Превыше чести

ВОЛЧЬЯ СИЛА. Часть 1.

Дождь словно сеялся сквозь мелкое сито – не дождь даже, а мерзкая хмарь, от которой не спасает толком ни самый плотный плащ, ни огонь в камине. Серая, беспросветная, бессмысленная. Такая же бессмысленная, как здешние леса и болота. Как местные жители, погрязшие в своей непрошибаемой тупости. Если бы Экарду был нужен символ, выражающий все убожество этого края, он бы не затруднился с ответом: конечно, серая пакость, которую здесь именуют дождем.

Экард не удержался и глянул в окно еще раз, будто надеясь в глубине души, что вид, перечеркнутый крестом оконного переплета, каким-то чудом внезапно изменится. Разумеется, не изменилось ничего. Студенистое оплюхлое небо, как и прежде, низко нависало над домами; дождь и не думал прекращаться. Во что он превратит проселочные дороги, Экард старался не думать. Сплошной кисель из грязи, непроезжее месиво.

Кисель Экард дей Гретте ненавидел с детства. А еще больше он ненавидел сказки про молочные реки и кисельные берега. Вот они, кисельные берега – полюбуйтесь, дармоеды! Ни пройти, ни проехать. И быдло здешнее точь-в-точь под стать ландшафту. Ничем их не проймешь. «Истинное просвещение – клинок, рассекающий косность разума». Интересно, кто-нибудь пробовал рассекать клинком кисель?

Экард раздраженно поморщился и отвернулся от окна.

– Вы закончили перевод, Дейген? – нетерпеливо спросил он.

– Так точно, господин комендант, – ответил тот.

Глаза у переводчика были усталые, с припухшими веками, и Экард поневоле смягчился. Разумеется, Дейген не подлинный эгер, а всего лишь полукровка, но истинно эгерийской педантичности и исполнительности ему не занимать. Нет, но какая разница, какая невероятная разница между ним и прочими туземцами! До войны Дейген был учителем. Преподавал он математику, физику и, разумеется, эгери. Родным языком своего отца-эгера Дейген владел блестяще. В его речи не было и следов акцента – чистейший столичный выговор, четкий и безупречный. Да не знай Экард, с кем разговаривает, сорок бы раз поклялся, что Дейген – его соотечественник, а никак уж не местный уроженец. А вдобавок – что образование Дейген получил наверняка в Высшей Школе, ну, или в каком-нибудь другом элитном учебном заведении, и притом закончил его с отличием. В познаниях Дейгена усомниться было невозможно, как и в его исполнительности. И что же, разве это принесло хоть какие-то плоды? Ничего подобного. За годы работы Дейген так и не сумел вдолбить в тупые головы туземцев хотя бы самые начатки эгери. Да и кто бы смог на его месте? Экард вот уже полгода как комендант, но часто ли он видел туземца, способного усвоить простейшие приказы на эгери: «стоять!», «предъявить вид на жительство!», «разойтись!»? Тупое стадо. Дейген зря потратил на них силы. И теперь тратит. Будь эти безмозглые скоты хоть немного поумнее, комендатура не нуждалась бы в переводчике. Это из-за их тупости у бедняги такие темные круги под глазами. Ну еще бы! Как пленного допрашивать – так без Дейгена не обойтись, как очередной приказ коменданта довести до местного населения – так снова Дейгену работа. Он тоже жертва безмозглости туземцев. Нет, определенно надо быть с ним помягче.

– Господин комендант желает проверить? – произнес Дейген, пододвигая исписанные листы к Экарду.

– Нет, – сухо произнес Экард и поморщился. – Я вам полностью доверяю.

Все-таки нельзя забывать, что Дейген не настоящий эгер. При всей своей образованности он иногда бывает потрясающе несообразительным. Ну как может Экард проверить перевод, если не знает туземного наречия? И уж тем более он не разбирается в этих мерзких закорючках, которыми туземцы записывают свою невнятицу!

И все же злость на какого-то жалкого переводчика недостойна истинного эгера. Экард устыдился ее и постарался совладать с собой. Его пальцы машинально погладили свисающую с шеи на серебряной цепочке серебряную волчью голову. Это всегда помогало ему справиться с раздражением.

– Благодарю, господин комендант.

– Не за что, Дейген. Перепишите этот приказ в двадцати экземплярах.

На самом деле и десяти хватило бы – но туземцы вечно срывают или замазывают какой-нибудь пакостью объявления комендатуры, так что лучше заранее озаботиться и приготовить запасные листки с приказами.

Пальцы Экарда вновь прошлись по черненому серебру.

– Господин дей Гретте... разрешите спросить?

– Да, Дейген? – невольно заинтересовался Экард.

Переводчик не обращался к нему с вопросами. Да и о чем туземец, пусть даже и полукровка, может спрашивать коменданта? О том, долго ли ему еще сегодня торчать здесь? Таких вопросов Дейген не задавал. Он был исполнительным и добросовестным. О том, нравится ли господину коменданту здешний климат? Вздор. Так о чем же ему вдруг вздумалось спрашивать?

– Вот ваше подразделение называется «Волчья сила»... и у вас на офицерском перстне волчья голова вырезана, и на цепочке... это ведь Вечный Волк, правда?

– Верно, – кивнул Экард несколько настороженно.

Подобного вопроса он не ожидал.

– Но я читал труды господина Торде... и Олмерка тоже...

То, что полукровка из варварской глуши, оказывается, читал работы Просветителей, было трогательно. Наверное, даже умилительно. И все же Экард был насторожен.

– К чему вы клоните, Дейген? – спросил он отрывисто и почти резко.

– Но ведь господа Торде и Олмерк учат, что никакого Вечного Волка не было. Что все это... ну – легенды... суеверия, затмевающие свет разума... – нерешительно произнес переводчик. – Что они только препятствуют познанию истины... и никакой такой волчьей силы не было... но как же тогда... – Он замялся и выразительно взглянул на серебряную волчью голову.

– Ах, вот вы о чем! – Экарду стало смешно.

Всю его настороженность словно рукой сняло. Ну конечно – откуда Дейгену знать о самых простых вещах! И все же как он старается понять. Познать то, что любому эгеру известно с младых ногтей. Такое стремление непременно надо поощрить.

– Видите ли, Дейген, это все и в самом деле только легенды. То есть ветхий хлам, недостойный того, чтобы в просвещенном цивилизованном обществе кто-то принимал его всерьез. Вы ведь это и сами понимаете, Дейген.

– Да, господин дей Гретте.

– Этому хламу не место в нашей жизни! – Экард спохватился было, что словом «нашей» он как бы присоединяет переводчика к себе, офицеру, военному коменданту и настоящему эгеру – но усердие надо поощрять, так что он вправе проявить великодушие. – Это пережитки прошлого, а прошлое следует отринуть! Но истинно просвещенный разум не пренебрегает ничем! – вдохновение охватило Экарда, и он чуть наклонился к переводчику; серебряная волчья голова закачалась на цепочке. – Понимаете, Дейген, ничем! И даже мусор человеческих предрассудков может послужить делу Просвещения! Никакого Вечного Волка никогда не было – но его образ может являть собой негасимый идеал для новых поколений. Именно таким и должен быть новый человек! Сильным и свободным. Свободным от всех и всяческих предрассудков, от верований и привязанностей – и в первую очередь от так называемой морали. Именно она удерживает человечество от его стремления к вершинам духа! Ее следует сбросить с себя, как гнилую ветошь. Именно поэтому мы носим как воинский знак изображение Вечного Волка – вы понимаете, Дейген?

– Да, господин комендант, – негромко ответил переводчик. – Я понимаю.

– Пора уже, – нетерпеливо прошептал Эттер.

– Нет, Эйтье, рано. Патруль еще не прошел.

– А если они сегодня запоздают? – возразил Эттер. – Так и будем ждать, покуда комендантский час начнется?

Эттер не боялся оказаться на улице после сигнала. Ну и что же, что учителя вечно ругали его, называя шпаной? Подумаешь, велика важность. Ну да, шпана. Зато все закоулки и перелазы он знает, как свои пять пальцев. Никому его на улице не взять. Хоть патруль, хоть облава – Эйтье оторвется от кого угодно. Беда была в другом. В последнее время проклятые эгеры взяли моду во время комендантского часа врываться с проверкой в дома – все ли на месте? И горе той семье, в которой недосчитаются по спискам хоть одного человека! Возьмут всех до единого.

Никогда нельзя предсказать, к кому нагрянет патруль и в какое время – то ли среди ночи спящих поднимут и пересчитывать станут, то ли к самому началу запретного времени подгадают, чтобы перехватить опоздавших. Нельзя Эйтье домой опаздывать – у него дедушка и сестренка. А у Ланны – родители. Неужели она совсем о них не думает? Да и о себе, если уж на то пошло, – ее ведь проверяющие наверняка дождутся и сцапают!

– Если домой опоздаем, а там проверка, можно еще отовраться как-нибудь, – покачала головой Ланна. – Ну, попробовать хотя бы отовраться. А вот если нас патруль с поличным застигнет, тогда нам крышка, и родным нашим тоже. Куда ты так торопишься, Эйтье?

Эттер пробурчал что-то неразборчивое, неохотно признавая ее правоту, и отвернулся.

Белый прямоугольник наклеенного на стену приказа отчетливо выделялся в подступающих сумерках.

Эйтье ссутулился и засунул руки в карманы, чтобы преодолеть искушение – они так и чесались сорвать проклятый листок. Раньше он это проделывал в мгновение ока: раз – и нет листка. Но эгеры так насобачились клеить свои писульки, что с приказом пришлось бы повозиться. Незаметно его не содрать.

Ну и пусть. Сегодня Эттер не будет ни срывать приказ, ни замазывать. Он придумал кое-что получше. Ну... если честно, это Ланна придумала, зато Эттер сообразил, чем ее придумку до ума довести. На его предложение согласились все.

– Патруль, – шепнула Ланна. – Давай...

– Нет, ну я так не согласен! – бойко зачастил Эттер, словно продолжая начавшийся ранее разговор. – Красная цена – три медяка, и никаких!

Уличная торговля была запрещена, но патрули смотрели на нее сквозь пальцы. Эгеры – потому что считали, что здешних варваров никакие законы не исправят, а таскать всех мелких нарушителей под арест – комендатура треснет. А патрули из местных перебежчиков – были и такие – предпочитали поживу аресту и охотно брали откуп. Конечно, всегда был риск нарваться, но до сих пор Ланне и Эйтье все сходило с рук.

Этот патруль был эгерским, и его не интересовало, могут ли дать на лапу тощая замурзанная девица с лотком всякой мелкой всячины и вихрастый мальчишка-покупатель.

– За три я тебе могу только обертку продать, – возразила Ланна. – Восемь, и дешевле не будет.

Эттер сделал вид, что только сейчас заметил патрульных, и быстро поклонился. Всякий раз, когда приходилось склоняться перед захватчиками, его мутило от ненависти. Ничего не поделаешь, надо. Врагу кланяться – голова не отвалится... а наоборот, целее будет. А вот за ваши головы, голубчики, я не только восьми медяков не дам, я за них и трех не дам, и даже одного. Ну и что же, что вы тут ходите, разговариваете, дышите? Все едино вы все покойники. Ох, как вы драпать будете, когда наши придут, – быстрей собственного визга понесетесь, а только никуда вам не уйти...

Ланна тоже поклонилась и даже сделала неуклюжий книксен. Старший патруля поморщился.

– Вот ведь шантрапа, – сказал он на эгери. – А тоже себя женщиной считает...

Двое других патрульных рассмеялись. Эттер сжал кулаки в карманах, глядя, как эти трое проходят мимо – сытые, лощеные, самоуверенные.

– Твари... – выдохнул он, когда патруль миновал их.

– Тише ты, – одернула его Ланна.

– Да что – тише? – Эйтье все же понизил голос. – Они же по-нашему ни бельмеса не понимают! Я же что угодно тут мог нести, когда они мимо шли! Хоть «валите домой, эгеры проклятые»! Они же все равно не поняли бы!

– А если бы поняли? Есть среди них и такие, что по-нашему немного говорят...

Эйтье мотнул головой, не желая снова признавать правоту Ланны – хотя она, несомненно, была права. Кое-кто из эгеров хоть на ломаном варнед, а говорит. Но вот читать на варнед они точно не умеют. Разве станет эгер учить какую-то там грамоту, кроме собственной? Да нипочем и никогда!

И ни один эгер не поймет, что висит на стенке вместо приказа комендатуры – прямо у него под носом!

Скопировать печать было делом несложным – Домар вырезал ее за полдня, благо образчиков хватало: сорванных приказов накопилось предостаточно. Оттиск получился не совсем четким – ну так к утру и настоящий приказ, пропитавшись росой, выглядел бы точь-в-точь как этот. Главное, что почерк похож.

Да, Эттер – шпана и шкодник. И в его еженедельной нотате постоянно красовались учительские замечания. И если не хочешь получить дома взбучку от родителей, приходится проявить смекалку. Эйтье в совершенстве научился подражать почерку учителя Дейгена.

Сейчас-то Эттер согласился бы на любую взбучку, лишь бы родители были живы...

Это раньше Эйтье был дурак. А теперь он умный. И теперь он знает, на что годится его умение. Эгерам головы дурить, вот на что. Это Дейген перед ними выслуживается. В переводчики подался, гад. Ничего, придет время, спросят и с Дейгена.

А может, эгеры его сами в расход пустят? Вот бы здорово! Ну, когда поймут, что висит на месте их поганого приказа...

Они ведь не читают на варнед. Так что поймут не сразу – листок на месте, и печать на нем, как полагается. И почерк тот же самый. Другой почерк их бы сразу насторожил – но если с виду он тот же самый, то с какой стати им приглядываться? Мимо пройдут и не заметят ничего. И покуда местные прихвостни не приметят, будет вместо приказа на стене висеть воззвание! Пусть эгеры почешут свои задницы, пусть поломают головы, откуда оно взялось!

Может, они и правда подумают, что его Дейген написал? Что он только с виду такой весь из себя переводчик?

Навряд ли. Сообразят ведь, что своим почерком он бы воззвание писать не стал. А жаль... хорошо бы они сами его замели, да ведь не станут...

– Держи. – Ланна сунула в руки Эттера листок, уже щедро намазанный клейким варом.

Эйтье еще раз огляделся для верности – нет, везде чисто, – подошел к стене и аккуратно налепил листок с воззванием поверх приказа.

Моллег тяжело вздохнул, достал из кармана платок в сине-желтую крупную клетку и утер вспотевший лоб. Путь предстоял неблизкий. И все же дело того стоило.

Совсем эгеры ошалели со своими реквизициями. Повадились выгребать все подчистую – и то им отдай, и это отдай... а самому что делать, лапу сосать, что ли, как медведю? Сейчас, летом, когда лес кормит, и то невмоготу – а зимой так и вовсе с голоду пухнуть остается. Да еще и поди выберись в тот лес. Эгеры нынче пуганые, им варнаэ за каждым кустом мерещатся, под каждой кочкой – да не просто варнаэ, а непременно летучие отряды! Хоть и далеко линия фронта, а покоя эгерам нет и до зимы не предвидится. Королевский приказ – даже отступая, регулярная армия обязана оставлять во вражеском тылу летучие отряды. Оказалось, урону эгерам от этих отрядов едва ли не больше, чем от самой армии. И ловить их – морока еще та. Сколько уже облав было, да все без толку. Вроде и выследят отряд, и обложат со всех сторон – а добыча как сквозь пальцы просочилась. Вот тут и думай, за грибами ли деревенская старушонка в лес наладилась – или же летучему отряду весточку передать. Не жизнь, а морока сплошная: самочинно по грибы, по ягоды в лес – ни-ни. Попадешься, так или расстреляют, или повесят. А припрет тебя с голодухи за грибами сходить, так и ступай, милый, не в лес, а в комендатуру. Разрешение выправлять. Пропуск. Чтобы от сих и до сих, и попробуй только время просрочить! Еще и на лапу дать изволь, чтобы тебе этот пропуск выправили, а не домой несолоно хлебавши завернули: мол, иди, человече, и спасибо скажи, что тебя никто к стенке не припер и выспрашивать не стал этак душевно, на кой это ляд тебе в лес понадобилось да не растут ли твои грибы у летучего отряда в лагере! Набегаешься этак по писарям, ноги намозолишь, и все ради кузовка-другого грибов. Так у тебя ж еще и половину тех грибов отберут – на нужды фронта, мол. Самого же и сушить заставят. И опять же спасибо скажи, что половину, а не все отберут. А попробуешь утаить хоть малость, если и не вздернут, то горячих всыплют уж наверняка, до зимы забудешь, как на задницу садиться. Зимой-то оно, к слову сказать, все едино поспокойней будет – хоть отряды и летучие, а ходят они по земле и след за собой оставляют. Вот и придется им сразу по первоснежью по укрытиям забиваться, пересиживать. Тогда и эгеры лютовать перестанут.

А много ли толку, что перестанут, если есть нечего?

Хочешь не хочешь, а припас делать надо. С умом делать, хорошую ухоронку выбрать. Такую, чтоб эгеры нипочем не прознали. Чтобы даже свои не прознали. Опасно, конечно... ну да страху бояться – с пустыми руками оставаться. А Моллег отродясь с пустыми руками не оставался, да и с пустым брюхом тоже. Все потому, что не боялся. Пускай тот боится, кто напролом прет. А Моллег голой грудью на дреколье ломиться не станет – так и с какой стати ему дреколья бояться? Не напролом, а в обход идти надо, в обход, окольной тропой. На то человеку и голова дана, чтоб не нарываться. Чтобы с умом жить.

Моллег всегда поступал по-умному, не оплошал и сейчас. За разрешением в комендатуру честь по чести сходил. Зачем в лес прокрадываться тайком, когда можно в открытую пойти, да еще и кузовок с собой прихватить? И не остановит никто. Ну разве подумают эгеры, что не из леса он добро нести хочет, а в лес, раз он сам пропуск выправил? Нет – не его ловить-останавливать станут, а других, тех, кто туда исподтишка прошмыгнуть старается! Небось хрустнет ветка позади, а у такого бедолаги сердце зайдется. А Моллегу бояться нечего, весь он на виду с кузовком своим. Никто ничего не приметит, не скажет, что Моллег тяжело идет, не пустой он. Силы у Моллега всегда хватало, и полный короб он несет легко, играючи, словно и нет в нем ничего. А что грибов из леса принесет маловато – ну так грибная удача не без причуд, иной раз на голой плеши кузов с верхом наберешь, а иной раз на самом что ни на есть подходящем месте ни гриба не сыщешь. Хотя, если не зевать, времени хватит на все, и на грибы, и на ухоронку.

Ухоронка у Моллега была надежная. Отыскал он ее давно, еще мальчишкой. Случай помог. Моллег сорвался с обрыва в речку. Вот оттуда, из реки, он пещерку и заприметил. Никак иначе ее не найти – сплошь заросла снаружи травой и мелким кустарничком. Вход в нее видно только снизу, из реки, и только тому, кто плавать умеет хорошо, – течение в том месте быстрое, сильное, мигом сносит, а дальше вниз по реке омут. Моллег плавал лучше всех своих сверстников.

Надо же, когда детская забава пригодилась! У многих мальчишек есть свое тайное убежище, да не у всех оно остается тайным. Рано или поздно кто-нибудь да сыщет. Это же и есть главная сласть – чтобы не только лучше всех свое убежище укрыть, а еще и чужое отыскать. Выследить, подкараулить, догадаться... убежища Моллега не отыскал никто. Давно уже пора мальчишеских игр миновала, он об этой пещерке и думать забыл. Пришлось вспомнить...

Взрослому куда тяжелее карабкаться вниз по склону оврага, чем мальчишке, да и весит он побольше. Немудрено и сорваться. Но Моллег не сорвался. Ясное дело, отяжелел он с детских лет, но ведь и силы у него с тех пор прибавилось. Сильный, ловкий, ладный... и какого рожна Ланне надо, спрашивается? С какой стати она все косоротится? Чем ей Дейген так по душе пришелся? Уже и свадьбу справлять собирались перед самой войной, да не успели. Теперь-то Дейген не ее полета птица – господин переводчик, не кто-нибудь там. Важная персона. Обычному варнаэ не чета, наполовину эгер. Это называется – приравненный эгер. То есть хоть и не чистокровный, а все же как бы свой. Теперь ему с девчонкой-варнаэ свадьбу крутить невместно. Хотя наверняка ведь она к нему без всякой женитьбы тайком бегает. А что ей не бегать-то – при комендатуре житье сытное. В открытую она, ясное дело, не объявится – но уж тайком наверняка... голод ведь не тетка. Ничего, Моллег тоже не глупей других. У него к зимнему времени хороший припас будет. И не только еда, у него и барахлишко кое-какое на черный день припрятано. Так что еще не сказано, к кому Ланна будет тайком ходить...

Как же Моллегу повезло с этой пещеркой! Спрятать в ней можно любое добро, и не найдет никто, хоть тресни!

Не найдет?..

Снаружи вход в пещерку выглядел нетронутым. А вот внутри кто-то побывал. За широким плоским камнем лежала армейская фляга.

В первый миг Моллег ощутил оглушительное разочарование – надо же, сколько стараний положил, чтобы сюда добраться, и все впустую. Раз его прежнее убежище уже не тайна, ничего здесь не спрячешь. Но ведь и домой назад тоже не понесешь – не припас, который от реквизиции утаить собрался, а грибы должны быть в кузове! Пусть и для отвода глаз собранные, пусть и немного – но это должны быть грибы! Вот теперь и думай, куда второпях добро припрятать хоть на время, да так, чтобы ни люди, ни звери до него не добрались. А все из-за какого-то мерзавца, которому на месте не сидится – ишь ты, в лес его понесло по чужим ухоронкам шастать!

Гнев на неведомого мерзавца пришел чуть погодя. Он шлепнулся поверх досады, словно шмат сала на ломоть хлеба. Моллег откусывал от него – аж за ушами трещало и попискивало. Вот попадись сейчас этот любитель чужих секретов Моллегу под горячую руку, живым бы не ушел, ей-же-ей.

Но мерзавца рядом не было. Только и осталось от него Моллегу, что фляга... а ведь хорошая вещь, добротная. За такую и выменять можно что-нибудь стоящее... опять же если не попасться, ну так Моллег и не собирается попадаться. А если внутри вино или, к примеру, что покрепче...

Моллег встряхнул флягу, но та в ответ не булькнула. Однако и пустой она тоже не была.

Моллег отвинтил крышку – и ахнул, когда из горлышка перевернутой фляги выскользнули свернутые узкой трубочкой бумаги.

Несколько листков, исписанных четким убористым почерком.

И почерк этот был Моллегу отлично знаком.

А кому он незнаком, спрашивается, когда приказы, этим почерком переписанные, по всем стенам расклеены!

Дейген.

Он и тут успел.

Не только эгерскую комендатуру, а и летучие отряды доит понемногу. Численность, вооружение, перемещение – да что угодно! – такие сведения дорогого стоят. Недаром говорят, что ласковое телятко двух маток сосет... Сколько же тебе невидимки летучие платят, ласковый ты наш? Ведь не меньше, чем эгеры. Наверняка не меньше. Да, с таким прибытком Моллегу с тобой не тягаться. Тебе есть что предложить Ланне. Тут ты всех обскакал...

И доскакался.

Потому что бумаги эти – улика верная. Вздернут тебя эгеры, как пить дать вздернут.

И откуда ты только прознал про эту пещерку? Тоже в речку упал? А отчего бы и нет? И что ни разу не столкнулись друг с другом, тоже не диво – Моллег на добрых пять лет старше. Когда он детские игры забросил, ты как раз в той поре был, чтобы всюду лазить и карабкаться. Вот только зря ты сюда залез, Дейген. Все ты у Моллега отнял, как есть все. И уважали тебя всегда больше, хоть и отец твой не из здешних мест, а приблуда эгерский. И Ланну ты отбил. И даже ухоронку эту, тайну детскую, и ту присвоил. А зря. Не будет к тебе больше Ланна тайком бегать. Покойникам девицы без надобности, да и они девицам в хозяйстве ни к чему.

Моллег затолкал бумаги обратно во флягу и задумался. Если по уму, то оставлять здесь флягу без присмотра не стоит. Она ведь здесь не просто так лежит, а кого-то поджидает. Того, кому бумаги эти нужны. Человека из летучего отряда. Поди догадайся, когда он придет. Может, покуда Моллег до комендатуры доберется, флягу уже и поминай как звали! И как потом доказать, что фляга на самом деле была и бумаги в ней были? Нет уж, с собой надо флягу брать. Барахло где-нибудь поблизости припрятать, чтобы ему самому вся эта история боком не вышла, – и в комендатуру! А там уж флягу и предъявить... главное, чтобы Дейген раньше времени не понял, с чем это Моллег заявился. А хоть бы и понял – куда он из комендатуры денется? Кругом эгеров, что блох на собаке, и все при оружии...

Экард встал и с хрустом потянулся. Спина ныла так, словно он после марш-броска заснул в канаве... нет, не в канаве даже, а в холодном каменном карьере. Вот она, прелесть продвижения по службе. Нижние чины наживают прострел в пояснице, сидя в окопах, а господин комендант – за письменным столом. Условия более комфортабельные, но итог один и тот же. Так ли уж велика разница, где надсадить спину – за бумагами или в окопе, как нажить язву желудка – давясь скудным зачервивевшим пайком или забывая по целым дням поесть, потому что времени на еду нет?

– Заканчивайте, Дейген, – устало произнес он. – Обедать пора.

Обедать было пора часа три тому назад. Но что же поделать, если работы невпроворот?

– У меня еще список по реквизициям не закончен, господин комендант.

– Так заканчивайте, – поморщился Экард. Вот ведь некстати переводчика усердие одолело! Более некстати может быть только одно – если сейчас ни с того ни с сего на коменданта вдруг обрушится срочная работа. По счастью, взяться ей неоткуда...

Господин дей Гретте ошибался.

– Да? – совсем уже раздраженно произнес он, когда в дверь постучали, и мгновением спустя в кабинет торопливо вошли двое охранников. Между ними шел рослый туземец. – Что там у вас такое?

Ничего хорошего, мысленно сам себе ответил Экард. Иначе бы не стали ко мне этого мордоворота тащить. Со всякой мелочовкой и без коменданта разобраться можно. Это что-то серьезное...

– Госьподьйин комьйендант... – безбожно коверкая эгери, произнес туземец. – Воть...

Он вытащил из-за пазухи и судорожным движением протянул Экарду флягу.

Экард с нарастающим удивлением и раздражением взял ее, встряхнул, нахмурился и открыл.

Вытряхнул содержимое.

Ему хватило одного взгляда на бумаги.

– Взять! – рявкнул он, дернув головой в сторону переводчика.

Тот и подняться из-за стола не успел. Его скрутили, заломив ему руки за спину, без малейшего промедления. Четкое повиновение вышестоящим – вот на чем веками стоял сияющий идеал эгерской свободы и могущества.

Туземец тем временем быстро говорил на ломаном эгери, то и дело сбиваясь на свое варварское наречие, давясь и захлебываясь торопливыми словами. Экард не вполне понимал его болтовню, да по правде говоря, не очень и вслушивался. Что-то о грибах... о том, что грибы нужны, они очень вкусные и съедобные... а пещера? Пещера, надо полагать, несъедобная, зато ее можно увидеть со стороны реки, случайно. И туземец ее увидел – совсем-совсем случайно, а в пещере грибов не было, госьподьйин комьйендант...

Этот болбочущий туземец был ясен Экарду, как белый день. Конечно, пещерку он увидел никак уж не случайно. Туда он и шел, а вовсе не за грибами. Наверняка что-нибудь от реквизиции припрятать хотел. И пусть его. Недосуг сейчас мелкого мошенника за грудки брать. Пусть получит свою награду покамест. После до него черед дойдет, после. А до тех пор пусть тешится и считает себя со своей примитивной хитростью умнее всех. Не до него сейчас. А вот Дейген...

Надо отдать мерзавцу должное, самообладания он не потерял. Не пытался сопротивляться, кидаться к окну или выхватывать флягу, чем выдал бы себя с головой. Нет, он держит себя как невиновный, для которого внезапный арест – полная неожиданность и вдобавок чудовищная ошибка. А лицо у него – с таким лицом прямая дорога в лучшие столичные театры! Растерянное, изумленное... даже оскорбленное: мол, за что это мне такая несправедливость? Хорош, ничего не скажешь...

– Господин комендант, – чуть задыхаясь, произнес Дейген, когда рослый туземец наконец-то выдохся и умолк, – что это значит?

– Нет, Дейген, – процедил Экард, швырнув на стол бумаги, – это ты мне скажи, что это значит?

– Это бумаги, заполненные моей рукой, – ответил переводчик. – По крайней мере, почерк похож на мой. Что это, господин комендант? Откуда?

– А вот это ты мне и расскажешь, – медленно и широко улыбнулся Экард. – Все расскажешь. Теперь мы с тобой иначе поговорим...

Он ударил кулаком изо всей силы, с размаху впечатав офицерский перстень в скулу Дейгена.

Дейген свалился на пол, с грохотом перевернув стул. Экард наклонился над переводчиком, сгреб его за воротник и приподнял.

– Иначе, – прошептал он Дейгену прямо в лицо. – С глазу на глаз. Нам ведь не нужен переводчик – правда, Дейген?

Серебряная волчья голова покачивалась над самыми глазами арестованного.

ВОЛЧЬЯ СИЛА. Часть 2.

Повод, чтобы часто заглядывать к Ланне якобы по-соседски, у Эттера был самый что ни на есть подходящий. Разве мальчишка что-то смыслит в стирке? А кому еще, кроме него, за такое дело взяться? Дедушке старому? Или сестренке малолетней? Некому у них в доме стирать. Так почему бы молодой соседке не помочь им со стиркой – за лишний ломоть хлеба, кочан капусты да малую толику соли? Ничего удивительного, что Эйтье то и дело к соседям с узелком шастает. Подолгу ведь не засиживается...

Эйтье и сегодня не намеревался засиживаться. Домой он собирался вернуться засветло, задолго до наступления комендантского часа. Он уже совсем было надумал уходить, когда дверь распахнулась настежь, и в ее проеме показался Домар – губы трясутся, весь белый, в лице ни кровинки.

– Дейгена взяли! – выпалил он.

Ланна, едва привстав, вновь опустилась на лавку.

– Фью-ю-ю-ю... – махнул рукой Эйтье. – И за что ж его эгеры замели? Слишком много на лапу брал или со счетами мухлевал?

– Сведения добывал для летучего отряда, – произнес Домар, все еще задыхаясь от быстрого бега, и без сил привалился к стене.

– Да иди ты... – ошеломленно выдохнул Эттер.

– Точно тебе говорю, – помотал головой Домар. – Для того здесь и остался. Прямо под носом у эгеров все проворачивал... Моллег, сволочь, донес. Вроде как выследил его случайно или подстерег... какая теперь разница!

Для Дейгена и впрямь разницы никакой.

Для Дейгена, которому Эйтье не далее как вчера желал испробовать на своей шкуре все радости каталажки и всю приятность петли на шее. Для Дейгена, который отлично знал, что его ждет в случае провала, не мог не знать – ведь он присутствовал при допросах. Всякий раз присутствовал – он же переводчик...

Ланна так и не произнесла ни слова. Даже в лице не переменилась. Только сцепленные вместе пальцы стискивались все сильнее и сильнее.

– Ланна, погоди... погоди же... – торопливо бормотал Эйтье. – Вытащим мы его... прежде времени не хорони... вот как есть вытащим...

Домар покачал головой:

– Поздно. Комендант, трупоед клятый, сразу его в подвал поволок. Очень уж ярился, что Дейген его вокруг пальца обвел. А из подвала дорога известная – не на расстрел, так на виселицу.

– По дороге отобьем! – упрямо дернул ртом Эттер.

– Уходить тебе надо, Ланна, – сказал Домар так, словно Эйтье и не говорил ничего. – Прямо сейчас. И тебе, и матери с отцом. Пока еще можно уйти.

Ланна сидела недвижно, будто не слышала его.

– Уходить надо. – Домар ухватил девушку за плечи и с силой встряхнул. – Все ведь знают, что у вас любовь была, вон даже свадьбу играть собирались – а ну как настучит кто? Да тот же Моллег хотя бы! Или другая какая гнида найдется...

– Так ведь Ланна же не знала ничего... – с трудом вымолвил Эйтье, чувствуя где-то внутри тяжелый ледяной комок.

– А коменданту какая печаль, знала или не знала? – развернулся к нему Домар. – Так он и поверит, что Ланна с Дейгеном не для отвода глаз порвала, а на самом деле! Что Дейген ни одной живой душе не сказался и ей тоже! А хоть бы и поверил – думаешь, Лан это поможет? Ты с чего взял, умник, что мясник этот ее спрашивать будет? Он не ее, он его спрашивать будет! Поставит Ланну перед ним – вот тебе, друг ситный, невеста твоя, и если язык ты не развяжешь, то сам знаешь, что с ней станется. Этого ты Дейгену желаешь? Или Ланне?

Эттера передернуло.

– Наконец-то головой думать начал, – тяжело бросил Домар. – И на том спасибо. Собирайся, Лан. Времени у тебя всего да ничего. А Эйтье...

– А что – Эйтье? – огрызнулся мальчишка. – Я Дейгену никто и звать никак. Заноза в заднице. В любимчиках у него не хаживал, да и не за что было – с моими-то отметками. Меня ловить-хватать никто не вздумает, чтоб на него надавить. Так что мне убегать резону нет. Я-то как раз остаюсь. Разузнаю, что смогу. Слышишь, Лан? Вот тебе самое честное слово, зарок поперек ладони – я что-нибудь придумаю, слышишь?

Ланна кивнула ему – по-прежнему молча. Слова не шли с языка. Она не могла заставить себя заговорить. Не могла заставить себя коснуться губами его имени – Дейген. Будто, пока она молчит, пока не притрагивается губами к беде, эта беда как бы невзаправду, как бы не здесь, не сейчас, не с Дейгеном, но стоит Ланне назвать ее по имени, и она станет сбывшейся.

Дейген, Дейген, Дейе...

Как же нравилось Ланне его имя в той, прежней жизни, которая называется «до войны»! Как нравилось то и дело окликать его – просто для того, чтобы произнести вслух «Дейе»! Еще до того, как он сказал ей, что любит, раньше, до того, как они в первый раз поцеловались... да она ведь и не надеялась понравиться ему, это вокруг все видели, что Дейген в ней души не чает, а она не видела, ведь она любила, а любовь слепа... не видела, не надеялась, мечтать не смела, что когда-нибудь поцелует его, – зато она могла звать его по имени, касаться этого имени губами, это была ее тайна, ее поцелуй... Дейе...

