то полоумной тётки за бесценок выторговал, что если бы ничего более в той поездке не добыл – и то бы в накладе не остался. А пока по другим домам ходил да за околицу выбирался, глядь – перед ним на тропинке старик стоит, только что вроде никого не было, а за спину его мальчонка лет десяти прячется.

- Отдай, парень, доску, - проскрипел старик, – а мы деньги вернём. Не надо она тебе, оберег это Марьин.

Ну, началось, подумал Михаил. Видно, спохватились, что продешевили. Сейчас начнут канючить…

А старик снова:

- Отдай, парень… Пропадёт без неё Марья, не в себе она. Сынок вон сироткой останется, Евдоська.

Он кивнул на мальчишку.

- Да и не продаётся такое. Можно только передать за копеечку. А уж если тебе так надо, так приходи через неделю. Евдоська специально для тебя нарисует ещё лучше и даже заговорить успеет. Нарисуешь ведь?

Евдоська нехотя кивнул.

Вона куда завернули! Да чтобы этот сопляк сам мог такое сотворить? И причём тут «заговорить»? Выходит, дурят его старик с мальцом, и дурят неумело, а посему этот балаган надо кончать. И Михаил, легко отодвинув с дороги старика, пошёл прочь. Зря тот кричал ему вдогонку:

- Опомнись, не твори зла!

- Погоди, ужо время придёт, сам пожалеешь, да поздно будет!

А когда стариковский голос уже совсем затух, долетел до Михаила мальчишеский звонкий фальцет:

- Я всё равно для тебя напишу!

Да-а, вот так всё и было… Ту икону Михаил более чем удачно сбыл и давно уже выбросил из головы странную историю, но вот она напомнила о себе и уже совсем не казалась вздорной. От картины надо срочно избавиться, пока она не свела его с ума, решил Михаил Ильич, и даже предпринял некоторые шаги, но...

Ночью его разбудил звук льющейся воды. Спустившись в зал, он обнаружил, что мерзкий алхимик льёт красную жижу за раму картины прямо на пол, и вылилось уже изрядно, а колба всё ещё полна.

И тут полыхнуло. Пол в зале занялся сразу в нескольких местах, и стало понятно, что через миг отступать будет уже некуда. Михаил Ильич заметался по залу, зачем-то схватил железного рыцаря и бросился к выходу. А когда он, повинуясь какому-то импульсу, обернулся, то вдруг понял, что алхимик с картины похож, оказывается, вовсе не на Ивана Грозного, а на скрипучего старика из той проклятой деревни.

Дом сгорел дотла. Когда пожарные перестали, наконец, проливать головешки от нового возгорания, один из них подцепил тяжёлым сапогом какую-то пластину, совсем не потемневшую от гари. Пластина перевернулась и оказалась картиной с лукавым стариком, занятым какими-то опытами. Её хотели отдать хозяину, как единственную уцелевшую вещь, но не тут-то было. Погорелец тут же впал в истерику и понёс несусветное:

- Видите? Он всё-таки написал картину! И подписал даже! Вот оно: Евдоксий Скрябин. Её всего лишь надо было нагреть! Ах, я дурак! И эта копеечка, и «время придёт»! Как я сразу-то не понял? Всё сошлось в точности… Не твори зла… Ах, мальчишка, ах, негодяй! Всё сошлось…

Теперь-то с Михаилом Ильичом всё хорошо. У него отдельная палата с видом на тихую аллейку и благодушное настроение после утреннего укола. Но бывают ночи, когда он разговаривает во сне с каким-то Евдоськой и от этого становится беспокойным. Он просит у него прощения, и, видимо, получает его, потому что понемногу успокаивается и произносит:

- А ты напиши для меня оберег.

И уже окончательно засыпая, бормочет:

- И чтобы не сотворить зла...

Реквием десятому «А»

От автора.

Эта миниатюра написана лет пять назад для одного из конкурсов на «Прозе.ру». Тема была такая: «Двадцать лет спустя. Встреча одноклассников». Требовалось уложиться в четыреста пятьдесят слов. Мне показалось, что это хороший повод рассказать одну печальную историю. Таня (в жизни её звали иначе) похоронена на третьем городском кладбище.

***

«25.09.1976г. – 26.01.2006г.»

- Эх, Танька – Татьяна…

Добротно одетый мужчина средних лет долго глядел на могильный камень, но во взгляде его не было скорби. Скорей в нём угадывалось что-то похожее на удивление и несогласие с увиденным. Словно бы спохватившись, мужчина наклонился и положил на могилку четыре шикарные тёмно-бордовые розы.

- Да-а, в школе-то ты из-за своего спортсмена меня вообще не замечала. Да и другие меня не особо жаловали. Всё Пучок да Пучок. Как же, чёрное пятно среди сплошных вундеркиндов. И классная, как её, Ольга Александровна, что ли, туда же:

- И когда это ты, Пучков, перестанешь лучший класс позорить? Все твои друзья готовят себя к поступлению в ВУЗы, а ты…

Только вот они и не друзья вовсе были. Так, вынужденные попутчики со всеми своими хвастливыми планами. А потом пришёл 93-й год, год выпуска из школы, и всё расставил по своим местам…

Человек у могилы вытащил из кармана длинную коричневую сигаретку и закурил.

Как там было? А вот как: никто из их класса (заметьте: никто!) не пошёл ни в будущие генералы, ни в олимпийские чемпионы, ни даже в младшие архимеды. Невзирая на кудахтанье их классной училки и истерики родителей, все вундеркинды отправились в капитализм: заниматься честным частным предпринимательством и бескрайне богатеть, совсем так, как красиво показывалось в телевизорах. Хе-хе, в добрый путь, так сказать.

Бывший Пучок, а ныне вполне себе состоявшийся Алексей Васильевич Пучков, провинциальный меценат, отбросил окурок и длинно сплюнул сквозь зубы. На кладбище было пустынно, и дурацких приличий соблюдать не требовалось. Когда Татьяна появилась на городском рынке в поисках арендного места для пункта проката видеокассет, он уже был директором этого рынка (спасибо, братва доверие оказала). Ему сразу бросилось в глаза: не преуспевает бывшая одноклассница.

Место? – Да пожалуйста! Он назвал цену. Надо было видеть, каким огнём полыхнули её глаза. Ну, на нет и суда нет. И она ушла, вся такая гордая и негодующая. Зато её «олимпийский» хахаль оказался гораздо сговорчивее. Быстро поняв, что он никому не нужен со своими рекордами, он вступил в отряд «молотобойцев» и успешно крушил палатки конкурентов городского рынка. Правильный пацан оказался.

В те годы директора рынков в должности долго не задерживались: менты и соперники «ухо не вялили». Но Алексей умел ладить и с теми, и с другими. И никаких взяток для этого не потребовалось. Просто, когда местный ОМОН собрался в Чечню на замену другого отряда, директор правильно отреагировал на обращение командира помочь с провиантом и бытовой мелочевкой, а денег не взял. Какие у ментов деньги? Так и повелось на долгие годы. А кто же тронет рынок с такой «клиентурой»?

Теперь-то всё уже «устаканилось». И диплом давно имеется, и биография подправлена, где надо, и даже депутатом удалось побыть в сумбурные годы. А вот где вы, однокашники прекраснодушные, наивные генералы и гениальные архимеды?

Нет ответа…

Бойтесь своих желаний

«Рыжий клоун» - так называлось небольшое уютное кафе на соседней улице. С некоторых пор Лика приноровилась заходить туда по пятницам после работы, чтобы поставить некую точку в недельной трудовой суете. Там её всегда ждал уютный столик у окна, всегда один и тот же. И как это получалось, чтобы вот именно он - и именно для неё? Как-то раз она даже спросила у рыжего клоуна за стойкой, почему так? Почему он никогда не занят другими людьми?

Рыжий бариста, у которого от клоуна был только красный нос шариком на резинке (огненная шевелюра являлась, похоже, собственной), наклонился к ней и громко зашептал:

- Тут всё дело в желании…

- Но ведь я же никогда… - начала было Лика, но бариста, не дослушав её, комично воздел руки к потолку, переадресовывая её слова кому-то там наверху.

Ароматный кофе и мороженое, а иногда и всё вместе: какой-нибудь «аффогато» с ликёром - что может быть лучше для неторопливого размышления о предстоящем уикэнде? В отличие от многих своих подруг Лика была свободна, как теперь говорили: «от слова «совсем», и занятия на выходные обречена выдумывать себе сама.

С её позиции за столиком была хорошо видна чуть приоткрытая дверь в противоположной стене и тёплый луч света, падающий на пол. Лика усмехнулась, вспомнив свой первый приход сюда. Она вот так же сидела и смотрела на эту дверь, недоумевая, куда же она ведёт. Ведь там по её прикидкам должна быть улица! И только подойдя вплотную, она поняла, что дверь просто нарисована, и луч света на полу – тоже. Лика быстренько огляделась: не заметил ли кто её конфуза? Оказалось – заметили. Рыжий клоун из-за своей стойки смотрел на неё внимательно и чуть виновато, как бы сожалея о столь неуместной шутке.

Сегодня всё было по-другому. Лика даже видела мелкие пылинки, танцующие в золотистом луче, а дверная ручка отбрасывала тень, которой раньше не было. И она решилась: заранее посмеиваясь над собой, подошла к двери и протянула руку к нарисованной дверной ручке. Ручка оказалась на месте, она податливо легла Лике в ладонь и сама как бы подтолкнула её – смелей! И Лика решительно шагнула туда, где по её представлениям должна быть улица.

Но там оказалась уютная комнатка с одним столиком и барной стойкой, за которой стоял, кто бы вы думали? – Конечно же, рыжий клоун! Он приложил палец к губам в ответ на Ликино удивление и сказал заговорщически:

- Так надо!

Лика обернулась. За стойкой в покинутом ею зале тоже стоял рыжий клоун с красным носом и подмигивал ей, словно и он говорил: так надо.

- Проходите и присаживайтесь. – услышала Лика. - Великий Маэстро заметил вас и открыл эту дверь.

Рыжий поднёс Лике крохотную, буквально с напёрсток величиной, чашечку кофе.

- Это вам от… - он опять произнёс слова, похожие на то ли «великий маэстро», то ли «великий магистр» (Лика не поняла). – Не бойтесь, это не цикута! Выпейте и ни о чём не думайте. Пусть мысли не мешают вам. Если сделаете всё правильно, исполнится ваше самое заветное желание… может быть.

