Прежде чем сражаться, рассуди...

Глава 1

Когда в тот судьбоносный день я оказался внутри купола, то впервые за свою жизнь понял, что должен в ней хоть что-то поменять. Ибо просто плыть по течению, методично погружая своё тело, разум и душу в глубины всеобъемлющей и бесконечно голодной бездны пустоты и одиночества больше не получится. Со всеми этими кубами, проклятьями и трансформациями мне более не суждено было достигнуть самого дна той пучины, что так манила меня. Но так было лишь потому, что до того, как я начал сражаться за чужое СЧАСТЬЕ, в моей жизни не было смысла.

А потому я был безразмерно благодарен тому кубу, что обратил меня в защитника чужих улыбок. Не потому что я всегда мечтал быть героем, а потому что я никогда до этого и не мечтал вовсе. А видя все эти клинки, пронизывающие моё тело насквозь отнюдь не из желания пронзить и растерзать его, а из искренней мечты подарить и пропащему мне крупицу чужого счастья, я только сильнее убеждался в том, что мой путь был правильным.

Только вот в то же время он был невероятно сложным. И не то чтобы бы у меня было в тот момент хоть какое-либо желание жаловаться на это в тот момент. Всё-таки я готов был пройти все эти смоляные то адски жаркие, то полярно хладные поля битвы, дабы банально идти дальше. Я не видел в этих тварях ничего, кроме очередной ступени на которую обязан подняться, дабы...

— Дабы что?

Впервые я задал себе подобный вопрос уже только через полгода после того, как вся эта безумная истощающая гонка началась. И произошло это лишь потому, что в один из дней, обычно переполненных набором «арсенала» и бесконечными сражениями, мне удалось на мгновение вырваться из всего этого цикла. Но даже его оказалось достаточно, чтобы принести с собой зарю разрушения всего того, во что я до этого так усердно «верил».

Я знал, что каждую среду в моем центральном городском парке на одной недокрашенной с левой стороны скамейке любит проводить свои летние беззаботные деньки одна счастливая молодая семья. Я никогда не знал ни мужа, ни жены, ни их дочери, но раз за разом повторно натыкаясь на них во время своих ежедневных поисков оружия, они своим смехом и радостными голосами даровали мне златое копье, что со временем уже перестало пронзать меня насквозь, а мягко ложилось в руки всякий раз, когда его призывали силы кубов. Каждую неделю возвращаясь на это место, полное сравнимого с кромкой утреннего тумана успокоения и оживляющего света, я верил, что в счастье этой семьи вижу результат своей «работы».

— «Именно благодаря мне они могут сейчас вот так беззаботно развлекаться и улыбаться, ведь так?» — думал я про себя каждый раз.

Пока в один день, солнце которого отчего-то более не согревало от мрачного хлада смерти, а чуть ли не прожигало своим истощающим жаром, я не увидел никого на этой скамье. Казалось бы, ничего особенного — просто именно в этот день у них возникли какие-то непредвиденные обстоятельства и...

И в тот момент купол навис надо мной, а мне даже поворачиваться было не нужно, дабы ощутить за своей спиной знакомое присутствие. В тот день мне впервые пришлось сражаться сразу с двумя чудищами. Одно из них представляло собой до гиганта, до безобразия искаженного опухолями в виде гноящихся глаз по всему телу. Он был способен только, словно почти безвольно пытаться наброситься на меня, но делал это так неуклюже, словно изначально не был рождён для этого. Словно в нём еще было что-то, что я мог... Впрочем, это уже не так важно. Ведь за его спиной скрывался куда более опасный противник, чья изящная фигура вся была скрыта за, столь несвойственного для данных чудищ, белоснежного цвета лилиями. Но даже под таким покровом из смертоносных цветков, испускающих постоянные потоки смертельно опасного яда, можно было разглядеть единственную человеческую черту — натянутую на лицо улыбку.

Может быть, всё это мне в тот день только привиделось, однако с того момента я навсегда утратил то покрытое солнечным златом копье, которое я считал для себя единственным мостиком между миром живых и миром тех, кто лишь вынужден жить. С того момента для меня начался, можно даже так сказать, целый сезон потерь. Куб покинул меня, когда понял, что я «и сам потихоньку обращаюсь». Все мои былые, даже не друзья, а хотя бы знакомые покинули меня, когда вся моя дневная рутина ограничивалась лишь органической подпиткой своего тела, поиском новых орудий и бесконечными сражениями вне рамок их понимания. В этот момент, как однажды мне поведал мой куб, подобных мне, «испорченных» бойцов заменяют, ибо этой паразитической системе черных летающих ящичков с аналогом мозга и сердца в виде переплетения сотни кабелей и материнских плат не нужды те, кто «рассуждают», а не просто «живут» своим делом.

Только вот, даже осознав всё это, я, стоя на самой кромке как в реальности, так и в собственных чертогах разума, никак не мог понять одного:

— И о чём же я таком думаю?

Поначалу я считал это банальной ошибкой или прихотью кубов, ибо после стольких боев не на жизнь, а на смерть, в моем теле было сломано не только пара костей, но еще и его сердце и мозг. Пред глазами была одна лишь дымка, ибо разуму не хватало времени или желания даже адекватно обрабатывать визуальную информацию с них, когда вместо этого он должен был быть занят постоянным процессом поиска и уничтожения. Тело никак не реагировало на полученные мною раны, не мучая меня болью от уже давно сгнивших от постоянных перегрузок нервных окончаний и позволяя спокойно сражаться выпирающей из неточно обрубленной руки костью. Оно постоянно восстанавливалось, стоило бою окончиться и уже перестало пугаться летящей в мою сторону позаимствованной стали.