Как же недолго они были счастливы – и как ослепительно! А потом началась война, и Дейген собрался в ополчение. Его не взяли – здоровьем не вышел. В те дни Ланна радовалась, дуреха, – сколько женихов и мужей ушли на фронт, сколько по ним слез пролито, а ее Дейген с ней, и ей не придется бессонными ночами молиться, чтобы только живым вернулся. Лучше она помолится за того офицера с призывного пункта – измотанного, с серым от недосыпания лицом... это он говорил с Дейгеном, и после этого разговора Дейе уже не пытался никому доказывать, что он здоров, – так пусть офицер в заношенном мундире вернется к той, кто его ждет, пусть вернется живым!

А потом пришли эгеры, и мир для Ланны почернел.

Гадко было радоваться, что твой жених с тобой, покуда чужие женихи воюют, это Ланна понимала. И ругала себя ругательски – но все равно радовалась. До того дня, когда Дейген пошел на службу к захватчикам.

Он с ней и словом не перемолвился тогда. А если бы и попробовал что-то сказать, как-то оправдаться... она и сама не знала, что бы она тогда сделала. И не узнала. Он просто натолкнулся на ее взгляд и остановился. А потом молча развернулся и ушел. Никогда ей этого не забыть. Как блестели его новехонькие сапоги, когда он шел через площадь, как ветер шевелил его волосы, как она смотрела ему в спину... как они все смотрели...

Ее жалели. При ней никогда не заговаривали о Дейгене. И сама она никогда о нем не говорила. Но как избыть чудовищный стыд, как избыть вину? Что делать с неотступным отвращением к самой себе? Говорят, в старину в иных краях в голодные годы людей ели... наверное, так и было на душе у тех, кто узнал, что накормили его человечиной: не знал, что совершил непрощаемое, и нет вины в неведении, а простить себя нельзя, ничем сделанного не воротишь и не смоешь, и никогда, никогда оно не забудется...

А самое мерзкое – это сны. Сны, в которых нет войны, нет эгеров, и Дейе смеется, ловя губами вишни прямо на ветке, и у Ланны сердце щемит от нежности... а поутру вся подушка мокрая от слез, и Ланна не знает, кого она ненавидит сильнее, Дейгена или себя.

Тогда ей казалось, что это пытка, что длиться она будет вечно и ничего страшнее быть не может.

Тогда она думала о себе.

А сейчас она не может себя заставить подумать о себе.

Она думает об усталом офицере, который говорил с Дейе – с глазу на глаз говорил. О том, что Дейе никогда не жаловался на здоровье.

И о том, как Дейе шел через площадь...

После того как Экард распорядился повесить четверых туземцев, посмевших не явиться по приказу комендатуры на показательную экзекуцию, пропускать казнь не отваживался никто. Они все были здесь – угрюмая, плотно спрессованная толпа.

Именно то, что нужно Экарду дей Гретте.

Оцепление удерживало толпу в повиновении, как и всегда. Туземцы почти не обращали внимания на солдат. Для здешнего быдла вид оцепления был настолько уже привычен, что солдаты казались толпе наверняка скорее декорацией, чем действующими лицами. И только Экард знал, какой спектакль будет вскорости разыгран на этой площади.

Потому что у коменданта дей Гретте не было выхода.

Он должен был заставить Дейгена говорить. Любой ценой.

Разумеется, это было для Экарда личным противостоянием. Слишком личным. А разве могло не быть? Проклятый полукровка провел его, как желторотого новобранца. И если бы не случайность... это просто в голове не укладывается! Ну не может какой-то тупой варнаэ обмануть эгера, у него на это просто мозгов не хватит! Нет, это эгерская кровь Дейгену помогла – та самая, от которой он отрекся! Его – полукровку, недочеловека – приравняли к людям, к истинным эгерам, а он отрекся от эгера в себе... ублюдок, порченая кровь, мерзкая помесь! Таких надо сразу стрелять.

Злоба на предателя-полукровку была вязкой и скрежещущей, как песок на зубах. Она требовала утоления. Дай Экард себе полную волю, и переводчик уже был бы мертв. Однако коменданту пришлось поступиться собой – потому что со смертью Дейгена у него не оставалось никаких шансов покончить с летучим отрядом.

Разумеется, Экард отрядил людей в засаду, едва только Дейген был арестован. За бумагами должен прийти связник. Из леса прийти, из летучего отряда. Не стал бы Дейген таскаться в лес, всякий раз рискуя быть обнаруженным, будь у него на связи кто-то из местных! Или местный связник у него все-таки был, и это не переводчик, а его сообщник оставлял бумаги в пещере? Может, и так... но тогда тем более надо поскорей организовать засаду! Если между Дейгеном и летучим отрядом нет посредников, никто не узнает о его аресте, не успеет узнать. А если Дейген орудовал не один, связника могут и предупредить. И тогда уж напасть на след отряда не получится – уйдут мерзавцы летучие, и поминай как звали! Некогда раздумывать, есть ли у Дейгена пособник, некогда – не думать надо, а опередить его, даже если его и нету вовсе! Отправить группу захвата – а уж тогда и Дейгена в оборот брать. Быть того не может, чтобы у предателя только эта пещерка и была за душой! Наверняка ведь и другие способы для связи у него есть, да и связник может оказаться не один, и сообщник...

К сумеркам комендант вымотался и взмок так, что ему пришлось сменить рубашку. Дейген терял сознание дважды. А толку никакого.

Когда Дейген потерял сознание в третий раз, вернулась группа захвата. Или, точнее, то, что от нее осталось.

Глядя на двоих израненных людей в грязных окровавленных лохмотьях, еще утром бывших щегольскими мундирами, Экард только зубами скрипел. Похоже, тупость туземцев заразительна. Или это в здешнем воздухе носится какая-то гнусь, от которой разум превращается в свою противоположность? С таким треском провалить задание – это еще суметь надо!

Группа захвата под водительством туземца отправилась в пещерку. Проводник из Моллега вышел аховый. Шел, как к себе домой, не таясь. Ну ладно, у него соображения нет – а остальные куда смотрели? Себе под ноги, чтобы не поскользнуться? И пусть эти двое не уверяют, что шли тихо, – это по их меркам, может, и тихо, а на самом деле наверняка и ветками сухими хрустели, и сапогами топали, и переговаривались! Нашумели на весь лес. А может, и не нашумели. Может, треклятый переводчик тайный знак для связника оставлял, примету – мол, все чисто, а эти остолопы ее ненароком и задели. А может, даже и не они задели, а туземец ее порушил, когда в первый раз в пещерку лазил. Одним словом, не засаду группа захвата устроила, а ловушку. На себя самих ловушку. Замечательно придумали – поджидать связника в пещерке. Что значит – а больше там спрятаться негде? Что значит – часового укрыть негде? А если подумать? Да, именно подумать, а не лезть скопом в эту самую пещерку! Замечательный план, нечего сказать – вот зайдет связник в пещерку, тут-то мы его и скрутим! А связник и не подумал заходить в пещерку. Подобрался тихо, неслышно, понял, что внутри засада поджидает, мог бы и уйти незаметно, как пришел, да видно, решил противника за спиной на всякий случай не оставлять. Запальный фитиль поджег да ручную бомбу внутрь и закинул. А разлет осколков у нее такой, что половину засады сразу насмерть посекло. Кое-кому, впрочем, и просто камнем по голове досталось – ну не предназначена пещерка для того, чтобы в ней бомбы рвались! А кого не убило и не засыпало, тому явно соображение поотшибало, если сдуру из ловушки наружу полезли, чтобы либо пулю пистолетную, либо удар ножом схлопотать. Только двое и уцелели – израненные, контуженые. Пока очнулись, пока из-под завала кое-как выгреблись, связника и след простыл.

Отправить двоих остолопов под трибунал всегда успеется. С этим можно и повременить. А вот с Дейгеном миндальничать некогда. Не на дни счет идет – на часы!

Задним умом все крепки. Знать бы заранее, что связник заявится сегодня, Экард бы не засаду на него устраивал, а собак по свежему следу пустил. А теперь локти кусать поздно. Все нити, ведущие к летучему отряду, оборваны в одночасье, одна только и осталась – Дейген. Последняя, хитрым узлом завязанная...

Незадолго до рассвета Экард окончательно убедился, что ниточка эта скорей порвется, чем развяжется. И допустить такой исход он никак не мог.

Вот тогда его и осенило.

Не подобает офицеру победоносной эгерской армии быть суеверным. И все же мысль о том, что наитие снизошло к нему именно на рассвете, вселяла уверенность. В самом деле – разве не рассвет символизирует зарю грядущей победы?

Отдавая приказ к полудню согнать туземцев на показательную экзекуцию, Экард не сомневался – его ждет удача.

Эттеру из чердачного окна комендатуры был виден только его затылок. Эгер стоял к комендатуре спиной, широко расставив ноги. Эйтье представил мысленно, как он кидает нож, как тяжелое лезвие вонзается в эту ненавистную спину... он бы нипочем не промахнулся! Кто угодно, только не он. Проклятый дей Гретте заплатил бы за все сполна. Вот только потом эгеры за коменданта поквитаются, и не с одним только Эйтье. За эту тварь в погонах расстреляют не меньше полусотни. Только поэтому он до сих пор землю топчет. Но как бы хорошо вошел нож между лопаток, обтянутых черным сукном мундира!

Вот только Дейгена это не спасет и не вернет...

Просочиться втихаря в комендатуру в надежде на некий неясный ему самому случай Эттер все-таки сумел. Но на этом его удача и закончилась. Ну не считать же везением то, что он ухитрился остаться незамеченным! Ведь ему так и не удалось подобраться к Дейгену. Эйтье надеялся, что успеет хотя бы разузнать что-нибудь за ночь – должны ведь и эгеры когда-нибудь спать. Надежды его пошли прахом – допрос длился до утра, а утром комендатура наполнилась звуками шагов и голосами, и Эттер едва успел улизнуть и затаиться на чердаке. Наступал день – а значит, если Дейген еще жив, он получит передышку. Не все же коменданту арестованного мордовать. А кому попало он своего бывшего переводчика не доверит, это ясно, иначе сделал бы это раньше и отправился на боковую. Нет, показания он из Дейгена хочет выбить сам. Кровоглот. Живодер. Но для Дейгена это означает передышку. И если Эйтье очень повезет, он сумеет тем временем...

Он не сумел ничего.

Эттер беззвучно ахнул и закусил костяшки пальцев, когда Дейгена выволокли на площадь.

Боги всемилостивые... как же его отделали!

Наверное, это можно назвать лицом. Наверное. Точно так же, как эти окровавленные лохмотья можно назвать одеждой. Дейген, всегда такой подтянутый, аккуратный до щегольства, терпеть не мог нерях и неряшливости, Эттеру от него вечно перепадали выговоры за изгвазданную рубашку или растрепанные волосы. А уж сколько раз Дейген отчитывал его за кляксы и помарки в тетради – не говоря уже о позабытых домашних заданиях...

На глаза навернулись слезы. Дейген, какой же ты все-таки гад... ну почему, почему ты не говорил, что ты герой, – я бы эту твою математику знаешь как учил бы!

Дейген каким-то непостижимым образом все еще держался на ногах, однако силы его явно были на исходе. Но рядом с ним все равно торчали охранники – двое дюжих мордоворотов, готовых в любой момент выхватить оружие. Эттера замутило от вновь прихлынувшей ненависти. Мразь трусливая, вот они кто! Дейген чуть живой, руки у него за спиной связаны – а эта погань все равно его боится!

При виде Дейгена толпа колыхнулась на месте – и снова замерла, когда комендант поднял затянутую в перчатку руку.

Сделалось так тихо, что Эйтье невольно затаил дыхание, словно бы там, внизу, его могли услышать.

– Переводи, – коротко бросил комендант патрульному из местных.

Вот уж по кому петля плачет горючими слезами, так это по таким прихвостням. Но эта вошь живет – а Дейген...

– Этот человек, – начал комендант, то и дело останавливаясь, чтобы патрульный мог вникнуть в сказанное и перевести, – виновен в шпионаже. Он передавал сведения бандитам из летучих отрядов.

Если все-таки бросить нож в спину коменданта, он умрет. А спустя мгновение на площади начнется бойня...

– Он должен быть казнен по законам военного времени. Однако у него наверняка есть сообщники, которых он не пожелал назвать.

Комендант сделал паузу.

Эйтье замер. Он не мог понять, зачем комендант это говорит. Не мог понять, почему комок подступает к горлу...

Почему комендант держит в руке часы.

Эттеру было отчетливо видно, как играет солнечный луч на золотой крышке часов. Как комендант щелчком откидывает крышку и смотрит на циферблат...

– Поэтому, – комендант возвысил голос, – этот человек будет казнен не сразу. Пока он не перечислит поименно своих сообщников и не назовет явки для связи с бандитами и известные ему места их возможной дислокации, каждые три минуты специальная команда будет расстреливать по два человека из присутствующих.

Поздно.

Поздно убивать коменданта. Это уже ничего не изменит. Бойня все равно начнется. Потому что Дейген не может и не должен заговорить.

И не может и не должен промолчать.

Дейген, что же это выходит... ведь я же спасти тебя хотел... вызволить... я же для этого пришел... а получается, что я...

Я сделаю это, Дейген. Ты никогда мне не простишь, если не сделаю.

Потому что мертвые не говорят.

И даже кровавая собака дей Гретте не станет расстреливать невинных, чтобы развязать язык покойнику.

Слезы застилают глаза, слепят, и Дейген расплывается в неверном туманном мерцании, он то ближе, то дальше...

– Приступайте! – велел комендант, и Эттер, закусив губу, метнул нож.

И тут Дейген рванулся вперед.

Он не знал, не мог знать, что разгильдяй и лоботряс Эттер прячется на чердаке. Но он знал, что не может ни молчать, ни говорить – а значит, должен умереть. Он рвался навстречу смерти – едва ли он надеялся хотя бы сбить коменданта с ног. Он надеялся на выстрел. На то, что его убьют при попытке нападения. Ничего другого ему не оставалось.

А Эттер промахнулся.

Нож вонзился между камней замостки прямо перед Дейгеном, и тот в рывке буквально пролетел над ним.

Тело Дейгена словно надломилось чуть ниже лопаток, сами они неестественно вздернулись вверх, голова потянулась вперед, линии тела выгнулись и смазались. Веревка то ли лопнула, то ли слетела долой, и руки... нет, уже лапы полоснули тугой воздух. Остатки одежды клочьями расшвыряло по сторонам.

То, что для человека – полтора десятка шагов, для волка – прыжок.

Комендант не успел даже выхватить пистолет.

Зубы волка сомкнулись на его глотке.

И тут загрохотали выстрелы.

Охранники не успели удержать Дейгена – да и кто мог ожидать от чуть живого человека такого рывка! Но человек у них на глазах обернулся волком – и теперь они палили в этого волка. Они еще не понимали ничего, они еще даже не боялись, ужас запаздывал, не поспевал за превращением...

Ужас настиг оцепление и охранников, когда их выстрелы буквально изрешетили волка, отшвырнув его от тела коменданта. Когда израненный волк вздернул голову и завыл, и, повинуясь его зову, на площадь обрушились сумерки. Когда волк встал, шатаясь, и шагнул к оцеплению, и из его ран вытолкнулась кровь – а вместе с ней кусочки свинца. Раны, словно кровавые рты, выплевывали пули и смыкались.

Он шел, нетерпеливо мотая головой и взрыкивая в ответ на выстрелы, и пойманные его телом пули выдавливались и брякали оземь. Шерсть его была темно-бурой от крови, но он не останавливался и не ускорял шаг. Казалось, он не остановится, даже если вся его кровь вытечет из жил. Он был один, а стреляющих было много – но им казалось, что они одни, а он везде. Неумолимое и неубиваемое возмездие надвигалось на тех, кто носил на фуражках кокарду с изображением головы Вечного Волка, в которого никто из них не верил. Волчья сила – это всего лишь сказки, легенды. Оборотней не бывает. Понятная опасность вызывает страх – но то, чего не бывает, пробуждает уже не страх, а жуть, отнимая разум и лишая воли.

Еще несколько шагов – и пальба смолкла, захлебнувшись сумраком и паникой.

Волк продолжал идти.

Ни одна живая душа не могла бы сказать, кто в обмершей толпе крикнул первым «Бей живодеров!», кто первым догадался вывернуть камень из замостки...

Волк этого уже не увидел.

Он рухнул, не дойдя нескольких шагов до оцепления.

...Сырая промозглая полутьма.

Пламя дрянной свечи трещит и дергается.

Его отсветы облизывают серебряную волчью голову.

Она качается перед глазами взад-вперед, взад-вперед, словно маятник.

Лицо коменданта вспухает, словно тесто в квашне, и становится неестественно большим, заслоняя собой потолок. На носу у коменданта – капля пота, большая и тяжелая. Она срывается с кончика носа и падает Дейгену на рассаженную скулу, мутная и едкая. Отчего-то это смешно, это так смешно, что Дейген разражается хохотом, он все хохочет и не может остановиться, хотя удары сыплются на него один за другим, он хохочет, пока сознание не покидает его...

...Полуденное солнце над головой обжигает ознобным холодом.

Тело уже почти не ощущает боли, оно уже и вообще почти ничего не ощущает – но этот холод оно чувствует.

Тошнотворная зыбь бессмысленных бликов, вязкое марево.

Из этого марева доносится голос коменданта.

По жилам даже не струится – летит кипяток. Марево раздергивается. Тело мощным прыжком прорывается сквозь медленное, звенящее, пахнущее испугом пространство. Зубы смыкаются, вонзаясь в податливое, дергающееся, враждебное. То, что не должно быть живым.

Теплые сумерки приходят на зов.

Торопливый кашель выстрелов.

Это в него стреляют.

Но он все равно идет.

Идет, пока сознание не покидает его...

Бред? Смерть?

Дейген тихо застонал и приоткрыл глаза.

Над головой – не подвальный свод и не полуденное небо, а потолок землянки. Ничем иным это быть не может.

– Я... живой?.. – Дейген с трудом разлепил губы.

– Глотай, дурак! – рявкнул Домар. – Спрашивать потом будешь.

В губы толкнулся край миски. Дейген покорно отхлебнул густое теплое варево, растерянно пытаясь понять, что же это такое. Он наверняка ел это раньше, тело его помнило, что ел, – но опознать еду не могло. Вкус был знаком, он не изменился – изменилось его ощущение. Оно было другим... неужели Дейгену придется теперь заново узнавать, как ощущается вкус хлеба, мяса, яблока? Или эта странность пройдет? Может, это ему от голода мерещится? Он в жизни не бывал так голоден...

– Еще хочешь? – тихо спросила Ланна, когда миска опустела.

– Да, – неловко ответил Дейген, не вполне узнавая собственный голос. – Очень...

– Еще бы! – фыркнул Домар. – Ты же дважды подряд обернулся, и оба раза чуть живой. Сперва из человека в волка – когда тебе отбили все, что есть. Потом из волка в человека – когда в тебя столько свинца выпустили, что кандальное ядро бы отлить хватило. Это же сколько сил отняло! Ты бы себя видел сейчас! Тощий, как хворостина. Тебе теперь только отсыпаться да отъедаться!

– Это было... чудо? – с трудом спросил Дейген.

– Чудо было, когда тебя толпа не затоптала, – криво ухмыльнулся Эттер.

И Дейген вспомнил.

По-настоящему вспомнил, а не в ошметках полубреда.

Вспомнил – и не знал больше, как ему теперь быть. Человек? Зверь? Кто он теперь для этих людей? А кто он для Ланны? Был предателем – стал чудовищем?

Нет. Не чудовищем. К чудовищу не льнут, не обнимают, не касаются его дрожащими губами, не зовут по имени – «Дейе»...

– Лан, ты его корми давай, – встрял Эйтье, – целовать потом будешь.

Домар молча отвесил Эттеру подзатыльник.

Нельзя сказать, чтобы мальчишку это угомонило. Пока Дейген снова ел, Эттер болтал без остановки. И о том, как толпа набросилась на охваченных паникой солдат, и как сам он выскочил на площадь, уверенный, что Дейген если и не затоптан, то все едино мертв, и все равно бросился к нему, как запустил руки в окровавленный мех, как тащил волка, спотыкаясь и плача, как прокатил его поверх ножа, сам не веря, что успел, в последний миг все-таки успел, как за спиной загрохотали подковы, и на площадь вынесся на полном скаку летучий отряд – это Ланна его нашла и привела... но к его появлению все уже закончилось...

– А потом мы все в лес ушли, – закончил рассказ Эйтье. – Сам понимаешь, оставаться было невозможно. За такие дела не то что расстреляют или повесят – живьем сожгут, никого не пощадят. Ничего, это ненадолго уже. Говорят, фронт уже близко. Скоро наши придут.

Фронт и в самом деле был уже близко – Дейген это знал не хуже Эттера. Даже лучше – потому что у него были сведения из первых рук.

– Волчья сила, ха! – Эйтье все никак не мог угомониться. – Да они же в нее не верили – а вот когда увидели...

– Я и сам не верил, наверное... – сознался Дейген.

– А что тут верить? – пожал плечами Домар. – Тут земля такая... что ни сказка, то о волках. Даже Эйтье и тот знал, что делать надо, чтобы ты опять человеком обернулся. Земля сама понимает, кому помочь и на чей зов откликнуться. Вот она тебе и отозвалась...

– А я разве позвал? – очень тихо спросил Дейген.

– Позвал, не сомневайся, – кивнул Домар. – Все видели.

– Ох, да... – растерянно произнес Дейген. – Теперь от меня уж точно будут издали еще шарахаться...

– С какой это стати? – гневно подняла голову Ланна.

– Действительно, с какой это стати? – усмехнулся Домар. – Все, как есть, видели – ты вдруг пропал, как не было, а на площади явился Вечный Волк – тебя спас, коменданта загрыз, солдат околдовал... сам подумай, разве не для того и Волк, чтобы людей защищать?

– Быть не может, – одними губами ахнул Дейген.

– Еще как может, – подтвердил Домар. – Люди видят то, что хотят видеть, и верят в то, во что хотят верить. Дейген, ты же сам эти сказки собирал, сам легенды записывал – вот и припомни, что в них говорится. Припомни, как в них появляется Вечный Волк. Тот, кто приходит, чтобы спасти. Выходит из ниоткуда – и уходит в никуда.

– Так, значит...

– Значит, правильно ты в него не верил, – очень серьезно сказал Домар. – Потому что нету его. Это земля есть, которую надо отстоять. И люди есть, которых надо спасти. И сказки про Вечного Волка есть. А Волка нету. Потому что Вечный Волк – это всегда человек.

ОБЛИЧЬЯ ЛЮБВИ. Часть 1.

Этот рассказ автор с искренней благодарностью посвящает очаровательному и талантливому человеку – Дарье Меркуловой. Если бы ты не придумала такое применение этой разновидности магии, мне не пришло бы в голову все остальное – а значит, этого рассказа просто не было бы. Спасибо тебе!

ЭТТИН

Отпуск окончен.

Мы сидим в Привратном Зале. Именно так его именуют маги, устанавливающие Врата, – причем обязательно с этаким почтительным придыханием. Мы-то – все, до единого пограничника, вплоть до самых зеленых новичков, – именуем его не иначе как Приворотным. Можно подумать, что в самом воздухе этого зала разлито какое-то зелье, заставляющее сердца биться чаще, глаза – блестеть ярче, а губы – ждать поцелуев. Вот сидишь себе спокойно, ждешь открытия Врат к Границе, а очередной приворотный... тьфу ты – привратный маг, по своему обыкновению, все копается да мекает с многозначительным видом – ну, и приходится сидеть и ждать, пока промекается. А молчком ждать не получается – ну кто это видел, чтобы два с половиной десятка молодых парней и девушек молча-то сидели? Вот и начинаются разговоры и смешки – а там, глядишь, кто перемигнулся, кто поцеловался украдкой, покуда боевые товарищи старательно делают вид, что смотрят ну совсем в другую сторону... в общем, Приворотный он, этот зал.

Оглянуться не успел – а ты уже и помолвлен... а может, и вовсе женат. Пограничники редко женятся на стороне – чаще всего все-таки среди своих. И это правильно.

Потому что жить с такими, как мы, трудно.

Не так уж и подолгу нас нет дома – месяц через каждые четыре. Но каждый пятый месяц гадать, живого ты ждешь или мертвого, – не всякому под силу. А дождаться живого еще труднее – потому что вернется он не таким, каким уходил. Иным. Каждый раз хоть немного, а иным. Это ведь Граница – и она меняет тех, кто соприкоснулся с нею. Меняет, перекраивает, перелепливает на свой лад... вот потому и положено службы на границе месяц, а отпуска после него – четыре. Иначе года не минует, а от пограничника ничего не останется – нелюдь получится.

Граница, граница... нет в ней ничего такого с виду, земля как земля – по эту сторону мы, по другую Орхесса, два королевства, все как полагается, и поле ничейное между нами... вот только одуванчики на нем алые. Я и сам в такое не верил, пока не увидел. Алые они, а не желтые – будто кровью поле забрызгано... и пух у них тоже алый, а не белый. Как ветер подует – будто души этих капель крови над полем летят. С непривычки жуть берет.

Потом-то привыкаешь – и к ветру, алому от одуванчиков, и к постоянному ожиданию. Нет – не набега из Орхессы, этого как раз можно не опасаться. Мы не ждем их нападения, а они не ждут нашего. Слишком много крови было пролито когда-то на этой границе. Пролито страшно, предательски... Пролито столько, что она размыла совсем иную границу – не между нами и Орхессой, а между нашим и иным миром. Кровь текла рекой – и по этой реке к нам приплыло такое, чего и в кошмарном сне не увидишь.

Во всех Храмах тогда трезвонили во все колокола – мол, конец света настал за грехи наши, раз нашествие демонов началось и вековечное Зло явилось по наши души... Вранье все это. И грехов никаких не было, и не демоны на нас напали, и Злом они не были, тем более вековечным, и души наши им были без надобности. Вояки как вояки – и не души им были нужны, а земля... в общем, все, как у людей. С той только разницей, что людьми они не были. Вампирами, оборотнями, колдунами... чудовища как чудовища, если вдуматься. Ничего особенного. Никак уж не демоны. И совсем не бессмертные или там неуязвимые. И убить их можно, и в плен взять можно – да зачем далеко за примером ходить, если один из таких пленников был моим дедом! Пленные в нашем мире как раз неплохо приживаются – это их мир для нас чистая отрава. Мы не можем дышать этим воздухом, пить эту воду, ходить под этим солнцем – мы гибнем там, теряя человеческое обличье, гибнем в страшных мучениях. И потому война не закончена. И не будет закончена, пока не будет найден способ закрыть границу не частично, а полностью. Чтобы захватчик прекратил свои попытки раз и навсегда, война должна быть закончена на его территории. А вот этого мы как раз сделать и не можем. Никто из нас и суток не проживет в мире, откуда пришли эти создания. Мы не можем закончить войну – мы можем только защищать границу всякий раз, как она открывается и иной мир выплескивает на нас новую волну чудовищ.

И потому нам в нашем форте нет надобности ждать нападения из Орхессы. А пограничники Орхессы не ждут нападения с нашей стороны. Тем более – предательского. Еще совсем немного крови, еще хоть одно предательство – и граница истончится в прах, рухнет, и ни у кого не будет защиты от тех, кто приплыл по кровавой реке. Наверное, это самая мирная граница на свете. Потому что пограничники с обеих сторон ждут вовсе не нападения соседей. Они ждут, что небо вспучится темно-багровым пламенем посреди окоема, а потом оно разомкнётся, и за ним будет не поле алых одуванчиков, не форт соседей по границе, не солнце и облака – за ним будет иное солнце и иное небо, из него дохнет совсем иной ветер, и из этого разрыва в небесах шагнут те, от кого мы и охраняем эту границу.

Ожидание... даже к нему привыкаешь. Даже и к тому, что не у всех оно сбывается. Кто-то весь свой срок на границе отслужит, а при нем ни разу врата из иного мира не откроются. Так и уйдет в отставку, не зная, впустую ли он дал Границе исковеркать свое тело и жизнь, или все же хоть какая от него польза была. А кто-то за время своей службы не раз и не два вскакивал по боевой тревоге, когда небо размыкалось в иное пространство.

Ко всему можно привыкнуть. Даже и к тому, что делает с тобой Граница. Это новички, отслужившие свой первый месяц, пыжатся – мол, да я, да мы, да слава и почет героям Границы. Все правильно: и слава, и почет, и герои... И только потом в первые же четыре отпускных месяца начинает до новобранцев доходить, почем слава и за что почет... Потом – когда эти юноши и девушки просыпаются с колотящимся сердцем, просыпаются по ночам оттого, что в их теле пробуждается нечто прежде неведомое... властное, непокорное, неумолимое творящее их плоть заново, не спросясь... Просыпаются оттого, что их переделывают – и не извне, а изнутри. Их собственное тело переделывает их в нечто иное... переделывает – и мир вокруг них тоже становится иным, не таким, как прежде, потому что это новое тело и видит его по-другому... и сам ты другой, и мир твой другой, вроде и тот же самый, а все равно другой, на вкус, на цвет, на ощупь, на звук, на запах – другой, другой, другой!!! Зелена трава, да не по-прежнему, светит солнце, да по-иному...

ДАЛЛЕ

Забавно, как мы все по-другому и выглядим, и даже одеваемся, когда отправляемся в Пограничный форт. Когда мы поодиночке подходим к Приворотному Залу, это вроде и не так заметно, но когда мы собираемся в нем вместе, это просто бросается в глаза. И ведь не всякий со стороны скажет, в чем именно заключается странность. Хотя, что она есть, заметит каждый.

Так не одеваются для повседневной жизни. Так не одеваются, собираясь на войну. Так не обряжают перед смертью. А ведь Граница – это и жизнь, и война, и смерть, и многое другое.

Одежда у нас у всех темная, немарких цветов, подходящая, чтобы затаиться в тени, – черная, буро-зеленая, темно-коричневая. Никак уж не яркий мундир – чтобы враг видел издалека и боялся облекающей тебя яростной радости алого, синего, желтого. Но и на полевую форму непохоже, потому что кто же станет украшать ее всякими хитрыми тонкими узорами! А наша темная, неброская на первый взгляд одежда сплошь изукрашена вышивками, мережками, прорезным шитьем – словно мы собираемся на какой-то праздник... только это тайный праздник, о котором непричастные не знают ничего, и потому наши красиво изукрашенные наряды так неброски. Праздник тайный и долгожданный, как первое касание руки любимого. Ты здесь, любовь моя, – рядом со мной. На тебе черная рубашка, сплошь расшитая черной же нитью тонким сложным узором... Вчера ты целовал меня, когда я положила последние стежки, – а сегодня уже надел ее... и как же она тебе к лицу! Засмотреться на тебя не могу, Дилан, и не смогу никогда. И никогда не привыкну к тому, что мы вместе, – всякий раз, каждую минуту это отзывается в моей душе, как чудо, каждая минута остра и свежа, как самая первая... А ведь останься я храмовой жрицей – и мы бы никогда не встретились!

– Далле... – Твоя ладонь ложится на мою. – О чем ты думаешь?

– О том, как же нам повезло, что мы встретились...

– Нам? Это мне повезло, – улыбаешься ты, и в твоей улыбке столько безоглядного счастья, что у меня сердце щемит от ответной нежности. – Невозможно просто повезло. Могли ведь и в самом деле не встретиться. Мне-то на Границу прямая дорога лежала. Но ведь у тебя было состояние, почет, уважение. А ты все бросила и ушла в Пограничный отряд...

– Замуж хотела, – безмятежно сообщаю я и с удовольствием смотрю, какое удивление отображается на твоем лице.

– Далле! Да ты шутишь!

– Нисколечко. Вот что хочешь, то и думай, а я просто хотела выйти замуж. И не за кого попало, а по любви.

– И тебе храмовое пророчество открыло, что ты встретишь здесь меня? – улыбаешься ты. – Быть не может! Пророчества – они впрямую никогда ничего не говорят. Их еще попробуй пойми: то ли тебе сулят безвременную смерть, то ли удачу на охоте, то ли сердечную любовь, то ли и вовсе кружку горячего вина...

– Вот потому я никаких пророчеств и не испрашивала, – киваю я. – Просто я знала, что судьба моя здесь. А иначе мне так всю жизнь одной и вековать? Охотников за мной поухаживать и то не найдется – что уж о любви говорить... а чтобы меня кто замуж за себя взял, так и вовсе...

– Далле! – перебиваешь ты. – Ну что ты говоришь такое! Разве тебя можно не полюбить?

– Кому как, – задумчиво говорю я. – Дилан, сердце мое... неужели ты и правда не понимаешь, кто я такая? Не понимаешь, кем я была в Храме?

– Ликом Смерти, – недоуменно отзываешься ты. – Ну и что?

– Балда ты все-таки, – улыбаюсь я. – Ты и в самом деле не понимаешь... и все вы здесь не понимаете... это ведь мой дар – помогать душе умершего найти дорогу! Ну кому нужна девушка, которая каждый день имеет дело со смертью!

– А что, у тебя от этого нос кривой, глаза косые, голова глупая или сердце злое? – парируешь ты. – Хотя голова у тебя точно глупая, раз ты думаешь, что тебя полюбить нельзя...

И ведь ты веришь в то, что говоришь. Когда ты полюбил меня, ты даже не задумался ни разу, что я...

Ты сумасшедший, Дилан. Наверное, именно это и заставляет мое сердце таять от счастья всякий раз, когда я смотрю в твое бесшабашное лицо.

Ты сумасшедший, и я тебя люблю.

– Дилан, командир Эттин хоть раз тебе рассказывал, как он к Лиссе присватался?

– Нет, – недоуменно отвечаешь ты. – Я ведь в этих местах человек новый, приезжий. А поженились они еще до того, как я сюда приехал. Ну, я и не выспрашивал как-то.

Ты и в самом деле приехал, когда я как раз вернулась после первого месяца в форте. Приехал – и сразу записался в отряд. Я помню этот день так явственно, словно это было вчера. Я зашла к командиру, чтобы отдать ему талисман, который я сделала для Лиссы, – ну не успевала я к ней никак! – а ты отложил перо, поставив свою подпись на листе пергамента и обернулся, услышав мои шаги... Дилан – я помню, какая улыбка засветилась в ту минуту в твоих глазах!

Ты и в самом деле не был на свадьбе Эттина и Лиссы – ведь она случилась в один день со сватовством, когда я и решила – бесповоротно...

– А зря не выспрашивал. – На моем лице появляется озорное выражение. – История была просто замечательная. Лисса ведь красавица – глаз не отвести. И сердце у нее золотое – да я добрее Лиссы человека не знаю! И умница она. И приданое при ней было немалое. А замуж выйти не могла никак. То есть ухаживать за ней ухаживали, честь по чести, и влюблялись даже... а как узнает парень, чем она себе на жизнь зарабатывает, – и все, как отрезало, и любовь вдребезги, и никакого тебе венчального обруча...