Вы пробовали когда-нибудь не думать ни о чём? Только и делаешь в этот момент, что думаешь, как бы не думать ни о чём. Лика очень старалась, но так и не поняла, получилось ли у неё это странное занятие. Чувствуя себя немножко дурочкой, она посидела с минуту и отправилась за порог этой странной комнаты. Её никто не удерживал.

Что это было? Со своего привычного места Лика смотрела на дверь и отчётливо понимала, что та есть не что иное, как просто рисунок, и даже не очень мастерский. Задремала она что ли? Так до маразма ещё вроде далековато. Она уже совсем было собралась уходить, когда к её столику подошёл Он. Правда, в тот момент она ещё не знала, что он – это Он. Но к концу вечера уже в этом не сомневалась.

Домой Лика пошла пешком. Требовалось хорошенько поразмыслить над случившимся, поэтому деликатное предложение проводить её она решительно отвергла. Это что же такое? Её бедным родителям, считавшим, что уличное знакомство с мужчиной, а того пуще, в ресторане или кафешке, сродни публичной потере невинности, всё-таки удалось заложить дочке в голову некоторую порцию собственных предрассудков. И да, современная женщина по имени Лика на пороге «сорокашки» если и не мыслила столь радикально, то считала, что подобные знакомства ведут отнюдь не в ЗАГС или к алтарю, а скорей к близкой постели и одинокому материнству. Вот поэтому в то время, когда её более бойкие подружки уже вдоволь наошибались и перебесились, превратившись в скучных, обременённых чадами матрон, она всё ещё пребывала в процессе «пассивного поиска» своего единственного и неповторимого.

Однако назвать Лику «синим чулком» было бы настоящей клеветой. Какой-никакой опыт общения с противоположным полом у неё всё-таки имелся, включая в том числе и раздел «18+», только всё это было «не то». Не было в тех отношениях, как бы это сказать, музыки, что ли. И вот теперь это знакомство, совершенно неправильное с её недавней точки зрения. Уже через десять минут они болтали как старые знакомые - ни грана неловкости. Наоборот, в глубине души тихонько крепло ощущение правильности происходящего. И музыка, му-зы-ы-ка…

С тех пор Лика с нетерпением ждала завершения рабочей недели и спешила к «Рыжему клоуну», где её уже поджидал Виктор. У них оказалась масса общего и даже расхождения во взглядах приводили не к ссорам, а соединяясь, словно пазлы, лишь укрепляли их отношения. В определённое время, показавшееся Лике как раз уместным для этого, Виктор предложил ей продолжить вечер в другом месте, и они продолжили, и Лика многократно утонула в накрывшей её волне новых узнаваний, и это было волшебно.

Отныне кафешную прелюдию можно было бы и отбросить как отработанную ступень ракеты, но Лика почему-то страшилась такого шага, и каждую пятницу они стартовали от «Рыжего клоуна» в уже знакомую квартиру.

Возвращаясь мыслями в тот вечер их знакомства, Лика не переставала донимать себя вопросом: а что это было? Почему подошёл к её столику Виктор? Почему она не отпугнула его своей привычной неприступностью? Не считать же в самом деле, что какой-то добрый волшебник исполнил её самое заветное желание! В этой точке своих рассуждений Лика впадала в сильное смущение, ибо инерция родительских назиданий ну никак не позволяла ей смириться с тем, что вершиной всех её тайных мечтаний, оказывается, был всего лишь банальный мужчина, пусть даже и такой замечательный, как Виктор. При этом вероятность существования в этом мире заботящихся о ней волшебников смущала её почему-то значительно меньше.

Шло время, а программа не менялась: пятница - «Рыжий клоун» - квартира приятеля. А Лике хотелось рука об руку уж если не в ЗАГС, так хотя бы в театр. Или к морю в отпуск - вместе. Или просто к Виктору домой. Он, конечно, замечательный мужчина: умный, добрый, эрудированный, любит классическую музыку и кошек. И её, Лику, бесспорно. Но хотя бы одним глазком посмотреть, как он живёт, когда её рядом нет.

Домой к Виктору оказалось нельзя – он был женат. Поначалу Лику это нисколько не беспокоило, но вместе с желанием изменить «программу» всё более крепло и желание разобраться в этом их неявном треугольнике. О чём-либо расспрашивать Виктора представлялось ей унизительным, и она мысленно завидовала разбитным своим подругам, которые быстренько бы вытащили из ухажёра всю подноготную, уж правду или нет – другое дело, и затвердили бы едва наметившийся статус-кво фразой из старого анекдота: «А шкаф мы поставим вот здесь!»

Однажды, правда, она наступила на горло собственному самолюбию:

- А какая она?

Для неё, перманентно пребывающей в раздумьях на эту тему, вопрос был прост и естественен, но Виктора поставил в тупик.

- Кто?

- Ну, твоя жена, конечно!

Виктор ответил не сразу и совсем не так, как ей хотелось бы:

- Да какая, какая – обычная. На тебя, кстати, чем-то похожа, пожалуй. И я её, получается, всё-таки люблю…

Он выдержал паузу:

- …наверное.

Повеяло ли от сказанного холодком отчуждения или это ей только показалось, но больше Лика таких разговоров не заводила. Наври он ей про злую мегеру, всю жизнь ему сломавшую, Лика, пожалуй, не поверила бы, но на душе, может быть, было бы легче, а тут…

И всё чаще она стала обращаться мыслями к нарисованной двери у «Рыжего клоуна». Ведь если считать их встречу с Виктором маленьким чудом, то великий маэстро, или как его там, будет просто свинтусом, если не проявит последовательности и не завершит начатое каким-нибудь приличным хэппи-эндом. Чего бы она попросила у своего покровителя? Очень немногого: счастья для себя и для Виктора, и даже для своей нынешней соперницы. Только для соперницы – отдельно, вне пределов их собственного счастья.

Великий Маэстро свинтусом в глазах Лики быть не захотел. Далеко не сразу, но в одну из пятниц, когда она поджидала Виктора, золотистый луч света из приоткрытой двери стал почти осязаемым и поманил Лику за собой.

- Бинго! Вы сорвали джек-пот! – рыжий клоун ликовал. – Давненько я не видел здесь повторного гостя. Видно, страсть ваша горяча, а помыслы искренни и чисты.

- Да! – торопливо подтвердила Лика. – Я хочу…

- О, не надо слов! – остановил её бариста. – Я вижу: вы хотите быть со своим любимым на всю оставшуюся жизнь, не так ли?

Лике оставалось только кивать головой.

- Мне не дано знать замыслов Величайшего. – произнёс рыжий, подавая ей кофе, потом наклонился к самому её уху и горячо зашептал. – Я даже не знаю, кто он и как совершает свои чудеса.

А дальше уже обычным своим голосом:

- Но я уже очень давно здесь. Вы бы весьма удивились, узнав, насколько давно. И я кое-что усвоил за это время, о чём и хочу вас предупредить. Исполняются не все желания и не всегда так, как хотелось бы одаряемому.

Лика удивилась.

- А разве можно считать исполнением желания то, что этому желанию не соответствует?

- А разве вам было что-то обещано? – вопросом на вопрос ответил бариста. – Вспомните собственное удивление, почему ваш столик всегда свободен? Всё просто: вас уже избрали. Ещё до первого посещения кафе. Как, зачем и почему – не спрашивайте. Не знаю. Может быть, Великий Маэстро таким образом старается помогать погрязшим в рутине людям, сделать их жизнь ярче, а может, - тут бариста опять склонился к Ликиному уху, - он так развлекается.

Последнее дополнение Лике совсем не понравилось. Но отступать было поздно, да она совсем и не хотела отступать.

Рыжий клоун смотрел на неё испытующе и даже намека на улыбку не было теперь на его лице.

- Год сурка! – сурово провозгласил он непонятный приговор.

К своему столику Лика вернулась в растрёпанных чувствах. Виктор ещё не пришёл, и у неё оставалось время немного подумать. Из объяснений рыжего клоуна получалось, что исполнение её желания изменит реальность, всё произойдёт мгновенно и незаметно для всех, кроме неё самой. А вот ей для перехода в новую жизнь придется триста шестьдесят пять раз пережить один и тот же день, день сурка. И без этого никак не обойтись. Двенадцать месяцев, пятьдесят две недели, пятьдесят две пятницы без встреч с Виктором. Это было неожиданно и страшно. А если она не выдержит? Впрочем, здесь никаких вариантов не предполагалось.

В этот вечер на привычной уже квартире Лика была грустна и молчалива, а при расставании даже слегка всплакнула совсем неожиданно для Виктора.

- Что-то случилось, а я не заметил? – встревоженно спросил он. – Мы же не на год расстаёмся?

Это слово – год, случайно произнесённое Виктором, больно резануло Лику по нервам.

- И каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг, - попыталась она отшутиться словами любимого поэта*.

Поначалу возможность жить в одном и том же дне Лику даже забавляла, потом приелась, потом осточертела, а где –то через пару месяцев начала бесить. С самого начала она надеялась, что это будет пятница, и при таком раскладе была готова оставаться в этом дне бесконечно. Но это оказался четверг, день, когда желание видеть любимого почти достигало апогея. Работа не спасала, все нюансы её давно были отшлифованы до блеска. Чем дальше, тем тяжелее было вставать по утрам и тащить себя за волосы сквозь этот постылый день. Лика уже была готова заняться какими угодно глупостями, совсем как Фил из американского фильма «День сурка», лишь бы хоть как-то разнообразить рутину временной петли. Её удерживало лишь опасение: вот придёт время, и этот день займёт, наконец, своё место в череде других дней. Не повредят ли в таком случае совершённые ею глупости их с Виктором будущему счастью?

И вот, наконец, Лика проснулась утром в пятницу. И был рядом Он, и ярко светило солнце в окнах их квартиры. Она чуть не задушила сонного Виктора в объятиях.

- А? Что? – он никак не мог вырваться из объятий сна и своей супруги.

Лика запрыгнула на него верхом и беспощадно тормошила за нос и уши.

- Просыпайся, соня! Я тебя так долго ждала! Со вчерашнего дня!