Я считал, что снова умер. Что снова потерял то, ради чего мог жить. Снова и снова мечтал достигнуть нижней кромки пустоты. Снова и снова ошибался. Ведь тот приговор кубов, ради исполнения которого они уже успели пожертвовать немало жизней других своих втянутых во всё это поневоле воинов, на самом деле вовсе не означал, что произошла ошибка.

— Ради чего я до сих пор готов сражаться, идя по головам даже тех, кто раньше были людьми? Какая незримая искра до сих пор не позволяет костру моего духа угаснуть и быть развеянным по ветру? — я спрашивал, казалось, у кого-то даже выше в своем познании и уровне существования, нежели кубы.

В тот день мне не суждено было услышать ответа, а потому еще парочке невинных душ пришлось навсегда расстаться с их прежними жизнями. Но их жертвы не были напрасны. Ибо видя столь много боли, отчаяния и несчастья вокруг себя, я понял, в чем была та «ошибка», которую я корил во всём до этого.

— Всё что делаю я и мне подобные рабы кубов — так это лишь избавляемся от симптомов болезни, если так можно сказать... — ко мне тогда впервые вернулась чистота разума и пропала прежняя кровавая пелена. — А моя душа, что так привязалась к этому пути «героя», желает навсегда избавить людей и даже проклятых кубов от такой напасти, как «несчастье». Ведь не будь её, и никто не оказался бы вынужден быть поглощенным этим дурным циклом...

Это был мой первый день, когда я провозгласил себя Королем и воздвиг трон в свою честь, а в качестве стен своего мнимого замка воздвиг трупы поверженных мною. Тогда же мне открылся взор на моё будущее королевство, что на своей шкуре несло некое невероятных размеров чудище лишь отдаленно напоминающее человека внешне, но насквозь сгнившее изнутри. И если я мечтал когда-нибудь завоевать его, покорив эту громадную фигуру, чьи очертания сейчас лишь скрывались в облаках, то должен был выиграть столько сражений, сколько я до этого в своей жизни сделал вздохов.

— Сражаться, сражаться...

Более я не чувствовал чужого счастья, орудуя клинками, выкованными из эмоций других людей. Не видел тех мимолетных воспоминаний, что освежали бы меня в бою, словно скрытый под трупами, но до сих пор неуёмно бьющий родник. Но мне больше ничего этого было и не нужно. Нужно было оставить свой след на этом чудовище, что я мог и не одолеть. Всё дабы показать другим, что существует способ его сразить. Что существует первейшая из мер...

— Только вот, станут ли они слушать?

Увидев его, почти что вылитую копию меня самого, я еще не подозревал, что тогда встретился со своим самым грозным соперником. Поначалу он лишь пытался меня копировать, но из раза в раз становился всё «убедительнее».

— Бич современного мира, в котором ты «живешь» вовсе не кубы, не купола и даже не подобные тебе люди. А те люди, которых ты каждый день видишь, всякий раз, когда решаешь покинуть своё королевство. Они повсюду. Их хлад пробирает до мурашек. Их жар способен обойти всякий доспех и оставить такой ожег, что навсегда останется на твоем теле, пусть даже ты и перестанешь его видеть.

Холод его слов, холод его оружия, холод всегда был вокруг него, стоило ему появиться, призывая неминуемую зиму в мое королевство. Его движения с каждым боем всё больше теряли бесполезных, но наполненных эмоциями и душой, движений, всё сильнее напоминая идеальную машину для убийств, что мечтали вырастить для себя кубы.

Я устал сражаться с ним, устал говорить с ним:

— Сражаться, сражаться.... — а потому лишь мыслил и повторял про себя одну и ту же клятву.

— Сражайся, защити... — он лишь вторил мне, пронзая своим взглядом получше любого из его утончённых рапир, целый арсенал которых он брал с собой, в отличие от моего склада громадных мечей.

— Их счастье!

— Свое счастье!

Зима ушла, а значит я вновь мог спокойно править, зализывая раны до следующего боя.

— «Моё счастье всегда находиться подле меня, будучи заключенным в очередной клинок. Если другие могут их создавать и питать, то и я должен быть способен на это, верно?»

Зная об этом, я никогда не понимал желания хладного «меня» вырваться из этого разрастающегося королевства.

— «Я сражаюсь не просто потому, что должен. Я счастлив сражаться за счастье всех людей и кубов. Этим счастьем я наполняю свой клинок. Клинок, которым...»

Я никогда не видел этого судьбоносного и столь важного для моего нынешнего бытия орудия, однако так было лишь потому, что я намеренно держал его подальше. Ибо начни я гнаться исключительно за собственным счастьем, то не смог бы выполнить поставленную себе цель. Мне было достаточно знать, что он(о) просто где-то (внутри меня) есть...

— Тогда почему же в тот последний миг моего «королевства», когда я призвал «его», дабы снести голову потерявшему всякие руки помощи одноглазому наглецу, мои руки схватили воздух? — усмехнулся я.

Вокруг меня была непроглядная лесная чаща с одной стороны и бушующие звуками и красками городские каменные джунгли с другой. Всё было кончено. Но я более не искал для себя новой «мечты».

— Ни один из тех путей, по которым я решил пройти в своей жизни, не был моим... — изначально многозначно произнес я. — Ибо ни один из них не имел права прикрывать моё причинное место лишь бинтами и поношенной тканью!