– А почему? – недоумеваешь ты. – Что она такого делала?

– Поросят холостила... Дилан, перестань смеяться немедленно!!!

– Да я и не думаю смеяться, – возражаешь ты, но уголки твоего рта предательски дрожат.

– Вот и не думай. Ну сирота она, чем-то же надо было на хлеб зарабатывать... выучилась на подмастерье коновала, рука у нее легкая... так и повелось. И ничего тут смешного!

– Да в этом и правда ничего смешного, – говоришь ты. – Смешно то, что из-за этого от нее отказывались. Ты точно ничего не путаешь?

– Не путаю я ничего! Мы же с ней с детства дружны были. Это уже потом у меня дар открылся и меня в храм определили – так ведь дружбе это не помеха. Она мне и рассказывала. Сколько парней за ней увивалось – а любой, как узнает, сразу как-то весь потускнеет, полиняет... а через пару дней и нет его – мол, подумал я, дорогая, и решил, что мы с тобой не пара. Она это дело скрывала всячески – ну так городок невелик, долго ли скрывать получится!

– Да что им за беда? – недоумеваешь ты.

– Ох, Дилан... ну страшно им как бы становилось... мне такого толком не понять, я ж не мужчина...

– Ты не мужчина, это точно... – киваешь ты, и снова у тебя в глазах искрится смех, а уголки губ подрагивают.

– По мне, так и они тоже! – взрываюсь я. – Как узнают, что Лисса поросят холостит, так мигом за свою мужскую гордость опасаются...

– А по-моему, мужская гордость расположена в каком-то другом месте, – посмеиваешься ты.

– Ну а им так не казалось! Один раз уже вроде совсем дело к свадьбе шло, да не сладилось. Уж очень парень на приданое ее нацелился... а все-таки себя превозмочь не сумел. Испугался в последний момент, чуть не из-под венца удрал. Ну, а жаба-то душу давит... вот он приметил, как к Лиссе кавалер заезжий мостится, так и света невзвидел – да неужто это приданое, на которое у него духу не хватило, другому достанется? Подлетел, за рукав схватил да как гаркнет на всю площадь: «А ты знаешь, откуда у нее приданое? Знаешь, чем она занимается? Поросят холостит!» Кавалер от Лиссы аж шарахнулся.

– Подонок. – Твое лицо темнеет. – Оба – подонки.

Дилан... Дилан, как же я люблю тебя!

– Подонки – а Лиссе от этого не легче. А только тут на площади Эттин как раз и оказался. Подошел к Лиссе и присватался. Тоже во весь голос – чтобы всем вокруг слышно было! Так и сказал – «поскольку я себя считаю мужчиной, а не поросенком...». Дилан, прекрати хохотать!

Бесполезно. Проще заставить воду прекратить быть мокрой. Ты хохочешь, запрокинув голову, хохочешь до слез – и я невольно начинаю хохотать вместе с тобой.

– Вот только скажи, что ты и в этом не видишь ничего смешного! – стонешь ты. – Ой... не могу... наш командир в качестве поросенка... такого розовенького... с хвостиком... и арбалет пятачком взводит! А как представлю себе рожи тех, кто это слышал... вот где пятачки-то!

– Ох, да! Дилан, ты бы их видел! Как их Эттин вот этими своими словами наотмашь прямо! И ничего ведь не скажешь, не возразишь – сами себя в поросят записали и зачислили!

Ты уже не смеешься.

– Молодец Эттин, – серьезно говоришь ты. – И что, свадьбу скоро сыграли?

– В тот же день, – отвечаю я. – Он Лиссу сразу с площади в храм увел, в чем была. Венчальные обручи по дороге купил, даже опомниться ей не дал. А свадебный наряд пошел ей покупать уже после венчания. Вечером весь отряд так на свадьбе гулял – город вверх тормашками перевернули!

– И правильно, – неожиданно жестко говоришь ты.

– Вот тогда я и поняла, – говорю я. – Я ведь даже не поросят холостила, а по дороге мертвых ходила... вот тогда я и поняла, что если я хочу любить и быть любимой... если я хочу, чтобы в мои глаза смотрели без страха... то искать мне надо среди тех, кому даже такой страх не в страх. Бросила все и в пограничники ушла. Это ведь редко когда случается, чтобы пограничник на ком со стороны женился. Лиссе, считай, повезло безмерно...

– Мне тоже, – тихо говоришь ты. – Тоже повезло и тоже безмерно. А как подумать, отчего повезло... отчего ты в пограничники подалась... за это непременно надо выпить будет. За командира, за Лиссу и за поросят!

Зал медленно заливает фиолетовое сияние – сначала слабое, потом все более яркое.

– Врата открыты! – возглашает маг-привратник.

ДИЛАН

Я уже не смеюсь – я смотрю на тебя. Смотрю и думаю, как мне повезло. Как мне сказочно, небывало повезло.

Я смотрю на твои губы, единственные в целом свете, смотрю, как они двигаются, когда ты говоришь. Твои губы, Далле... твои глаза, зеленые с золотой искоркой... твои волосы, небрежно заплетенные в косу, – рыжие, как солнце... ты и есть мое солнце, Далле... а я и не знал, что можно обнять солнце, пока не встретил тебя, – веришь?

– Мне тоже, – тихо говорю я. – Тоже повезло и тоже безмерно. А как подумать, отчего повезло, отчего ты в пограничники подалась... за это непременно надо выпить будет. За командира, за Лиссу и за поросят!

Я не прибавляю к этим словам «когда вернемся» – примета плохая. Нельзя загадывать на возвращение.

Но я не успеваю узнать, что ты хотела бы мне ответить. Нежно-фиолетовый свет разгорается все сильнее.

– Врата открыты! – доносится до нас сквозь это сияние, как сквозь воду. И чем ярче сияние открывающихся врат, тем глуше звучит голос, оставаясь в том пространстве, которое мы покидаем, подхваченные магией перехода, а перед нами размыкается уже иное пространство.

Странная это магия – волшебство перехода. Я иногда просто не понимаю, отчего Врата называются именно так – потому что вернее было бы назвать их водоворотом. В них не надо входить, они сами втянут тебя вовнутрь. Именно потому и возводят Привратные залы – чтобы кого постороннего ненароком не унесло, если он вдруг окажется поблизости, когда Врата открыты. Они втащат любого, кто рядом... кроме мага-привратника. Уж такой это несчастливый дар – быть сапожником без сапог, слепым поводырем, глухим музыкантом, магом-привратником. Открывать Врата может не всякий маг, а только тот, на кого их магия не действует. Никогда ни одному привратнику не войти во Врата, не испытать на себе сладостной Дрожи, охватывающей все тело, когда их сияние пронизывает тебя насквозь, когда берег реальности тает под тобой – или это ты сам таешь? – а через мгновение под твоими ногами уже новый берег.

А в форте нет Привратного Зала – да и зачем он там? Нет, там посторонних и отродясь не бывало. Врата открываются прямо во дворе – и там уже столпилась предыдущая смена.

– Ну, с прибытием! – Нас мигом обступают, хлопают по плечам, пожимают руки. – Что-то вы поздно на этот раз...

– Врата долго не открывались. – Что поделать, случается.

– А вы бы привратному магу похмелиться поднесли – глядишь, Врата бы часом раньше и открылись.

– А ты мне байки про магов похмельных не трави, ты мне лучше кладовую покажи! – А вот это, само собой, командир. – До Возвратных Врат у нас хорошо если полчаса осталось – если что не так, нам тут месяц куковать с вашими недохватками!

– Эттин, да когда я тебе форт в непорядке сдавал?!

– А хотя бы в прошлый раз! Оружейная в некомплекте, по всему форту свинюшник... еще хоть раз такое увижу – не с кого другого, с тебя спрошу!

– Ну, на тебя не угодишь...

Я потихоньку только посмеиваюсь, заслышав краем уха эту перебранку. Не так на самом деле все и страшно было в прошлый раз, но Эттин не был бы Эттином, если бы не проверил все до последней мелочи, будь то наговоренные наконечники для стрел или старая швабра. Злые языки поговаривают, мол, это оттого, что в боевой своей трансформации Эттин – вампир, вот и пьет кровь из кого ни попадя. Правды в этом ровно столько, сколько в любом злопыхательстве. Эттин и в самом деле на Границе превращается почти что в нежить – разве что настоящий вампир не вынес бы дневного света или серебряного клинка, а Эттину серебро и солнечный свет нипочем... пока нипочем. И мне не хочется думать, что в один далеко не прекрасный день рассвет заставит командира уснуть мертвым сном до заката. На то и Граница, что человеческая природа мало-помалу уступает другой, прорастающей в нас... И недаром Эттин носит серебряный перстень: когда кожа под ним пойдет волдырями от прикосновения серебра к телу, командиру придется уйти в отставку.

Но до тех пор мы за Эттином как за каменной стеной.

– Ну что, доволен, язва ты этакая? Оружейная в порядке? Полы везде помыты?

– Зато кладовые полупусты – вот как сердце чуяло! Когда вы ухитрились столько слопать? И что теперь – вы по домам, а я своих ребят должен на голодном пайке держать?

Я же говорил, что Эттин ради нас в лепешку разобьется!

– Великое дело, тоже мне. Сходят твои ребята на охоту – вот и не впроголодь! Ну не успели мы для вас поохотиться, четыре дня дождь лил, вот запасы мы и того... приели.

– Ладно... сейчас и в самом деле ничего другого не остается. Когда вернешься, первым делом сообщи, чтобы следующая смена припас съестной побольше взяла. Принимаю я у тебя форт. – И уже во весь командирский голос: – Внимание! На счет «три» во дворе форта остается только отбывающая домой смена. На счет «пятнадцать» – всем быть на опушке. Бе-гом марш!

Я срываюсь с места еще до того, как Эттин произнесет «раз!». Еще бы – вот-вот Возвратные Врата откроются, и, если мы окажемся рядом с ними, нас просто утащит обратно.

На лесной опушке мы оказываемся на счете «двенадцать» – все до единого. Кто бы посмотрел, сказал бы, что люди так быстро бегать не могут. Что верно, то верно – но ведь мы и не люди... не совсем люди.

Мягкий мох под ногами, запах лесной прели, медно-рыжий промельк спешащих по своим важным и срочным делам муравьев, бронзовое сияние сосновой коры в алом отблеске Возвратных Врат... Это ведь прибытие фиолетовое, а возвращение отчего-то всегда алое... Алый сполох, длинный и быстрый, как дальняя ночная зарница, когда гроза еще почти у окоема, и даже гром не доносится, и лишь молнии одна за одной озаряют темноту... Алый, как пух здешних одуванчиков... он гаснет, и небо снова спокойное и привольное, и большие пушистые облака важно разгуливают, ступая по нему мягкими лапами, и шепот листвы притрагивается к тишине.

Мы влетели в эту тишину, смеясь и задыхаясь после быстрого бега, – и она обняла нас...

– До чего же хорошо... – тихо говорю я. – Так бы и не уходил обратно в форт... хотя бы сейчас...

– А сейчас тебя никто и не неволит, – улыбается Эттин, и его улыбка удивительно и неуловимо похожа на здешнюю тишину. – Это нам пора возвращаться в форт, чтобы пустым не стоял, а ты как раз остаешься. Кому-то сегодня и поохотиться надо.

Вот уж с чем я спорить не стану! Ни с тем, что кто-то должен сегодня выйти на охоту, ни с тем, что этот кто-то – я. В самом деле – кому и охотиться из нас, как не мне?

И потому, когда все возвращаются в форт, я остаюсь, быстро притянув к себе напоследок Далле и поцеловав ее в уголок губ. А потом долго стою, вдыхая запах едва просохшей от недавней влаги сосновой хвои, терпкую свежесть травы, размашистую дерзость березы и неброское изящество кислицы. И с каждым моим вдохом, с каждым шагом запахи становятся все острее, резче, упоительнее...

И внезапно белые подбрюшья облаков алеют, алый отсвет ложится на мою тропу, такой невозможный, такой неуместный здесь и сейчас алый цвет – словно сама тишина ранена насмерть и истекает кровью.

Я оборачиваюсь – и с ужасом вижу, как раскрывается над фортом алый зев Возвратных Врат.

Я даже понять еще ничего не успеваю, а ноги уже несут меня обратно к форту, над которым гаснет алое зарево, – к опустевшему форту!

Да, я знаю, что иногда Врата раскрываются и сами собой, помимо воли привратного мага. Да, я знаю, что форт простоит пустым недолго: хоть и не сразу можно открыть одни Врата вслед другим – пространство должно остыть от пронзающей его раскаленной иглы, – но дольше часа промежуток между открытием двух Врат на одно направление никогда не длится. Да, я знаю, что совпадения, что греха таить, случаются.

А еще я знаю, что часа довольно, чтобы Граница была нарушена – да что там, и нескольких минут может хватить.

И я не имею права верить в совпадения.

Я бегу – так, что сердце колотится о ребра, а встречный воздух становится встречным ветром, воет в ушах и раздирает легкие. Человек не может бежать так быстро... и даже волк не может. Но я не человек и не волк. Я – оборотень.

Я сильнее и быстрее и волка, и человека, вместе взятых, и я должен успеть, не имею права не успеть, потому что небо вспухает темно-багровым огнем чужих Врат...

ЭТТИН

Гвалт вокруг стоит просто невероятный – ну еще бы!

Никто и глазом моргнуть не успел, как нас затянуло в алое зарево. Всех до единого, кроме Дилана – и теперь он там один. А пока еще он вернется с охоты, форт пуст! Да и скоро ли еще Дилан вернется в форт? И что он сможет – совсем один? Что он сможет сделать до нашего возвращения, если Граница будет нарушена?

Остаться в живых?

Я очень надеюсь, что он сумеет хотя бы остаться в живых, хотя бы продержаться, пока мы не придем на подмогу, – потому что большего ему не суметь. Когда создания иного мира переходят Границу, они не делают этого в одиночку. Не приходят они и сразу целым войском. После того, самого первого раза, войско ни разу не могло протиснуться во Врата – после того, как предательски пролитая кровь открыла их. Корабль не приплывет посуху, даже по ручейку не приплывет – ему нужна большая река... а на Границе больше не льются реки крови. Нет... во Врата может протиснуться только передовой отряд, а не вся армия... Но если остановить этот отряд будет некому, если его бегство не запечатает Врата хотя бы на время, за ним последуют остальные... что может сделать один человек с целым отрядом – даже если он не совсем человек?

Форт пуст... И даже если Дилан вернется в срок, один он не сможет помешать продвижению врага. Даже оборонять форт в одиночку и то не сможет.

Пусть это будет совпадение, мысленно молю я неведомо кого. Пусть это будет просто совпадение. Просто случайное открытие Врат. Голая граница... и Дилан – совсем один... пусть это будет просто совпадение. Пусть мы найдем Границу нетронутой, когда вернемся в форт. Нетронутую границу и живого Дилана.

Но я не верю в это – я всего лишь хочу в это верить. И к тому же я не имею права в это верить. Я даже отвлекаться на подобные мысли не имею права.

И потому они проносятся в моем сознании в одно мгновение и уступают место совсем другой заботе: любой ценой вернуться как можно скорее.

– Эттин, ты хоть понимаешь, что это невозможно? – стискивает белые худые пальцы Виррен, глава привратных магов. – По всем правилам новые Врата должен открывать тот же самый маг, а Койл только что так выложился, что у него просто сил не хватит. Раньше чем через час невозможно...

– К черту ваши правила! – жестко бросаю я. – Что я найду в форте через час – взломанную Границу и труп своего парня? Пусть кто хочет, тот и прокладывает новые Врата, но как только пространство остынет, они должны быть открыты!

– Эттин, так ведь правила не потому существуют, что какому-то дураку делать было нечего, вот он их и насочинял! Врата должен открывать тот же самый маг, потому что любой другой провозится втрое дольше! Раньше чем через час по-любому не выйдет...

– Выйдет, – говорю я уже почти с угрозой. – Еще как выйдет. Раз другой маг провозится втрое дольше – значит Врата откроет Койл. Даже если он только что выложился без остатка. Даже если сил у него так мало, что его придется выжимать, как мокрую тряпку, чтобы нацедить, сколько надо.

– Ты хоть понимаешь, сколько магу нужно потом времени, чтобы оправиться после такого срыва? – с холодной яростью выплевывает Виррен. – По-твоему, исцелить мага после подобного выброса силы – это дело пяти минут?

– Даже если он будет исцеляться до нашей следующей смены, – с такой же обжигающе ледяной яростью отрезаю я, – он откроет Врата. Любой ценой.

И лучше ему сделать это побыстрее... потому что иначе Далле его просто убьет.

Росту Далле не так чтобы очень высокого даже для женщины, а Койл – тот еще бугай, головы на полторы повыше нее. Но когда Далле хватает его за грудки и подымает в воздух, он может только орать и болтать ногами в тщетной попытке коснуться ими пола.

– Пусти, дурная! Пусти же! – вопит Койл. – Случайность это была! Случайность, говорю! Сами Врата распахнулись!

– Ах, сами? – Далле отпускает хватку, и маг, уже почти багровый от натуги, с которой он пытался высвободиться, все же обретает вожделенную опору под ногами. – Случайность? У тебя сейчас душа с телом тоже сама расстанется – совсем сама и очень случайно – просто случайнее некуда!

– Далле! – окликаю я ее. Бесполезно. Она меня не слышит. Она сейчас ничего и никого не слышит.

– Да от таких случайностей на дневной переход изменой разит!

– Далле! – На этот раз мой голос звучит уже по-иному, это не просто оклик, это приказ – и вот теперь она меня слышит и замолкает. Но тут происходит невероятное.

– Не измена это! – еще миг назад багровый, а теперь насмерть, до костяной бледности перепуганный Койл валится на колени, точно подрубленный. – Не измена! Все моей добротой пользуются, все-е-е! А как отблагодарить – так никто...

В первый миг я просто не верю свои ушам.

Время словно замирает вместе с моим сердцем, чтобы сразу же сорваться в безумный бег.

Так значит, не измена – да, Койл? А ну-ка расскажи, кто это воспользовался твоей добротой? И поподробнее, будь любезен... пока не остыл след предыдущих Врат, у нас есть время выслушать подробности!

На Виррене просто лица нет. Он стоит, прямой и тонкий, как камыш, и его худые пальцы отчаянно мнут шейный платок... я вижу эти пальцы так отчетливо, и платок вижу отчетливо, а лица его не вижу, это ведь не лицо, это не может быть лицом. Эта маска ужаса, отвращения и стыда лицом быть не может, ведь правда?

Койл, его ученик, его Подопечный, его подчиненный... трус и продажная шкура. Далле ведь не думала на самом деле, что он изменник... но он испугался. Испугался, запаниковал – и бросился каяться. Добротой твоей воспользовались – да, Койл? И ведь за недурную сумму... оказывается, ты неплохо знаешь, сколько стоит твоя доброта в денежном выражении. И не только в денежном. Тебе так хотелось хоть разок самому пройти Вратами, что ради этого ты был готов на все. Даже на предательство.

Ты не получишь своей платы. Даже если и есть заклятие, способное провести Вратами привратного мага, – твой наниматель не успеет тебе его вручить.

– Эттин, – вмешивается Виррен, прерывая поток жалоб и всхлипывающей икоты. – Довольно. С этой мразью и без вас разберутся – после. След предыдущих Врат остыл. Можно открывать новые.

И я понимаю, что Врата будут открыты без задержек и проволочек. Сейчас. Немедленно. Даже если это будет стоить Койлу жизни.

ОБЛИЧЬЯ ЛЮБВИ. Часть 2.

АЙОЛЬТ

Этот мир будет нашим.

Предыдущие попытки срывались – а эта подготовлена на совесть. Все продумано, учтено и предусмотрено. И не случайно именно мне досталась честь возглавить первый отряд вторжения. Я тоже готовился – долго, тщательно и заблаговременно.

Пока форт стоит, пока его защитники готовы в любой момент встретить нас во всеоружии, ни одна попытка увенчаться успехом не может. Это было понятно с самого начала – и тем не менее попытки повторялись... с неизменным результатом. Хотя давно уже было ясно, что стучать головой в стену – лишиться головы. А я не собирался биться головой обо что бы то ни было. Головой надо думать. И только мне пришло в голову что надо сделать, чтобы стена пала.

Это ведь не кому-то, а мне пришло в голову изучить тамошний язык по записям допросов немногочисленных пленников. Это я, и никто иной, добился зачисления в предпоследний по счету вторжений отряд. О нет – сражаться я тогда и не собирался. Я собирался притвориться мертвым в первую же минуту сражения, а потом незаметно смыться. И мне это удалось. Мне даже удалось затеряться в этом мире, хотя по здешним меркам я монстр. Так, как я, разве что пограничники выглядят, и не все время, а только на границе и только в боевой трансформе. И все-таки мне удалось спрятаться достаточно хорошо... и найти среди привратных магов подходящего подонка. И сговориться с ним удалось. Цену он заломил в деньгах несусветную, а в магическом выражении и просто невозможную – ну так кто ему платить-то собирается? Соврать, что в нашем мире есть заклятие, позволяющее привратным магам пользоваться Вратами, – невелик труд. От вранья язык не отвалится. А этот дурак и уши развесил...

Я прикинулся мертвым, ушел с поля боя, нашел мага, сговорился с ним и вернулся к Границе. И дождался нового отряда вторжения. С ним – вернее, с тем, что от него осталось, – я и ушел назад.

Я сделал все, чтобы нынешняя попытка удалась.

Все – кроме последнего шага.

Когда мы минуем пустой форт и дойдем до поля с алыми цветами, я скомандую «смирно!». И когда мой отряд остановится, он будет расстрелян в упор. Внезапно. Мной и тремя моими ближайшими помощниками. Кровь и предательство открывают Врата. Они слишком узки, чтобы в них могло пройти достаточно воинов за один раз – а посылать отряд за отрядом лишь для того, чтобы они гибли, не успев закрепиться, бессмысленно. Я положу конец этой бессмыслице. Мой отряд погибнет не зря. Он будет предан и умерщвлен. Принесен в жертву. И узкие Врата распахнутся в этот мир широко и неостановимо. Какая разница, кого убивать и предавать?

Врата исторгают нас в двух сотнях шагов от форта. Несколько мгновений я жду с замиранием сердца, жду сигнала тревоги – мой замысел мог и дать сбой... но нет, форт молчит.

Он и в самом деле пуст.

И только одинокая фигурка рвется к нему со стороны леса... неужели кто-то все же остался?!

А хоть бы и остался. Он ничему не сможет помешать.

Ну что может один-единственный задыхающийся от бега оборотень?

Вторжение неостановимо.

ДИЛАН

Багровое сияние гаснет, оставив на траве отряд вторжения. А я даже не успел добраться до форта! Я уже почти добежал, почти... но войти в него я не успел! Это в форте в оружейной лежат наготове метательные шары смертоносных заклятий – да, щиты у чужаков обычно хорошие, и перебить их мне в любом случае не светило, – но хотя бы остановить ненадолго, хотя бы задержать!

Но я не успел добраться до форта, не успел войти в оружейную... ничего я не успел. Я один, и я безоружен. Все мое оружие – это я сам.

Но чтобы исполнить то, что должен, – этого вполне достаточно.

Задержать. Задержать. Задержать. Задержать.

Они не должны пройти.

Задержать, пока не подоспеет помощь, – любой ценой!

А она подоспеет. Я же знаю Эттина – и голову закладывать готов, что прямо сейчас он вытряхивает из привратных магов все, на что они способны... и даже все, на что они не способны... а уж Далле...

Не думать о Далле.

Не думать о тебе, любовь моя... о твоей ярости, ужасе, отчаянии...

Я всегда думаю о тебе. О чем бы я ни думал, все равно это мысль о тебе. И сейчас, когда я думаю на бегу о том, как мне задержать отряд вторжения, – это все равно мысль о тебе.

Я люблю тебя.

Я задержу их, Далле... задержу...

Я не могу в одиночку одолеть целый отряд, но мне и не нужно их одолеть, мне нужно задержать их продвижение. И поединщик у меня будет только один.

Жаль, что я не ношу ни перстней, ни браслетов. У меня есть только один предмет, которым я могу воспользоваться, – мой венчальный обруч. И я на бегу срываю его с головы и сильным движением посылаю вперед... вперед – между фортом и отрядом вторжения, между мной и пришедшими из иного мира...

И обруч раздается в полете вширь – теперь в нем четыре моих роста в поперечнике, – и сияющее кольцо ложится на траву там, куда я и метил.

Я успел.

Давний обычай – поединок перед боем. Такой давний, что он почти и забыт. Но здешняя земля его помнит. Это была всего лишь безумная догадка, всего лишь отчаянная надежда – но догадка оказалась верной.

Пока личный поединок не будет закончен, отряд просто не сможет двигаться дальше. И никто, кроме двух поединщиков с обеих сторон, не сможет войти в круг.

Именно это мне и нужно.

Нет, даже в этой своей боевой ипостаси полуволка-получеловека я куда слабее любого из незваных гостей. Я ведь не родился чудовищем, а всего лишь стал им, и не так чтобы слишком давно, а они такие и есть, такими и родились. И любой из них способен в поединке порвать меня на куски. Вот только отрывать эти куски он будет долго... а это все, что требуется сейчас.

Задержать.

Любой ценой.

АЙОЛЬТ

Когда серебристый круг взлетает в воздух и ложится на траву, перед нами словно вырастает стена. Что за чертовщина! Этого не может быть!

Но может или нет, а двигаться дальше мы не способны. Не способны и шагу ступить. Что же это за магия такая?

И лишь когда оборотень с разбегу впрыгивает в круг, я понимаю, в чем дело.

Круг поединка. Магия не такая уж и необычная. Она есть во всех мирах. Оказывается, и здесь она действует.

Пока с этим юнцом не сразится кто-нибудь, незримая стена не исчезнет. Мы не сможем идти дальше. Причем сразиться должен не кто угодно. Этот взмокший, задыхающийся парень – оборотень. А значит, круг не пропустит к нему ни вампира, ни некроманта, к примеру, – только оборотня.

Досадная помеха. Впрочем, это ненадолго.

На что ты рассчитывал, мальчик? На то, что среди нас не найдется оборотня? Зря рассчитывал. Оборотень среди нас есть. Это я.

На то, что ты сумеешь победить? Зря рассчитывал. Я старше тебя, сильнее, тяжелее и опытнее.

У тебя нет и тени шанса.

Теперь, когда ты вошел в круг, я тоже могу войти в него. Больше никто не способен подойти к кругу или обойти его – но я могу войти и вхожу.

Ну, не такой ты и задохлик, как мне сперва показалось, – но со мной тебе не справиться. Может, ты бы и смог совладать со мной, будь ты вооружен – но ты вбежал в круг безоружным. Я тоже безоружен – магия круга поединков оставила мой меч лежащим на траве за пределами кольца... досадно, однако. Но не более того. Не пройдет и нескольких минут, как я подниму его и вложу в ножны, глядя в твои мертвые глаза.

– Дурак, – говорю я. – Лучше сдайся сразу.

Если оборотень и удивлен тем, что я знаю его язык, виду он не подает. Зато взамен разражается короткой тирадой, в которую умудряется втиснуть столько непристойностей, что приличное слово в его речи только одно, и притом местоимение. Его верхняя губа ползет вверх, обнажая сверкающие белизной клыки.

Неплохие клыки. И когти тоже недурны. Но мои лучше.

И мои когти взблескивают в воздухе, когда я наношу первый удар.

ДАЛЛЕ

Дилан. Дилан. Дилан.

Нет. Нет. Нет!!!

Ты живой. Я знаю, что ты живой. Кому и знать, как не мне.

Тебя нет на дороге мертвых – а значит, ты жив... тогда почему я тебя не чувствую?

Где ты?

Дилан.

– Далле, ты его чувствуешь? – сдержанно спрашивает Эттин.

Все верно, ведь командир связан с любым из нас и ощущает, живы мы или нет... а сейчас он не чувствует тебя, как и я...

– Нет, – отвечаю я так же сдержанно. – Но на дороге мертвых его нет.

– Значит, живой... – заключает Эттин.

Он должен быть прав. Ты живой. Иначе просто не может быть. Ты живой. Обязательно.

Дилан. Дилан. Дилан.

Это все, о чем я могу думать, когда фиолетовое пламя Врат поглощает нас. Даже не думать – просто повторять, как заклинание.

Дилан.

Нас выбрасывает во двор форта – кто кидается опрометью в оружейную, кто на смотровую вышку... и оттуда, с вышки, я слышу крик: «Дила-а-а-а-ан!»

Я даже не успеваю понять, как это я оказалась на смотровой площадке.

– Так вот почему мы его не чувствовали... – сквозь зубы выталкивает Эттин... А он-то как здесь оказался? – Круг поединка.

Круг поединка. Смертный круг, из которого сможет выйти живым только один... или никто.

А в круге – два человека-волка.

Круг поединка, сквозь который не пробиться снаружи. Даже командир не сможет пробить его, чтобы поделиться с тобой своей силой. Ты там один, совсем один лицом к лицу с противником. Да что там – пока поединок не закончен, ты даже увидеть нас не сможешь из круга! Увидеть – и понять, что ты успел, сумел, задержал, что мы вернулись, что враг снова будет отброшен...

Даже и этой поддержки тебя лишает магия круга. Пока поединок не окончен – ты один. Настолько один, как если бы нас никогда и на свете не было.

Дилан. Дилан. Дилан!

АЙОЛЬТ

Я напрасно думал, что мальчишка окажется легкой добычей. Мне не удается покончить с ним с одного удара. И не с одного – тоже. Мне даже не удается разозлить или напугать его настолько, чтобы он не сумел контролировать боевую ипостась и перекинулся полностью. Волка ли, человека ли я одолел бы сразу – и волком, и человеком он сразу станет слабее... но мне не удается заставить его перекинуться. Зато удается основательно его порвать – кровь так и струится из его ран... но и он подрал меня не меньше. Я сильнее, тяжелее, старше, опытнее – он гибок и неутомим... а еще – в нем больше ярости, и не слепой, а зрячей, расчетливой.

Расчетливой...

На что ты рассчитываешь, молокосос?

На то, что ты сумеешь победить меня?

Если бы тебе это удалось, ты победил бы не только меня. Весь отряд вынесло бы обратно в наш мир – и без всяких Врат. Такова сила круга. Но ты не сумеешь, просто не сможешь победить меня – так на что ты рассчитываешь?

Рано или поздно верх будет мой!

Рано или... поздно?

Так вот оно что... ты и не собирался победить меня! Ты собирался меня задержать! Отсрочить наше продвижение!

Злость на противника, а заодно и на самого себя – ну как я мог не понять очевидного! – едва не заставляет меня самого принять форму волка. Ах ты, мерзавец!

Пускай. Хитрость тебе не поможет. И даже круг, отгородивший нас, казалось бы, от всего внешнего мира, тебе не поможет! Потому что ветер несет в круг с луга алые пушинки – и они щекочут мое лицо, липнут к моей крови. Я ведь не только оборотень, как ты! У меня есть и еще одна способность. Она слабее, чем дар оборотничества, – иначе круг не впустил бы меня к тебе. Но она есть. И теперь, когда алые пушинки насквозь пропитались моей кровью, я могу пустить ее в ход даже в круге.

Души любят кровь.

Души, не сумевшие уйти... души, привязанные к миру сожалением, гневом, местью, любовью... души умерших, неспособные уйти от места их гибели... они любят кровь!

И теперь я могу позвать их – и они придут, испив моей крови, придут, покорные моему зову.

Ты рассчитывал, что будешь драться только со мной?

Ты просчитался.

Вот оно, мое воинство – павшие на этом поле. И неважно кем они были – пусть даже и уроженцами этого мира, – они не признают тебя своим. Они покорны мне и только мне...

Ты можешь быть гибким и ловким, яростным и стойким, хитрым и расчетливым – тебе это больше не поможет.

Ты погибнешь – и очень, очень скоро!

ДИЛАН

Проклятия, похожие на вой, – и вой, похожий на проклятия. Таких звуков не исторгла бы ни людская, ни волчья глотка. Нечеловеческая сила человеческих рук. Клыки и когти.

Кровь. Много крови.

Она струится из ран, заливает глаза, во рту от нее солоно. Когда два оборотня сражаются, в этом нет ничего возвышенно прекрасного. Это клыки и когти, хриплый рык и очень много крови. Человек бы от таких ран упал замертво – но мы не люди, и мы продолжаем сражаться... и если хоть один из нас переживет этот поединок, его раны затянутся – только смертельные раны не исцеляются, а все остальное для оборотня всего лишь помеха... помеха в бою... как же кружится голова... счет идет уже не на минуты – на мгновения... неужели все было напрасно? Неужели Эттин все-таки не успел добиться своего от привратных магов, неужели опоздал?

Никогда в жизни я еще не был настолько один.

Я один... только я и он... только когти и зубы, только сила, только ярость... только я, и никого больше за моей спиной...

Темный холод пробирает меня до костей, темный, как осенняя вода, темный и шершавый – и шерсть у меня на загривке становится дыбом, – потому что он мертвый, этот холод... от него пахнет землей на краю незасыпанной могилы и старой кровью...

От него пахнет смертью. Старой смертью, давней... но она не знает, что она давняя – она пришла за мной сейчас...

Духи мертвых кружат вокруг меня.

Но я продолжаю сражаться.

Я пока еще не мертвый! Хотя бы еще несколько мгновений я не мертвый! А пока я живой – я не отступлю!

Мы оба залиты кровью, и призраки кружат вокруг нас...

Они щедро делятся с тобой своей силой, наделяют тебя ловкостью, помогают сражаться... но я пока еще жив – слышишь?!

Я потерял слишком много крови, ноги мои подкашиваются, и я падаю на колени – но я еще жив!

ЭТТИН

Мы ничем не можем помочь тебе. Пока твой бой не окончен, круг не подпустит ни нас, ни даже наши стрелы или шары с заклятиями не только к твоему противнику, но и к тем, кто по ту сторону круга ждет исхода поединка.

Мы можем только ждать. Только стоять, закусив губы, и ждать. Только стоять и смотреть.

Я стою и смотрю – и вижу, как седеет алое поле.

Одуванчики блекнут, выцветают. Седой, как смерть, пух летит по ветру.

И я едва удерживаюсь, чтобы не закричать, потому что я понимаю, что происходит. Но ничего, ничего не могу сделать...

ДАЛЛЕ

Их слишком много.

И к тому же они уже призваны и подчинены... призваны и подчинены не мной. Сколько раз их пытались увести отсюда – и всякий раз безуспешно... потому что обычного призыва было мало! Кровь и предательство – то, что погубило их... только это и могло призвать их вновь... и теперь они пришли... пришли, покорные зову... они слышат только его и повинуются только ему – и чтобы заставить их слышать меня, обычного призыва мало!

Есть только одно средство. Только один зов.

Я вынимаю кинжал из ножен, провожу им по своей ладони – а потом...