Наконец, Виктор пришёл в себя. Он взял её лицо в руки и пристально вгляделся. Потом пригладил растрепавшиеся волосы.

- Ты выглядишь очень усталой. Вчера был трудный день, да? Вот и сединки в волосах. Странно, я раньше не замечал.

- Ага. – ответила она и спрятала своё лицо у него подмышкой.

«Все счастливые семьи похожи друг на друга». Толстовское изречение Лика немного достроила до силлогизма и вывела заключение: если она счастлива, то в их семье всё как надо. Правда, она не Аристотель какой-нибудь, решила она про себя, и если допустила в своих рассуждениях логический сбой, так и тьфу на него. Главное – суть! Она нашла у Льва Толстого ещё одну мысль, крепко её зацепившую, из «Живого трупа»: «…мы любим людей за то добро, которое мы им сделали».

С такой постановкой вопроса она была поначалу категорически не согласна. Но и чувствовалась здесь какая-то извращённая правда. Вот я пожертвовала для Виктора годом своей жизни, размышляла Лика, и теперь люблю его ещё больше. А что он сделал для меня? Получалось, что пока ничего особенного. Значит что, и дополнительных аргументов крепче любить меня у него нету?

Однако, Виктор был всегда мил и ласков, Лев Толстой - по-прежнему прав, и Лика каждое утро говорила себе, что она ужасно счастлива. Пока однажды…

Однажды под вечер Лика уже была дома, когда позвонил Виктор:

- Малыш… - проговорил он в трубку, и Лика поплыла. Ей очень нравилось это его «малыш».

- Ты знаешь, сегодня мои друзья заманили меня на покер, и я дал слабинку – согласился, не посоветовавшись с тобой. Но ты ведь не будешь возражать, да?

Лика не возражала, она вообще не знала, что сказать.

А Виктор продолжал:

- Да! И мы, наверное, засидимся за полночь. В такие игры днём не играют. – Виктор незнакомо усмехнулся. – Да и выходной завтра. Так что не беспокойся. Целую везде. Пока!

А Лика и не беспокоилась. Она доверяла своему мужу и гордилась этим. Но что-то в разговоре её зацепило. Не дурацкий смех, нет. Ага, вот! Завтра выходной, завтра суббота. Значит, сегодня пятница. А что, если…

Она целый час отгоняла от себя глупые подозрения, но в конце концов поняла, что не может вот так сидеть в неведении и уж тем более не уснёт. Ну и что, что глупо. Она только одним глазком глянет, и всё.

Подойдя к знакомому кафе, она подняла голову. «Рыжий бариста» - сверкала всеми оттенками рыжего яркая вывеска. Бариста? – удивилась Лика. А куда подевался клоун? Она уже было взялась за ручку массивной двери, но передумала. Дай-ка я сначала загляну в окно.

Сначала не было ничего видно, мешали уличные огни. Потом она нашла удобный ракурс и всмотрелась. Вместо красноносого клоуна за стойкой стоял крепкий рыжий парень в клетчатой рубахе. А за их столиком на обычном своём месте сидел Виктор лицом к лицу с какой-то дамой, и им было весело.

- Вот так, - сказал кто-то в голове Лики голосом Виктора. Что значило это «вот так», она не поняла. Что принято делать в подобной ситуации: бить лицо сопернице, или наоборот, мужу, или им обоим, или баристе за сводничество? Или тут надо обойтись без рукоприкладства, которое к тому же, если честно, было Лике и незнакомо? Вместо мер возмездия ей вспомнился триста какой-то там день сурка, сквозь который она тащила себя к счастью. Вот к такому?

Надо войти! Надо войти внутрь, а там видно будет! – думала она. Она сейчас войдет в кафе, потом в ту нарисованную дверь или выломает её к чертям собачьим, если потребуется, и исполнит своё главное желание. И пусть великий магистр вместе со своим рабом плачут от унижения и раскаяния.

Лика влетела в кафе, и взгляд её тут же разбился о стену, к которой она так стремилась – не было там никаких дверей! Всё, приехали!

Лика замерла на месте: и что теперь? Так она и стояла, пока не поняла, что слышит чей-то разговор за колонной. Она сразу догадалась – чей, и даже слова показались знакомыми.

- А какая она?

- Кто?

- Ну, твоя жена, конечно!

- Да какая, какая – обычная. На тебя, кстати, чем-то похожа, пожалуй…

Лика не стала слушать дальше, а повернулась и направилась к выходу. Она уже знала, на каком этапе отношений возникают такие вопросы.

Она не стала вызывать такси и шла домой пешком, как тогда, после первого «чуда». Она шла и удивлялась своему спокойствию. Наверное, истерики будут потом. Как же без этого? А пока ей было о чём подумать. О сопернице. Не об этой, а о прежней жене Виктора. Интересно, она всё знала? И как жила с этим? И где теперь? Уж как-то очень незаметно Лика оказалась на её месте. О желаниях. Бойтесь своих желаний, учил мудрый Конфуций, они имеют свойство сбываться. Да уж, поистине. О том, что клоун ей врал, получается. Сокровенным-то её желание, наверное, было, а вот чистым – вряд ли. О себе любимой пеклась исключительно. А как же иначе? Думалось о цене счастья, да много ещё о чём думалось Лике в тот вечер, пока голова не стала чугунной и не забунчали в ней уже слышанные однажды слова рыжего клоуна: «Я вижу: вы хотите быть со своим любимым на всю оставшуюся жизнь».

Лика не стала отвечать голосу в своей голове. Она просто подумала: Ну вот, желание исполнено. Обжаловать невозможно. А жить-то – как?

__________________________

* Александр Кочетков, «Баллада о прокуренном вагоне».

Вернисаж

Квартирка была та ещё. Все внутренние органы этого жилища страдали застарелыми болезнями: кухонный кран – обильным насморком, унитаз – энурезом, доисторический холодильник безостановочно бился в припадке эпилепсии. Медицинскую диагностику можно было бы продолжать, но я малодушно подумал, что не выдержу этого и сбегу отсюда куда подальше. А ведь ещё год назад Серёгина однушка была очень даже неплохой партией для нуждающегося холостяка. Только вот с тех пор, как он стал сдавать её добрым дехканам, всё радикально изменилось.

Я вытащил из-за пазухи своего пушистого питомца и поставил на пол:

- Ну, иди, обживайся…

В известной сказке младший сын получил в наследство кота, стал маркизом и счастливствовал напропалую. А у меня даже сапог нет, чтобы предложить своему питомцу. Да и не кот это, если уж быть точным, а очень даже кошка – Ксаня, Оксана то есть. Когда-то меня, пребывавшего не совсем в адекватном состоянии, пробило на милосердие, и я притащил жалкое погибающее создание с улицы домой. Утром вместе с просветлением мозга в голову закралась мысль об ошибочности поступка, но простой закон мудрого Лиса, того самого, от Экзюпери, не позволил совершить злодейство и вернуть несчастную в привычную ей среду обитания.

Так Ксаня осталась жить у нас и сразу вошла в контры с моей супругой, точнее наоборот, супруга невзлюбила это мирное и покладистое существо, которое поначалу даже солёные огурцы безропотно трескало. В какой-то мере я готов был понять жену - кому же понравится, что приблудную кошку зовут так же, как и тебя. Но Оксана (та, которая жена) видела грязный намёк во всём этом. Когда-то, ещё до нашей женитьбы, в её жизни тоже был трудный период, в преодолении которого есть и моя заслуга. Теперь, уже давно оправившись от невзгод и став совладелицей нашего небольшого семейного не бизнеса даже, а так, делишка, Оксана вспоминать об этом не любила.

Наш разрыв получился будничным и даже скучным. Его репетиции проходили за последний год неоднократно, и я понял одну очень невыгодную для себя вещь: мне в этой схватке не победить. Я не умею быть таким жёстким и последовательным, не умею переходить за красные линии, убедительно отрицать очевидное и винить в происходящем только других. Когда-то давно мне попалось на глаза изречение о том, что не надо играть в шахматы с голубем. Даже если вы честно выиграли, голубь раскидает все шахматы, нагадит на доску и полетит всем рассказывать, как он вас уделал. В этой сентенции меня всегда удивлял только выбор птицы: почему именно голубь? Со временем и развитием наших семейных разногласий удивление постепенно сошло на нет – Оксана была именно тем самым голубем.

Поэтому, когда в очередной раз мне было предложено «сваливать, раз ты такой», я окончательно понял, что мне и действительно пора. Любовь давно истаяла, детей не завели, на повестке дня к тридцати пяти годам оставались только банальные материальные ценности. О том, как мы их будем делить я старался пока не думать, от одной мысли о предстоящих схватках становилось тоскливо. При этом не сказать, что я был изгнан на улицу «без штанов». На данный момент кроме кошки и чемодана с самым необходимым были ещё неплохой компьютер и о-о-чень неплохой автомобиль. Жить в автомобиле не хотелось, да и в целом перечень предметов моего «наследства» мало сопрягался между собой. И тогда я вспомнил про Серёгину квартирку.

Ксане жилище не понравилось. Мне – тоже. Но на какое-то время нам с ней придётся с этим смириться. Остаток дня я потратил на апгрейд запущенной берлоги, а на невозможное к изменению просто плюнул.

Оставалось загрузить себя на ближайшее время каким-нибудь необременительным, но хорошо отвлекающим от «текущего момента» делом. Ну-ка, давайте подумаем, чем там обычно занимаются брошенные мужья? Погружаются в эйфорию от внезапной вольницы? Отправляются в длительное путешествие под названием «запой» со случайными друзьями на радость своей бывшей? - «Вот видите, я же говорила!» Отмечают свободу в кругу не менее случайных подруг? Убивают себя работой?

Все подобные варианты мне, в общем-то, были известны на примере знакомых мужиков из относительно близкого окружения и пока за собой не звали. Нет, то есть я могу и в запой – некоторый опыт имеется, но потом придётся искать избавление уже от этого состояния – бр-р-р. Не хочу. Да и к выходу на люди я был сейчас не расположен. И тут решение возникло само собой: если не на люди, значит – от людей? А не отправиться ли мне в виртуал? Построю себе какую-нибудь цивилизацию и буду там царствовать и узурпировать себе на радость.