Дорога мертвых разворачивается, словно свиток, незримая для живых.

Немыслимой мощью зов обрушивается на землю.

И зов этот слышен не только мертвым.

Вот она, ваша дорога домой... она ждет вас... вы устали бродить бесцельно и беспамятно среди живых? Вернитесь домой.

Но это для мертвых – дом и отдых, а для живых...

Для живых это – мертвая холодная пустота. Отчаяние – беспредельное. Тоска – настолько лютая, что любая смерть покажется избавлением. Пустота, отчаяние, тоска – неизбывная... она не снаружи, о нет, она внутри... она с тобой, она в тебе, она исполнена таким смертным одиночеством, что душа готова расстаться с телом...

АЙОЛЬТ

У меня распорот бок, и я пытаюсь зажать рану. Но заживление идет слишком медленно, потому что мне приходится тратить силу, чтобы удержать призраков, подчинить их своей воле...

Я скалю зубы и... падаю на колени.

Из груди будто весь воздух вышибли, и не осталось ничего. Я не чувствую ни звука, не слышу ни запаха, лишь медленно подбирается отчаяние, которое невозможно терпеть, оно обжигает холодом, и сердце рвется от тоски...

ЭТТИН

Холод... холод смерти, который знаком мне лучше, чем кому бы то ни было здесь... Мне – здесь и сейчас вампиру, нежити!

Холод смерти и зов смерти – ТВОЙ зов, Далле...

Ты никогда не давала нам ощутить свою силу в полной мере, мы и думать не могли, какова она на самом деле, – и вот наконец она сняла белые перчатки и показала свою реальную власть!

Это владеет сейчас всеми – на лицах всех бойцов, и наших, и вражеских, такая запредельная тоска, что им даже не страшно, страх ничто рядом с этим... эта тоска вынимает душу из тела... смертная тоска... вот она, твоя власть, – и мне требуется вся моя сила, чтобы не упасть на траву, не рухнуть на колени перед тобой, не поползти... чтобы просто стоять, обнять тебя за плечи и стоять рядом, помогая тебе удержаться на ногах. Потому что я мертв – и этот зов для меня стократ страшнее, чем для живых...

Но я стою рядом с тобой и не пытаюсь отсечь тебя и твой зов щитом – я вливаю в тебя еще и свою силу: давай же, давай, еще... сильнее, девочка моя...

Зови же!!!

ДИЛАН

Из меня словно жизнь высосали... мне хочется закричать – но мне нечем кричать... отчаяние полное, чудовищное, свинцово тяжкое и холодное... убийственное...

Но меня оно не убьет.

Стрела, летящая во врага, холодна – но тетиву натягивает теплая рука.

Твоя рука.

Далле, это ты, ты, это твое прикосновение – а оно не обязано быть теплым, любовь может прийти и в обличье смерти... отчаяние означает, что помощь пришла, одиночество значит, что я не один! Что ты рядом, что вы успели, что все вы рядом... здесь, сейчас, в муках безысходного отчаяния и тоски, только я один знаю, что отчаяние и тоска – это второе обличье любви... и поэтому я жив, и у меня есть силы жить, и победить... и подняться, и занести руку для решающего удара...

ЭТТИН

На какое-то мучительное мгновение мне кажется, что ты уже мертв... но нет – ты поднимаешься, пошатываясь... твоя рука неловко замахивается – и опускается вниз, тяжело и медленно, как во сне...

Тяжело и медленно.

А дальше все происходит быстро – так быстро, что если бы я мигнул, то, открыв глаза, увидел бы лишь, как все переменилось.

Твой противник хрипит, заваливаясь набок, и исчезает.

И почти одновременно с ним исчезает и отряд вторжения – с несмытым ужасом на лицах. Только трава примята, где стояли вражеские воины, – и вот их нет.

Никого из них больше нет. Есть только мы – едва живые, но все-таки живые. И ты, сидящий на залитой кровью траве. И ветер, несущий над нами седой пух одуванчиков...

ДАЛЛЕ

Домой! Вернитесь домой!

Теперь, когда призвавший духов убит, их уже ничто не держит, не противится моей воле, не мешает им слышать меня – и дорога мертвых наконец-то уводит их туда, где они и должны быть. Куда они не могли найти пути, привязанные к месту своей гибели кровью и предательством.

И сразу становится тихо... Но это не та недавняя тишина, вызванная моей силой, а совершенно обычная. Это самое пугающее. Постепенно мир наполняют звуки и запахи. Медленно, ощутимо, долго... и так страшно...

Мне очень страшно, когда я иду к тебе на подгибающихся от усталости ногах. Я боюсь.

Я боюсь заглянуть в твои глаза и увидеть в них страх.

ДИЛАН

Оказывается, я стою на коленях рядом с тобой, даже не заметив этого...

Я обнимаю тебя, и меня бьет крупная дрожь, постепенно утихающая. У тебя теплые плечи и теплые руки... ты живая, Далле... и я тоже...

Мир снова обретает звуки и краски.

Сумасшедший стрекот кузнечиков – завтра будет жаркий день, – заполошный, захлебывающийся пересвист зябликов... кваканье невесть откуда взявшихся лягушек... и дыхание, тяжелое рваное дыхание наших друзей, побывавших на грани отчаяния. Я даже отсюда слышу его.

Я жив.

Мои раны хотя и затянулись, но оставили по себе шрамы, потому что я не сумел удержать боевую форму, я перекинулся, едва успев убить вражеского оборотня, и теперь я снова человек и только человек... но я жив, и мы победили.

Не я – мы.

Потому что это твоя любовь дала мне силы победить. Помощь под личиной одиночества. Любовь под маской смерти. Мужество под маской отчаяния. Тепло твоего сердца в обличье мертвенного холода.

Любовь – всегда любовь... но обликов у нее много.

И этот ее облик я никогда не забуду.

Я люблю тебя, Далле, солнце мое рыжее...

Ты смотришь на меня – почти робко, словно ждешь чего- то... и твои пальцы мнут ошметки моего рукава. И мне вдруг становится нестерпимо жаль... нет, ну я полный идиот – у меня болит все, что может, а заодно и все, что не может, я весь в крови с головы до ног, едва дышать могу, а мне чуть не до слез жаль моей новой рубашки, вышитой твоими руками!

– Далле, – говорю я виновато, – ты прости. Ну не уберег я твою рубашку...

Ты смотришь на меня так, словно ушам своим не веришь.

– Дурак, – выдыхаешь ты перед тем, как поцеловать мои губы, спекшиеся кровавой коркой. – Какой же ты все-таки дурак, Дилан...

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАША ТЕЩА. Глава 1.

Взрослые любят посмеиваться над детскими мечтами. Ну в самом деле, о чем может мечтать малолетний несмышленыш? Заполучить во-о-ооо-он то краснобокое яблоко. Надавать плюх белобрысому Аилу с соседней улицы – а чего он задается! Прогулять урок. И лучше – не один. Нет, вот лучше всего – проснуться и вдруг обнаружить, что ты уже вырос и учиться больше не нужно... да, вырасти поскорее мечтают все дети, разве может быть иначе? Вырасти, стать великим воином, найти большой-пребольшой волшебный меч, победить всех врагов и убить дракона! А еще лучше – стать глашатаем, его ведь все-все слушают! Или жонглером, который на ярмарке кидает в воздух факелы, а то и глотает их – проглотил факел, и никакой колбасы не захочется! А еще лучше стать магом, маги все знают, и их все уважают, их даже король уважает!

На самом деле об этом мечтают и взрослые – только никому не признаются.

Да, ну и о чем ты там мечтал, Рейф Эррам? Стать самым-распресамым великим магом? Премудрым, верно? Прославленным? Работой научной заниматься в столичной академии? А со временем, глядишь, и саму эту академию возглавить? Не за красивые глаза, разумеется, – за вклад в магические науки... мечтал, верно? Разлакомился? Расхлесталось честолюбие?

Ну так забудь. Ничего этого тебе не будет. Ни доклада на академической конференции. Ни работы в столичных лабораториях. Ни мантии мага-академика. Ни заслуженных регалий. Ни Королевского Совета, куда традиционно приглашают самых мудрых и знающих магов. Совсем ничего. А будет тебе от щедрот судьбы, Рейф Эррам, городок провинциальный. И сидеть тебе в нем безвылазно отныне и довеку. И жить тебе в нем чужой жизнью. Не о таком тебе мечталось, но другому не бывать...

А ведь как хорошо все начиналось! Эх, вот если бы знать загодя, что поджидает молодого честолюбивого мага по дороге в столицу! Знал бы заранее – так и...

Обогнул бы Меллу десятой дорогой?

Нет.

Пришпорил бы коня, чтобы оказаться в ней хоть на день, хоть на два раньше.

Потому что Рейф отлично знал, как выглядит город, попавший под Маятник, если в городе не случилось мага-защитника.

Знать о чужой беде, знать, что никто не поможет и никто не спасет, кроме тебя, – и проехать мимо? Знать, заранее знать – и объехать Меллу стороной, добраться до постоялого двора, спросить вина и ужин для усталого путника, заночевать, а наутро как ни в чем не бывало продолжить свой путь в столицу, где вот-вот начнется конференция магов? Прочитать на конференции свой доклад, раз уж так сладко было мечтать об успехах на поприще науки? Покорить столицу своими познаниями и талантом – и уже не возвращаться обратно мимо непоправимо мертвой Меллы, которую некому было спасти, потому что ты обогнул ее? Знать заранее – и миновать обреченный город?

И никогда больше не глядеться в зеркало – слишком уж мерзкая тварь посмотрит на тебя оттуда...

От соприкосновения с этой мыслью прежние мечты тускнели и выцветали – словно пестрый некогда наряд, вываренный прачкой в горячем щелоке: тряпка линялая, сколько ни приглядывайся, а узора уже не разобрать. И только память так некстати подсказывает: здесь раньше цветок распускался, а здесь и вовсе птица на ветке пела... Рейф еще не вполне понимал, что был бы наряд цел, а узоры – дело наживное, не успевал понять: слишком быстро переменилась его жизнь. Но что лучше наряд линялый, да чистый, чем цветастый, но грязный, понимал отлично. Однако так ли уж легко сразу позабыть недавнее яркое разноцветье и примириться с куда более скромной участью? Ну на что это похоже, скажите на милость?

На неправильную сказку, вот на что это похоже. На сказку о прекрасной падчерице, хлебнувшей горя от злой мачехи. И вот как раз когда у прекрасной падчерицы закрутился было головокружительный роман с не менее прекрасным принцем, ее выдают замуж за городского мельника, даже согласия для порядка не спросив. И ведь житье у мельника куда как лучше, чем у мачехи, и любит он красавицу, и сыта-одета будет, и мельник ей куда больше по нраву, по правде-то говоря, и, главное, она еще неделю назад и мечтать не смела, что мельник ее посватать вздумает... Но как же так – вместо принца вдруг мельник!

Представив себя прекрасной падчерицей, Рейф только фыркнул. Очень иногда полезно представить себе что-нибудь этакое... совсем уж несообразное. Такое, чтобы поневоле смешно сделалось. А когда становится смешно, ныть уже не очень-то сподручно.

Да и ныть-то смешно. Мог ли Рейф еще лет этак пятнадцать назад даже мечтать, что когда-нибудь у него будет свой дом, хорошее жалованье, нужная и уважаемая работа – и что его еще умолять станут все это принять? О чем тут плакать? С какого перепугу горевать и убиваться? Он ведь не прекрасная падчерица и не в сказке родился, ему никогда и ничего просто так, в подарок, не доставалось. Это в сказках появляется тетушка-фея и дарит несчастной падчерице волшебный наряд и чародейную карету, а у него тетушки-феи нет и не было... то есть тетушка как раз была, даже две тетушки – но вот назвать их феями...

...Жили-были в большом, но провинциальном городе три сестрички – чем не начало для сказки? И прозывали сестричек за глаза Киска, Крыска и Зайка. Метко прозывали, ничего не скажешь.

Киска нравом и повадками была не кошкой, а именно киской – балованной, капризной и глупой. И когда соседские кумушки поучали дочерей – мол, не умничай, мужчинам слишком умные женщины не по душе, – девицы неизменно спрашивали, отчего же тогда никто так и не присватался к Киске, раз мужчинам нравятся дурочки. Но представить себе мужчину, способного взять в жены Киску, не смог бы даже городской сумасшедший. Киску, впрочем, это мало волновало. Она слишком любила себя, чтобы хоть немного внимания уделить кому бы то ни было еще, даже поклоннику.

И уж тем более никто и никогда бы не женился на Крыске – неглупой, но тиранически властной крохоборке. Чертами лица и фигурой Крыска ничуть не уступала хорошенькой старшей сестре, но рядилась в такие заношенные обноски, что выглядела облезлой, как крысиный хвост. Впрочем, как раз у Крыски когда-то жених был – милый юноша, начитавшийся романтических книг и возмечтавший спасти Крыску от семейной тирании. Однако у жениха достало все же ума приглядеться к невесте и сообразить, что если Крыска и жертва, так только своего неисцелимо мерзкого нрава и скупости, зато любой, кто попадется ей в зубки, будет обглодан до костей. С перепугу юноша разорвал помолвку и женился на горничной своей матери – это было менее романтично, но куда более разумно.

А Зайка... ну, она и есть зайка. Серенькая и перепуганная. Зайки, они все такие. Серенькие и пугливые. Кроткие и неприметные. Киска и Крыска были притчей во языцех – но о существовании Зайки город едва ли помнил толком. Любого встречного спроси, и он тебе расскажет, что собой представляют Киска в ее кокетливых платьях с оборками и Крыска в обносках, – но затруднится припомнить, как выглядит Зайка.

Однако из троих сестер именно Зайка все-таки вышла замуж. Злые языки поговаривали, что не столько вышла, сколько сбежала от сестричек ненаглядных. Зайки, они ведь очень быстро умеют бегать, если есть куда бежать. А от Киски с Крыской как не сбежать – поживи с ними в одном доме да под их властью, тебе любая хибара дворцом покажется, любое чучело – королевичем! Ну кому, кроме Зайки, такой супруг нужен? Не слишком молодой уже, сутуловатый, мешковатый, с залысинами на висках. Опять же всего богатства – крохотный обшарпанный домик да скудное жалованье. А большего жалованья школьному учителю магии и не полагается.

Как говорится, всякий споет, да не всякий – певец, каждый спляшет, да не каждый – танцор. О магии можно сказать то же самое. Зачатки способностей есть у всех – людей, совершенно не способных к магии, не больше, чем глухих или параличных от рождения. Но применить эти способности хоть как-то... да, основам магии учат в школе – как и пению, рисованию, куртуазному обхождению и прочей дребедени. Но на практике все сводится к бытовому умению пользоваться амулетами, талисманами и покупными заклятьями. Магов из школы выходит не больше, чем певцов или художников, а сильных магов – не больше, чем певцов, пригодных для Большой Королевской Оперы... вот и прикиньте, стоит ли овчинка выделки. Нет, надо оказаться сущим недотепой, стоящим на грани почти полной бездарности, круглым неудачником в избранном ремесле, чтобы не найти лучшего занятия, чем сделаться учителем магии в обычной городской школе! Неудачник и есть – да кто, кроме неудачника, средь бела дня в здравом уме на Зайку польстится? На засидевшуюся в девицах неказистую серенькую бесприданницу Зайку? Кому оно нужно, такое сокровище?

Примерно так судили и рядили городские сплетники. И ошибались.

Школьный преподаватель магии вовсе не был неудачником. Разве можно назвать неудачником того, кто с удовольствием занимается любимым делом, притом с незаурядным талантом? Да, магом он был очень и очень слабеньким – зато учителем прекрасным. А еще он был умным и хорошим человеком. Ученики в нем души не чаяли. И никто не умел так, как он, открывать и развивать скрытые дарования – не только в магии и не только у учеников. Кто, как не он, сумел бы разглядеть в Зайке неброскую красоту и тихую прелесть? Неприметный школьный учитель умел видеть и любить – любить так, как не снилось никакому прекрасному принцу. Да и зачем Зайке какой-то там принц, если ее любит самый настоящий волшебник – пусть даже его волшебство не имеет ничего общего с магией? Зайка отлично знает, что это за волшебство – она и сама такая же волшебница, – и волшебства этого никогда и ни на что не променяет!

В сказках влюбленные не только женятся, но и живут потом долго и счастливо. Зайка и учитель жили очень счастливо – но недолго. Они прожили вместе десять лет – а потом эпидемия просяной лихорадки унесла их обоих, и маленький Рейф остался сиротой.

Закон запрещает отдавать в приют сирот, у которых есть родственники, тем более состоятельные – а тетя Киска и тетя Крыска никак уж не бедствовали. Не потому Крыска отказывалась дать приданое младшей сестре, что в доме денег не было – водились в доме деньги, да только не для Заек беглых. Не для того Крыска себе во всем отказывает, чтобы Зайкам потакать! Хочешь замуж – скатертью дорога... и других скатертей тебе, сестрица, не видать... равно как платьев, утвари домашней и всего прочего. Зайка ушла под венец, в чем стояла. Вперед старших сестер замуж выскочила... а вдобавок еще и померла – вот и корми теперь ее отпрыска... ей хорошо, а сестрам что делать с дармоедом малолетним?

Эти сетования Крыски ни для кого не были тайной. Рейфа в городе жалели не только за сиротство, а и за то, что лучше бы ему в приют попасть, чем к Киске с Крыской на хлеба... но закон есть закон.

В тот самый день, когда бледный, отощавший после болезни, заплаканный Рейф оказался в доме у теток, Крыска рассчитала служанку.

Служанка, надо сказать, особо не горевала – ей не так и трудно найти место получше. Скорее уж похуже не сыскать – платят в обрез, лентяйкой честят на каждом шагу, а работать приходится за двоих. Довольна была и Крыска – девятилетний мальчишка станет исполнять ту же двойную работу даром, да не просто даром – пусть еще спасибо скажет за тот кусок хлеба, которым его десять раз на дню попрекнут!

Кусок хлеба, щедро приправленный попреками – единственным, на что тетушка Крыска была щедра, – не лез в горло, несмотря на постоянный голод. А есть хотелось постоянно – Рейф задался ростом не в мать и не в отца, а в какого-то там троюродного деда, не иначе; вверх тянулся быстро, как тополь, не успевая окончательно износить купленные по случаю у старьевщика одежки. Ну чем не сказка о злой мачехе и кроткой падчерице? Да тем, что не сказка, а жизнь. И молча терпел капризы Киски и попреки Крыски Рейф не из кротости, а из гордости. А гордости в тощем долговязом заморыше было много. От постоянного недоедания, недосыпания и усталости у Рейфа кружилась голова, иной раз ему случалось и потерять сознание. Рейф работал по дому до изнеможения, скрывал обмороки, сам латал продранные локти вечно куцых обносков – и не стыдился заплат, не опускал головы, не старался тихомолком прошмыгнуть мимо одноклассников. Он и вообще мало переменился в повадках, хотя жизнь оставила в его душе так мало от прежнего Рейфа, что он сам себя не узнавал, – но внешне Рейф никак этого не выказывал. Никак – за единственным исключением: он никогда, ничего и ни у кого больше не брал в подарок, даже будь подарок трижды желанным, даже будь это сущая мелочь. Никогда и ничего. Не принимал – и сам не дарил.

Школьные приятели не обижались. Что сам не дарит – так у него и нет ничего своего, а что подарков не принимает... ну, неловко же принимать, зная, что не сможешь отдарить. Нет, никаких обид, что вы – приятели его отлично понимали... или, по крайней мере, думали, что понимают.

На самом деле приятели едва ли могли бы понять, как переиначило Рейфа житье не то приемышем, не то и вовсе дармовым слугой в доме Киски и Крыски. Слишком уж тяжко ему дались попреки куском хлеба. Для него больше не существовало таких слов – «подарок», «даром», просто так»... какая уж там сказка – да явись к нему самая что ни на есть разволшебная фея с мешком подарков, Рейф просто не понял бы, чего она от него хочет! Что это за зверь такой диковинный – «подарок»? Что это такое «даром», «просто так»? Думаете, Рейф не знает, что это такое – «даром»? Отлично знает. Который уже год ест свой хлеб даром – и что в этом хорошего? Нет – никаких подарков, ничего задаром! Все – только заработанное, только заслуженное... и никак иначе!

А где его взять, это заработанное и заслуженное?

Ну да ведь Рейф – не кроткая сказочная падчерица. Это ей деваться некуда, кроме как замуж, а Рейф сам себе свою жизнь выстроит – не дармовую, не дареную, у него все для этого есть! Пусть отцовский домик и снесли, когда миновало моровое поветрие, – наследство Рейф получил, и богатое. Тягу к знаниям – от отца, стойкость – от матери. Разве мало?

Рейф любил и умел учиться – одного этого уже довольно. Вдобавок учение ему давалось. А если прибавить к этому несломленную стойкость да помножить все, вместе взятое, на бешеную гордость и желание вырваться из западни... способный, работящий, стойкий, гордый, целеустремленный – ох как часто именно из такого материала жажда власти кроит завоевателей и ниспровергателей по своему вкусу! Однако если судьба намеревалась создать из Рейфа нечто подобное, то ей не повезло: власти Рейф не желал никогда. По правде говоря, власть представлялась ему чем-то навроде тетушки Крыски. Нет, не власти хотела его израненная гордость, а воли. Чтобы никто никогда больше не попрекнул его дармовым житьем. Чтобы его уважали... а значит – чтобы его было за что уважать. Рейф уже почти забыл, что такое любовь, ведь любовь – это дар, а подарки не по его части. Но он очень хорошо понимал, что такое уважение – это такая штука, которая никогда не бывает дармовой, а только заработанной.

И Рейф честно зарабатывал и уважение, и будущую свою свободу.

Он учился с той настойчивой целеустремленностью, которую дети обычно приберегают для игр, – но меньше всего Рейфу доводилось играть: недоставало сил и времени. Однако возраст требует своего – и Рейф играл цифрами вместо мячей, мастерил выводы, как его сверстники – деревянные клинки, строил умозаключения, как запруду у ручья, нацеливал доводы, как стрелы из лука на городской ярмарке. Знание было его миром – желанным и манящим; миром, в котором нет капризной Киски и сквалыжной Крыски, миром, прочным, как фундамент городской ратуши, и ярким, как цветы на клумбе перед ней. Миром, где над ним никто не властен. Миром, куда он уходил, чтобы окрепнуть и набраться сил для повседневной жизни. Миром, который ничего и никому не дает даром.

Отличников обычно недолюбливают, даже если они охотно подсказывают и дают списать, – но к Рейфу одноклассники никогда не цеплялись, хотя он никогда не подсказывал и списать не давал. Зато он всегда был готов объяснить любому решение непонятной задачи или помочь разобраться с трудным текстом. Ну а учителя так и вовсе благоволили к не по летам старательному подростку. Они не могли не понимать, что вечно голодному, усталому и невыспавшемуся Рейфу, задерганному капризами Киски и придирками Крыски, отличная учеба стоит куда больших трудов, чем его более благополучным сверстникам. Любой из учителей, даже самый требовательный, был бы рад поставить ему в учебную нотату отметку выше заслуженной, случись в том надобность. Однако надобности такой не возникло ни разу: пусть учителя никогда и не придирались к Рейфу, зато он делал это сам. Он придирался к себе свирепо, безжалостно, не давая ни спуску, ни потачки. Знания – это будущая свобода. Рейф учился с тем же усердием, с которым пленный раб пилит свою цепь. Закон разрешает покинуть дом родителей или опекунов в четырнадцать лет, если ты можешь себя прокормить, – и Рейф не собирался оставаться у тетушек ни часа сверх этого срока.

В день своего четырнадцатилетия Рейф пришел к попечителю школы и попросил у него дозволения сдать экстерном экзамены за оставшиеся три года учебы – ведь без свидетельства об окончании школы его не примут ни в одно учебное заведение магической коллегии. Попечитель дозволил охотно: если кому и учиться магии, так это Рейфу Эрраму. Ну и что же, что годами не вышел, – зато талантом взял! Магический дар, еле тлевший в немолодом школьном учителе, жарким пламенем вспыхнул в его сыне. Держать мальчика в школе еще три года – просто преступление перед его талантом! Незачем ему всякую там географию с математикой зубрить и прочую древнюю литературу... тем более что он их уже и выучил... Мало ли что может приключиться с магическим дарованием, если нет возможности упражнять его, как должно? Еще погаснет, чего доброго. А что может приключиться с магом, чье дарование ослабело, как заплывшие жиром мускулы изленившегося борца? Да, а что может приключиться с теми, по чьей вине это стряслось? Нет уж, пусть юный Эррам сдает все экзамены за выпускные классы сейчас и отправляется в любой из университетов коллегии! Школа ему еще и рекомендации выдаст отличные.

Экзамены Рейф сдал блестяще. Дверь на свободу распахнулась.

Когда он объявил тетушкам о своем отъезде, произошел вполне ожидаемый переполох. Тетушка Киска испуганно мяукала о том, какие жуткие и несусветные тяготы ожидают мальчика в злом и гадком окружающем мире – нет, надо быть просто сумасшедшим, чтобы променять верный кусок хлеба и надежный кров на ремесло мага, пытаясь повторить судьбу отца-неудачника. Тетушка Крыска попросту объявила, что оплачивать из своего кармана фанаберии юного дармоеда не собирается. Юный дармоед вежливо попрощался с тетушками – и отправился в путь без гроша в кармане.

В столицу Рейф соваться и не пробовал. Безденежного мальчишку-побродяжку не то что в университет – в городские ворота не впустят. Ну так на столичном университете клином свет не сошелся – и в родной провинции не хуже найти можно. Такой, где на его возраст посмотрят сквозь пальцы, зато к хвалебным отзывам из школы отнесутся внимательно. Такой, где на основании этих отзывов его могут принять без всякой платы – ни в столице, ни в любой другой провинции Рейфу на это рассчитывать не приходилось. Только в родных краях – и только если он сдаст экзамены блестяще.

Рейф сдал экзамены блестяще. О плате за учение заботиться ему не приходилось. Однако тетрадками сыт не будешь, а из учебников себе дом не построишь – притом ведь и их надо на что-то покупать. Рейф устроился уборщиком на кафедре физической и коллоидной магии – плата была невелика, зато он получил в свое распоряжение каморку под лестницей, где хранились ведра и тряпки. Там он и обитал – а по ночам мыл и вощил полы, надраивая те самые аудитории, в которых утром восседал на лекциях с таким видом, словно это и не он чуть не до утра наводил блеск на половицы. А что тут такого? В доме тетушек Рейфу приходилось трудиться ничуть не меньше. Рейф мыл полы – и учился, учился, учился...

После первой же сессии Рейфа внесли в число стипендиатов. К началу второго курса он снимал уютную комнату в городе. Уже на третьем курсе его приняли лаборантом на ту самую кафедру физической и коллоидной магии, где он так недавно был поломойкой. К четвертому курсу он вел самостоятельную научную работу и на лекции являлся скорее порядка ради, нежели по необходимости. Соученики, поначалу видевшие в нем мальчишку, очень скоро зауважали его – и их уважение было Рейфу куда дороже, чем их же приятельство. Набивайся он к однокурсникам в приятели сам, и не видать бы ему ничего, кроме снисхождения, – но Рейф никогда не навязывался, всегда был готов помочь с учебой, не задирал нос и не подлизывался... отчего бы не водить приятельства с таким парнем? И когда декан предложил Рейфу после окончания университета остаться на кафедре младшим преподавателем, это не вызвало нередкого в подобных случаях всплеска враждебности. Напротив – кому и предложить должность при кафедре, как не Эрраму? Если кто и заслужил ее, так это он. А что молод до неприличия... так ведь талант возраста не разбирает.

Новые коллеги по кафедре все же встретили поначалу назначение Рейфа настороженно: ишь, из молодых да ранний – наверняка ведь рвется карьеру делать! Вот начнет подсиживать да по головам вперед лезть... но нет, Рейф не лез по головам и не подсиживал никого. У него и мысли такой не могло возникнуть. Подсидеть, оттолкнуть кого-то, пролезть вперед, взять плату, должность или известность предназначенную другому, взять не свое, незаработанное, а значит – и дармовое... для Рейфа это было не просто низостью, а чем-то невообразимым и вовсе. Приметив, что молодой маг не рвется к кормушке и работает на совесть, коллеги успокоились. Они посчитали Рейфа юношей хотя и талантливым, но лишенным честолюбия – и ошиблись. У Рейфа оно имелось в избытке, но не бросалось в глаза, потому что при всем своем бешеном честолюбии он был полностью лишен тщеславия. Внешняя, показная сторона успеха для него не значила ничего. Другие могли сколько угодно соблазняться дутой славой или легкими деньгами, уходить с кафедры на должности пустопорожние, зато блестящие, менять научную работу на синекуру. Они уходили. Рейф Эррам оставался.

Научная работа, диссертация, преподавание... молодой многообещающий мэтр все, за что брался, делал на совесть. Этого нельзя было не признавать. Талантливый, добросовестный, безупречно вежливый. Здание его жизни выстраивалось по кирпичику, медленно и постепенно – зато таким, как Рейф и хотел, как надумал... И его не беспокоил легкий холодок, задувающий в щели. Рейф не замечал этого холодка – потому что не помнил уже, что бывает иначе, что может быть иначе...

Но даже если бы и заметил... а на что ему, собственно, жаловаться? Не одни только коллеги – студенты и те уважали его безоговорочно. Не боялись, хотя никто к ним так не придирался, – а вот именно что уважали. Рейф никогда и никому не ставил высоких отметок «за красивые глаза» – но всегда был готов потратить сколько угодно времени на студента, пропустившего лекции по болезни или безденежью, и платы за этот труд не брал никогда. Он возился с любым, кто действительно хотел учиться, и умел объяснять не просто понятно, а захватывающе. Он всегда был справедлив и не прогибался ни перед властью, ни перед деньгами. Таких обычно недолюбливают, хоть и уважают, но любви Рейф не искал – а потому не ощущал в ней недостатка. С коллегами он ладил – несмотря на свое явное нежелание одалживаться, принимать что бы то ни было. Это очень мешает жить, создает репутацию брюзги, склочника и нелюдима, но Рейфу прощали то, что считали причудой. По общему мнению, не бывает гения без придури – а то же самое общее мнение давно уже определило мэтра Эррама в гении, хотел он того или нет. А Рейф, к слову сказать, не хотел – но его мнения никто не спрашивал.

И девушки, которые на него заглядывались, тоже не спрашивали. Ни его, ни маменек своих заботливых... хотя маменьки дочек одобряли. Ну чем не жених? Такой молодой – а уже доктор наук, со временем, глядишь, и ректором станет. И из себя видный, красивый. И особу свою не балует... Ну так мужчине и не положено, пусть балует жену, а уж она – его.

Но Рейф не собирался баловать жену, – потому что не собирался жениться, – а уж себя тем более. Не привык и не умел, да и не хотел. Баловство – это ведь тоже дармовщина. А Рейф даже улыбки чужой, им не заработанной, не принял бы – что уж говорить о чем-то более серьезном...

Только заработанное, только заслуженное...

Но разве он заслужил то, что с ним стряслось?

А разве такое и вообще можно заслужить?

Такое может только случиться.

Он ехал в столицу, чтобы прочесть доклад на конференции, – и был уверен, что после этого доклада если и вернется назад, то очень ненадолго. Он рассчитал и расчислил свою жизнь, как рассчитывал магические преобразования, как пропорции заклятий. Но Меллы, ожидающей гибели Меллы в его расчетах не было.

Война Разделенных Княжеств оставила по себе жуткую память. Полыхала она из края в край, и, когда стало недоставать людей, в ход пошла магия. Заклятьями со всех сторон швырялись без счета, и давно известными, и только что разработанными. Но если в сосуд лить, не глядя, что попало, никому не ведомо, что за варево получится и уцелеет ли сосуд. А если схлестнется вместе такое множество чар...

На иных полях сражений даже лишайники до сих пор не растут – а ведь больше полутора веков минуло! Иные города до сих пор стоят пустешеньки – вот как их люди покинули, так и не селится там никто. Мелле повезло больше... или меньше – это как посмотреть. Угодить под Маятник – едва ли такое уж везение.

Боевые заклятья самой разной природы сцеплялись друг с другом, полимеризовались, образовывали кристаллические структуры, вырождались, эмульгировались – словом, никто не знает, что они вытворяли и как именно видоизменялись. Никто не знает, как именно из этой чудовищной мешанины получились Маятники, и покуда неизвестно толком, что происходит внутри них. Неизвестно, почему Маятники не просто возвращаются – за что они и получили свое название, – а еще и возвращаются нерегулярно. Зато известно, что происходит в городе, куда вернулся Маятник. Там не выживает никто.

Люди умирают, убивают, сходят с ума и... нет, лучше даже не вспоминать списки погибших городов и сухие пояснения из учебника, не представлять себе картинки, после которых еще долго снятся кошмары! Не здесь, не сейчас, не в Мелле, которая вот-вот станет такой же картинкой из учебника, такой же строчкой в списке, если ее не защитить!

Меллу можно только защищать – из раза в раз, пока Маятник возвращается. Бежать из Меллы бесполезно. Это не спасет никого. Действие Маятника дотянется до ее жителей и уроженцев где угодно, подобно тому, как чума следует за беглецами из зачумленного города. В лучшем случае беженцев просто убьют со страху, узнав, кого приютили ненароком, в худшем – убить не успеют. Обычно, впрочем, успевают – сам Маятник хоть и невидим, зато приближение его очень даже заметно. Даже когда малая частица Маятника следует за одиноким беженцем, заметить ее приближение можно – если знать его приметы.

В каждом из городов, куда приходит Маятник, есть должность, именуемая Щит Города. И занимают ее не всегда по доброй воле – потому что маг, ставший Щитом, должен превзойти себя, но не допускать Маятник к городу. Во что бы то ни стало, чего бы это ни стоило. И потому в таких городах очень редко селятся маги – не всякому охота в мирное время подвергать свою жизнь опасности, да еще и торчать в городе безвылазно – ведь никогда нельзя знать, скоро ли в очередной раз Маятник припожалует. Обычно Щитом становится маг из местных уроженцев – а остальные обходят злополучный город десятой дорогой. А чтобы жизнь сотен, а то и тысяч людей не зависела от одного-единственного мага, власти по разнарядке отправляют в такие города дежурного мага, дублера – сроком на два года. Случится что с Щитом перед приходом Маятника – и быть дежурному дублеру Щитом на всю оставшуюся жизнь. Минули твои два года без происшествий – считай, повезло.

Рейфу дико, ошеломляюще не повезло.

Маг-дублер, профессор Энстре, уехал на столичную конференцию – да-да, на ту самую, куда направлялся и Рейф. Он считал, что может себе эту отлучку позволить – ведь Щит Меллы, мэтр Ронтар Оллави, пребывал в полном здравии. Ну что может случиться с человеком пятидесяти с небольшим лет, который к тому же ведет невыносимо правильный образ жизни?

От падения с лестницы здоровый образ жизни не спасает, а шею себе может свернуть даже и маг. Мэтр Оллави погиб через три дня после отъезда профессора. Мэр тут же разослал по окрестным городкам поисковые отряды – вдруг хоть какого-нибудь мага удастся отыскать и уговорить задержаться до возвращения мэтра Энстре. И, разумеется, он отрядил за профессором гонца – догнать! вернуть! Догнать-то гонец профессора догнал, а вернуть не получилось. Мэтр Энстре просто-напросто отказался возвращаться. Еще и изругал гонца, а с ним заодно и городские власти за себялюбивую дурость и трусость, которая препятствует светочу науки, хотя он имеет законное право и даже обязанность побывать на конференции. Еще и проклясть пригрозил. С тем гонец и вернулся двумя днями позже – в то самое утро, когда сигнальные артефакты-индикаторы на городской башне из прозрачных стали бледно-синими, указав тем самым на скорое приближение Маятника. А еще через три дня в обезумевшей от бесплодных поисков мага в окрестных городках Мелле появился Рейф. Он очень спешил, потому что опаздывал на конференцию...

Он опоздал навсегда.

Он погонял коня, зная, как мало у него времени – а времени было не просто мало, время закончилось. Оно остановилось здесь, в Мелле, оно прекратилось, и вместо него началось что-то совсем другое – но что именно, Рейф не понимал.

Не мог понять – потому что вместо заработанного получил непрошеное, и получил навсегда.

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАША ТЕЩА. Глава 2.

...Где-то в глубине дома чуть слышно скрипнула половица, и ее скрип разом прервал череду воспоминаний и горьких мыслей. Рейф вздохнул с облегчением: меньше всего ему хотелось предаваться пустопорожним раздумьям. Он вообще был не из породы любителей расчесывать болячки и растравлять раны: уж если в повседневной жизни и приключаются тяготы, их самих по себе с лихвой довольно, так и стоит ли мучить ими свое воображение? Стоит ли изо дня в день снова и снова переживать несбывшееся, терзать себя всевозможными «или» и «если», вновь и вновь дотрагиваться до лихорадочного «может быть» и воспаленного «хочу»? Стоит ли теребить прошлое, насильно воскрешая его? Ведь никому еще не принесла добра попытка поднять покойника из могилы. К чему поить кровью сердца свой вчерашний день, создавая монстра – незримого для остальных, но хищного и опасного, монстра, который не успокоится, пока не высосет жизнь из своего создателя досуха, до последней капли?

Есть люди, которые просто не могут, не умеют иначе. Рейф их всегда жалел, но несколько со стороны – как здоровый, отроду ничем не болевший человек жалеет больного или калеку: зная о его страдании, но не понимая. На свой лад ему повезло: в бытность свою при тетушке Киске и тетушке Крыске он выматывался до полного изнеможения, и сил, чтобы еще и в мыслях своих потерзаться, ему попросту недоставало. А потом и вовсе сделалось не до терзаний. Силы появились – а вот времени не хватало. Если надо обдумать сложный хроматографический анализ многокомпонентного заклятья, раздумывать над своей горькой судьбиной и терзаться попросту некогда.

А сейчас нет у Рейфа ни сложных чар, ни многокомпонентных заклятий, у него и вообще ничего нет – и не будет, пока он не вступит в должность и не получит доступ к служебным бумагам покойного мэтра Ронтара Оллави: нет ничего глупее, чем заранее выращивать махровые развесистые гипотезы, не ознакомившись с предметом работы. Но мозг, привычный работать и тяготящийся бездельем, не желает знать никаких резонов – вот и размышляет о чем попало. И всплывает со дна души мутная тина – останки дня вчерашнего в обнимку с обломками надежд на будущее и обрывками опасений... а ну их совсем!

Чтобы покончить с дурацкими мыслями, требовалось вступить в должность и начать, наконец, работать – а чтобы вступить в должность, недоставало сущего пустяка. Если, конечно, жену можно назвать пустяком.

Рейф был холост.

Есть должности, на которые принимают только людей женатых. Пост Щита Города относился к их числу. И не по простому обыкновению, а по требованию закона. Будь он неладен.

Тех, кто принимал этот закон, понять можно. Мало ли для опытного сильного мага более соблазнительных занятий, чем быть Щитом? Да сколько угодно! Ухлопать свою жизнь, сиднем сидя на одном месте, не отлучаясь из города никогда и никуда: ни на ярмарку, ни на конференцию, ни давнего друга проведать... Щит Города может отлучиться разве что на похороны, причем собственные. А перспектива собственных похорон для Щита выглядит не такой уж и отдаленной. Опасное это дело – Маятник отводить. Не должность, а прямо-таки приговор судебный для преступника. Вот и попробуй найди на нее добровольца – ну или хотя бы того, кто не сбежит, распробовав, какова его служба на вкус. Вот и выходит по всему, что брать на эту службу надо женатых. Холостяжник – человек ненадежный, перекати-поле, ему удрать ничего не стоит... а вот женатому куда от семьи удирать? Весь он тут, и деваться некуда. И лучше, чтобы жена была из местных – тогда свой интерес у него будет, кровный. Себя не жалея, станет город собой заслонять – и не за страх, а за совесть.

Это как раз понять можно... Куда труднее понять, почему в законе прописано, что женат Щит должен быть всенепременно на дворянке или магичке, причем не вдовой ни в коем разе. И какая клепка заскочила в голове у того, кто это придумал?!

А главное – как выкручиваться городу, где едва нашелся единственный проезжий маг, и тот холостой, а Маятник вот-вот нагрянет?

Женить мага, разумеется, как же еще.

Можно подумать, для заезжих магов невесты благородного происхождения так рядами и выставлены, словно пирожные в лавке кондитера – выбирай, что душе нравится!

Магичек в Мелле, ясное дело, днем с огнем не сыскать. А дворянок незамужних – ровным счетом две. Шести и восьми с половиной лет. Возраст, когда закон не дозволяет даже формальную помолвку. Мэр Меллы, хитрец и умница, ради спасения города был готов снять закон с положенного ему места и сунуть его под себя – но не выкинуть его на свалку. Рейфа это удивляло – в таком положении не до соблюдения законности, когда смерть над головой нависла, выбирать и носом крутить не приходится... но, в конце концов, городским властям виднее. Ох уж эти законы... вот так же точно закон в свое время обрек его на Киску и Крыску, хотя в любом приюте мальчишке жилось бы лучше! А сейчас закон обрекал не одного сироту, а целый город, и не на скверную жизнь, а на верную смерть. И потому Рейф выполнял покуда хотя бы подготовительную работу, чтобы времени даром не терять, а жители Меллы искали той порой в соседних городках хоть одну незамужнюю дворянку старше двенадцати лет – своих нет, так хоть проезжую. Повезло с магом – отчего бы и не с невестой для мага? Но, видно, крепко что-то разладилось в небесном делопроизводстве, и судьба не спешила предоставлять невесту для Рейфа.

Оставалось крайнее средство.

Развод.

Завтра в полдень те жители Меллы, кто был женат на дворянках, станут бросать жребий – кому из них разводиться. Кому выпадет, того и разведут, и на любовь семейную не посмотрят, и на детей... потому что детям этим тоже жить надо. Жить, а не погибать под Маятником. Тут же и разведут, а на следующее утро Рейфа обвенчают. Вот тебе жена, любезный, знакомься, а вот тебе должность и бумаги покойного мэтра Оллави в приданое...

Разумеется, терпеть подобное Рейф ни дня лишнего не собирался. Ему ведь нужно быть женатым для вступления в должность, и только. Как только с Маятником управится, тут же на развод и подаст. Минимальный срок от брака до развода по закону не меньше месяца, но если брак не был физически осуществлен, и того ждать не надо. С какой стати ему чужую жизнь заедать? Незнакомая пока еще женщина войдет в его судьбу меньше чем на полмесяца – и вернется домой. Это Рейф решил твердо. В конце концов, разводиться Щиту Города закон не запрещает. И на том спасибо.

Нет, о жене своей временной Рейф не думал – потому что решение уже было принято: не рушить чужую жизнь. Если кто-то ввел полоумный закон, а городские власти помешались на его исполнении, он этому безобразию потакать не намерен.

Зато прошлое цеплялось к нему неотвязно.

Тоже выискался предмет для размышлений... но чем прикажете себя занять в межвременье вынужденного ожидания? У себя на кафедре Рейф нашел бы уже с десяток занятий, поглотивших бы его целиком, – но здесь, в этом чужом ему доме, он чувствовал себя нежданным гостем, которого занесло с деловым визитом, когда хозяин дома отлучился, и теперь остается только ждать его. Все вокруг чужое, все не свое – не снимешь без спроса чужую книгу с полки, чтобы скрасить досуг, не станешь рыться в чужом столе... остается только ждать, пока хозяин соизволит вернуться. Ум томится подневольным ожиданием – сам не заметишь, как примешься перебирать в мыслях что ни попадя... а хозяина все нет и нет. И не будет – потому что твой это теперь дом, мэтр Эррам, тебе в нем и жить.

И дом твой, и камин, в котором горит огонь, твой, и обстановка в доме твоя, и слуги твои, и даже дверь, хлопнувшая только что – и кто это из слуг вдруг наладился прогуляться на ночь глядя? – даже и эта дверь твоя. Все это принадлежит тебе.

Принадлежит?..

Рейф не мог ощутить этот дом своим, невзирая на все усилия, а себя – хозяином этого дома. Он чувствовал себя гостем покойника. Если бы от Ронтара Оллави осталась хоть какая-то мелочь – будь то чашка недопитого травяного чаю, заштопанный непарный носок, завалившийся за кровать, или недокуренная трубка, Рейфу стало бы неизмеримо легче. Хоть что-то... что угодно, обозначающее прерванное присутствие. Но нет – от личных вещей мэтра Оллави в доме не осталось и пылинки. Меблированный дом, каких много... Рейф и сам снимал комнату со всей обстановкой, но она и была чужой, она не притворялась своей, и вдобавок он платил за нее. А этот дом – вроде бы и свой, а на самом деле чужой... чужой, незаслуженный, дареный... есть ли для Рейфа разница между подарком и ловушкой?

Нет ее, этой разницы.

Дареное. Чужое. Не свое.

Ловушка.

Немудрено, что ему только и думается о всяких несообразностях. Ведь он пойман. Он в ловушке. Вот сейчас дверь скрипнет, отворится, возникнет в проеме тощий неопрятный силуэт Крыски и скажет мэтру Эрраму полузабытым голосом: «Здравствуйте, я ваша тетя...»

Дверь скрипнула.

Звук этот так полно и точно совпал с мыслями Рейфа, что он на миг онемел – и молча смотрел, как отворяется дверь и в проеме ее возникает женский силуэт.

– Здравствуйте, – негромким, но сильным голосом произнесла женщина. – Я ваша теща.

Если Рейф и слыхивал в своей жизни хоть когда-нибудь что-то более безумное, то полностью об этом запамятовал.

Он невольно шагнул навстречу незнакомке.

Нет – на тетушку Крыску вечерняя гостья не походила ни в малейшей малости.

Очень светлые ее волосы, густые и длинные, были забраны вверх и уложены в аккуратную «раковину». Простое платье горожанки было хоть и небогатым, но отменно опрятным, и носила его незнакомка с таким изяществом, что оно казалось почти нарядным. С виду женщине было лет сорок или около того, и едва ли эти годы она провела в тепле и холе – не было в ее лице безмятежной уверенности в судьбе. А вот уверенность в том, что судьба еще не повод сдаваться, – была. Серо-голубые глаза гостьи смотрели прямо и спокойно. Нет, она ничем и ни в чем не была похожа на Крыску – вечно замызганную, прежде времени постаревшую, растрепанную слащаво-злобную Крыску.

На сумасшедшую она тоже не была похожа.

– Меня зовут Томален Эссили, – добавила женщина. – Госпожа Томален Эссили.

Вдова, ошеломленно сообразил Рейф. Высокородная вдова. Девица знатного рода – а хоть бы и старая дева шестидесяти лет от роду! – звалась бы барышней Томален Эссили. Разведенная – сударыней Томален Эссили. Замужняя поименовала бы себя достойной Томален Эссили – а если уж госпожой, то не Томален, а, скажем, Редрам Эссили или же Керд Эссили – не только по фамилии, но и по имени мужа. А раз госпожа Эссили, да еще и при своем, а не мужнем имени – вдова.

И что? Это что-то меняет?

Бред какой-то, вот честное слово...

– Госпожа Эссили, – со всей возможной учтивостью произнес в ответ Рейф, – меня зовут Рейф Эррам – и, насколько мне известно, я никогда не был женат.

– Это вам известно, – возразила госпожа Томален. – И мне, раз уж вы сейчас в этом признались. Но почему это должно быть известно мэру и городскому совету?

Бред продолжал оставаться бредом, безумный разговор становился с каждым словом не менее, а все более безумным – но теперь у этого безумия появился какой-то внутренний центр.

– Вы хотите сказать, что... – осторожно начал Рейф.

– ...что Мелле нужен Щит, а вам – полномочия, – твердо сказала госпожа Эссили. – И ни у города, ни у вас нет времени прогибаться под закон. Если я поклянусь, что вы – муж моей дочери, а вы подтвердите, кому какое дело, действительно ли вы женаты?

О нет, госпожа Эссили не была сумасшедшей. А если даже и была – то очень, очень здравомыслящей.

Не прошло и пяти минут, как оба они, Рейф и Томален, сидели за чашечкой чая и деловито обсуждали предстоящее лжесвидетельство. Травяной чай был заварен впопыхах и подано к нему было всего-навсего несколько сухариков, которые с натяжкой можно назвать сладкими, – но госпожу Эссили такие мелочи не волновали, а Рейфа и подавно.

Подлог? Ну и пусть подлог. Преступление? Но тогда и государственный чиновник, в голодный год взломавший топором двери казенного амбара, от которого потерян ключ, чтобы раздать зерно голодным, как того требуют закон, здравый смысл и милосердие, – тоже преступник.

Рейф не имел ничего против подобного преступления. Подлог так подлог – но госпожа Эссили предложила выход. И для Меллы, и для него. Куда более приемлемый, чем затея с разводом по жребию, и куда более скорый. Если Рейф уже женат, то и в должность он может вступить незамедлительно – а значит, выиграть два дня. Целых два лишних дня на подготовку!

– Как зовут вашу дочь? – спросил Рейф. Сказать «мою жену» он просто не смог, язык не повернулся.

– У меня нет дочери, – ровным голосом ответила Томален. – Линни умерла в семь лет.

Рейф опустил глаза.

– Но это было не в Мелле, – помолчав, добавила Томален. – Когда я еще писала письма родным, она была жива и здорова. Весь город знает, что у меня была дочь, – но никто не знает, что ее больше нет.

Рейф молча кивнул.

– Вам не придется венчаться с незнакомкой, – чуть глуховато сказала госпожа Эссили. – Не придется сломать или даже потревожить чью-то жизнь. Вам надо только дать слово, что вы женаты.

– Я пока не очень понимаю, как это сделать, – признался Рейф. – Я же говорил все время, что холост. Что тут можно придумать?

– Да придумать как раз нетрудно... – возразила Томален все тем же ровным глуховатым голосом. – Скажем, так... примерно год тому назад... или год с небольшим... мы с Линни проезжали через... как называется город, где вы живете?

– Эннайд, – машинально ответил Рейф.

– Через Эннайд, – кивнула Томален, поправляя выбившуюся из прически прядь. – Линни хворала, и нам пришлось задержаться на некоторое время. Вы случайно встретились и полюбили друг друга. С первого взгляда.

Рейф не очень себе представлял, как он может влюбиться, тем более с первого взгляда – до сих пор с ним ничего подобного не случалось, – но тоже кивнул. Не столько в знак согласия, сколько в знак того, что внимательно слушает.

– Вы попросили у меня руки Линни. А я вам отказала, – невозмутимо продолжила госпожа Эссили. – Гонор во мне дворянский взыграл.

Рейф поперхнулся чаем. Представить себе госпожу Томален Эссили с взыгравшим гонором было еще труднее, чем самого себя – влюбленным. То есть попросту невозможно.

– А может, и не гонор, – добавила раздумчиво Томален. – Может, практичность. Сама-то я небогата, вот и хотелось для дочки обеспеченной жизни. Чтобы хоть ей не нуждаться ни в чем. Так больше похоже на правду?

Что небогата, по платью видать. Сейчас, когда Рейф разглядел его получше, он мог только диву даваться, как госпожа Эссили ухитряется выглядеть в нем нарядно и изящно.

– Наверное, – сказал он. – Я не знаю. Вам виднее.

– В любом случае я вам отказала. И Линни решила бежать с вами и обвенчаться тайком. Обвенчаться вы успели... может, даже и поцеловаться успели, но тут нагрянула я. И увезла Линни. Вы пытались ее отстоять, но я сказала, что ваш брак недействителен.

– И я поверил? – скептически произнес Рейф.

– А я дала священнику взятку, и он подтвердил, – безмятежно заявила госпожа Эссили.

У Рейфа от изумления просто слов не нашлось.

– А так нередко делается, когда девушка выходит замуж против воли родителей, – пояснила Томален. – Если родители успевают, конечно. Священник подтверждает, что в спешке совершил обряд неправильно, так что венчание недействительно. А обвенчать повторно... ну кто ж ему даст. Родители-то имеют полное право девушку увезти, раз она не повенчана. И если брак фактически не состоялся, по закону через два года брак считается недействительным. Даже если венчание было настоящим. Девушке о таких тонкостях знать неоткуда... жениху обычно тоже. Так что обвести вокруг пальца двух влюбленных олухов, как правило, нетрудно.

О том, что незавершенный брак даже и без развода через два года аннулируется, Рейф знал – но глубоко сомневался, что сумел бы сообразить, что его обманывают, в подобной ситуации.

– Я увезла Линни, – продолжала между тем Томален. – Совсем увезла, в тот же день. А вы остались – в полной уверенности, что так и не были женаты. Но Линни вас не забыла. Она так тосковала по вам, что в конце концов расхворалась окончательно и слегла. На этом мое упрямство истощилось. Это в слезливых балладах жестокие родители предпочитают мертвую дочь не слишком желанному зятю. А в жизни... как не уступить, если твой ребенок умирает... на что угодно согласишься.

Она произнесла эти слова спокойно... так спокойно, что Рейф невольно сжал пальцы. Эта невысокая худощавая женщина знала, о чем говорит. И она согласилась бы на что угодно... только это не помогло...

– Линни была слишком больна, чтобы ехать, – сказала Томален, глядя прямо перед собой. – Мне пришлось оставить ее с родственниками покойного мужа и отправиться искать вас. И я вас нашла. Два года еще не миновали. Вы женаты. Вам только надо это подтвердить.

Рейф ответил не сразу. Он помолчал немного, пытаясь как-то осмыслить выдуманную историю своего несуществующего брака.

– Да подтвердить я могу... – растерянно промолвил он. – Вот только кто ж в это поверит? Это даже не слезливая баллада, это... это... госпожа Эссили, это невозможно, нам никто не поверит...

– Поверят, – со спокойной уверенностью произнесла Томален. – Шла бы речь о ком другом, нипочем бы не поверили, а обо мне – поверят. Еще и не в такое поверят. Я ведь и сама в свое время замуж выскочила убегом – и прямиком в слезливую балладу. Уверяю вас, все было очень романтично... в самом скверном смысле слова.

...Если Рейф пришел в Меллу из неправильной сказки, то госпожа Эссили явилась к нему из неправильной баллады. Герою правильной баллады полагается блистать всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами и отличаться редкостным благородством духа – что замечают, разумеется, все окрестные жители. За исключением – опять-таки разумеется – родственников его избранницы. Этим узколобым и мрачным созданиям отчего-то не хочется восхищаться и восторгаться – и уж тем более выдавать за него дочку. Само собой, они лишают любимое дитятко приданого, сажают под замок, травят возлюбленного злыми собаками и срочно подыскивают обожаемой дочери жениха – как можно более старого, мерзкого, злобного и по возможности бородавчатого. Прелестная дева отчего-то не желает ценить их заботу и сбегает с возлюбленным, расковыряв оконную решетку чем-нибудь совершенно неподходящим и спустившись из окна при посредстве собственных кос, обрывков нижней юбки или же просто на крыльях любви. Собаки в ответ на ее демарш впадают в ступор, так что девица беспрепятственно прыгает в объятия любимого, после чего влюбленные бегут венчаться в ближайший храм. Дальнейшее обычно зависит от воли менестреля и состояния завязок на кошельках почтеннейшей публики. Если публика готова раскошелиться уже на этой стадии, менестрель обычно позволяет парочке беспрепятственно обвенчаться и жить долго и счастливо где-нибудь подальше от этих монстров, ее родственничков. Если же публика попалась прижимистая, менестрель мстительно живописует погоню, учиненную монстрами, то бишь родственничками, плавно перетекающую в кровавую бойню, – и не останавливается, пока не перебьет всю родню девицы руками ее смертельно раненого возлюбленного. Не вполне понятно, каким образом умирающий оказывается в состоянии положить замертво такую уйму народу, – но это мелочи, на которые истинному вдохновению, разъяренному скупостью слушателей, глубоко наплевать. В финале баллады кровь льется рекой, трупы валяются с непринужденностью осенних яблок, нашпигованный клинками герой закатывает предсмертный монолог длиной с дорогу от границы до столицы, после чего деве, созерцающей выставку дорогих ее сердцу покойников, остается только повеситься – при посредстве собственных кос или обрывков нижней юбки, поскольку крылья любви для этой цели не годятся абсолютно. Публика жалобно сморкается и развязывает кошельки.

Нет – госпожа Томален Эссили пришла из неправильной баллады.

Хотя надо отдать должное Таэру Эссили – на роль героя слезливой баллады он годился отменно. Таэр был высок ростом, строен и хорош собой, он отлично танцевал и играл на флейте с прилежанием, сочинял недурные стихи и песни и пел их приятным баритоном – причем, что немаловажно, никогда не выдавал чужих стихов и песен за свои. Он прекрасно умел фехтовать, говорить небанальные комплименты и беззаботно смеяться. Правда, он не был ни безродным нищим, ни принцем инкогнито – зато он был ниалом, а разве можно желать большего от романтического возлюбленного?

Давно отгремевшая Война Разделенных Княжеств сытно кормила уже не первое поколение менестрелей, всегда готовых на радость публике сочетать узами роковой любви уроженцев враждебных друг другу княжеств Таммери и Ниале. Если хоть половина воспетых ими любовей случилась в действительности, оставалось только удивляться, как это еще на свете существуют таммеры и ниалы, а не сплошные потомки от смешанных союзов. Так или иначе, а Таэр был ниалом, и одно уже это не могло оставить равнодушной совсем еще молоденькую таммерскую девушку.

Урожденная Томален Арант была очарована до глубины души. И немудрено. Кто в шестнадцать лет не воображал себя героем или героиней баллады, кто не жил в воздушных замках? Юная Мален ступала по облакам, и до ее слуха не доносилось ни звука с обыденной земли, на которой, как ни бейся, не отыщешь ничего возвышенного и романтического. Упоенной грезами девочке было покуда невдомек, что романтического вокруг нее полным-полно, просто ищет она его не там. На то и романтика, чтобы уклоняться от расхожих о себе представлений и обитать совсем не там, где принято ее разыскивать. И реже всего она встречается в воздушных замках. В них куда вероятнее наткнуться на какое-нибудь чудовище, причем отнюдь не возвышенное.

Семейство Арант, к разочарованию любого менестреля, не состояло из монстров. Мален в семье действительно любили, и никому не пришло бы в голову подыскивать ей богатого, но злобного кривомордого старикашку в женихи. Да разве это партия для Мален? Красивой, веселой, обаятельной, образованной и изящной Мален? Не так и беден род Арант, чтобы дочерью торговать! И вообще – какие там женихи, пусть повеселится девочка. Мален еще слишком молода, чтобы думать о замужестве.

Но Мален думала о замужестве – именно потому, что была еще слишком молода.

Когда Томален назвала своего избранника, ее никто не лишал наследства и не сажал под замок. Отец вел себя разумно, мать – тактично, брат – сдержанно. Однако согласия на брак Мален от семьи не получила.

Отец напоминал, что Мален совсем, в сущности, Таэра не знает. Томален это казалось вздором – конечно, знает, причем как никто другой! Мать предлагала различные хитромудрые способы испытать возлюбленного. Способы были до умопомрачения изобретательными и романтичными, но ведь усомниться в любимом – это так низко. Брат подарил Мален восхитительное новое платье – просто мечта, а не платье, и вдобавок оно предназначено для незамужней девушки, а не для замужней женщины. Именно в этом платье Мален и сбежала из дома под венец. Не всякая героиня баллады могла похвастаться таким нарядом в ночь своего венчания!

Мален была горда и счастлива – но даже сквозь жаркое вдыхание любовного тумана пробивался смутный, почти неосознанный стыд. Обмануть близких людей, которые тебя любят и полностью тебе доверяют, – невелика заслуга. Мален уверяла себя – не без помощи Таэра, – что обман совершен, по сути, для их же блага, так что в нем нет ничего дурного. Ведь ее семья любит ее – разве нет? Конечно же любит – а значит, хочет, чтобы Мален была счастлива. А счастлива Мален может быть только с Таэром, это же так понятно и естественно. Вздумай Мален подчиниться родителям, и она будет несчастной до конца своих дней – а значит, сделает несчастными и своих близких, ведь они же будут горевать из-за нее, да вдобавок будут считать себя виноватыми. А если она от горя и тоски сойдет в могилу? В балладах такое случается сплошь и рядом. И каково тогда придется ее семье? А ведь раскаиваться будет поздно, мертвых раскаяньем не воскресишь. Просто семья Мален пока этого всего не понимает... ну что же, значит, Мален должна взять бремя выбора на себя. Не только ради себя самой, ради них тоже. А вот когда они все увидят, как она счастлива, они поймут, что были не правы, и только порадуются ее счастью. И все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо...

Нужно быть очень молодой и очень влюбленной, чтобы не просто поверить в такую чушь, когда она слетает с уст любимого легко и непринужденно, а еще и убедить себя, что это не его слова, а твои собственные мысли. Мален была очень влюблена – и все же убедить себя полностью ей не удавалось. Она успокаивала себя тем, что между ее родными и Таэром на самом деле не может быть никакой размолвки, все это сущее недоразумение, и, когда она вернется к ним рука об руку с супругом, оно развеется – ведь Таэра невозможно не любить! Они обязательно полюбят Таэра, как только узнают его получше! Ей казалось, что голос, нашептывающий ей эти утешения, – голос любви. Как он называется на самом деле, она поняла намного позже.

Разумеется, домой – ни одна, ни с мужем – Томален не вернулась. Таэр увез ее в Ниале прямо из-под венца. Ему нетрудно было убедить влюбленную дуреху в том, что именно так и следует поступить. Так принято во всех балладах... и к тому же родители успеют соскучиться по любимой дочери, так что, когда она появится, будут слишком рады, чтобы сердиться на нее. Легко поверить в то, во что поверить хочется – даже если в глубине души понимаешь, что это дурно... а может, именно потому что понимаешь. Ложная гордость не велит признаться себе «я поступаю плохо» – поневоле схватишься за любое оправдание.

За эту ложную свою гордость, за себялюбивую наивность, за упрямую уверенность в том, что любовь оправдывает все, Томален Эссили заплатила сполна.

Первые несколько месяцев замужней жизни расплаты не предвещали. Сияние любви преображало привычный мир до неузнаваемости, все вокруг преисполнялось иным, глубинным смыслом – и балованная семнадцатилетняя девочка переносила тяготы неустроенного и не слишком-то богатого житья не просто терпеливо, а восторженно. Все было как в балладах. Всё было прекрасно. Все было... как-то немного не так. Или все же так? А как надо, как оно должно быть? В балладах об этом ничего не говорится. «Они жили долго и счастливо» – вот и весь сказ. А что делать, если даже в самые счастливые минуты делается вдруг страшно, так страшно, и от непонятности, неуместности этого страха ничуть не легче – только страшнее? Ведь если страшно – значит, что-то все-таки неправильно?

Ну конечно, неправильно. Потому что построено на обмане. Мален обманула своих близких, все дело в этом...

Во всех случайных, как ей тогда казалось, размолвках и неурядицах Томален винила в конечном итоге всегда себя. Для человека, который уже изрядно виноват перед кем-то, это вполне естественно. Сознание вины – подлинной, непридуманной – притягивает к себе любые вины без разбора, как магнит притягивает железные опилки. Таэру не пришлось особо усердствовать, обвиняя ее, если что-то не ладилось, – она и сама верила, что это ее и только ее вина. Она не замечала, что всякий раз оправдывает Таэра, – а когда все же начала замечать, винила себя и в этом: разве он дошел бы до таких крайностей, как двухчасовая ссора, если бы она ему во всем не потакала? Ей следовало хоть что-то предпринять. Что может предпринять наивная семнадцатилетняя девчонка, если муж лет на восемь ее старше и уж точно раз в восемь опытнее? Этого вопроса Томален себе не задавала.

Впрочем, размолвки тогда были редкими и пустячными. Да и есть ли на свете влюбленные, которые никогда не ссорились?

Предложение вернуться в Меллу и помириться с родными Томален восприняла с радостью. Она не заметила, что Таэр предложил вернуться в Меллу именно тогда, когда закончились деньги – в том числе и вырученные за ее чудесное платье. А если бы и заметила – разве это главное? Ведь она вернется домой, и ее родные увидят, что она была права, что она счастлива. Они больше не будут сердиться и огорчаться. Они тоже будут счастливы. И все наконец-то будет хорошо и правильно.

Ни родители, ни брат ее не винили и не корили. Не пытались говорить ей разные правильные слова, которых она бы все равно тогда не услышала. Запоздалые правильные слова, которые уже никому и ничему не могли помочь... да и раньше бы не помогли. Мален не видела, не могла увидеть ни ужаса матери, ни горя отца, ни бессильного отчаяния брата. Они-то как раз видели все – и ничего не могли исправить. Попытаться «открыть глаза» влюбленной дурехе и оттолкнуть ее от себя непоправимо, оставив во власти проходимца, – или же не пытаться и молча наблюдать, как она сама идет к собственной гибели? Бывают же такие житейские положения, когда выбор предоставляется разве что между чумой и холерой, и которое из двух зол ни выбери, оба хуже. Поводов, чтобы вмешаться и потребовать развода, не было. Образумить Мален было невозможно. Оставалось попытаться спасти то, что еще мыслимо спасти.

Когда Таэр – исподволь, издалека – завел разговор о приданом, оказалось, что оно только Мален и дожидается. Разве семья может отказать в чем-то любимой дочери? Есть у нее приданое, как не быть, и притом богатое. В виде капитала, вложенного в один из самых солидных ниальских торговых домов. Оформленного, разумеется, на Томален Эссили лично. Ренты с него – записанной опять-таки на Мален – более чем достаточно для обеспеченной жизни. А изъять его из дела можно единственно по запросу за подписями самой Томален и ее отца, и никак иначе, так что Мален может быть полностью спокойна – без ее согласия семья не может и притронуться к этим деньгам, что бы ни случилось. Мален и была полностью спокойна: она-то в отце не сомневалась, но Таэр был уверен, что за ее приданое придется побороться – как же хорошо, что теперь он видит, что опасался напрасно!

Сухости его ответного: «Да, конечно», – она тогда не поняла. Да и как ей было понять скрытую ярость авантюриста, который собирался заполучить приданое и под любым предлогом развестись с женой и вдруг обнаружил, что разгадан ее родителями и совершенно не властен над желанными деньгами!

Роль свою Таэр играл тщательно. Когда за год до рождения Линни он заговорил о возвращении в Ниале с женой, у родных Мален не было ни причин, ни поводов воспрепятствовать. Поводы появились уже в Ниале, и то не сразу. Первое время Таэр держал себя в руках. Зато когда понял, что жаловаться в своих письмах родителям Мален нипочем не станет, осмелел, и удержу ему просто не стало.

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАША ТЕЩА. Глава 3.

Любовь терпит многое – но все-таки не все. Любовь прощает непростимое, и прощает долго – но все-таки не до бесконечности. Любовь закрывает глаза на провинности, особенно если знает за собой вину, – но рано или поздно глаза откроются.

Родители были против ее брака с Таэром не потому, что он ниал, а потому что он сукин кот и мерзавец, – но Томален сопротивлялась этой истине руками и ногами. Себя и только себя она винила в загулах и изменах Таэра, в его попойках и карточной игре. Томален все еще любила – и еще надеялась на что-то. Отрезвление пришло мгновенно – когда Томален обнаружила в камине обгорелый клочок бумаги, на котором Таэр упражнялся в подделке подписей – ее отца и ее собственной.

Мир рухнул и раскололся пополам – многие ли сумеют быстро выбраться из-под обломков? Мален была не растеряна даже, а оглушена. Она не могла понять, что ей теперь делать. Любовь любовью, но... но это уже не шутки. Зачем Таэру понадобились их подписи? Нет, в Мелле ему нипочем не удалось бы выдать свою подделку, даже самую удачную, за подпись ее отца – любой в Мелле отлично знал, что господин Арант не подписывает платежных поручений или векселей, не сопроводив документ еще и подписью жены или сына: раз деньги семейные, то и тратить их должно не в одиночку. В Мелле по такой бумаге Таэр не получил бы ничего – кроме камеры в городской тюрьме. Но это в Мелле, а здесь, далеко от Меллы, где об этом обыкновении отца не знают – зато знают, что получатель предъявит две подписи, самой Мален и ее отца...

Более опасные способы распорядиться этими двумя подписями Мален по тогдашней ее наивности даже в голову не пришли. Но и того, что Таэр собирается обокрасть ее, уже хватало, чтобы прийти в смятение... а потом и начать действовать.

Однако времени собраться с мыслями и хоть что-то предпринять у нее уже не оставалось. Найденный ею обрывок бумаги был последним в череде других таких же, но запечатлевших менее удачные подделки. Этот клочок был последним – потому что Таэр успел набить руку... а значит, ему уже незачем было возвращаться домой. Мален его больше никогда не видела.

Таэр попросту исчез, и деньги исчезли вместе с ним. Зато появились кредиторы. Господин Эссили перед своим исчезновением успел наделать кучу громадных долгов и испарился, прихватив взятое в долг с собой, – но госпожа Эссили осталась. Будь она разведена с ним, будь она хотя бы вдовой... но вдовой она тогда еще не была.