И я приступил. С большим энтузиазмом бездельника, изображающего занятость. Только сначала обеспечил едой свою Ксаню, а себе выставил на стол заранее приготовленную на вечер пару тёмного «Гримбергена» и пачку ядовитых чипсов. Потом дело дошло до моноблока «НР», который я пристроил на том же столе по соседству с пивом. Как ни удивительно, Wi-Fi присутствовал, видимо прежние постояльцы были не только добрыми, но и пытливыми дехканами.

Закончив приготовления, я устроился на кривом табурете у аппарата, но перед тем, как погрузиться, ещё раз оглядел комнатку, удивившись ранее не замеченному бумажному портрету Президента на стене за спиной. Видимо, постояльцы, держали его от сглаза и на случай облавы миграционной службы.

Однако с миротворением пришлось повременить. Услужливый компьютер развернул последнюю не закрытую мной вкладку, а я уже и подзабыл про неё со своими житейскими хлопотами. Это была страничка литературного портала, на который я последнее время пристрастился заглядывать. Ещё, кстати, одна причина супружнего неудовольствия:

- И чего ты там торчишь, на графоманов время тратишь? Или сам вознамерился нетленку миру предложить? Так ведь всё равно не заметит мир твой шедевр. Приличные люди сюда не ходят, а уж читать и тем более опасаются. Чтобы вкус не испортить!

Что греха таить, дерьма вокруг этого портала было навалено изрядно. Но меня зацепило другое. Как-то раз я наткнулся на конкурс «Вернисаж». Причём, судя по двухзначному номеру, их было проведено уже достаточно много. Стало интересно: а что такое может происходить в литературном конкурсе с таким названием. Всё оказалось достаточно просто: надо написать сочинение по картинке, как когда-то в школе. «Утро стрелецкой казни» или «Боярыня Морозова». Учителя нам всё больше Сурикова почему-то подсовывали. Ужасно мне тогда это занятие не нравилось. «Этой картиной художник Василий Суриков хотел показать… и бла-бла-бла…» Мне уже тогда не верилось, что художник во время своих трудов был обременён подобной фигнёй.

А тут, на «Вернисаже», заклинило насмерть: мне надо попробовать. Захотелось испытать себя, понять, научила ли чему-то послешкольная жизнь вкупе с институтом и каким – никаким бизнесом. Одно уже было ясно – ученическое отвращение к такому занятию благополучно и бесследно рассосалось. Тем более, вход на конкурс оказался необременительным – заходи и испытывайся. И я зашёл.

Странные это были картины. О художественной ценности судить не берусь – как говорится, «не копенгаген». Но фантазию будили.

И я поучаствовал, целых два раза. Лавров не снискал, но от этого ещё более завёлся: неужели не могу?

И вот я сижу в чужой квартире за чужим столом, никому на данный момент, кроме, пожалуй, пушистой Ксани, не нужный и смотрю на картину очередного номерного «Вернисажа». А в голове мысль: этим ли надо сейчас заниматься? Расскажи я кому, что пишу сочинение по картинке, будучи только что изгнанным из дома и из прошлой жизни, да кто же поверит? Так ведь я никому рассказывать об этом и не буду.

В этот раз картина была такая. Хорошо обставленная комната, мебель, пейзажи на стенах, всё на более чем приличном уровне. На переднем плане - человек за монитором, смотрит то ли на экран, то ли на тебя. Монитор, правда, пожиже моего будет. А человек этот даже как будто на меня чем-то неуловимо похож. Такое кривое зеркало получается. Как если бы неумелый художник расположился передо мной «vis-à-vis», так сказать, и всё, что видит, нарисовал, только основательно поприукрасить решил. А уж похоже или нет, дело другое.

Название у картины было под стать, в смысле, ничего не объясняющее: «Желание». Я погуглил в поисках информации, пробудившей бы во мне бурный творческий поток, и почти ничего не обнаружил. Только пару ссылок, туманно подтверждающих существование такой картины и её автора. Ну и ладно. И без этого справимся.

Для начала я придумал, кто это там за монитором и что с ним происходит. Работалось хорошо, все мысли за пределами моего текущего занятия куда-то сгинули и не беспокоили совершенно. Я только мимоходом подумал, что объём сочинения придётся сокращать, и что в этом ничего страшного нет, и что я из всего этого ещё пару идей на будущее смогу оставить.

Подошла Ксаня, ей наскучило быть одной. Легко вскочив на стол, она потерлась пушистым боком о край монитора, а потом навострила уши и к чему-то прислушалась. Видимо, услышанное её как-то по-своему взволновало, потому что она напружинилась и прыгнула. Прыжок оказался весьма смелым и изящным и закончился по ту сторону монитора, в картине. Я зевнул и потянулся. Задремалось, что ли?

****

Я зевнул и потянулся. Задремалось, что ли? Посмотрел под стол - кошка была на месте.

За дверью послышалось натужное сопение и звуки ожесточённой возни.

- Я первый!

- Нет, я первая!

- Я первый загадал!

Всё ясно. Данька и Анютка делят первенство рассказать папке что-то сверхважное.

- Тише вы, малышарики! Папа работает! – А это уже Оксана.

Одновременно со звуками активной жизнедеятельности в комнату начали проникать и запахи чего-то вкусненького. Ну его к черту, этот «Вернисаж», потом допишу. А сейчас не пойти ли нам пообедать в тесном семейном кругу?

Я ещё раз посмотрел на экран. Странная всё-таки картина. Обшарпанные стены, человек за дорогущим монитором, совершенно не вписывающимся в интерьер. На стене портрет в рамке какого-то важного деятеля, явно большой шишки. На столе бутылки пива и кошка. А человек за компьютером вроде даже немного на меня похож, только депрессивный какой-то. Интересно, и что хотел художник сказать всем этим?

Я последний раз посмотрел на картину и нажал «Escape».

Главная улика. Часть первая

Фантасмагория на детективную тему

1.

Утро. Озябшее за ночь солнышко высунуло свою круглую красную лысину из-за горизонта и сразу же направило нетерпеливые лучи свои в окна верхних этажей домов, приглашая спящих жителей к пробуждению. Жители не отреагировали. Они привычно подумали во сне, что солнышко, как всегда, чересчур торопится, и поддаваться на его прихоти не стоит.

Тогда светило занялось бродячим псом, беспардонно разметавшимся во сне прямо посередине дороги. Оно дотянулось ласковым лучиком до чёрного кожаного кончика собачьего носа и немного погрело его. Пёс чихнул, не открывая глаз, и прикрыл нос лапой. Он тоже не торопился просыпаться.

Солнышко обиделось и пообещало всем жителям городка горячий денёк. Так и случилось, правда, совсем по другой причине.

Официально городок назывался Сено-на-Тропе, именно так было записано в магистрате. Конечно, никакого сена в городке, где самым крупным питомцем был тот самый бездомный пёс, не было и быть не могло. Да и о какой тропе шла речь, если самая захудалая и кривая улочка была здесь мощена камнем, тоже непонятно. Поговаривали, что такое название получилось из-за того, что писец-регистратор очень любил веселящие напитки и не мог обходиться без них даже при исполнении своих рабочих обязанностей. А сами жители, коим присуща была экономия во всём, экономили и на названии. Они говорили так: Сен-Тропе. И напрасно им возражали знающие люди, что город с таким названием уже существует в какой-то там Франции. Жители справедливо, по их мнению, утверждали, что если французам не нравится, вот и пусть переименовываются, а им до этого дела нет.

Господин Крингл поднялся в то утро без помощи солнца и трезвона будильника. Если быть уж совсем откровенным, он и не спал толком почти всю ночь. Это потому, что он, наконец, решился. Решился прославить любимый, но такой затхлый город Происшествием, более того – Преступлением. В городе давно уже ничего интересного не происходило. Солнце вставало и заходило, как положено, в нужные часы и минуты, горожане исправно занимались своими скучными делами, метеориты облетали город стороной, и даже кошки переходили дорогу на зелёный свет. Местные газеты с трудом находили чем заполнить свои скромные по размеру полосы.

Требовалось Событие, Поступок, Явление, чтобы о Сен-Тропе заговорили далеко за его пределами, чтобы туристы заполнили улицы, чтобы началась, наконец, настоящая жизнь. А поскольку природа не торопилась с явлениями, а общественная жизнь – с событиями, оставалась надежда только на поступок. И Крингл решил совершить ограбление. По его мнению, банка должно было хватить для того, чтобы встряхнуть это сонное царство.

Однако задача осложнялась тем, что банка в Сен-Тропе не было. И Крингл решил остановить свой выбор на магазинчике мадам Терезы, благо он находился на центральной площади, и эффект мог оказаться совсем неплохим. И вот в описываемый нами день Крингл выкатил из гаража свой старенький «Ситроен», специально для такого случая наспех покрашенный в вызывающе-яркий цыплячий цвет, чтобы позаметнее, и погрузил в него заранее приготовленную объемистую сумку со всем необходимым. Он немного постоял у машины, окончательно перебирая в голове перечень потребных ему сегодня вещей, и вдруг поспешил обратно в дом. От себя мы добавим, что направился он прямиком в спальню, где пробыл очень недолго и вернулся несколько смущённым, с каким-то непонятным предметом в руке. Мистер Крингл запихнул это нечто в карман и вывел авто на улицу. Если бы он поднял глаза, то в зеркале заднего вида обязательно бы заметил свою супругу, выбежавшую в этот момент на крыльцо дома совершенно небрежно, если не сказать больше, одетой. Но Крингл смотрел только вперед. Он мчался (в рамках дозволенной скорости, разумеется,) навстречу своей славе, славе его любимого города.

2.

А в это же время из другого дома в противоположном районе городка вышел на улицу человек в светлом плаще. Он был невысокого роста, черноволос и кучеряв, а при ходьбе слегка кренился набок и выставлял вперед правое плечо, будто бы разрезая им встречную волну. Это был младший лейтенант Коламбо, инспектор местной полиции, и он направлялся, как всегда пешком, в полицейский участок для исправления своих очень важных обязанностей на благо горожан. Ничто пока ещё не предвещало сбоя в привычной программе, но пути Крингла и Коламбо, отъявленного злодейства и неотвратимого правосудия, уже начали потихоньку сближаться.

Проходя мимо здания городского почтамта, лейтенант привычно послал мысленный привет своему незабвенному учителю, мистеру Агату Кристи. Мистер Кристи всю жизнь прослужил в их городке почтмейстером. Необременительные почтовые обязанности и личная страсть к детективам привели к тому, что он без отрыва от своей деятельности глубоко изучил все труды своей знаменитой тёзки – Агаты Кристи и слыл в городке непререкаемым авторитетом в делах криминалистики.

Да что уж там говорить, ведь и Агатом Кристи его стали звать именно потому, что он при разрешении всяких запутанных споров, с которыми к нему обращались соседи, всегда находил нужную цитату из творчества своего кумира. Его настоящее имя перестало иметь значение и постепенно стёрлось из памяти горожан, да и сам он не сильно возражал против этого. Так или иначе, но однажды городская община назначила мистера Кристи нештатным муниципальным детективом в знак признания его компетентности и в интересах общественного благополучия. Вот в этом-то качестве детектив-почтмейстер и обратил своё внимание на пытливого юношу Коламбо, проявлявшего приятный для мистера Кристи интерес к его любимому предмету.

- Знай, Коля, - так попросту называл мистер Кристи юного ученика, - неопровержимая логика — отличительное свойство маньяка. Никогда не определяй свою тактику расследования, исходя из болтовни подозреваемого. И чем неопровержимее внешне будут его показания, тем больше беспокойства и недоверия должны они у тебя вызывать.

Инспектор Коламбо усмехнулся, вспоминая чуть хрипловатый голос своего наставника. Эту истину, как и многие другие, он давно и накрепко усвоил. Прошло уже достаточно много лет с тех пор, как его назначили инспектором полиции муниципального округа Сен-Тропе, и в числе разнообразных забот теперь ему самому приходилось обучать азам криминалистики желторотых констеблей. Огорчало лишь одно: преступлений в округе совершалось так мало, и они были настолько ничтожны, что высший пилотаж детектива экстра-класса проявить никак не удавалось.

Привычно размышляя таким образом, инспектор потихоньку приближался к своей конторе, и ничто не сигнализировало ему о надвигающемся испытании.

3.

Ядовито-жёлтый «Ситроен», сверкая непросохшей краской и пугая чопорных голубей, подкатил к магазину мадам Терезы. Вышедший из-за руля человек постоял немного как бы в раздумье, потом неторопливо вытащил из багажника большую сумку и поставил её на брусчатку. Ещё через несколько секунд Крингл (а это был, несомненно, он) вытащил из кармана некий предмет, тот самый, который он так торопливо вынес из спальни своей супруги. Это оказался кусок капронового чулка. Крингл повертел его в руках, примерился и сноровисто завязал на узел с одной стороны, а затем натянул получившееся творение на голову до самого подбородка. Ещё раз осмотрелся, подхватил сумку и решительно вошёл в магазин.

В зале было пусто, как и всегда в это время. За прилавком стояла сама хозяйка. Она сразу узнала почтенного господина с Тенистой улицы (ах, у него ещё две такие прелестные дочурки!) Мадам Тереза приветливо поздоровалась и хотела уже было справиться о здоровье супруги и дочек вошедшего, но странная маска на его голове навела её на мысль, уж не хочет ли мистер Крингл по каким-то причинам оставаться инкогнито? И она благоразумно промолчала, выжидательно на него поглядывая.

Крингл меж тем приблизился к прилавку и бесцеремонно поставил на него свою сумку. Он уже собрался выдать сакраментальную фразу (как в кино): «Это ограбление!», но что-то случилось с его головой, и вместо этого он прерывисто произнёс, сам того не ожидая: «Стакан содовой, пожалуйста!»

Мадам Тереза давно привыкла к чудесам нынешней жизни, недаром её магазин находился на центральной площади. Она видывала ряженых всех мастей и оттенков и даже смирилась с мыслью, что свобода тела обязательно приведёт к свободе духа, а оттуда и до всепобеждающего торжества каких-то там ценностей совсем рядом. Но чтобы такой почтенный горожанин пустился во все тяжкие? Это было уже слишком.

- Вам со льдом? – недовольная таким его легкомыслием, спросила она, - Что-то уж совсем жарко становится.

- Нет – нет, - торопливо замотал головой вошедший и бросил на прилавок пару монет для расчета.

Получив свой напиток и сдачу, он пристроился было промочить перехваченное от волнения горло, но, по понятным причинам у него ничего не вышло. Секунду – другую помучившись выбором: пить или не пить, Крингл принял решение и стащил маску.

Осушив стакан за два глотка, он опять закрыл лицо и уже уверенно произнес свои так много раз репетированные слова: «Это ограбление! Всем оставаться на своих местах!»

Мадам Тереза удивленно посмотрела на грабителя, никак не имея соображения взять в толк: а в чём прикол? Тут и злодей, видимо, понял свою оплошность и полез в сумку, откуда вытащил какую-то загогулину, отдалённо напоминающую ружьё, и нацелился ею в хозяйку. Раздался грохот, и мадам Тереза уже совсем было собралась упасть, но вовремя поняла, что это скорей от страха и неожиданности. А в целом она была жива, и ничего нигде не болело.

- Это холостой! Следующий – боевой! – проговорил Крингл, восхищаясь собой и страдая от отсутствия зрителей. Никаких боевых у него, конечно, не было. Да эта штука и не стреляла вовсе, а только производила много шума. Однако мадам Тереза этого не знала. Она где-то читала, что с буйными надо вести себя осторожно, а с тихими – ещё осторожнее. Не сомневаясь, что этот достойный горожанин не иначе как повредился рассудком, она всем своим видом принялась демонстрировать полное смирение и готовность к потаканию. Однако никаких приказов не поступало. Заминка затягивалась, а грабитель как будто забыл, что следует делать дальше. Тогда она робко спросила:

- Господину угодна наличка? Или, может быть, товаром?

Мадам Тереза, втайне надеясь, округлым жестом указала на витрину сувениров. Сувениры шли в этом сезоне, прямо сказать, плохо.

- Ах, да! Конечно наличка! – встрепенулся Крингл. – И без шуточек!

И он снова повел из стороны в сторону своим ужасным оружием. Бедная женщина пошла было к кассе, но грабитель, похоже, окончательно пришёл в себя и принялся командовать:

- Мадам, не туда! Весь город знает, что вчерашняя выручка лежит у вас в-о-о-н в том шкафчике, и он не заперт. Так что поторопитесь!

- Возьмите мою сумку, - продолжил он, обретая всё большую уверенность, - и положите в неё все деньги. Я надеюсь, вы знаете, сколько их там. Это важно…

- …для истории, - почему-то добавил он, помедлив, и приказал:

- В полицию звонить только через час!

Потом немного подумал, что-то прикинул в уме и изменил решение:

- Нет, через полчаса.

И вышел из магазина, не снимая маски.

4.

Загрузившись в автомобиль, мистер Крингл отъехал метров тридцать от магазина, чтобы оказаться в пределах прямой видимости от дежурившего на площади констебля, и остановился. Он успел выкурить одну за другой две сигареты подряд, для чего пришлось освободить от маски нижнюю часть лица. По его прикидкам, хозяйка магазина уже давно должна была вылететь на улицу с паническими криками: «Ограбили!" Однако, не происходило ровным счётом ничего. Это путало весь заготовленный сценарий. А мадам Тереза меж тем пила капли и кляла себя, что не выторговала у грабителя ещё времени, чтобы быстрее связаться с полицией, и теперь, как дура, должна дожидаться истечения назначенного срока.

«Придётся действовать экспромтом»,- с огорчением решил Крингл. Он завёл автомобиль, убедился, что констебль на площади обернулся на звук мотора, и потихонечку направил свой «Ситроен» на угол закрытого табачного киоска, в который и въехал благополучно, добившись при этом изрядного скрежета. Водитель с удовлетворением отметил, что полисмен направился в его сторону, и натянул приподнятую было маску на подбородок.

Констебль Заморски опытным глазом сразу заметил непорядок. Он неторопливо приблизился к сверкающему самодельной желтизной автомобилю, постучал костяшками пальцев по капоту и произнёс благозвучно:

- Бонжур, синьор! Имеете затруднения?

Мистер Крингл многозначительно посмотрел на него сквозь капрон. Полисмен ждал.

- Вы ничего не замечаете? – Крингл очертил рукой овал лица в маске.

- От москитов? Собираетесь на болота, сэр? Вот и ружьишко торчит! – Заморски указал на сумку на заднем сиденье автомобиля, - Вальдшнеп, скажу я вам, нынче очень хорош. Только вот какая незадача – не сезон сейчас. Должен предупредить – вы рискуете нарваться на большой штраф.

- Я только что ограбил магазин, - решительно заявил водитель в странной маске.

Но констебля Заморски было не так-то просто сбить с курса. Он тоже посещал в своё время лекции мистера Кристи и прекрасно знал, что любой злоумышленник в стремлении избежать ответственности может придумать чёрт те что, даже оговорить себя в совершении несуществующего преступления. Всё ясно, как белый день: неопытный водитель не справился с управлением и повредил киоск, а теперь несет всякую ахинею. Да тут ещё сам Заморски так некстати поторопился раскрыть свои подозрения насчёт вальдшнепов.

- О, сэр, не стоит беспокоиться, вы ведь ещё не добыли ни одной птички. Так что вам ничего не грозит. А киоск, ну что ж, составим необходимые бумаги, и все дела. Полная ерунда.

Однако водитель не успокаивался.

- Вы слышали, что я сказал вам минутой раньше? Я о-гра-бил ма-га-зин, - отчётливо по слогам произнёс он.

«Вот ведь заладил», - чертыхнулся про себя констебль, одновременно делая неопределённый жест рукой.

- А вот мы сейчас посмотрим, - сказал он вслух и отстегнул с пояса уоки-токи*. На запрос полицейского пришёл незамедлительный и недовольный ответ, что никаких преступлений за истекшие три года в Сен-Тропе не зарегистрировано, и что сам Заморски должен это прекрасно знать.

- Слышали? Вам совершенно не о чем беспокоиться! – начал было полисмен, но Крингл нервно перебил его:

- У меня на заднем сидении полная сумка денег!

Теперь уже настала очередь для неудовольствия полицейского.

- Мы, слава Богу, живём в свободной стране, - назидательно произнёс он, воздев к небу жёлтый указательный палец, - и никто, даже полиция, не имеет права совать свой нос в чужие сумки и чужие финансовые дела.