Дом был продан за долги сразу же – но даже это не избавляло Томален от долговой тюрьмы. Написать родителям – и перевалить долг на них? А не слишком ли ты много на них уже взвалила, Томален Эссили? И не просто взвалила, а еще и не сумела сохранить полученное? Взвалить долги Таэра на семью – как раз когда брат собирается жениться? Тебе не откажут, Мален, за тебя заплатят, тебя откупят от тюрьмы – а только вправе ли ты об этом просить? И не в одних деньгах дело. Если в Мелле прознают, на что были потрачены эти деньги – а ведь прознают, – позор ляжет не на одну Томален-вертихвостку, а на всю ее родню. Мало того что дочь убегом замуж выскочила, так еще и за проходимца – наверняка с ним на пару мошенничала, да вот попалась... опозорить семью окончательно, ограбить родителей, поломать жизнь брата... но Линни, малышка Линни...

Мален бралась за письма, рвала их и снова начинала писать. Она совершенно потеряла голову. Трудно сказать, что она бы решила в конце концов, если бы не бывший придворный ювелир, которого на старости лет потянуло в родные места. Ему Таэр задолжал больше всех. Ни житейский опыт, ни здравый смысл ювелиру не помогли – слишком недавно он вернулся, чтобы знать ту часть городских слухов, которая до последней минуты не достигает ушей порядочных людей. О попойках, загулах и мотовстве Таэра знали в городе немногие – и притом не те люди, кто мог бы рассказать о них заимодавцам: Таэр давно уже намеревался набрать денег в долг и исчезнуть, а чтобы кто-то развязал для тебя свой кошелек, волю себе давать следует только тайно и ни в коем разе не афишироваться. Это уже после исчезновения господина Эссили выяснилось толком, сколько всего этот обаятельный господин успел понатворить и сколько кому задолжал – в том числе и ювелиру.

Старик был практичен и добросердечен одновременно. Он хотел вернуть свои деньги, а не бессмысленно гноить в тюрьме несчастную женщину – такую же точно жертву обмана, как и он сам. У него хватило денег и влияния, чтобы склонить суд к неожиданному решению: не взыскивать долг с Томален Эссили, объявить в розыск для взыскания долга Таэра Эссили, а до тех пор, покуда он не сыщется, воспретить Томален покидать город. Мален понимала, что никакой она не залог возвращения Таэра – скорее уж наоборот, живая гарантия того, что он не вернется. Понимала она и то, что не ей спорить с решением суда – для нее оно оказалось сущим милосердием. А еще она понимала, что деваться и некуда. Без дома, без единого гроша, зато с ребенком на руках...

Когда старый ювелир предложил ей место экономки, она согласилась, не раздумывая.

О своей беде она родным так и не написала. Взамен она сочинила жизнерадостное письмо, полное беззаботной болтовни. Мален уверяла, что Таэр получил должность в городском магистрате, но далеко, где-то совсем уж на задворках Ниале, так что писать она теперь будет нечасто и разве что с оказией. Что и сейчас она пишет второпях, потому что уезжать надо немедленно и даже заехать домой попрощаться она уже не успевает. Что у нее все хорошо, просто лучше быть не может. Она бы и не такое выдумала – лишь бы ее семья не удивилась ее долгому отсутствию и не попыталась ее отыскать. И так Мален уже причинила им довольно горя... Старику ювелиру не очень и нужна была экономка – вести дом на широкую ногу он не собирался. Просто, вернувшись, он не застал в живых никого из друзей детства, а дальняя родня давно поразъехалась кто куда. Одиночество томило его, холодное, беспощадное, последнее, самое страшное и непоправимое – одиночество старости. Он принял в дом Томален с малышкой, потому что этот небольшой дом оказался слишком огромным и пустым для него одного и присутствие слуги и кухарки, старательно державшихся, как и положено, подальше от хозяйских глаз, не изгоняло одиночества, а лишь подчеркивало его. В городе, понятное дело, судачили все кому не лень – а уж языки почесать вдоволь никто не поленится. Одни говорили, что ювелира, охальника старого, на молоденьких потянуло, другие полагали, что он от большого ума желает держать жену должника под присмотром, чтобы и она не сбежала. Томален очень быстро поняла, что городские сплетники не правы. Она была нужна старику – не как залог, не как экономка и уж тем более не как предмет вожделения. Она могла бы и вовсе ничего не делать по дому – лишь бы она в этом доме была. Но Мален исполняла все на совесть. Именно в доме старого ювелира она научилась вести хозяйство и приглядывать за слугами – делать любую домашнюю работу своими руками она научилась раньше, Таэр вечно придирался к слугам, отказывая им от места, а потом и вовсе назвал привычку держать слуг барской... и ведь она согласилась с ним тогда, она дала себя убедить в том, что это недопустимое мотовство! Что ж, теперь полученные умения оказались нелишними. Она стряпала вместе с кухаркой, наводила чистоту и порядок вместе со слугой, она успевала решительно все, и малышка Линни была с ней рядом – а вечерами, уложив девочку спать, вела со старым ювелиром долгие беседы, подрубая новое платье для Линни или вывязывая чулок. Она уставала так, что, ложась спать, не видела снов – и это было благословением. О старике ювелире что и говорить – он не раз думал, что стоило и не таких денег лишиться, чтобы обрести утешение на старости лет.

К Линни старик привязался как к родной внучке. Когда малышка заболела, ее лечили лучшие лекари в городе – вот только и они иной раз бывают бессильны. Когда девочка умерла, старый ювелир оплакивал ее вместе с Томален. Общее горе сроднило старика и Мален.

А спустя несколько лет пришли наконец вести о Таэре. Краденые деньги не пошли ему впрок. Они растаяли быстрее, чем кусок масла на горячей сковородке. Таэр менял города и имена, кружил головы молоденьким дурочкам и улепетывал с их драгоценностями, играл по-крупному, ударялся в загулы и в конце концов был убит на случайной дуэли. Ожидавшим его поимки кредиторам оставалось разве что руками развести, ибо плакали их денежки. Жена Таэра Эссили отвечала за его долги в той же мере, что и он, – до судебного решения. Вдова Таэра Эссили от его долгов была вдвойне свободна. Теперь Томален была вольна уехать куда глаза глядят. Но она и помыслить не могла бросить в одиночестве старика, который и раньше-то ходил с трудом, а сейчас ноги отнялись у него почти полностью. Старика, который спас ее от долговой тюрьмы. Который вместе с ней пережил утрату Линни...

Когда-то юная, себялюбиво влюбленная глупышка Мален Арант бросила семью, предав доверие близких. Томален Эссили повторять ее предательство и бросать одинокого старика не собиралась.

Она осталась с ним до последней минуты.

Немалая часть состояния ювелира отошла его дальним родственникам, которые разом стали ближними, едва он закрыл глаза, – настолько ближними, чтобы попытаться отсудить то, что старик завещал своей экономке. Суд в иске им отказал. Напротив, внезапным жертвам скоропостижной родственной любви дали понять, что, если они и впредь станут уверять, будто ювелир был не в своем уме, когда писал завещание, останутся вообще ни с чем. Наследство отойдет короне, как выморочное имущество, – не такая уж они и близкая родня, чтобы считаться наследниками первой очереди, которые получат свое в любом случае. Судиться с властями, конечно, можно – но разве что из любви к искусству. Любящие родственники мигом образумились – жаль было потерять верное наследство ради гадательного исхода нового судебного процесса. Все-таки завещано им было немало. Но и Томален старик оставил достаточно, чтобы не бедствовать, если она вдруг останется одна.

Сейчас, когда возвращение домой из мечты настолько несбыточной, что Томален себе и думать о ней не дозволяла, вдруг сделалось реальностью, Томален было почти страшно. Она не могла бы сказать, отчего ей страшно. Не могла она и ответить, какое чувство заставило ее спрятать в саквояж добротное платье, а в дорогу надеть старое – последнее из тех, что она носила еще при Таэре, когда он проматывал все, до чего только мог дотянуться. Может быть, ей смутно чудилось, что если она не станет выставлять судьбе напоказ свое хрупкое благополучие, то хотя бы на этот раз все обойдется, все окончится хорошо? Если так, то предчувствие ее обмануло. Ни родителей, ни брата с женой, которой она так и не видела, в Мелле она не застала. Месяц назад семья Арант уехала в столицу. Вернуться оттуда Аранты собирались не раньше чем через полгода. А могли не вернуться и вовсе – если Маятник доберется до лишенной Щита Меллы.

Прежняя Мален Арант давно ушла в небытие, и нынешняя Томален Эссили не походила на нее, кроме внешности, ни в чем – но решения она принимала так же быстро.

Мелле был нужен Рейф Эррам.

А Рейфу Эрраму была нужна если не жена, то хотя бы теща.

Рейф проснулся, как и обычно, в тот предрассветный час, когда, как говорится, заря молоком умывается, – он всегда был ранней пташкой. Однако вскакивать с постели и бежать умываться сегодня не хотелось. Хотелось лежать, сомкнув веки, под мягким одеялом, наслаждаться запахом свежей выпечки, пропитавшим весь дом, и ждать, пока мама войдет в комнату и скажет: «Ри, лежебока, да вставай же, завтрак стынет!» Хотелось неразборчиво пробормотать: «Да, мам, сейчас...» – и закутаться в одеяло с головой, чтобы продлить эти драгоценные минуты между сном и явью... подумаешь, всего несколько минут... ну ладно, долгих минут... все равно он не опоздает в школу, он никогда не опаздывает, потому что бежит бегом, и мама отлично это знает...

Знала.

Рейф резко распахнул глаза.

Мама умерла девятнадцать лет назад. Отец пережил ее всего на три дня. И Ри умер вместе с ними... умер, а теперь приснился Рейфу... Мамы больше нет, и отца нет, и Ри нет, и дома, полного любви и уюта, нет, и аромата горячих булочек.

Но аромат был. Он не приснился. Он заполнял собой дом так властно и радостно, словно никогда не исчезал из жизни Рейфа. А еще в доме уютно пахло воском для мебели. Из открытого окна лилось в комнату благоухание поздней сирени. Но ведь эти запахи были тут и вчера – разве нет? Мебель начищали и раньше, и сирень не могла вырасти под окном за одну ночь. Так почему же Рейф не замечал их раньше?

Рейф откинул одеяло, встал и прошел к окну так медленно, словно пол под его босыми ногами в любой момент мог превратиться во что-то другое, превратиться во что угодно, и надо идти по нему очень-очень осторожно.

Это все горячие булочки...

Внизу звенели ложками и чашками, накрывая на стол, оживленно разговаривали...

– Баловство это, госпожа Эссили, вот что я вам скажу. Баловство. На завтрак полагается есть овсянку.

– Кому полагается? – Голос Томален Эссили был веселым и заинтересованным.

– Да всем и полагается, – солидно отвечала ей кухарка. – И детям малым. И больным. И здоровым. И нам с вами. И господам магам. Самая здоровая еда.

– Правда? Ну давай тогда так – ты кушай овсянку на здоровье, а господину Эрраму отдай булочки.

Кухарка буркнула что-то неразборчивое. Перспектива кушать на здоровье овсянку, когда от кухни исходит умопомрачительный аромат горячих булочек, явно не казалась ей чем-то привлекательным.

– Нирин, – засмеялась Томален, – ну неужели тебе самой не скучно изо дня в день готовить по утрам эту склизкую пакость?

– Ну, скучно, – вздохнула кухарка, признаваясь в недопустимой слабости. – Но все равно ведь баловство...

Рейф беззвучно засмеялся и отошел от окна. Может, это комок в горле мешает ему засмеяться вслух? А может, и нет...

Ему было весело. Весело и больно. Больно оттого, что весело. Больно той резкой, ни на что другое не похожей болью, которая пульсирует в обмороженных пальцах, когда они оказываются вновь в тепле.

Лицо Рейф умывал всегда ледяной водой, чтобы отогнать понадежнее остатки сна. Он и сегодня не изменил этой привычке. Все еще смеясь, он зачерпнул ледяной воды... но как быть, если вода холодная, а слезы горячие, такие горячие, что их тепло струится по щекам даже сквозь ее холод?

В доме пахло воском, сиренью и горячими булочками.

Булочки оказались именно такие, какие любил малыш Ри, – пышные, посыпанные розовым сахаром. И как Томален угадала? Рейф не посмел бы спросить. И еще меньше он бы осмелился спросить, как она все успела. Она и Нирин. Это какое-то особенное женское волшебство – ничего не имеющее общего с магией. Ри по малолетству не считал его чем-то особенным – ведь оно присутствовало в его жизни всегда, как воздух. Рейф был изъят от него настолько, что почти забыл о его существовании. А сейчас оно вновь вошло в его жизнь, вошло не спрашивая – как, не спрашивая, вошла в его жизнь вся Мелла... Мелла, полная ароматом булочек и благоуханием сирени, шлепками мокрых листьев по оконному стеклу, звоном дальней колокольни, утренними криками уличных разносчиков, тележным скрипом и сонным переругиванием возчиков, торопливыми шагами и смехом... Мелла, принявшая его, ждал он того или нет, хотел или нет. Мелла. Нечаянная и нежданная.

Мелла.

Его дом.

Внезапный, как любовь.

Дом, которому он нужен.

Для того, чтобы этот дом был жив. Для того, чтобы снова стал таким, каким видится сейчас Рейфу.

Мэтр Эррам всегда отличался тем, что не принимал ни кажущееся, ни желаемое за действительное – качество, наинужнейшее для экспериментатора. Не обманывался он и сейчас. Мелла виделась ему ласковой и уютной... но случайному проезжему с первого взгляда может показаться благостным и город в прифронтовой полосе. Еще не затронутый войной – но уже ожидающий ее приближения.

Мелла ждала – и знала, чего она ждет.

Наверное, в самый первый раз Мелла ожидала Маятника с куда большим ужасом – но с тех пор не одно десятилетие миновало. Живут же люди там, где землетрясения случаются через две недели на третью, а иной раз взбесившаяся земля и вовсе пытается стряхнуть с себя дома вместе с обитателями, – живут и ведь с ума от этого не сходят. Приноровились как-то. Мелла тоже приноровилась – никто не заламывал рук, не терял голову в панике. И все же... все же ожидание могло остаться незамеченным только для случайного мимоезжего гостя. Оно сказывалось в мелочах – в напряженных улыбках, в коротких беспричинных вспышках раздражения – или, напротив, в избыточной вежливости. Люди занимались своими повседневными делами, вели обычную жизнь. Мелла была сердечной и радушной... а под ней, словно подземные воды, струилось ожидание – тем более жуткое, что никто ничего не мог сделать. Можно было только ждать. Возможно, человек менее наблюдательный продолжал бы обманываться – но не Рейф. Слишком уж хорошо он помнил, какие глаза были у мэра, когда тот обратился за помощью к Рейфу Эрраму. К тому, кто сможет отвести от города Маятник – и темная вода ожидания снова уйдет вглубь, и Мелла снова станет Меллой, улыбки – улыбками, неспешность – неспешностью. И город перестанет напоминать маску самого себя, надетую на ожидание.

Памятуя о том, что каждая минута на счету, а время не ждет, Рейф постарался было покончить с завтраком поскорее – но это было выше его сил. Только вместе со своей названной тещей отдав должное свежайшим булочкам и исходящему паром горячему травяному взвару, он смог подняться из-за стола. Завтрак затянулся... но ведь не может же он, да еще в компании почтенной женщины, бежать в ратушу бегом, как мальчишка в школу?

– Не спеши, – засмеялась госпожа Эссили при виде его растерянного лица. – Мэр тоже человек. Дай ему не только прийти в ратушу, но и проснуться толком. Мы еще никуда не опоздали.

А может ли госпожа Эссили и вообще куда-нибудь опоздать? Наверное, в юности могла... да какое там наверное – наверняка! А вот нынешняя Томален – навряд ли.

Принято считать, что женщины повсюду опаздывают, что они собираются часами и прихорашиваются до последней минуты, но к госпоже Эссили это правило явно не относилось. Она уже была одета и причесана для выхода; красивое добротное платье спокойного покроя – не то, в котором она явилась к Рейфу вчера, – сидело на ней со своеобычным неброским изяществом. Вот и говори после этого, что женщины – копуши...

Но, может быть, госпожа Томален Эссили – необыкновенная женщина?

А почему, собственно, «может быть»?..

Рейфу их затея казалась верхом безрассудства – ну кто может поверить в такую откровенную несуразицу! Однако отказаться от попытки означало лишить себя шанса... нет, не себя – Меллу. Город должен быть сохранен – во что бы то ни стало. И если для этого нужно с уверенным видом нести чепуху – значит, Рейф будет нести чепуху. Если для этого нужно поддакивать вранью, Рейф будет поддакивать вранью. И если для этого нужно выглядеть бесхарактерным идиотом, не способным выяснить точно, женат он или нет, Рейф будет выглядеть именно таким идиотом. А госпожа Томален – кающейся мегерой и вдобавок дурехой. За жизнь города – ничтожная цена. Вот только поверят ли магу, когда он начнет уверять, что на него из ничего вдруг свалилась теща? Никакая магия тещами не обеспечивает. И никакая магия не заставит женщину ни с того ни с сего назваться тещей. Но проще поверить в неведомую магию, чем в такую чушь...

Рейф беспокоился напрасно. Длинное лошадиное лицо мэра так и просияло радостью, когда они с Томален изложили свою выдумку – Рейф чуть запинаясь, госпожа Эссили – куда более складно. Все-таки Рейфу ложь давалась с трудом. Замкнутый не столько по натуре своей, сколько по долголетней привычке, молчать он умел очень хорошо, а вот врать – плохо. Хуже, чем даже Томален, которая лгать явно не любила – но все-таки умела. Однако неумение врать сослужило Рейфу хорошую службу. Все его заминки, недоговорки и даже румянец стыда на щеках сделали представление окончательно естественным: а кому бы на месте Рейфа, будь эта дикая история правдой, не было стыдно! Изнемогающий от неловкости Рейф был донельзя убедителен.

Вымышленная второпях история, по мнению Рейфа, изобиловала прорехами – но мэр их не заметил. Законник до мозга костей, он нипочем не совершил бы ничего противоправного. Однако он был не только законником, но и просто умным человеком и любил свой город. Госпожа Эссили и мэтр Эррам предлагали ему вполне законный выход. Да и как не поверить, если артефакт-индикатор на Смотровой башне уже не просто весь насквозь синий – его уже в лиловый повело, алые нити в нем все отчетливее... тут не только в остолопа-мага и спохватившуюся тещу, тут в круглые квадраты и в соленый сахар поверишь с отчаяния!

А главное – как не поверить госпоже Томален Эссили, как не поверить Мален Арант! Мэр ведь ее и в самом деле узнал. Не сразу, конечно, – годы все-таки меняют человека. Много ли осталось во вдове Эссили от юной и прелестной барышни Арант? Может, не так и много – но достаточно, чтобы мэр узнал эту давно канувшую в прошлое девочку во вдове, как только та назвала себя. Он так и ахнул – и поверил в ее выдумку. Поверил незамедлительно. Хоть Аранты и старались скрыть семейную беду, но в городе все равно знали, что Мален выскочила за сущего проходимца. Трудно ли поверить, что дочка Томален удалась в мать и тоже возжаждала романтики – а сама Томален с перепугу попыталась избавить ее от повторения своей судьбы, даже не приглядевшись толком к жениху?

Совсем даже нетрудно...

Возможно, для вступления Щита Города в должность и существует какая-то церемония, но сейчас на нее не было времени. Каждая лишняя минута, отданная экивокам и расшаркиваниям, была бы отнята у Рейфа – а ведь это только кажется, что минут много и тратить их можно щедро и беспечно: если окажется, что для спасения города не хватило единственной минуты, бездумно потраченной на ерунду, что ты ответишь перед смертью своей совести? Нет, мэр и мгновения лишнего не стал терять впустую. Едва только из слов Рейфа и Томален воспоследовало, что мэтр Эррам неведомо для себя, оказывается, все-таки женат, как мэр, даже не дослушав их полностью, принялся рыться в ящиках своего массивного, как старинная галера, стола. Он отыскал в недрах этого чудовищного сооружения небольшую шкатулку с казенной печатью, с хрустом сломал печать, открыл шкатулку и достал оттуда невзрачный розовато-серый камень на шнурке. Это был магический ключ к зачарованному ящику с бумагами покойного Оллави. Без него никакое искусство взломщика и никакая на свете магия не могли бы открыть ящик – разве только уничтожить.

Рейф нагнул голову, и мэр надел ему на шею ключ-талисман, принадлежащий теперь магу по праву как Щиту Меллы.

– Удачи вам, мэтр Эррам, – только и сказал мэр.

Вот и вся церемония.

А нужна ли какая-то другая?

– Просто поверить не могу... – покачал головой Рейф, когда они с новоявленной тещей вышли из ратуши. – Все получилось.

Народу на улицах по раннему времени было немного. Недавняя ночная прохлада почти уже не ощущалась. Утро выдалось теплым, день обещал быть жарким.

– И дальше все получится, – ободряюще улыбнулась ему Томален.

– А вот это мне совсем уж трудно представить, – ответил Рейф. – Не могу же я всю жизнь прожить раздельно с женой – рано или поздно ее придется предъявить. И что мы тогда скажем?

– А тогда ты как женился, так и овдовеешь, – ровным голосом сказала Томален.

Слишком ровным.

Рейф, ну кто же тебя за язык тянул!

Это же как надо было одичать за годы полудобровольного одиночества, чтобы не понимать самых простых вещей! Ну кем надо быть, чтобы не понять, как бы хотелось Томален Эссили, чтобы ты и в самом деле был ее зятем – потому что Линни, ее Линни тогда была бы жива? Линни, которая так и не успела вырасти... Рейфу на миг показалось, что рядом с ними третьей идет несбывшаяся девушка, выдуманная его любовь, которой не было...

– А если найдешь себе девушку по сердцу, я назову ее своей приемной дочерью – и скажу, что о приемной я и говорила, а не о родной... имени Линни я мэру сейчас не называла, – помолчав, добавила Томален.

Она и в самом деле ни разу не назвала Линни по имени, вспомнил Рейф. Все время говорила «моя дочь» – но имени не называла. И Рейф не называл. Язык не повернулся.

Впрочем, а время ли сейчас думать о дальнейшей судьбе их выдумки на благо Меллы или их собственной участи? Сначала надо заняться участью самой Меллы, а уж потом думать, как им дальше выпутываться...

...Именно о ней и думал Рейф, подымаясь в кабинет покойного мэтра Оллави – свой, свой кабинет! – чтобы приступить к работе. Только бумаг предшественника ему недоставало, чтобы приняться за дело. Все, что он только мог подготовить заранее, он уже подготовил. Рабочий набор инструментов – тот, без которого ни один маг не уезжает из дома и на день, – давно был расчехлен, проверен и перепроверен, сколько-нибудь сомнительные по сроку годности чары обновлены. Оставалось пустить его в ход по назначению.

И все же, когда Томален принесла названому зятю горячий травяной взвар в кабинет, Рейф не работал.

Он сидел за столом недвижно, и на лице его было выражение такого запредельного ужаса, какого Томален в жизни своей не видела. Она едва не выронила чашку – а Рейф даже не шелохнулся.

– Рейф... – негромко окликнула его Томален, – что случилось?

Рейф повернулся к ней – словно бы разом постаревший, опустошенный.

– Все очень плохо, – произнес он.

Все было не просто очень плохо, все было хуже некуда.

Как оно и случается иной раз, когда правая рука не знает, что творит левая – а главное зачем. Рейф тоже ничего не знал – пока не прочитал бумаги Оллави.

Щит Меллы и в самом деле должен был непременно быть женат или, на самый крайний случай, вдов – но не из юридических соображений, а из магических. Иначе ему попросту не хватит сил управиться с Маятником, будь он хоть самым могучим магом на свете.

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАША ТЕЩА. Глава 4.

Томален Эссили тихо, почти беззвучно ахнула.

– Значит, мы погубили Меллу? Если бы тебя женили...

Рейф тяжело покачал головой.

– Нет. Хотя бы этого на нашей совести нет. Женитьба на разведенной в магическом отношении бессмысленна. Все равно что на вдове. Если бы кого-нибудь развели, чтобы меня женить, это была бы просто бесполезная жестокость. Наша выдумка... она не погубила Меллу. Но и не спасла.

Томален не сводила с него потемневших глаз, и Рейф понял, что придется объяснить все куда более подробно – иначе госпожа Эссили себя попросту загрызет.

– С точки зрения закона муж и жена – единое целое, – хмуро произнес он. – С точки зрения магии – тоже. По этому вопросу закон с магией согласны. А вот по поводу дальнейшего – нет. Закон считает, что разведенная женщина разрывает это единство, а вдова остается частью его, хотя и свободной от обязательств покойного мужа.

Томален молча кивнула – ей это правило было знакомо, как мало кому другому. Именно оно и освободило ее от долгов Таэра.

– Поэтому, если должность требует женитьбы, на разведенной жениться можно, а на вдове нельзя. Ну, так это закон считает... а магия говорит совсем другое. На самом деле маг, пока он холост... – Рейф примолк, подыскивая слово, которое будет понятным госпоже Эссили, – он... незавершен. Каким бы сильным он ни был. Он не целен. Но ни вдова, ни разведенная женщина сделать его цельным уже не могут. Они это сделали единожды – и второй раз это невозможно.

– Они уже сделали цельным кого-то другого... – медленно произнесла Томален.

Рейф кивнул: госпожа Эссили поняла его правильно.

– Моя женитьба на разведенной не помогла бы ничему. И ведь не случайно требовалась женитьба на дворянке или магичке! Сила крови старинного рода или сила магии – какая, в сущности, разница... и то и другое завершает мага полноценно. Любой иной брак оставил бы его магию... перекошенной, если можно так сказать. Такая вот кривобокая цельность.

Он вздохнул.

– И ведь похоже, что мэр если и не знал, что жениться мне надо не просто ради буквы закона, а ради магии, то догадывался уж точно. Чтобы такой человек, как он, – и не догадался! Наверняка догадывался, потому и настаивал – а я еще, дурак такой, удивлялся! Вот только в магии он никак уж не дока, потому и жребий решил метать, кому разводиться... если бы не эта затея, может, я бы и сообразил, что не в законе, а в магии дело. Ну а если на разведенной жениться можно – стало быть, магия здесь ни при чем... тут я и промахнулся...

Рейф умолк. Молчала и Томален. Только с улицы доносился приглушенный шум, да тощая оса, невесть откуда залетевшая в кабинет, зудела сердито и настырно.

– А теперь нам надо хоть наизнанку вывернуться, но придумать, как все-таки остановить Маятник, – угрюмо сказал Рейф. – Возможно, невозможно... как угодно – остановить. Теперь отступать некуда и другого мага взять неоткуда.

– Ну, не совсем... – произнесла госпожа Эссили. – Нирин мне говорила сегодня... этот профессор, который уехал... Энстре, верно?.. так вот, при нем помощник был из студентов. Сам он уехал, а помощника своего оставил. Первым делом к нему кинулись, раз мага в городе не случилось, хоть он и студент только. Парень готов был в лепешку расшибиться, но вот знаний у него маловато. Хотел заранее подготовительную работу начать – для себя ли, для другого мага, уж тут как получится – ну и надорвался. Еле в себя пришел. Толку от него мало, конечно, – а все-таки... какая ни есть, а все же помощь...

– Да какая помощь от студента, вдобавок еще и надорвавшегося... – вздохнул Рейф. – Хотя в нашем положении, как говорится, и муравей – грузчик, и улитка – гонец. Это же надо было профессору додуматься до такого – бросить город на авось и оставить взамен себя недоучку! Вот честное слово, попадись мне этот профессор Энстре... стоп! Энстре... – Рейф вдруг замер. – Энстре... ну как же я раньше не вспомнил!

Рейф был несправедлив к себе: раньше он не вспомнил, кто такой профессор Энстре, потому что надобности в том не возникало.

– Я был не прав, – медленно произнес Рейф. – Студент нам очень даже может помочь...

Профессор Энстре был одним из ведущих специалистов в области каталитической магии. И представить себе, что незнакомый еще Рейфу студент ухитрился за время своей работы совсем никаких познаний от профессора не перенять, Рейф не мог. Для того чтобы останавливать Маятник, этих познаний недоставало – а вот чтобы усилить возможности другого мага, их может и хватить.

Звали студента Кэри Орсит, и был он явным ниалом, как о том и свидетельствовало его имя, причем чистокровным. Фамилию Орсит мог носить с равным успехом и таммер, ниальское имя могло быть дано в честь друга... да, все это так – но лицо юноши могло принадлежать только ниалу. Легкая золотистая смуглость – потомки от смешанных браков, как ни странно, намного смуглее, – такая заметная среди куда более светлокожих таммеров, тонкое изящное переносье, высокие скулы, узкие брови вразлет, тяжелые черные волосы до плеч... длина волос была единственной уступкой таммерским обычаям, во всем остальном до мельчайшей своей черточки юноша был ниалом. У таммеров женщины носят косы, а мужчины подравнивают волосы намного короче – у ниалов, наоборот, мужчины отпускают длинные волосы, а женщины щеголяют разлетающимися локонами до плеч. Кэри Орсит был не только одет, но и подстрижен на таммерский манер, недаром же он больше года в Мелле прожил, но во всем остальном он был и остался ниалом.

Тут было над чем задуматься...

Да – Война Разделенных Княжеств давно миновала, княжества Таммери и Ниале давно уже снова стали частью единого королевства, уже и смешанные браки между таммерами и ниалами не в диковинку... ну – почти не в диковинку... но память о прежней вражде – как промоина под фундаментом: незаметная снаружи, она таится и ждет осенних дождей, чтобы обрушить дом. Это покуда солнышко светит и на небе ни облачка, все хорошо – но едва хлынут дожди, беда не промедлит явиться. Мелла – таммерский город, хоть и не одни таммеры в нем живут. Мыслимо ли таммерам обратиться за помощью к ниалу, когда на них надвигается порождение войны с Ниале? Нередко в такие минуты старинная вражда воскресает на ровном месте там, где о ней и думать забыли... и все-таки Мелла позвала Кэри на помощь. А он помочь не сумел. Знаний не хватило или сил... какая разница. Хороший все-таки город Мелла, что ни говори – неудачу Орсита не приписали мифическому ниальскому заговору, а ведь как часто озверевшие от отчаяния люди еще и не такое вытворяют. Кэри оплошал – но Мелла не подозревает его и не держит на него зла, и парнишке вслед не плюют, когда он выходит в лавочку прикупить съестного...

Впрочем, какой уж спрос со студента... нет – в том-то и дело, что даже не студента, а...

– Но, мэтр... – несколько растерянно произнес Кэри, когда Рейф сообщил юноше, что нуждается в его помощи, – право, я не знаю, чем я мог бы вам помочь...

Наверное, его смущенная вежливость была по нраву преподавателям – но Рейфу сейчас было не до церемоний и вместо расположения к отменно воспитанному скромному студенту он ощутил только досаду. Время утекает, как песок сквозь пальцы, – а мальчишка тратит его на расшаркивания! Нашел когда мямлить! Его о помощи просят, а он кругами ходит – ну на что это похоже, скажите на милость?

На розыгрыш, вот на что это похоже.

На скверную насмешку.

Маги-профессионалы не просят о помощи надорвавшихся недоучек. Разве что хотят над этими недоучками посмеяться.

Неудивительно, что парень изо всех сил старается не угодить в ловушку, не дать повода ни посмеяться над возомнившим о себе недорослем, ни придраться к дурным манерам.

– Я понимаю, – мягко сказал Рейф, – когда доктор наук просит помощи у студента, это похоже на издевательство, но...

– Но я не студент, мэтр! – выпалил Кэри. – То есть студент... то есть...

Он окончательно смешался, замолк, опустил глаза, вздохнул и снова поднял взгляд.

– Я сейчас объясню, мэтр, – сказал он так решительно, словно Рейф был не гостем, да вдобавок еще и просителем, а строгим экзаменатором, а сам Кэри собирался отвечать на трудный вопрос.

– Попробуйте, – согласился Рейф, невольно впадая в ответный тон – безлично-доброжелательный тон экзаменатора.

Собственная интонация ему не понравилась.

– Я студент, мэтр, – произнес Кэри, сцепив пальцы. – Но я еще не успел начать учиться. Я только сдал вступительные экзамены и искал работу и жилье...

Рейф кивнул в знак того, что понимает. Он и понимал – получше многих. Он ведь и сам когда-то драил полы той самой кафедры, где потом защищал диссертацию.

– ...а тут оказалось, что профессор Энстре должен уезжать и ему нужен секретарь... и лаборант...

– Да, чаще всего в таких отлучках секретарь нужен, – кивнул Рейф. – И лаборант. Если собираешься продолжать исследования, еще одна пара толковых рук просто необходима.

Теперь уже Кэри кивнул.

– Но обычно на такую работу принимают студентов даже не первого курса – и никак уж не тех, кто еще не успел начать учиться, – произнес Рейф.

– Я знаю, – ответил Кэри. – Но профессор почему-то не хотел никого принимать со старших курсов... он сразу поставил такое условие.

– Параноик, – подумав, определил Рейф. – Серьезный ученый, но параноик. Одиночка, помешанный на том, что его разработки обязательно хотят украсть...

– Присвоить, – поправил Кэри. – Но... в общем...

– Обычно такие берут выездным секретарем кого-нибудь из отстающих студентов, – заметил Рейф, – у которых нет никакой надежды стать стипендиатом. Оформляют лоботрясу академический отпуск и отменяют плату за учебу. Если кому-то из профессоров нужно уезжать, неуспевающие просто ломятся толпами на эту должность.

– Наверное, – бесхитростно произнес Кэри. – Но к профессору Энстре почему-то никто не рвался наниматься...

На этот раз Рейфу и задумываться не пришлось: должность выездного секретаря одного из профессоров сулит много выгод, и если никто не стремится ее занять, это может означать только одно...

– Сквалыга, – выдохнув сквозь зубы, произнес Рейф. – Крохобор и кусочник. Он себе не секретаря-лаборанта, он себе мальчика-на-все-руки нанимал. Чтобы и в комнате прибирал, и еду стряпал, и одежду содержал в опрятности, и в лавку бегал... ну и разумеется, полностью вел его бумаги и помогал в ученых штудиях... так?

Кэри покраснел и снова кивнул.

– У меня выбора особого не было, – сказал он.