- Но вы ведь доставите меня в участок? – с надеждой спросил Крингл, решив, что с этим идиотом дальше разговаривать бесполезно, – И я буду иметь возможность изложить свои дела господину инспектору?

- О, да! – милостиво согласился Заморски. – Заводите уже свой автомобиль и поедем скорей к господину инспектору. А пока я сфотографирую место происшествия.

- Да, кстати, а что у вас с ним? - Констебль с недоумением рассматривал свой пожелтевший палец.

- С кем?

- С автомобилем.

- Я его покрасил.

-Зачем, позвольте полюбопытствовать?

- Чтобы сделать более заметным, чёрт возьми!

- Заметным? На болотах? – Заморски ещё раз отметил про себя, что с логикой у водителя не всё в порядке, и приступил к фиксации места происшествия.

______________________

* уоки-токи - рация (ходилка-говорилка)

Продолжение следует...

Главная улика. Часть вторая

5.

Бедная мадам Тереза уже второй час изнемогала под градом вопросов господина инспектора. В воздухе витали запахи каких-то лекарств и сизый дым противных сигар полицейского. Младший лейтенант (уже, вероятно, вскорости просто лейтенант!) Коламбо лично примчался на место происшествия. Несчастная жертва ограбления была на грани потери сознания от пережитого, а следом и от ударной дозы успокоительного, но Коламбо был неумолим. В данный момент он строго следовал наставлениям своего учителя, который любил говаривать:

- Учти, Коля, следующее: никогда не ведись на самую привлекательную версию преступления. В конце концов она может рассыпаться по каким-либо причинам, а у тебя уже и время упущено, и улики утрачены. Не забывай о мелочах, какими бы вздорными они тебе поначалу не казались. Почитай классиков (ты же понимаешь, о ком я) и сам убедишься в том, что нужная мелочь в нужное время может придавить преступника крепче могильной плиты.

-Ну-с, продолжим, - неутомимый инспектор двинулся дальше, - вы утверждаете, что преступник был в маске?

- О, да, господин инспектор. У него на голове был, - мадам Тереза хотела было сказать «женский чулок», но вовремя спохватилась: уж не расценит ли господин инспектор слово «женский» применительно к этому предмету, как проявление гендерного шовинизма? Ах, теперь ведь всё так изменилось! Поэтому она просто сказала:

- У него на голове был чулок.

И мысленно похвалила себя за сообразительность.

- И он его, чулок, то есть, снял, чтобы продемонстрировать вам своё лицо, потом снова надел?

- Нет – нет! Он снял его, чтобы попить содовой. Пить через чулок, знаете ли, не совсем удобно.

- То есть преступник зашёл к вам попить содовой? А потом заняться грабежом? Вам самой не удивительно, как дико это звучит?

Коламбо в раздражении откусил изжёванный огрызок сигары и, не найдя, куда его выплюнуть, с огорчением проглотил. Как всё-таки тяжело добираться до истины! Что-то в рассказе этой вздорной мадам не срасталось. Так-так-так, ещё раз. Хозяйка сказала, что грабитель ранее неоднократно заходил в её магазин, иногда даже с дочками и супругой. И они даже порой перекидывались парой фраз о погоде. Тогда зачем ему снимать маску? Чтобы попить? А пить-то ему зачем, чёрт возьми? Потерпеть не мог? Нет, тут что-то не то!

Инспектор чувствовал, что вот о таких-то изюминках расследования и предупреждал его наставник. Но как же это, оказывается, утомительно! Он вспомнил ещё одну вещь: на вопрос, не заметила ли мадам чего-либо странного, хозяйка ответила… Что она там ответила? Что грабитель пил содовую, сняв маску. Не то! Он пил содовую – без льда! А вот это действительно странно!

Инспектор спохватился, что ещё около часа назад поручил «пробить» владельцев всех жёлтых «Ситроенов», и поманил поближе сопровождавшего его полицейского.

- Что там у нас по владельцам «Ситроенов»?

- Ерунда какая-то получается, господин инспектор. В городе нет ни одного жёлтого «Ситроена».

- Что вы на это скажете? – воззрился Коламбо на мадам Терезу, пребывающую в мучительном ожидании дальнейших вопросов, но ответа не получил, да не особо и ждал.

В это время инспектор вёл параллельную (как и положено настоящему мастеру) линию рассуждений: «Ничего не упустить. Версия номер, - он прикинул в уме, - семь – иногородние. Круг подозреваемых расширяется до неопределённости». И он тут же принялся надиктовывать полицейскому перечень неотложных мероприятий. Сюда входило блокирование магистралей, поиск улик, а именно – маски преступника, от которой тот, конечно же, незамедлительно постарается избавиться, установление очевидцев и ещё куча всяких дел. Инспектор впервые ощущал такой прилив сил, он творил, он сплетал хитроумную сеть для злодея, он играл на многих досках сразу. Что там Янош Флеш** или Джордж Колтановски?**

Занятый мыслями о предстоящем неизбежном триумфе инспектор как-то упустил из вида, что все полицейские силы городка он исчерпал ещё на версии номер один. Осознание этого его сильно расстроило бы, но прозорливо - прагматичные подчиненные не подкачали. Справедливо рассудив, что единственным заградительным постом им город всё равно не перекрыть, они устроили его на соседней от участка улице: и хлопот меньше, и есть шанс прогнуться перед начальством, которому при возвращении в участок будет никак не миновать их заставу.

Всё произошло по-задуманному: не прошло и часа, как автомобиль Коламбо был решительно остановлен и проверен со всей тщательностью на предмет наличия маски преступника, и не является ли синий «Ауди» желтым «Ситроеном». Расстроганный бдительностью и оперативностью подчинённых, инспектор проследовал к себе, не обратив внимания, что на заднем дворе полицейского участка уже стоит какой-то жёлтый автомобиль, и это вроде как даже «Ситроен».

***

** Янош Флеш – венгерский гроссмейстер, мастер игры в шахматы вслепую;

Джордж Колтановский – бельгийский, потом американский шахматный гроссмейстер, неоднократный мировой рекордсмен по играм вслепую.

6.

Не успел Коламбо выпить чашечку кофе и приступить к любимой сигаре, как секретарь доложила, что два дела требуют его неотложного внимания: некая мадам Крингл пришла заявить о пропаже своего мужа, и констебль Заморски доставил с центральной площади водителя, въехавшего в табачный киоск.

«Мне бы ваши заботы, - как-то непривычно для себя и даже с некоторым удивлением подумал инспектор. Ещё вчера подобная мысль не могла бы прийти ему в голову. Сейчас важнее было проанализировать все нюансы дерзкого ограбления, прямо-таки преступления века для маленького Сен-Тропе.

- Давайте сюда эту мадам, - распорядился он, запоздало сокрушаясь о допущенной ошибке. Надо было начать с «клиента» констебля Заморски. Теперь Моника, его секретарь, целую неделю будет ходить надутая и видеть в нём амбивалентного сексиста.

Вошедшая дама была сильно взволнована и как-то небрежно одета. Из её рассказа получалось, что в последнее время муж стал весьма задумчивым, даже замкнутым, всё свободное время пропадал в гараже, а когда она однажды зашла туда, рассердился и даже накричал на неё, чего никогда не случалось, а потом просто вытолкал за дверь. А недавно вдруг спросил, стала ли бы она его ждать?

Мадам говорила и говорила взахлёб, но вдруг заметила, что господин инспектор её, кажется, не слушает. А когда она проследила за его взглядом, то и вовсе стушевалась. Оказывается, она впопыхах расположилась на стуле так, что взору инспектора открылось гораздо больше, чем дозволено видеть постороннему мужчине. Не успела она ещё изменить позу, чтобы перекрыть обзор бесстыжему взгляду полицейского, как он нахально заявил:

- Нет – нет, мадам, не двигайтесь! Ничего личного! Здесь только интересы службы!

Нет, конечно, в другой ситуации с инспектором можно было бы очень даже пофлиртовать! Но не тогда же, когда она пришла заявлять о пропаже супруга. Всему есть предел! Мадам Крингл рассердилась:

- Да что вы себе позволяете?

Не смотря на строгость и справедливость вопроса, инспектор некоторое время был не в контакте. Потом он протянул руку в её сторону и задал глупейший вопрос:

- Что у вас… там?

Прежде, чем перейти на следующий уровень возмущения, мадам Крингл взяла, наконец, за труд посмотреть, а что же у неё – «там». И смутилась ещё больше. Оказывается, в спешке она натянула те самые чулки. И теперь инспектору видно, что чулки у неё, как у росомахи, разной длины. Только опять же, а ему-то какое дело? Она строго поправила подол.

А инспектор в это время решал некую логическую задачу: маска грабителя – из чулка. По крайней мере, так утверждает потерпевшая. У этой женщины один чулок явно укорочен. Уж не обрезан ли? Она замужем. Тогда, что это значит? Что муж – это и есть…? Коламбо даже мысленно побоялся сформулировать свои подозрения, чтобы не спугнуть.

- Мадам, ваши чулки… Они в некотором смысле… - инспектор витиевато выразился руками, изобразив ножницы.

- Вот именно! – отозвалась женщина. - Сегодня утром просыпаюсь от какого-то шороха, а этот негодяй режет мой чулок, а сам уже одет, словно куда-то собрался. Я у него спрашиваю, ты чего?

- Стоп! – вдруг остановил рассказчицу инспектор и будто бы впал в транс. Требовалось срочно разложить всё по полочкам, а заодно и посоветоваться с наставником, понятное дело, мысленно. Ведь похоже, что ещё мгновение – и у него появится подозреваемый! Коламбо сосредоточился и представил себе знакомый хрипловатый голос мистера Кристи. Но великий учитель, тут же войдя в мыслеконтакт со своим любимым учеником, охладил его прыть: «Знаешь, Коля, не верь в назойливые совпадения. Вот сейчас они выглядят убедительно, а через секунду – уже нет. Не ищи легких путей, ищи улики».

Инспектор был хорошим учеником. Он решил не торопиться и искать, искать и ещё раз искать эти пресловутые улики. А поэтому для начала экспроприировал чулки мадам Крингл, в очередной раз приведя её в замешательство. Когда дело было сделано и вещдок был оформлен надлежащим образом, инспектор соизволил заслушать продолжение её рассказа.

- Так вот, я спрашиваю, чулок-то тебе зачем? А он – мне дафнии нужны.