Конечно, не было. Рейф это отлично понимал. Не так легко найти дешевое жилье и работу, которая оставляет время на посещение лекций. И вдвойне тяжело найти такую работу перед началом учебного года – студентов, которым она нужна, куда больше, чем тех, кто согласен ее предоставить. Ну кому нужен работник на несколько часов, а не на полный день? А если и нужен, так ведь заплатят за такую работу сущие гроши – вот и изволь на этот скудный заработок выкручиваться как знаешь. И за жилье уплатить, и университетскую плату за учение внести, и башмаки стоптанные залатать, и хоть впроголодь, а пропитаться со своего жалкого приработка. И учиться с полной отдачей попробуй, хотя в голове у тебя все мысли не о самой науке, а о стипендии. Рейфу в свое время сказочно повезло – рекомендация от школы и отлично сданные экзамены избавили его от необходимости платить за учебу, и притом как же вовремя ему подвернулось место уборщика на кафедре! Каморка под лестницей позволяла ему не расходоваться на жилье, а есть вполсыта он давно привык. Работать свыше сил он тоже был привычен и не надорвался бы, даже не случись подыскать такое удачное место. А вот Кэри бы надорвался наверняка. Рейф был выносливее, чем казался. Всегда – и даже в бытность свою голенастым нескладным подростком, и уж тем более потом, когда подросток вымахал в худощавого двужильного парня. Так то – Рейф, а вот Кэри бы не выдержал такой жизни. Он же хрупкий совсем, даже для ниала хрупкий. Год тяжелой работы, недоедания, недостаточного сна в ненатопленной комнате и добросовестной учебы подрезал бы мальчишку окончательно. Даже и полгода... за полгода Кэри сумел бы стать стипендиатом – а заодно и подорвать здоровье. Немудрено, что он так уцепился за возможность, которой пренебрегали быстро раскумекавшие что к чему первокурсники! Разбиваться в лепешку, быть на побегушках у скупердяя-профессора, но при этом есть все же досыта, спать в тепле, а заодно хоть немного пополнять свои знания – а потом быть избавленным от забот о хлебе насущном, чтобы сосредоточить все силы на постижении наук... Для такого, как Кэри, это спасение. И не только из вежливости он явно не горит желанием обсуждать – и тем более осуждать! – профессора Энстре. Он искренне благодарен старому мерзавцу за предоставленный шанс. За лишнюю работу, наваленную на плечи, за брюзжание и попреки... за все, что избавляет его от куда худшей участи. Благодарен так, как никогда не был благодарен Рейф. Возможно, именно поэтому Рейф вдвойне зол на профессора Энстре – который наверняка и малой толики благодарности к этому темноглазому мальчишке не испытывал. О да, профессору не полагается обсуждать коллег со студентами – вот только Рейф отсутствующего коллегу не обсуждать хотел, а плюху ему закатить за то, с какой нерассуждающей наглостью он пользовался чужой бедой.

И неудивительно, что такой человек бросил свой пост ради возможности поблистать на конференции. Совсем даже неудивительно.

– Понимаю, – кивнул Рейф.

Он и в самом деле понимал – потому что и сам был когда-то таким же, как и Кэри. Потому что не забыл ничего.

– Но, Кэри... у меня сейчас тоже нет выбора.

Юноша поднял на Рейфа встревоженный взгляд серьезных глаз.

– Мне действительно нужна помощь, – чуть помолчав, произнес Рейф. – У меня не хватит сил отбросить Маятник.

Ниал чуть слышно охнул.

– Но... как же так, мэтр... вы ведь... доктор наук...

– Совсем других, – возразил Рейф. – Моя специальность – коллоидная магия.

Удивление во взгляде Кэри было не только сильным, но и совершенно неприкрытым.

– Это... растворы? – изумленно выговорил он. – Магические зелья?

Удивление его можно было вполне понять: волшебные напитки, эликсиры и декокты может составить если и не любая деревенская ведьма, то уж любой третьекурсник наверняка. Любой, кто покинул университет или был отчислен из него после третьего курса в звании бакалавра. Любой колдун из слабосильных. Для этого не надо быть доктором наук. Ну откуда взяться доверию к профессору, который занимается этакой ерундой? Полно, не смешите – какой из него профессор, какой доктор наук!

Студент даже и первого, а уж тем более второго курса не совершил бы подобной ошибки – но Кэри Орсит еще не был студентом. Он был слугой, секретарем и лаборантом сквалыги-профессора. Поверхностно нахватавшийся по части каталитической магии, Кэри не имел ни малейшего понятия о коллоидной – да он и в общей теории должных познаний еще не имел, не мог иметь. И теперь в его взгляде удивление мешалось с недоверием, образуя весьма стойкую в своем роде коллоидную систему – а Рейфу предстояло разрушить ее и вернуть доверие к себе. И чем быстрее, тем лучше – потому что им предстоит работать рука об руку. И хотя время утекает, как кровь из раны, придется несколько его драгоценных капель потратить на объяснение. Иначе потом слишком много времени будет потрачено на недоверие.

И объяснить надо не впопыхах, не раздраженно, не кое-как, а спокойно и обстоятельно. Так, словно в распоряжении Рейфа все время мироздания.

– Ну почему же растворы, – тоном мягкого упрека произнес Рейф. – Во-первых, раствор – это всего лишь носитель, и не самый распространенный. А во-вторых, даже если говорить о самих носителях, а не о магии, коллоидные системы – не обязательно растворы. Это может быть дым или туман – взвесь твердых или жидких частиц в воздухе. Это может быть сплав – металл в металле. Это может быть что угодно – даже хлеб на самом деле коллоидная система, и его черствение – это старение коллоида. В конце концов, наш мозг тоже коллоид. Некоторые по ошибке считают коллоидами студни, но...

– Не надо, мэтр, – неловко улыбнулся ниал. – Я уже понял, что в голове у меня именно студень и им я думаю. – Шутка не прозвучала как дерзость – скорее как извинение. – Но если речь идет не о носителях, а о самой магии, то...

– ...то аналогию вы уже поняли, – подхватил Рейф. – Если говорить в общих чертах, то все выглядит именно так. К коллоидным системам относятся те чары, заклятья и разновидности природной магии, чьи частицы не образуют простой механической смеси и не вступают в истинное соединение. Именно в этой области я и работаю.

Юноша кивнул в знак того, что понял.

– Вы тоже ехали на конференцию? – осведомился он.

– Да, – сухо ответил Рейф.

О конференциях теперь придется забыть. И о прежних исследованиях – по крайней мере на время – тоже.

Рейф напомнил себе, что Кэри не собирался причинять ему боль своим вопросом, и устыдился своего резкого сухого голоса.

– Я должен был читать доклад, – уже мягче произнес он, – «Методика разделения многофазных приворотных чар».

Методику он разработал сам, и она была уникальной. Более того, она годилась не только при обработке приворотов.

Глаза у Кэри при этих словах сделались как два блюдца – большие и круглые. Ну еще бы! При всей сложности своей структуры приворотные чары очень просты в использовании, это опять-таки по силам любой ведьме из захудалой деревушки – точно так же, как не надо быть ученым, чтобы испечь хлеб, будь он хоть трижды замысловатой коллоидной системой. Это очень, очень простая магия – и вдобавок запретная. За флакончик приворотного зелья платят бешеные деньги не потому, что его трудно изготовить, – а потому что слишком велик риск. Закон не знает пощады к тем, кто насилует чужую личность и судьбу.

На сей раз юный Орсит удержался от изумленных вопросов – однако они и так читались на его лице.

Рейф вздохнул.

– Мне удалось выделить общий компонент всех без исключения приворотных чар, – пояснил он. – Любой разновидности. Оказалось, что вне приворотных коллоидных систем, в чистом виде, он обладает довольно интересными особенностями. Когда-нибудь, и даже очень скоро, ему присвоят какое-нибудь подобающее научное название... Я для себя в рабочем порядке пока называю его «фактор молнии».

Лицо Кэри выражало такой живой и неподдельный интерес, что Рейф продолжил рассказывать о своем открытии, хотя мгновение тому назад не собирался делать ничего подобного.

Сейчас он ощущал как никогда отчетливо, что ему не суждено прочесть доклад на конференции, не суждено самому поведать о результатах своей работы... он так долго ждал этой минуты – но ожиданию его не сбыться никогда... расскажут другие – не он... а он только и может поведать о них, что будущему студенту, хоть в общих чертах... нет, не может, а должен – слишком многое сейчас поставлено на кон, чтобы промолчать и отделаться парой ничего не значащих слов. Сейчас для них обоих понимание значит слишком много, чтобы им пренебречь.

– Понимаете, Кэри... если вы на улице встретили незнакомую девушку и спросили ее, как пройти к фонтану, ее лицо не покажется вам каким-то особенным, да и забудется быстро – если только она не сногсшибательная красавица или уродина. Через пару дней вы едва ли сможете вспомнить, как она выглядела, верно?

Кэри кивнул.

– Но если вы повстречаете ту же самую девушку посреди висячего моста над пропастью и спросите ее, где тут дорога к ближайшему жилью, ее лицо будет врезано вам в память самими обстоятельствами встречи. Оно будет для вас исключительным, единственным – как и сами обстоятельства. И забудете вы эту встречу нескоро.

Кэри немного подумал и наклонил голову в знак понимания. Рейфу это пришлось по душе. Он терпеть не мог студентов, готовых соглашаться с профессором по любому поводу и без повода, хотя на самом деле они просто не дали себе труда задуматься над его словами.

– Лицо впервые встреченного врага в поединке, лицо чужого ребенка в минуту опасности...

– Лицо незнакомца во вспышке молнии, – уверенно произнес Кэри. – Выхваченное из темноты. Единственное.

На сей раз кивнул Рейф. Юный ниал-недостудент уловил самую суть.

– Да, – сказал Рейф. – Именно поэтому – «фактор молнии». И он присутствует в любых приворотных чарах. Он делает приворожившего единственным, исключительным. Врезает его в память и чувства. Заставляет видеть его яснее, отчетливее, глубже. И уже одним этим – привлекательнее. Даже уродство становится притягательным, если смотреть на него таким взглядом.

– Потому что перестает быть уродством и становится исключительностью, верно?

Рейф невольно ощутил зависть к неведомым профессорам, которым предстоит обучать этого серьезного юношу с цепким умом. Ему этой радости уже не изведать. Он больше не будет преподавать, Нет, но какой же Энстре дурак все-таки! Не только мерзавец, но и дурак. Держать при себе слугой умницу, который на лету усваивает знания! Гонять его на рынок, есть его стряпню, носить выстиранную и выглаженную им одежду – вместо того чтобы все свободное время отдавать его обучению! Это же все равно что магическим посохом тараканов лупить! Рейф дорого бы дал за такого студента – а достался он Энстре, который на знания не щедрей, чем на деньги... нет, что ни говори, а судьба обожает пошутить – и юмор у нее безобразный!

– Верно, – подтвердил Рейф. – Конечно, притяжение еще не страсть и тем более не любовь, но вот это уже к «фактору молнии» не имеет отношения. Это не он меняет судьбу, не он насилует личность, не он влечет за собой душевное ослепление. Он только делает обыденное исключительным. А если извлечь его из приворотных чар, направляющих его воздействие, он и вообще безопасен. Он никого не заставляет влюбляться. Он все так же делает обыденное исключительным. Пробуждает чувства и усиливает память. Улучшает связь между чувствами и памятью. Но уже не направленно, – последнее слово Эррам намеренно подчеркнул. – Исключительной и единственной окажется не только девушка, с которой вы познакомитесь на именинах двоюродной бабушки, но и сама эта бабушка, и травяной чай, и запах пирога с малиной, и складки на выгоревшей занавеске, и узор ковра, и... вообще все вокруг. Это не значит, что вы влюбитесь в девушку, бабушку, пирог и занавески – это значит, что вы их увидите. На самом деле увидите, всем своим существом, сердцем и разумом, а не только мимолетно скользнете безучастным взглядом.

– Но это... это же просто подарок для лекарей! – так и загорелся Кэри. – При болезнях памяти и внимания лучшего и не придумать!

Дурак Энстре. Дурак, дурак, дурак. Как он мог не видеть, не замечать... вот кому бы даже «фактор молнии» не помог, пожалуй...

– Правильно, – согласился Рейф. – Вы угадали, Кэри. А еще «фактор» очень неплохо помогает при лечении некоторых видов депрессий. Первые клинические испытания уже проведены. Результат положительный.

– Наверняка есть и другие способы применения! – Кэри так и сиял бескорыстной радостью. Эта радость звала за собой – и в ее сиянии так трудно, так почти нестерпимо больно было опускаться с небес на землю...

– Наверняка, – подтвердил Рейф. – Но с отражением Маятника они не имеют ничего общего.

Кэри виновато опустил глаза.

– Это не ваша область?..

– Это ничья область, если уж на то пошло, – возразил Рейф. – И в то же время чья угодно. Маятники – это самоорганизующиеся системы огромной сложности, возникшие спонтанно. Изучать их крайне трудно. Мы не можем даже с уверенностью сказать, какие чары, какие заклятья, какая магия участвовали в их формировании – и уж тем более как они видоизменились, став частью этих систем. Но к Маятникам имеет отношение практически любая область магии – органическая, неорганическая, физическая, коллоидная... да какая угодно. Именно поэтому должность Щита Города может занимать маг любой специальности – так или иначе в любом Маятнике всегда найдется хоть что-то, что откликнется на его заклятья. В принципе любой маг может приспособить свои чары к отражению Маятника – со временем... но времени у меня нет. А главное, у меня нет силы. Столько, сколько нужно для отражения такой мощи, – нет. Мне не составило бы труда справиться с моделью Маятника в лабораторных условиях, даже и не с одной – но настоящий Маятник в размахе мне не под силу. И поэтому...

– Вам нужен катализатор, – закончил за него фразу ниал.

– Да.

Мне нужен катализатор – любой, даже если он выжжет меня дотла, выпьет жизнь... любой – потому что природный катализатор мне недоступен. Я холост, Кэри, – холост и даже не влюблен... и мне придется сказать тебе об этом. Признаться в подлоге.

– Кэри, я понимаю, что вы еще даже не студент, что вам недостает многих основополагающих знаний... но за два неполных года службы секретарем и лаборантом профессора Энстре вы не могли совсем уж ничего не понять в каталитической магии и ничего не запомнить.

Разве что ты совсем уж дурак – но ты не дурак. Ты сообразителен, у тебя цепкое внимание и быстрый ум. Ты слаб в основах – но наверняка силен в своей узкой области, совсем как безногий калека, способный пальцами ломать подковы, силен лишь в одном... но ведь только одно мне сейчас и нужно!

– Мне нужно все, что вы помните из работ профессора Энстре. Мне нужно все, что у вас есть из самих этих работ. Мне нужны вы, чтобы разобраться с ними, не тратя лишнего времени. Иначе Мелла погибнет. Кэри, я понимаю, что так не поступают, что я сейчас нарушаю ко всем чертям всю и всяческую научную этику и прошу вас предать доверие профессора, но...

– Но человеческие жизни дороже приоритета, – твердо произнес ниал.

Рейф, отправляясь к юному помощнику профессора Энстре, на легкий успех не рассчитывал – напротив, он предполагал, что уговаривать Кэри придется долго. На деле все вышло наоборот – ниал принял решение быстро, твердое и бесповоротное, и теперь горел желанием поскорее приступить к работе. Зато Рейф предпочитал поспешать промедлением – оттого, что из них двоих он был старше и лучше знал жизнь. Ту самую жизнь, которую Кэри так рвался защитить.

– Куда вы так торопитесь, Орсит?

– Но, мэтр Эррам, вы же сами говорили, что времени у нас мало...

– Мало, – подтвердил Рейф. – Именно поэтому тратить его надо с толком. И не пытаться обогнать самого себя. Любые попытки такого рода кончаются плохо. Мы не можем приступить к работе прямо сейчас.

– Но почему?..

– Кэри, – вздохнул Рейф, – мне нужно получить вашу помощь, а не сломать вашу жизнь.

Ниал ответил ему непонимающим взглядом.

– Одним словом, берите ваш плащ и шляпу и надевайте уличные башмаки. Мы идем в городскую ратушу.

Интересно, что скажет мэр, увидев Рейфа во второй раз за день?

Спрашивать, какое отношение городская ратуша имеет к каталитической магии и зачем туда нужно идти, Кэри не стал. По всей очевидности, юноша посчитал, что, если уж приходится тратить драгоценное время на этот непонятный визит, сделать его надо как можно быстрее, но в придачу тратить время еще и на какие-то там объяснения совершенно непозволительно – и так уже мэтр Эррам сколько времени убил именно на объяснения, сколько же можно!

А может, это профессор Энстре приучил своего помощника по первому же слову исполнять распоряжение, не спрашивая? Не очень-то на такой должности и спрашивать станешь, а вот от привычки отвечать: «Да, мэтр», – и исполнять приказ быстро и беспрекословно никуда не денешься...

Как бы то ни было, на сборы Кэри минуты лишней не убил – и вопросов никаких не задавал.

Рейфа это вполне устраивало. Зачем, и в самом-то деле, терять время на разговоры, если и по дороге в ратушу можно преотлично все объяснить?

Однако объяснить что бы то ни было по дороге не получилось. Едва отойдя от дома на самое малое расстояние, Кэри начал стремительно бледнеть, а спустя еще несколько шагов заметно заприхрамывал, хоть и старался скрыть неровность походки – но оттого лишь пуще бледнел. Рейф остановился.

– Кэри, что с вами?

– Ничего, мэтр, – напряженным голосом ответил юноша.

Рейф посмотрел на него с упреком.

– С лошади упал, – опуская виновато глаза, сознался ниал. – Ездил по поручению, а на обратном пути упал. Прямо на мостовую грохнулся. Колено разбил сильно, лодыжку растянул и вывихнул и связки надорвал. Поэтому я с профессором и не смог поехать...

Рейф мысленно произнес несколько совершенно неприличных слов. Работа не по специальности всегда требует от мага заведомо большей траты сил – вот старый эгоист и не стал исцелять мальчишку: силы ему еще на конференции понадобятся. Когда он опыты свои станет демонстрировать. Да, конечно, среди прибывших на эту самую конференцию магов наверняка нашлось бы немало целителей, которым не составило бы совершенно никакого труда излечить юношу – но ведь для этого Кэри еще и доставить на конференцию надо, а возиться с увечным секретарем профессору не с руки, ведь это секретарь обязан с ним возиться! Так что жди возвращения профессора, Кэри, и справляйся, как знаешь...

А будь ты неладен, мэтр Энстре!

– Я по дому уже хорошо ходить могу. – Кэри верно истолковал молчание Рейфа. – А вот из дома выходить толком пока не получается...

Что пока толком не получается, Рейф и сам видел. И что сдаваться ниал не намерен – тоже. Кэри бледнел, хромал – но даже и не попытался исподволь сбавить шаг. Он шел, терпел и молчал.

Вот же ведь...

Мальчишка. Щенок. Сопляк. Гордец.

Хоть бы пожаловался, что ли...

Рейф тоже никогда не жаловался.

– Вижу, – коротко сказал Рейф. – Впредь тебе особо из дома не придется выходить, работать будем у тебя, не таскать же профессорские бумаги по городу. А сейчас – руку давай. И обопрись как следует.

Кэри покраснел до корней волос – вот же не вовремя в нем уважение к старшим проснулось!

– Мэтр... – умоляюще произнес он, – но ведь... так не принято... это...

– Неправильно? – хладнокровно подхватил Рейф. – Безусловно. Принято, чтобы усталый профессор опирался на студента во время прогулки, а не студент на профессора. Но я, знаешь ли, еще не в том возрасте, чтобы мне требовалась подпорка. Так что давай руку и не умничай.

Уверять, что он и сам тем более не достиг еще столь почтенного возраста, Кэри попросту не решился. Возражать против того, что мэтр, сам того не замечая, перешел на «ты», не стал – впрочем, не сказано, что и вообще заметил. Он просто молча кивнул и принял протянутую руку.

Какие уж тут разъяснения, какие и вообще разговоры! Рейф был занят сейчас только одним: вести парнишку ровно и бережно, не слишком замедляя шаг, чтобы путь до ратуши, мучительный для Кэри, не сделался невыносимо долгим, но и не ускоряя походки, иначе ниал и вообще не сможет идти. Кэри старался держаться молодцом и ничем не выказывать боли, он даже губы не закусывал – но на руку Рейфа опирался все тяжелее... вот уж кому не до бесед!

И ведь не так трудно было бы исцелить юношу. Плохо вправленный вывих и растяжение – невелика беда для опытного целителя. Разрывы – это намного хуже, но и они срастутся без малейшего следа, стоит к ним приложить небольшую толику сил... небольшую для опытного целителя – но несоразмерно весомую для Рейфа, а он сейчас и щепоти лишней потратить ни на что не вправе! Рейф это знал – и понимал, что ниал это знает не хуже его, знает так хорошо, что не принял бы исцеления из его рук, пока Маятник не отброшен от города... понимал и повторял себе это снова и снова, но на душе у Эррама было скверно. А тяжелее всего было то, что Кэри не жаловался...

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАША ТЕЩА. Глава 5.

Маги никогда не ждут чудес – пустые чаяния и суеверия не по их части. Никаких чудес Рейфу и Кэри по дороге не встретилось. Зато им встретился водонос, нагрузивший два огромных кувшина с водой на степенного ослика, – а это было куда получше любого чуда. Пока Кэри пил холодную воду, кое-как приходя в себя, Рейф уговорил водоноса подвезти хромого студента до ратуши, а потом и обратно – и все за вполне приемлемую цену в полримты серебром. Рейф вручил один кувшин водоносу, другой взял сам и бросил на юношу свирепый взгляд: вот только ты мне вздумай протестовать, мальчишка, мигом небо с овчинку покажется! Но Кэри протестовать не вздумал – только покраснел, как смущенная девица, сдавленным голосом поблагодарил и взобрался на ослика.

Когда они добрались до ратуши, Кэри уже почти отдышался.

– Пойдем, – сказал Рейф, помогая юноше слезть на землю. – Гильдии магов в этом городе, разумеется, нет?

– Откуда ей быть, – почти уже нормальным голосом отозвался ниал. – В Мелле всех магов было – покойный Оллави и профессор Энстре. Я не в счет.

– Значит, нам нужен не цеховой старшина, а сразу мэр, – заключил Рейф.

Длинным лицом своим, тяжелой челюстью и невозмутимыми глазами чуть навыкате мэр неуловимо, но несомненно напоминал лошадь – из тех усталых костлявых кляч, что день за днем ходят по кругу, вращая ворот. Сравнение пришло в голову Рейфу не сегодня утром, а в первый же раз, как он увидел мэра Меллы, и сейчас это впечатление только усилилось. Лошадь лошадью. Зато на отсутствие смекалки мэр не мог пожаловаться. К чести его, он сразу сообразил, зачем Эррам заявился в ратушу второй раз на дню и привел к нему недоумевающего профессорского секретаря.

– Мэтр прав, – кивнул мэр, сомкнув кончики узловатых пальцев, едва только Рейф закончил объяснять, как ему нужна помощь Кэри. – Сами подумайте, господин Орсит, – вот вы поможете мэтру Эрраму, отразит он Маятник, а потом профессор вернется – и что мне с вами делать? В тюрьму сажать за то, что вы работы мэтра Энстре самовольно разгласили и использовали? Это для нас вы будете героем – а для закона вы будете преступником. Вы, а не он. Уж он для этого все силы приложит, не сомневайтесь. Нет, как хотите, а я так не согласен!

– А я бы согласился, – неловко ответил ниал. – Если другого выхода нет...

– Если бы не было, я бы тебя сюда не привел, – отрезал Рейф.

– Вам нужен запрос от имени городских властей? – произнес мэр.

Хорошо иметь дело с умными людьми, подумал Рейф мимолетно. А еще лучше, когда они на твоей стороне. Мэр ведь умница, и не будь он со мной согласен, не сказано, что мне удалось бы его уговорить – и уж нипочем не удалось бы обхитрить. Он из тех, кто, как говорится, и под землей на три локтя вглубь видит. Любой подвох он бы учуял сразу. А что он все-таки поверил в байку насчет вымышленного брака Рейфа... так на его месте любой бы поверил.

– Запрос, – подтвердил Рейф. – Или даже приказ. Да хоть повеление сил всевышних. Лишь бы за подписью и печатью.

– Подпись и печать от сил всевышних мне не раздобыть, – хмыкнул мэр. – Вам придется довольствоваться моим приказом об использовании работ профессора Энстре.

– О проведении полевых испытаний, – поправил его Рейф. – В отсутствие профессора Энстре. Под наблюдением профессора Эррама. Для блага и спасения Меллы и по распоряжению городских властей упомянутой Меллы. На основании просьбы и рекомендации профессора Эррама, Щита Меллы.

Именно так, Орсит, подумал Рейф, глядя на ошарашенное лицо Кэри. Именно так и никак иначе. Дурно бы я отплатил тебе за помощь, отправив в тюрьму и оставшись чистеньким. Пусть даже и не тюрьма, пусть только скандал, который погубит тебя навек, погубит непоправимо... если уж коллега Энстре окажется таким сквернавцем, что захочет все-таки поднять шум, – я просил помощи, мне и ответ держать. А он окажется непременно – как правильно сказал мэр, можешь и не сомневаться. Никаких «если». Захочет он шум поднять – и еще какой. Даже не будь он сквалыгой и параноиком, скандал он устроит, не может не устроить. Выхода у него другого нет. Это ведь единственный для него шанс попытаться выплыть – утопить тебя. Закатить грандиозный скандал – чтобы заслонить свою вину твоей. Чтобы о его вине и не вспомнил никто. А вот не выйдет. Не дам я ему спрятаться за твоей спиной. И тебя на растерзание не отдам. Ничего, у моего профессорского звания плечи широкие, и не такой груз выдержат – а ты ничем не защищен, ты только начинаешь жить. Я и прежде подарков не принимал – и твоя сломанная жизнь первым принятым мной подарком не станет.

– Разумно, – обдумав формулировку, согласился мэр. – Если это не применение разработок профессора, а просто их испытания, приоритет не нарушен, так? А где преступления не было, там закону делать нечего. Однако вы не только в магии знаете толк, мэтр, но и в крючкотворстве.

– Поработаете с мое в университете – и не такому научитесь, – отмахнулся Рейф.

Составление приказа отняло совсем немного времени – куда больше его ушло на уйму сопроводительных бумаг. Однако все когда-нибудь кончается, даже и делопроизводство. Старательный белобрысый секретарь наконец-то написал под диктовку мэра все, что требуется, Рейф и Кэри расписались столько раз, сколько полагалось, печати заняли свое законное место на каждом из документов, и ошалевшие от этой заковыристой процедуры Эррам и Орсит буквально вывалились на площадь перед ратушей, где вконец раздосадованный долгим ожиданием водонос на все корки клял дурную минуту, когда он согласился возить хворого студента за какие-то жалкие гроши. Ладно бы еще, если мэтра Эррама везти пришлось – Щит Меллы не то что возить, на руках носить полагается. А студентов всяких возить – ослов не напасешься.

Водонос, впрочем, внакладе не остался – Рейф щедро приплатил ему и за ожидание, и за обратную дорогу, и за то, что водонос завернет к нему домой и скажет, что мэтр остается работать у господина Орсита и ждать его не стоит. Повеселевший водонос охотно согласился исполнить поручение мэтра – если просит не студент какой-то, а Щит Меллы, так отчего ж не исполнить-то, особенно если еще и с приплатой!

Разумеется, Рейф предпочел бы работать не в кабинете отсутствующего профессора Энстре, а у себя дома. Там, где госпожа Эссили так уютно и негромко переговаривается со слугами, и Рейфу кажется, что именно эти разговоры и пахнут на весь дом свежими булочками и поздней сиренью. Там, где его поджидает уже обжитый им кабинет – пусть не все в кабинете пока еще приспособлено к его рабочим предпочтениям, но бумага и чернила там именно такие, как он привык, и никакая мелочь вроде неудобного размера листа или не того оттенка чернил не мешает сосредоточиться, не отвлекает от работы. Там, где в ящике стола лежит его набор артефактов – его, не чужой, знакомый до последней щербинки и царапинки, приработанный к рукам за долгие годы... нет, ну до чего же странно получается! Давно ли Рейф считал этот дом чужим, а себя в нем – незваным гостем? А теперь он говорит себе «хотелось бы домой» – к себе домой...

Хотелось бы. Но нельзя.

Потому что нельзя тащить туда бумаги профессора. И не только потому, что перетаскивать придется весь день. А потому, что уехавший коллега далеко не подарочек. Будь он подарочком, Рейф бы понятия не имел, чего от него можно ожидать, подарочки Рейфу Эрраму в диковинку. Но Энстре, как уже было говорено, не подарочек – и Рейф отлично знает, чего ждать стоит. И если только хоть одна растреклятая бумажонка будет вынесена из дома, профессор назовет это кражей. И тут даже приказ о полевых испытаниях не поможет. И выйдет этот поганец сухим из воды, а парня утопит.

А еще – потому что нельзя никуда тащить хромого мальчишку. И так уже Кэри едва до ратуши добрался. Не по улицам ему шляться надо, а лежать, устроив повыше и поудобнее ногу в тугой повязке.

Кэри и лежал. Попробуй тут не лежать, а скакать по дому в попытках соблюдать гостеприимство – как рявкнет мэтр академическим профессорским рявком, так и здоровые ноги носить откажутся, что уж говорить о больных!

В результате академического рявка Кэри очутился на узеньком диванчике в профессорском кабинете. Он полулежал, опираясь на локоть и умостив ногу на две диванные подушки, закатав штанину и сняв чулок, а Рейф, тихо поминая нелестным словом глупую гордость, обкладывал распухшую лодыжку травяными припарками. Кэри закусывал губу – не от боли, от смущения – краснел, словно девица на выданье, поджимал от неловкости пальцы на ноге – словом, не знал, куда себя деть от почтения.

– Лежи и не дергайся, – почти раздраженно бросил Рейф. – И брось всю эту волынку насчет непочтительности к профессорскому званию. Между коллегами какие могут быть счеты чинами!

От слова «коллеги» несчастный Кэри только пуще зарделся и вроде как собрался что-то возразить – но тут в дверь постучали.

– Кого там... – Рейф не договорил. – Лежи, сам открою, – добавил он, быстро вставая и направляясь к двери. – И сам выставлю.

Рейф и собирался выставить любого незнакомца, будь то хоть сам король, хоть городской совет в полном составе – некогда им с Кэри гостей принимать! Но когда он с самым решительным видом открыл дверь, за ней оказались отнюдь не незнакомцы. Госпожа Эссили и его кухарка Нирин – какие же они незнакомцы?

– Ты собрался впроголодь работать, сам стряпать или мальчика в трактир за обедами гонять? – прищурилась Томален, когда растерянный Рейф пробормотал приветствие. – Или на кухню его определить?

– Вот уж только не гонять! – запротестовал возмущенно Рейф. – И не на кухню!

Гонять умницу Кэри и определять его на кухню – это не по его части, а профессора Энстре, будь он неладен! И... и вообще...

– И вообще он хромает, – промолвил Рейф вдогонку.

– Тем более, – величественно кивнула госпожа Томален.

Она посторонилась, пропуская вперед кухарку. Та вошла и тяжело опустила на пол объемистую корзинку со всевозможной снедью.

При виде всех этих приготовлений Рейф покраснел так, что его румянец сделал бы честь и юному Орситу. Ну не привык он, до сих пор еще не привык, что о нем кто-то заботится! Он привык обихаживать себя сам, слуг у него отродясь не было – а уж чтобы кто-то помнил, сыт ли он, выспался ли...

А Кэри, вчерашний мальчик на побегушках у сквалыги-профессора, тем более не привык к чужой заботе. Уж если он на руку мэтра опереться и то стесняется...

– Орсит от смущения под землю провалится, – вырвалось у Рейфа.

– Пусть только попробует, – безмятежно произнесла Томален.

Может, Орсит и попробовал бы, но попытка смущаться была заранее обречена на провал. Очень трудно смущаться как следует, уписывая наперегонки с Рейфом свежайшие, еще теплые булочки. А еще труднее стесняться при виде улыбки Томален Эссили – такой материнской, что на душе светлеет и сразу сам себе кажешься ребенком, которого любят просто за то, что он есть, что он – это он, и одновременно взрослым – умным, сильным и удачливым. Кэри от этой улыбки мигом оттаял. Рейф был своей названой теще от всей души благодарен – и за булочки, и за то, что пришла, и за то, что осталась, и за то, что, когда они с Кэри приступили к работе, не покинула кабинет, а принялась помогать им, аккуратно складывая в прежнем порядке уже просмотренные ими бумаги.

– Так мы добрый месяц провозиться можем, – сказал Кэри, передавая госпоже Томален очередную неровную стопку уже просмотренных и отвергнутых записей. – Давайте все-таки попробуем сузить поиск. Для какого типа заклятий вам нужны катализаторы, мэтр?

– Все, которые годятся для любых чар класса «ална ранха», – помолчав, произнес Рейф. – Для любого варианта проявлений и в любом сочетании.

Кэри безмолвно вытаращил глаза.

«Ална ранха», она же в просторечии «пурпурный лотос», – магия, связанная со всем, что касается витальной силы, пола, зачатия, эротики. Ею лечат от холодности и импотенции, к ней прибегают мужчины, ощутившие недостаток мужской силы или неспособные зачать, ее применяют бесплодные женщины... но едва ли можно предполагать, что мэтр Эррам собрался залюбить Маятник насмерть – ну или пока не сбежит с перепугу... и уж точно мэтр не собирается рожать!

Все эти соображения читались в недоуменном взгляде ниала так же внятно, как если бы юноша произнес их вслух.

Рейф вздохнул.

Вот он, момент правды – и как ни старайся, избежать ее не удалось.

– Я не женат, Кэри, – тяжело и неловко промолвил Рейф. – И никогда не был.

Кэри все в том же немом изумлении перевел взгляд на госпожу Эссили. Если она не теща Рейфа, то... то как же тогда...

– Мошенники мы с мэтром Эррамом, – пояснила Томален. – Мы совершили подлог.

– Нам казалось, что так лучше, – произнес Рейф. – Что это – единственный выход. А получилось, что западня...

Молчать уже не имело смысла – и Рейф рассказывал все. И о том, как городской совет Меллы с мэром во главе чуть не в ногах у него валялся, умоляя принять должность. И о том, что вступить в должность, оставаясь холостым, он не мог. И о том, как лучшие семейства Меллы готовы были бросать жребий – кому разводиться с женой и отдавать ее за мага. И о том, что это бы не помогло, но никто ведь ничего не знал. И о том, как в его доме появилась госпожа Эссили и предложила стать его названой тещей. И о том, какое дикое, безысходное отчаяние он испытал, получив наконец доступ к бумагам своего покойного предшественника. И как это отчаяние привело его к Кэри Орситу, слуге, лаборанту и секретарю уехавшего на конференцию профессора Энстре.

Он рассказывал, не заботясь о том, что Кэри о нем подумает и кем посчитает. Мошенником, готовым на подлог ради хлебного местечка? Пусть даже и так...

Но Кэри и в голову не приходило ничего подобного. Он слушал, бледный, сосредоточенный и серьезный, стиснув сплетенные пальцы до костяной белизны.

– Как же глупо все сложилось... – тихо молвил он.

Вот уж что верно, то верно. Глупее не придумаешь.

– И как страшно... – еще тише добавил Кэри.

Глаза у него были огромные, сухие и полные черноты.