Инспектор огорчился. Если верить всей этой белиберде, то его стройная версия даёт трещину. Дафна – это, безусловно, женщина. Вроде бы у древних греков была какая-то Дафна, но она, если память не изменяет, и тогда уже к криминалу никакого отношения не имела.

- Но мы рыбок никогда и не держали, - продолжала тем временем мадам Крингл.

- Подождите, какие рыбки, - встрепенулся инспектор, - вы же говорили о женщинах?

Теперь настала очередь изумиться даме:

- О каких женщинах? Вам что-то известно, инспектор?

Инспектор тут же напустил туману:

- О Дафнах!

- Да нет же, о дафниях, это корм для рыбок такой. Его на наших болотах в воде ловят. Сачком, это муж мой непутёвый сказал. А я раньше-то и не знала.

Инспектор смутился, оказывается, он тоже не знал таких вещей.

- А пару часов назад, - продолжала мадам Крингл, - я в саду как раз была. Проезжает на велосипеде соседский мальчишка и кричит, что мистер Крингл, я тут не поняла, то ли упал, то ли пропал, то ли попал. Я – к нему, а он без остановки укатил куда-то дальше, негодник.

Заявительница перевела дух и продолжила:

- А ведь на болотах так опасно! Вот я сразу к вам и обратилась. Найдите, пожалуйста, моего несчастного супруга!

Коламбо произвёл неопределённый жест рукой, призванный, по его мнению, успокоить несчастную женщину, а заодно и заставить её помолчать, и снял трубку телефона.

- Вы позвонили на горячую линию полиции Сен-Тропе, - раздался в трубке проникновенный женский голос. – Ваш звонок очень важен для нас. Если вы подверглись…

Инспектор улыбнулся. Это было его детище, с боями добытое в недрах Европола. От горожан отбоя нет. Звонят просто так, без повода, лишь бы послушать да погордиться, что вот теперь и у них, как в Большой Европе. Только вот, как оказалось, сильная помеха в работе от этого получается, никогда вовремя не дозвониться. Но зато сервис…

Коламбо отложил трубку и включил интерком:

- Моника, срочно выясните, были ли у нас какие-либо происшествия на болотах за сегодняшнее утро.

Ответ поступил незамедлительно – на болотах всё спокойно, как и всегда.

И инспектор с чистым сердцем спровадил мадам Крингл домой, заверив её, что для беспокойства нет оснований, и что все меры по отысканию её супруга будут приняты исчерпывающим образом. А сам остался разбирать неутешительную «диспозицию». Основной свидетель, за коего Коламбо решил считать мадам Крингл, дает совсем не те показания. Получается, что её супруг отправился вовсе не грабить магазин, а на болота за какими-то дафниями. А всё остальное – чистой воды совпадение.

«Всё-таки велик и прозорлив Учитель», - подивился в очередной раз инспектор.

Не положенная на рычаги телефонная трубка скрупулёзно перечисляла:

- Если вы подверглись харассменту со стороны русского гастарбайтера, нажмите дважды цифру девять…

***

7.

И опять инспектор не получил возможности насладиться любимой «гаваной». Оживший внезапно интерком голосом Моники сообщил:

- Шеф, к вам уже давно рвётся констебль Заморски!

Коламбо посучил сигарой у себя под носом, вдыхая божественный аромат, потом отложил её в сторону и горестно провозгласил:

- Запускайте!

Истомившийся хоть по каким-нибудь происшествиям констебль Заморски сходу приступил к докладу о случившемся нарушении общественного порядка, а именно - дерзком наезде на табачный киоск, но шеф остановил его жестом руки. Он заметил непорядок в экипировке полисмена - следы желтой краски на его руке и бриджах.

- Заморски, что это? -строго взыскал он, указывая на обнаруженные пятна. – Вы что, в таком виде несли службу на Сентрал Сквер?

Инспектор даже прибегнул к англоязычному названию, чтобы подчеркнуть значительность места, которое полицейский осквернил своей неряшливостью.

- О, сеньор инспектор, нет-нет, это я испачкался недавно, видимо об автомобиль этого неудачника. Он его недавно самостоятельно покрасил, да так по-дурацки, что вся краска буквально отваливается на ходу.

- В жёлтый цвет?

- Так точно, синьор инспектор!

- И это не показалось вам странным, Заморски?

- Так точно, показалось! Но тут, надо сказать, и без этого хватает других странностей, - заторопился реабилитироваться констебль. – Вот, например…

И он выложил на стол перед инспектором нечто, всё это время находившееся в его руке, а именно – капроновую тряпицу.

- Вот, полюбуйтесь, что было у него на голове!

Вне всякого сомнения, это был чулок! Точнее, его часть, очень даже может быть – ТА САМАЯ! Инспектор в волнении схватил тряпицу и начал примерять её к недавно изъятому чулку, но как честный исследователь, вынужден был с огорчением констатировать полную невозможность доказательно решить, части ли это одного прежде целого предмета или нет. Разве что цвет совпадал.

Тогда инспектор решил проверить ещё некоторые свои соображения.

- Автомобиль, конечно, «Ситроен»? – замирающим против воли голосом спросил он, указывая при этом почему-то на руку Заморски.

- Так точно! – вытянулся в струнку констебль, сражённый наповал проницательностью шефа.

- Йес! – Инспектор сделал ручкой. - И зовут вашего подопечного – Крингл?

- Йес, сэр! – Заморски тоже перешёл на английский.

Инспектор глядел в восхищенные глаза констебля и скромно переживал свой триумф. Однако следовало незамедлительно провести воспитательную работу.

- Вы болван, Заморски!

Собравшийся уже было крикнуть привычное «Так точно!» констебль резко притормозил:

- Сэ-э-эр?

- Ещё раз скажу, что вы болван, потому что это наш грабитель магазина мадам Терезы! Вы ориентировки читали, слышали про это преступление? Вы могли прикинуть, что к чему? – наступал инспектор.

- Э-э, нет, сэр! – Заморски не хотел быть болваном в глазах обожаемого шефа. – Осмелюсь заметить, здесь вы не совсем правы. Мой Крингл идет совсем по другому делу. Он – браконьер!

???

И Заморски пошёл в наступление.

- Сэр, мы – профессионалы, - констебль в отместку за «болвана» нескромно обобщил себя с инспектором, - и знаем, что верить болтовне подозреваемого так уж сразу не следует. Так?

- Так, - вынужден был признать честный шеф.

- Тем не менее, все высказывания преступника в совокупности с его поведением и находящимися при нём предметами могут указать проницательному детективу правильное направление для расследования, так?

- Так, - опять согласился инспектор.

- Так вот, - продолжил Заморски, уже совсем беспардонно, - первое, что мне сказал этот Крингл, это то, что он ограбил магазин. Что я должен был сделать? – Правильно - не поверить!

- Вы знаете, - теперь констебля было не остановить. - Оказывается, он собирался на болота…- он сделал эффектную паузу и торжественно закончил, - …за вальдшнепами! Это установил я лично: и противомоскитная сетка, - Заморски кивнул на стол, где лежал чулок,- и перекрашенный для маскировки на болотах автомобиль, и ружьё, и упорное нежелание этого Крингла признавать своё преступное намерение.

Инспектор Коламбо почувствовал себя обиженным. Изложенные констеблем Заморски доводы были совершенно логичны, наставник Кристи мог бы гордиться. Даже то, что Крингл невольно проговорился супруге о болотах, укладывалось в эту версию. Ведь он собирался отрезать кусок чулка тайно и не был готов к вопросам супруги. Поэтому и про дафний брякнул, не сообразив впопыхах, как ему получше скрыть свои истинные намерения.

Коламбо зажмурил глаза. Преступник, только что безвольно трепетавший в его опытных руках, стал хиреть, синеть и растворяться в дыме сигары, которую наконец-то получилось раскурить. Уже без прежнего энтузиазма он кивнул констеблю:

- А давайте-ка сюда этого Крингла!

Окончание следует...

Главная улика. Часть третья

8.

- Нет, нет, и ещё раз нет! – возвысил голос изнурённый инспектор и впервые в жизни грохнул кулаком по столу. - Нельзя так!

Он подтянул поближе коробку с сигарами, взял из неё одну себе, вторую протянул Кринглу. Молча закурили и выдали дымный залп в потолок. Деревянная кукушка в часах потеряла сознание и вывалилась из своей амбразуры. Послышался глухой стук. День близился к вечеру, допрос подозреваемого продолжался.

- Нельзя так, Крингл! – повторил инспектор, подвигая ему шикарную пепельницу с горой окурков. – Это не по правилам. Вы должны юлить и изворачиваться, а я – тонко и хитроумно выводить вас на чистую воду, проницательно разбивать вдребезги вашу ложь и расставлять губительные ловушки.

- Да, а вдруг, если я не сознаюсь, вы меня не изобличите! – опасливо ответил Крингл. – Вот как с этими болотами. Вы со своим помощником так меня запутали, что я чуть было не согласился, что собирался отправиться туда с целью подвергнуть утоплению нашего уважаемого бургомистра! Какие уж там вальдшнепы! И потом, я хочу войти в историю, как дерзкий грабитель, а не как душегуб!

- Ну да, тут мы с Заморски погорячились, - сконфуженно признал Коламбо. – Но и вы нас поймите: это непрофессионально – основывать свои обвинения на признании подозреваемого. Требуется ещё внутреннее убеждение в обоснованности подозрений, пусть даже какая-то мелочь, но полученная не от вас, а что ещё лучше, против вашей воли. Где же я её возьму, если вы всё время подсовываете мне своё признание?

Оппоненты надолго задумались. Не привыкший к сигарам Крингл был уже переполнен ядовитыми миазмами и с трудом удерживался, чтобы не выпасть из кресла, а заодно и из реальности. «Как та кукушка», - подумалось не к месту. Он трудно сглотнул и вдруг понял, что дышать больше нечем.

- Воды, - мучительно прохрипел он, заваливаясь набок и судорожно теребя горло.

В этот миг что-то звонко щёлкнуло в голове инспектора, и он разулыбался, не торопясь на помощь.

- Воды, воды, - припевал он, приплясывая вокруг заходящегося в кашле несчастного Крингла. – А какую воду вы предпочитаете: Колу, Фанту, содовую?

- Мокрую, любую, хотя бы глоток, - хрипел Крингл.

- А всё-таки? – пытливо настаивал инспектор.

- Чёрт вас забери, содовую…

- Содовую, содовую, - продолжил свои танцы бездушный полицейский. – А со льдом или без?

- Я вас убью, если выживу. Без…льда…

- Содовую без льда, - припевал Коламбо, наливая в стакан Колу и поднося несчастному.

Он так и продолжал напевать эту бессмыслицу, наблюдая, как понемногу Крингл приходит в себя. А потом вытащил его, ещё немощного, из кресла и закружил в объятиях.

- Дорогой ты мой! Моника, Заморски! Все сюда!

Когда вызванные появились на пороге, излучающий счастье инспектор приказал:

- Моника, кофе! Всем! И себе!

- Заморски, наручники на этого негодяя!

На протяжении нескольких минут все наслаждались бодрящим ароматным кофе и свежим воздухом, сидя за столиком в приёмной. Заморски застегнул наручники на руках Крингла, как и положено по инструкции, за спиной и теперь вынужден был поить его самолично, но это не портило всеобщего радостного настроения. Не оправившийся ещё от эйфории инспектор с восторженной снисходительностью разъяснял собеседникам своё гениальное прозрение:

- Требовалась мелочь, нюанс, прошедший мимо сознания преступника и в то же время решающий для детектива. И Господь мне его предоставил. Когда этот негодяй взмолился о глотке содовой без льда, я понял: клетка захлопнулась.

Инспектор обвёл торжествующим взглядом присутствующих:

- Ещё не догадались? В магазине мадам Терезы грабитель тоже пил СОДОВУЮ БЕЗ ЛЬДА! Звёзды, как говорится, сошлись! Улики совпали!

И он ласково проверил, надежно ли защелкнуты наручники на руках грабителя.

- Заморски, увести!

- В тюрьму? – с надеждой спросил Крингл.

***

Знающие люди говорят, что проходит всё, даже то, что не умеет ходить. Прошла и мимолетная криминальная слава тихого городишка Сен-Тропе. Но не бесследно. Осталась, например, памятная доска на стене магазинчика мадам Терезы, извещающая, что в …ом году здесь было совершено дерзкое ограбление. Возникла она благодаря стараниям самой хозяйки и …мистера Крингла. Однако, давайте уж обо всём по порядку…

Суд присяжных, состоявшийся в положенное время, признал вину грабителя полностью доказанной, но с определением наказания случилось затруднение. Прецедентов подобного не было так давно, что судья никак не мог решиться на окончательный вердикт. Стали смотреть в архивах, пугая мышей и чихая от затхлой пыли. Увлеклись и чуть было не забыли, что ищут. Тут оказалось много интересного. Нашли карнаушание и лапидацию, сварение в кипятке и сбрасывание в ублиет***. Решили остановиться на лапидации – слово понравилось – красивое. Однако, когда разобрались, что к чему, тут же благоразумно отказались. Всё-таки побивание камнями – не наш метод, решили судьи. И приговорили Крингла к пожизненному заключению, правда, с незамедлительным помилованием.

В пользу милосердного решения сработало чистосердечное раскаяние злодея и полное возмещение им причиненного ущерба. Когда же он рассказал о мотивах преступления, а именно, о желании прославить город ярким событием без причинения какого-либо вреда его гражданам, присяжные без стеснения плакали, и даже господин прокурор подозрительно блестел глазами.

На легендарный автомобиль «Ситроен» со следами жёлтой краски тут же нашлась куча покупателей, и мистер Крингл выгодно сделал свой маленький гешефт. Он незамедлительно приобрёл авто поновее цвета «Акапулько» (ярко – жёлтого, если кто не знает), причём так удачно, что некоторая сумма ещё осталась. И эти деньги рачительный «селебрити» тоже вложил с умом – он издал написанную им по горячим следам книгу с названием: «Я – грабитель. Взгляд через прорезь прицела».

Свою книгу выпустил и другой фигурант нашего рассказа – инспектор и теперь уже настоящий лейтенант Коламбо. В отличие от легковесной беллетристики Крингла, он подготовил научный трактат на тему: «Криминологическая детерминация имущественных преступлений в современном обществе. Исследование фактических материалов». Оба творения теперь стоят рядом на центральной полке городской библиотеки, и, надо сказать, книжка Крингла выглядит значительно более потрёпанной. Впрочем, инспектор Коламбо ничуть этому не завидует. Его ожидает своя слава – очень даже возможное номинирование на звание профессора права в ближайшем университете. Всё-таки не каждому выпадает удача проводить исследование собственной практики, а не замызганных книжных прецедентов.

Мадам Тереза расстаралась не только на памятную доску. В магазинчике теперь имеется отдельный стенд, рассказывающий о злодейском преступлении. Доверчивому туристу здесь за небольшие деньги всегда покажут «ту самую маску» и «то самое ружьё», и даже пулю, якобы пролетевшую совсем рядом с ухом мадам Терезы в момент ужасного выстрела и впившуюся в стену за прилавком. В-о-он там, видите? Здесь же у соседнего прилавка можно будет отведать фирменного напитка, «напитка истины», как его ещё иногда называют – содовой без льда.

Мистер Крингл иногда заходит в магазинчик с супругой и дочурками. Они приветливо здороваются с мадам Терезой, которая, в свою очередь, без вопросов наливает им по стаканчику знаменитой шипучки, а девочкам выдаёт ещё и по мороженому. Бывает, что на выходе, когда в магазине нет посторонних, мистер Крингл оборачивается и изображает руками стреляющее ружьё: «Пуф-ф!». Дочки с недоумением смотрят на папу, а мадам Тереза шутливо машет рукой и чему-то улыбается…

***

***карнаушание – обрезание ушей (средневековое наказание);

ублиет – средневековые и тюрьма, и устройство для казни.

Позвони мне, позвони…

Телефон не звонил. Стоял на тумбочке красный и толстощёкий - и молчал. Трубка безмолвно покоилась на его рогатой башке. Я уже целую вечность гипнотизировал бездушные мозги этого негодяя в бестолковой надежде возбудить электродвижущие (или как их там?) силы, чтобы они заставили дребезгливо затрепетать металлический колокольчик, извещая о поступившем вызове. И тогда бы я стал считать: - Раз… - Два... И только на пятом или шестом, да, лучше на шестом дребезге я бы взял трубку и фальшиво–заспанным голосом произнёс: - Алло… А-а-а, это ты… В этом месте хорошо бы подпустить капельку разочарования. Разочарования и чуть-чуть досады. Но только чуть-чуть, чтобы хорошо чувствовалось умение владеть собой…

Телефон не звонил. Он уже перестал быть вызывающе красным и сделался просто тёмным пятном на фоне почти таких же тёмных обоев поглощаемой сумраком комнаты. Тогда я решил представить его светофорно-зелёным. Всё! Запретный красный цвет аннулирован. Теперь ничто не мешает долгожданному звонку стремительно пролететь на разрешающий сигнал. Ау-у-у… Я мысленно прикрепил к аппарату синее милицейское ведёрко – для ускорения прохождения сигнала – и тихонько прошептал: виу – виу –виу… Ничего не произошло. Кто там изобрёл телефон? Говорят, вроде какой-то Белл… Ещё бы, с такой-то фамилией!* Не знаю, Белл, не Белл, для меня он – посланник дьявола: опутал всё человечество проводами. Вот говорят ещё: великий прогресс! Телефон, дескать, смог связать разных людей из разных краёв. Не спорю – связал! По рукам и ногам! Разве бы я сидел здесь, если бы не телефон? Всё! К чертям собачьим! Я вообще не буду брать трубку. Вот сейчас досчитаю до ста… нет, до тысячи, и если после этого он зазвонит, ни за что не возьму. Не заставите! Я, может быть, вообще уйду! Туда, во мрак, в туман, в слякоть… Однако, как за окном мерзко, всё-таки… Ну вот, девятьсот девяносто девять, и телефон звонит. Значит, можно ответить? Ах, это уже вторая тысяча, и мы так не договаривались? Да это и не звонок вовсе? Какой-то мальчишка провёл палкой по забору. Впрочем, откуда здесь мальчишка, да ещё в такую темень? Лезет в голову чушь всякая. Просто почудилось, наверное, от перенапряжения. От перенапряжения, от переожидания, от пере…. чего ещё? От перенадеждия? Хорошо было раньше, веке так в девятнадцатом. Написал письмо – и сиди, жди. Неторопливость, неопределённость. Письмо может потеряться. Или ответ на него. Или за это время вопрос жизни и смерти перестанет быть таковым, всё рассосётся само собой. Благодать!

Телефон не звонил.

Надо бы поднять трубку… Может быть, аппарат испортился. А вдруг уже звонили, а я из-за этой дурацкой поломки ничего не слышал? И больше уже никто никогда… Никогда!? Как это ужасно звучит, когда один… Надо бы как-то проверить. А как? Набрать какие-нибудь цифры наугад и, если вдруг ответят, попросить перезвонить? Так ведь я даже номера этого телефона не знаю! Чёртов Белл! Изобрёл, да не доизобрёл! Хорошо бы такой телефон, чтобы без проводов. Нет, не рация, а именно телефон! Чтобы всегда с собой, и в любой момент позвонить можно, и номеров дурацких в голове не держать. Впрочем, что это я? Совсем уж глупости в голову лезут, разве такое может быть? Как в комнате темно… Темно и неуютно… И даже как-то немного не по себе. Это от ожидания. Уже, наверное, сто часов прошло. Только почему тогда не светает? Что там на часах? Всего сорок минут? Не может быть. Значит здесь другая напасть – время испортилось и остановилось. И эта ночь не закончится никогда, а я буду вечно сидеть здесь и ждать, ждать, ждать… А чего, собственно говоря, ждать? Какого-то звонка? Звонка? Всего лишь? Это темнота на меня так влияет. Ведь при свете я был гораздо благоразумнее. Как там у меня было? Неторопливо, на шестом звонке поднять трубку и разочарованно произнести сквозь зевоту: «А-а-а, это ты?» Класс! Вот как надо!

Что это? Телефон зазвонил или это у меня в ушах? Как там надо: дождаться до шести? Или до восьми? К чёрту! - Алё – алё - алё! Это я! Да, да, я! Я здесь!

________________________________

*Bell – (англ.) звонить, колокол