Рейф отвел взгляд. Он понимал, почему у ниала такие глаза. Да потому, что смотрит он на покойника – и оба они, и Рейф, и Кэри, об этом знают. Это госпоже Эссили знать неоткуда – но у мага, даже самого что ни на есть начинающего, даже у такого недостудента, как Орсит, неоткуда взяться иллюзиям. Часть, даже раздутая до неимоверных размеров, никогда не заменит целого. А Рейф – сам по себе, один – не целое. Он только часть головоломки, половинка ключа, он незавершен – но Маятник не спрашивает, кто тут целый и завершенный, а кто – нет, он просто приходит. Он придет – и Рейфа не станет. Потому что Маятник надо отразить – во что бы то ни стало, любой ценой. Даже если цена эта – вся жизнь, вбитая в одно мгновение, вся сила, весь разум... что останется от Рейфа Эррама, когда Маятник будет отброшен, – труп? Может, и не труп, а что похуже. Калека, еле живое существо с разумом, выжженным дотла катализаторами и запредельным усилием, лишенное магии, рассудка, сил, обреченное до последнего дыхания таращиться в пустоту бессмысленным взглядом, выхаркивающее остатки жизни с каждым вздохом. Уж лучше и правда сгореть дотла, чем догнивать бессознательным обрубком распадающейся плоти... но так или иначе, а конец один – Рейфа больше не будет. Он ходит, улыбается, разговаривает – но он приговорен, и это его последние дни.

Последние, и других не будет.

Не потому ли так неожиданно полюбился ему дом, еще недавно казавшийся таким чужим, что это его последний дом? Не оттого ли до щемящей нежности прекрасна Мелла, что отражается она в его умирающем взоре? Не тем ли дороги ему жители Меллы, все до одного, что вошли в его душу за несколько дней до небытия? Это ведь правда, что в предсмертный миг все делается ярче, острее – все, чего не замечал, пока жил, все, что так больно будет терять, все озаряется последним светом...

Вспышка молнии – последняя, предгибельная...

Неужели нужно было подойти к порогу смерти, чтобы эта молния разорвала сердце и в него хлынули наконец улицы, дома, крыши с кошками, чердаки с бельем на веревках, скрип колодезного ворота и стук калитки, лошади и собаки, птицы и деревья – и люди, люди, люди...

Люди, которых он должен защитить.

– Не смотри на меня так, Кэри, – негромко попросил Рейф. – Давай не будем помирать раньше смерти и бежать впереди себя.

Он протянул руку и слегка встряхнул оцепеневшего юношу за плечо.

– Не все так страшно. Договорились?

Кэри вздохнул прерывисто и с усилием кивнул.

– Вот и хорошо. Работаем, Кэри, работаем...

Слово «работаем» было для Кэри поистине волшебным. Оно могло пробудить от сна, вывести из шока – возможно даже воскресить из мертвых. «Работаем, детка», – говорила мама, когда они вдвоем разбирали бисер и стеклярус по цвету. «Работаем, Кэри», – говорил папа, вкладывая резец-«косячок» в неловкие от усердия детские пальцы. «Это кто это тут устал? Работаем!» – говорил учитель фехтования, когда с Кэри лился не седьмой пот и даже не десятый. Все детство, вся ранняя юность Кэри прошли под это слово. Может, оно и не самое подходящее для рыцарского романа о благородном мстителе – но что поделать, если роман оказался хоть и рыцарский, но какой-то неправильный...

Правильные рыцарские романы Кэри доводилось читать во множестве – и все они были на один лад. Все они начинались с того, что предки главного героя жили и не тужили – до тех самых пор, покуда коварным врагам не приходило в голову злополучное их семейство зачем-то извести. Иногда благородных предков старались сжить со света ради денег и земель, иногда – за принадлежность к запредельно древнему роду, нередко – просто из любви к искусству, потому что никаких внятных причин для скоропостижной ненависти отыскать нельзя было даже с помощью мага, сведущего в следственной экспертизе. Беспричинная злокозненность врагов, впрочем, придавала сюжету некое приятное разнообразие – потому что действия их таковым не блистали. Враги исправно одерживали победу – посредством оружия или клеветы, смотря по ситуации, – но итог оставался неизменным. Не запятнанная ничем супружеская чета (или только овдовевшая супруга, если сочинитель был уж очень наклонен к трагическим эффектам) отправлялась в изгнание, дабы влачить свои жалкие дни, или что уж там полагается влачить, в нищете и бесправии. Однако не тут-то было. В изгнании у несчастной четы неизменно рождался мальчик – разумеется, одаренный всеми мыслимыми и немыслимыми доблестями. Восхитительное дитя подрастало, узнавало тайну своего рождения, проникалось по отношению к врагам вполне закономерной ненавистью, после чего с несомненностью показывало злобным гонителям, в какой цене нынче лихо на развес и поштучно, а также демонстрировало остроту своего клинка – настолько успешно, что в финале обычно в живых, кроме мстительного дитяти, не оставалось никого. Ну что это за роман, если ставший мстителем мальчик не увеличит вдвое размеры городского кладбища?

Неправильный это роман. Но лишенное наследственного титула и имущества семейство Орсит в правильный роман никак не умещалось. Хотя бы уже потому, что родился у Орситов не мальчик, а девочка.

А еще потому, что лишились всего Орситы никак уж не безвинно.

Дед Кэри с раннего детства – или, как обыкновенно говорили в Ниале, еще молочных зубов не избыв – бредил стародавними свободами суверенного княжества. Каких таких свобод не хватало отпрыску знатного дворянского рода, во всю свою жизнь не знавшего утеснений, понять было с ходу мудрено. Тем более нелегко понять, каких свобод недоставало Ниале с тех пор, как княжество лишилось самостоятельности и вошло в состав королевства. Ни одно из присоединенных княжеств не душили поборами и налогами, местных уроженцев не ущемляли в правах, не заставляли насильно перенимать чужие им обычаи. Жизнь текла, как и прежде. Впрочем, если дотошно изучить список свобод и вольностей княжества Ниале, одной в нем все-таки по сравнению с прежними временами недоставало – свободы объявлять войну другим княжествам, когда вздумается. Именно ради ее сохранения Ниале в период Разделенных Княжеств отвергало любые союзы – потому что открывать военные действия пришлось бы уже не по собственной воле, а по уговору с союзниками. Именно эту свободу отнял у Ниале король, присоединивший обескровленное долгой войной княжество к своему королевству. К этому времени от населения Ниале осталась хорошо если треть – и уцелевшие не посчитали отказ от права начинать войну бесконтрольно таким уж большим лишением. Да и с кем воевать – с другими частями королевства? Или с кем-нибудь из сопредельных стран, которые сравнительно небольшому княжеству просто не по зубам? Однако выжженные поля зарастают пшеницей, разрушенные города отстраиваются заново, обезлюдевшие дома заселяются вновь... заселяются теми, кто уже не помнит, что такое война, но отлично помнит, что их предков лишили права ее начинать. А что может быть притягательнее запретного, заманчивее отнятого?

Юнцы, помешанные на старине, – дело обычное. Чем же и бредить юности, как не древностью? Куда хуже, когда время пытаются и в самом деле повернуть вспять, и уже не юноши, а люди взрослые. Деду Кэри, Лорну, когда он ввязался в заговор, было уже хорошо за сорок, его сын Иллер был уже два года как женат и уже лет пять как пытался образумить неугомонного отца. О заговоре Иллер, понятное дело, не знал ничего, но взгляды отца для него не были тайной – и он их ни в малейшей малости не разделял. Оба Орсита, старший и младший, были люди неподатливые, но способные уважать взгляды друг друга. Однако знай Иллер о том, что его отец подался в заговорщики, навряд ли его уважения хватило бы на такой случай. Тянуть Ниале назад, во времена всеобщей резни? Да Иллеру бы и в страшном сне не приснилось такое безумие! И уж тем более безумие – надеяться, что заговор горстки местных аристократов успешно перерастет в мятеж, мятеж – в победоносную войну и Ниале отделится от королевства! Такое случается, если государство стоит на грани развала – но не при сильном правлении в благополучной стране.

Заговор окончился вполне ожидаемым образом – неожиданным его исход был разве что для самих заговорщиков. Они и ахнуть не успели, как все было кончено. Самых рьяных казнили, остальные отделались лишением дворянства и всего имущества и запретом на ношение оружия по мужской линии до седьмого колена включительно. Иллер мог бы доказать свою непричастность и сохранить хоть что-то – но он не стал отрекаться от отца и вместе с ним потерял все.

Он ни словом, ни взглядом никогда не попрекнул отца в том, что по его вине Орситы оказались бездомными бродягами, лишенными средств к существованию. Будь Иллер персонажем правильного романа, тут-то бы ему и поднять знамя заговора в ответ на утеснение – но он не был персонажем романа и не считал, что клан Орситов пострадал ни за что. Влачить дни в нищете – или, говоря человеческим языком, осваивать ремесло побирушки – Иллер не собирался тем более. Есть на свете и другие ремесла. И будь ты хоть бывший дворянин, хоть бывший королевич – но когда на руках у тебя отец с матерью и жена с новорожденной дочерью, горделиво голодать совесть не позволит.

Иллер не мог податься в наемники, не мог сделаться учителем фехтования. Он не мог наняться даже слугой – потому что не владел ни одним из тех умений, которые слуге просто необходимы. Кто же мог знать заранее, что они понадобятся! Это ведь только судьбе одной известно, что за знаки она вырезала на бирке с твоим именем... а знать бы загодя, ничего бы не пожалел, чтоб своей рукой их исправить... вот этой самой рукой, которая так ловко в детстве вырезала из дерева затейливые фигурки...

Этой самой рукой Иллер себе новую судьбу и вырезал – а что не по бирке именной, а по пуговицам деревянным да костяным резьба пришлась... так ведь кто их знает, бирки с участью, на что они похожи.

Не золото с камнями драгоценными – дерево и кость, а все-таки пуговицы затейливые – товар хоть и не самый дорогой, но и не дешевый. Какая сельская красотка не захочет к празднику нарядное платье обновить таким украшением? Хватит и на еду, хватит и жене на шелк-бисер, чтобы новые пуговицы с хитрым узором сделать. Если в две пары рук работать, хватит и на право сдать экзамен в гильдию – а если вы вдвоем мастера гильдейские, а товар в городе сбываете, то цена ему уже другая. Можно и угол свой снять, а там, глядишь, и мастерскую открыть с вывеской. Орситы никогда не сдавались в бою, всегда сражались до последнего – и Иллер не стал сдаваться нищете.

Достаток пуговицы подарили хоть и скромный, но надежный. Мастерская Иллера пользовалась доброй славой. Все городские модницы наперебой старались заказать что-нибудь с выдумкой да попригляднее – ведь кому и понимать в изяществе, как не дворянину, пусть и бывшему!

Работали новоявленные пуговичники, не разгибая спины.

«Работаем, Кэри, работаем!»

К девяти годам Кэри шила шелком и бисером не хуже матери, к двенадцати освоила резьбу не хуже отца. Она гордилась званием подмастерья – куда больше, чем дворянским происхождением, о котором горазд был поговорить дед. Малышка Кэри деда с бабушкой любила – но сетовать вместе с ними об утраченном у нее совершенно не получалось. Да и вообще сетования были не по ее части. Вот утешения – дело другое. А что может быть проще, чем утешить стариков? Это ведь так замечательно, что у них не внук, о котором они мечтали, а внучка! Конечно, замечательно – внуку под страхом смертной казни нельзя было бы и в руки шпагу взять, но Кэри-то девочка, а не мальчик, ей никакой закон не запрещает брать уроки фехтования! Хотел дед видеть ребенка Иллера искусным фехтовальщиком? Конечно, хотел. Так отчего бы и не порадовать его фехтовальными успехами? Тем более что фехтование Кэри так легко дается... это куда веселее, чем школьные уроки, и ничуть не труднее... хотя уроки – это тоже весело, особенно уроки магии. Учитель магии говорит, что у нее большие способности. Мама говорит, что нельзя зарывать талант в землю. Отец говорит, что лишних знаний не бывает, а в столичном университете есть отделение, на котором женщины учатся. Дед говорит, что отродясь в семье Орситов не было магов и тем более магичек, но уж лучше магия, чем пуговицы. Бабушка говорит, что в столице женихи не здешним чета. А Кэри с ужасно взрослым видом говорит, что всему свое время. Ей очень хочется повидать мир, поступить в университет, выучиться магии всерьез – и очень не хочется расставаться с семьей... но это потому, что она маленькая – а вот когда она вырастет совсем большая...

Все было решено, все запланировано.

Все пошло кувырком.

Иллер никогда не чванился прежним своим дворянством, но и не скрывал его. Кто же знал, что найдется заезжий наглец, способный над этим поглумиться! Безмозглый дворянчик, не сделавший в своей жизни ничего толкового, даже пуговицы. Как же издевался он над родовитым пуговичником, лишенным титула! Какими оскорблениями сыпал, удваивая их и утраивая, когда понял, что пуговичник отвечать на них не станет и вызова на поединок не примет! Еще и сулился палками прибить за трусость, если пуговичник не придет в назначенное время в урочное место скрестить со своим оскорбителем шпаги! Не придет – значит, и вправду был дворянин, да весь вышел, один ремесленник остался, а ремесленнику не удары шпаги, а палочные удары полагаются.

Замечательный выбор – быть избитым высокородным подонком или взять шпагу в руки и лишиться головы.

Кэри и в мыслях не держала предоставить отцу выбор.

Вот только не станет заезжий оскорбитель с женщиной драться. Засмеет только пуще.

А кто ему скажет, что дерется он с женщиной?

Да внешность и скажет.

Как ни переодевай Кэри, как ни перетягивай грудь, за мальчика она в свои семнадцать лет ну никак сойти не могла. Но ведь внешность – дело поправимое. Магов хороших в городе довольно, и почти любой из них способен наложить заклятье, которое заставит кого угодно принимать девушку за юношу. В романах и не такие чудеса творятся, милостивые государи.

Но в романах чудеса не начинают чудесить.

Дворянчик не усомнился, что перед ним сын пуговичника, – откуда ему было знать, что у Иллера не сын, а дочь. И сын или брат младший вправе заменить вызванного в поединке, если оскорбитель намного его младше – а наглец был младше Иллера этак раза в два. Кэри с ним управилась запросто. Убивать не стала – просто вволю потешилась. Под конец незадачливый обидчик не просто извинения принес – в ногах был валяться готов, умолять, чтобы никто никому никогда ничего о дуэли этой не рассказывал – не приведи боги, узнают люди, что сынок какого-то пуговичника его этак отделал.

И вот тут и начались чудеса вокруг чудес.

Надеть на себя мужское обличье Кэри удалось с легкостью, иллюзии и вообще легко накладываются на реальность. Зато снять его оказалось не просто трудно – невозможно.

Поторопилась Кэри с иллюзией, поспешила – лишь бы успеть, лишь бы отец не узнал, что дочка надумала, пока она с дуэлью не разберется. Не стала долго по магам бегать, искать самого подходящего – зашла за накладным обличьем к тому, что жил поближе. А маг оказался таммером. И вдобавок он и знать не знал о магических способностях девушки – а она и знать не знала, что осведомить при наложении иллюзии о них нужно обязательно. Маг – таммер, Кэри – ниален с еще не упорядоченными серьезным обучением способностями... и что хорошего можно ожидать от сочетания разнородной магии? А Кэри еще и амулета не сняла – она его никогда не снимала. Старый амулет, родовой – времен Разъединенных Княжеств... против кого и делали амулет! Именно что против таммерских заклинаний и делали. Если бы чары накладывались против воли Кэри... вздумай она сопротивляться – да от мага песочек бы остался серенький! Но Кэри не сопротивлялась – и амулет не причинил магу ничего плохого. Зато с заклятьем его обошелся по-свойски.

Вцепилась накладная личина в лицо – не оторвешь. И как дальше жить девушке, в которой все видят юношу?

Если бы Кэри превратилась в мужчину на самом деле, может, она и сжилась бы с такой переменой. Но она не стала мужчиной, а только казалась им – казалась так основательно, что хоть в мужские бани зайди да догола разденься, все поклянутся, что парня видели, а не девицу! Самого что ни на есть настоящего парня. И добро бы только обычные люди – ни один маг иллюзию не распознает! Парень перед ним, и все тут.

И если кто-то думает, что девушке, которая любому кажется парнем, оставаясь девушкой, жить легко... пусть подумает еще раз.

Попытки снять иллюзию съели все деньги, отложенные на приданое и на учебу, – услуги хорошего мага стоят недешево, даже если платить за них приходится не полную цену, раз успеха они не возымели. В поисках мага, который все-таки разберется со взбесившейся иллюзией, Кэри продвигалась все дальше от дома и все ближе к столице. Как раз к столице деньги и закончились. Но ведь это еще не повод сдаваться, верно? Орситы не сдаются. Что гласит старая житейская мудрость? «Если хочешь, чтобы что-то было сделано как следует, сделай это сам». Что значит – «я не маг»? У тебя ведь есть способности!

Способности есть, университет тоже есть... денег, правда, нет – но ведь и выхода тоже нет.

Вот так и оказалась Кэри студентом – не студенткой! – столичного университета, а сразу же после того – секретарем и лаборантом профессора Энстре.

Магичка по способностям, дворянка по крови – магии-то на судебные решения в высшей степени наплевать! – вдобавок незамужняя... дважды идеальное решение, вдвойне находка для Щита Меллы.

И... и – что?

И ничего, уважаемые.

Потому что ведь даже и не расскажешь никому, кто ты есть на самом деле. Не поверит никто. Не Кэри поверят, а глазам своим. Еще и решат, что спятил парень, эка жалость. Ну, может, мэтр Эррам поверит. А что толку? Кто ж его согласится с явным и несомненным парнем венчать? И на то, что заклятье Рейф снимет, надежды мало. Он ведь, как и все прочие маги, не заметил его даже. И нельзя, нельзя сейчас тратить силы на снятие иллюзии! Даже и в том невероятном случае, если снять заклятье удастся, сил у мэтра останется столько, что их не на Маятник – на котеныша приблудного и то не хватит. Так и зачем мэтру Эрраму правду рассказывать, зачем попусту душу травить? Все равно что рассказывать смертнику обреченному – мол, есть на твое имя помилование, а все едино тебе помирать, потому что замкнуто оно на замок, а ключ потерян. Расписывать в деталях всю неукусимость локтя? Дать понять, что судьба посмеялась еще более жестоко, чем кажется? Нет, как хотите, а у Кэри язык не повернется.

Еще и потому не повернется, что полюбила она Рейфа Эррама с первого взгляда – словно вспышка молнии выхватила его лицо из мрака. Единственное. Неповторимое.

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ВАША ТЕЩА. Глава 6.

Бывает ли любовь с первого взгляда? Еще как бывает – если со второго подтверждается.

И со второго, и с третьего, и с какого угодно взгляда Кэри влюблялась все сильнее и все безнадежнее.

Горло то и дело сжималось, дыхание замирало, перед глазами все плыло, в ушах стоял звон. От смущения своего и растерянности Кэри несла что-то совсем уж несусветное, ляпала дурацкие вопросы невпопад... каким же балбесом и неучем должен мэтр Эррам полагать незадачливого профессорского секретаря! Небось еще и думает, с какой радости профессор держит при себе законченного болвана – неужто поумнее никого не нашлось! Наверняка думает, только виду не подает. Наоборот – стоит Кэри его послушать, и ей кажется, что она и в самом деле умная и способная. И если она только постарается, все у нее получится.

Конечно, получится... а что тут трудного? Первую и единственную любовь свою своими, почитай, руками убить, помочь ему выжечь себя самого насмерть... должно получиться, Кэри, старайся, ты же умница. Ты же отлично понимаешь, что, если Рейф с Маятником не справится, ему все одно умирать придется. Вместе со всеми, вместе с тобой, вместе с жителями Меллы, где бы они ни были сейчас...

Если он не справится, их нигде не будет, никого и ничего больше не будет – так что уж изволь постараться на совесть, Кэри Орсит, сделай все, что можешь и не можешь, чтобы не напрасно Рейф погиб, чтобы не зазря себя дотла выжег... сделай так, чтобы он смог отразить Маятник... чтобы все были... все чтобы были, а его не было...

Работаем, Кэри, работаем...

Как же глупо все сложилось. И как страшно.

Утро выдалось теплое, но ветреное, неспокойное; рваные облака быстро бежали по небу. Однако в самом скором времени развиднелось, ветер начал утихать и задолго еще до полудня унялся окончательно. Наступившее безветрие обвело городскую стену сомкнутым кольцом тишины – ни шелест листвы, ни шорох травы не нарушали ее. Затих и город в ожидании Маятника. И ведь, казалось бы, глупость какая – бросать все дела оттого, что через несколько часов то ли настигнет тебя гибель, то ли нет, и сидеть сложа руки – ничего ведь не изменится от твоего сидения, не пройдет смерть мимо только оттого, что ты затаился. Так-то оно так – но и делами повседневными заниматься тоже не получается. И не потому даже, что все из рук валится, а потому что не получается, и все тут. Нет ничего хуже, чем ждать, – особенно если поделать ничего не можешь. Ждать, не зная ничего. Бывает, верную гибель встречают со спокойным мужеством и ясной душой – но незнаемое томит. Ждешь, сам не зная толком, чего именно, а потом уже и не понимаешь, а ждешь ли... пока не минует полдень, пока не сойдет со Смотровой башни новый маг и не скажет, что угроза миновала, ни к чему сердце не лежит. Затих город, замолк – только немногие тихие звуки робко дотрагивались до тишины и снова прятались.

До Рейфа и Кэри на Смотровую башню они не доносились. Тишина была такой огромной, что даже шепот, даже шорох заполнял ее всю и тоже становился огромным.

– Полдень скоро, – произнес Рейф, не глядя на Кэри. – Шел бы ты домой... пора уже.

Хоть и трудно тебе идти – едва до башни дохромал, – а все-таки лучше бы тебе сейчас уйти...

– Разве я вам мешаю, мэтр?

– Нет, – покачал головой Рейф. – Просто это будет очень... некрасиво. Не стоит тебе на такое смотреть...

Некрасиво – это не то слово. А какое слово будет «то»? Какое слово нужно, чтобы сказать: «Я не хочу умирать у тебя на глазах, парень, – тебе и без того несладко»?

Теперь уже настал черед Кэри головой качать.

– Если все кончится плохо, не будет никакой разницы, видел я что-то или нет, помнить мне все равно доведется недолго. А если все-таки все получится... лучше, чтобы я был здесь.

Смотрит, головы не опуская, глаз не отводит – и такая мольба в голосе: не гони, не лишай права сражаться вместе с тобой, вдруг вдвоем у нас получится лучше и ты уцелеешь... эх, Кэри, будь надежда хлебом, на свете бы не осталось голодных...

– Я так понимаю, что гнать тебя бесполезно, ты все едино останешься? – усмехнулся Рейф.

– Правильно понимаешь.

Солнце уже почти поднялось в зенит. Небо налилось спелой густой синевой, и жара стояла сухая и звонкая. Или это у Рейфа в ушах звенит?

В ушах и в самом деле звенело. Голову слегка вело, сердце билось чаще и тяжелее обычного, как оно бывает, если перебрать бодрящих заклятий, но на сей раз дело было не в них. Рейф и Кэри поработали на славу, и теперь весь он был переполнен силой. Катализирующие заклятья ускоряли действие всех чар до предела, Рейф и не предполагал, что живой человек может вынести что-то хотя бы отдаленно подобное и удержаться в сознании. Конечно, не профессора Энстре надо за это благодарить – вот уж кто на знания свои скупился. Но ведь Кэри умница, ему слово скажи, намекни только, а дальше он и сам домыслит. И трудяга каких мало – бывали у Рейфа добросовестные студенты, и сам он отродясь в лентяях не хаживал, но впервые в жизни он видел, чтобы человек работал с такой исступленной одержимостью. Вдвоем они лихо перелопатили бумаги отсутствующего профессора – при других обстоятельствах им бы за несколько месяцев того не сделать, что было сделано за несколько дней. Когда-то Рейф мечтал совершить переворот в науке – что ж, он достиг своего. То, что они с Кэри за эти дни узнали о возможностях катализа, открывало совершенно новую область для исследований. Рейф мысленно улыбнулся: не всякому студенту доводится наработать на диссертацию еще до того, как он сдаст первую в своей жизни сессию. Умница Орсит... далеко пойдет... и никакой профессор ему не помешает. Нельзя, чтобы помешал...

Рейф гнал от себя эти мысли, стараясь сосредоточиться на своих ощущениях, заранее почувствовать приближение Маятника. Ощущения оказались обманчивы. Неуловимое что-то, прозрачное и невесомое, словно паутинка осенняя, то ли есть она, то ли нет, блеснет на солнце и тут же пропадет вон из глаз – сколько ни всматривайся, не заметишь... а может, и нет ее вовсе, привиделась... своя ли тревога эхом отзывается призрачным – или это неясные пока еще отзвуки подступающей беды? Промельк отсвета, призрак звука – есть ли, нет ли... поди угадай, когда весь мир видится и слышится не таким, как обычно! Сила струилась по жилам Рейфа, наполняла собой – не он, сила сейчас смотрела из его глаз и слушала его ушами. Зрение обострилось предельно, Рейф сейчас мог бы воробья у самого окоема различить и перья на нем посчитать. Каждую травинку в поле за стеной он видел отдельно, очертания их были отчетливыми до хруста. Рейф глубоко вдохнул, пытаясь угомонить зачастившее сердце. Запахи тоже изменились – они были густыми, как студень, вязкими, но при этом совершенно не смешивались между собой. Даже от гранита Смотровой башни на солнце и в тени пахло по-разному. Звуки тоже не сливались – каждый звучал отдельно, и ни один не заглушал другие и не терялся в них. Горизонт слабо, но все же заметно изгибался, где-то за спиной замыкая в круг этот непривычный мир новых, таких ярких красок, линий, звуков и запахов, – а в сердцевине этого мира было ожидание, пустое и гулкое, как комната в заброшенном доме. От этой пустоты напрягалась шея и плечи, словно от чужого взгляда в спину. И еще отчего-то, несмотря на жару, мерзли руки...

– Руки мерзнут... – Голос Кэри был удивленным и непривычно хриплым.

Мерзнут. На жарком полуденном солнце. Почти незаметный знобкий холодок, шершавый какой-то, даже колкий...

– Начинается... – выдохнул Рейф.

Начинается... и уже некогда снова уговаривать Кэри уйти, некогда снова пытаться отсылать беднягу... все уже начинается, уже началось... время замерло, как муха в янтаре, черно-серое и неподвижное в золотых солнечных лучах... замерло, а потом засучило ломкими ножками, расправило прозрачные крылышки, и янтарь треснул, золото потекло прочь раскаленными каплями, прочь, куда угодно – лишь бы скрыться от незримого приближения Маятника...

– Смотри... – хриплый шепот, кто это шепчет – Рейф или Кэри?

Воздух бездвижен, ни ветерка – а дальний лес пригибается, словно под пятой бури... в тишине, в безмолвии гнутся деревья, кустарники – все ближе и ближе... и пригибается трава – в сторону Меллы... пригибается, ложится, стелется под несуществующим ветром – все ближе, все быстрее...

Какой уж тут высверк тончайшей паутинной нити! Не паутинка – снасти, канаты корабельные, и они стонут под напором невидимого шторма, воют от напряжения. Пустота ожидания схлопнулась сама в себя – но взамен ее ничего не пришло, место исчезнувшей пустоты осталось незаполненным, и это зияние было как пролом в крепостной стене... нет – как бойница!

Рейф вскинул руку, и сила его устремилась сквозь эту бойницу навстречу Маятнику.

Элементы заклятий четко и слаженно занимали свои места в кристаллической решетке. Легковесные чары, полимеризуясь, обретали прочность, их длинные волокна сплетались во вторичную структуру... третичную... какой еще маг может с чистой совестью сказать, что видел магическую реакцию – не результат ее, а саму реакцию, сами соединяющиеся элементы? Кто хоть раз не вычислял, а своими глазами наблюдал свободные и занятые энергетические оболочки? Кто созерцал нематериальность материи, ее несуществующий цвет и раскаленную мощь преобразований? И как рассказать, как выразить, назвать, обозначить то, для чего в языке нет слов, – как назвать это яркое, отчетливое, невыразимое, как рассказать этот красный цвет, синий до белизны, на октаву выше зеленого, режуще сладкий, выворачивающий кристаллическую решетку в какое-то немыслимо другое пространство, где она отслаивается чешуйками, оставляя неровный след на струящемся воздухе...

Неровная черта, словно впопыхах нацарапанная ребенком, который еще только учится рисовать...

И незримое жадно слизывает ее, как потеки варенья с блюдечка... пролизывает пустоту в решетке и всхлюпывает, втягивает ее в себя, все быстрее, и перед тем как исчезнуть окончательно, решетка скручивается в бешено вертящийся водоворот...

Остановить проклятие, задержать его? Маятник не бился о кристаллическую прочность заклятий – он пожирал ее, втягивал, всасывал, все быстрее и быстрее... сердце бухало в такт этому кружению, словно бы водоворот издали высасывал и его... эластичная стена полимерных чар выпучивалась в сторону невидимого присутствия медленно, нехотя... вытянулась в гигантскую воронку и лопнула, края чар сворачивались бесструктурными каплями, обрывки заклятий неопрятно змеились, подрагивая, и слипались, точно остывшие макароны, исчезающие во рту неразборчивого едока... пространство липко мерцало, словно киселем обмазанное, и мерцание это мало-помалу обозначило структуру того, с чем сражался Рейф.

Теперь он знал – как никто другой... но знание это уже ничем не могло ему помочь.

То, что возвращалось маятником к Мелле раз за разом, за неимением других слов можно было назвать воронкой, смерчем, водоворотом – и водоворот этот втягивал в себя магию, разум, саму жизнь.

...Тела, из которых выпита жизнь, бездыханные куклы из плоти на мостовой, разбросанные, разорванные...

...Тела, из которых выпит разум, безумные манекены идут по улице и убивают себе подобных, убивают, убивают...

...Тела, из которых выпита магия, беспомощные оболочки с кровоточащими ошметками сознания...

Именно так, а не иначе.

Теперь Рейф знал, отчего не иначе, – но знание это не могло ему помочь.

Самоподдерживающаяся реакция.

Она не остановится, пока в вихревую воронку втягивается все новое и новое сырье – жизни, разумы, силы... вот в этот вот мерзкий крутящийся хобот, нацелившийся на Рейфа, на самое вкусное, что есть вокруг, на Рейфа, в котором мирное тление магической силы разогнано до скорости пламени... Рейф просто полыхает силой, и пожирающий вихрь тянется к нему на жар этой силы, подобно тому как змея находит мышь по теплу ее тела...

Может ли мышь загрызть змею?

Может ли маг сдавить горло воронки, задушить смерч?

Двумя руками мог бы и попытаться – но Рейф отчетливо ощущал свою магию однорукой.

Эта единственная рука была сильна непомерно, как нередко случается у калек, но она была одна, непоправимо и безнадежно одна – и пальцы не сходились на глотке вихря.

У Рейфа была только одна рука – правая, вскинутая в отвращающем жесте, и всем, что еще оставалось от его сознания, он продолжал удерживать ее – а другой руки у него не было, и тела наполовину не было. Половинка тела, половинка разума, половинка магии... Их недоставало, чтобы одолеть смерч, их вообще ни на что недоставало. Мир наполовину померк, поблек, краски и очертания выцвели, сделались плоскими и словно бы нарисованными, звуки сплющились в бессмысленный блин... Держать руку, держать... держать! Пустота ощутимо просвечивала сквозь оболочку зримого, бугрилась под ним, как мускулы под кожей, еще немного, и она прорвет тонкую пленку сущего, и для Рейфа закончится все – и навсегда... Держать... ну и что же, что ничего больше нет, – держать...

Ничего больше не было, только правая рука, и Рейф не знал, не понимал, что его тело сделало шаг назад, не ощущал, что его левая рука уже сдавливает его горло – ведь ее не было, и горла не было... разве можно ощущать то, чего нет?

Можно – если его вдруг хватают, тянут куда-то в сторону и сжимают что есть силы.

Левой руки не было, а теперь она есть, пальцы Кэри вцепились в нее до синяков, и Рейф не может даже оттолкнуть, ведь его держат за левую руку, которая есть, а правая нужна ему, чтобы сражаться, и он не успевает крикнуть, это Кэри что-то кричит до синевы на висках, и губы его шевелятся...

– Не-е-е-ееее-ее-еет!!!

Крик отчего-то запаздывает, не поспевает за движением губ... лицо залито слезами... лицо Кэри, закованное в жесткий полимерный каркас заклятий...

Лицо, которое есть – а сейчас его не станет, потому что Рейф не успел оттолкнуть Кэри, и хобот вихря тянется уже не только к Рейфу – к ним обоим... тянется... и слизывает оболочку из заклинаний...

И Кэри смотрит на Рейфа, а Рейф на Кэри... на это знакомое ему лицо... девичье лицо... такое знакомое – и такое иное...

Не просто знакомое – до мельчайшей черточки то же самое... и при этом до мельчайшей черточки иное.

Девичье лицо – бледное, зареванное, уже не прикрытое от его взгляда ни маской наложенной на него иллюзии, ни еще более плотной маской воспитания и приличий – какое уж тут воспитание, какие приличия на краю смерти! – обнаженное лицо, до самой души обнаженное, разомкнутые в крике губы, распахнутый взгляд – нагой взгляд женщины, у которой отнимают больше чем жизнь...

И столько яростной любви было в этом взгляде, что свирепая нежность рванула наискось сердце Рейфа невыносимой болью – лютой, ослепительной, как вспышка молнии... молнии, выхватывающей из мрака одно-единственное лицо.

Неповторимое.

Незабываемое.

Фактор молнии?

Основной компонент приворотных чар?

Так, кажется, назвал это Рейф в своей диссертации в той, прошлой жизни?

Да кому нужны все и всяческие приворотные чары – ведь лица девушки, удержавшей тебя на краю смерти, ты и так не забудешь никогда!

Неповторимое.

Единственное.

Ты не забудешь его – ведь у тебя теперь есть время, чтобы не забыть, вот только что времени не было, а теперь оно есть. Потому что левая рука у тебя тоже есть, и ты сам у себя теперь есть – цельный, завершенный... У тебя есть вы оба, ты и она, и потому у тебя есть ты... У тебя есть левая рука, Кэри сжимает ее в своей – единое, неразрывное целое, словно по вашим жилам бежит общая кровь... И Кэри взметывает левую руку, в точности повторяя твое движение... И твоя магия, обретя цельность, сжимает свою вторую руку на горле проклятой воронки, сдавливает смерч... и он захлебывается, рвется и издыхает...

И почему-то становится ужасно тихо. Что значит – становится? Ведь и было тихо, ты сам был готов помешаться в рассудке от облепившей тебя тишины. Как же тихо... только Кэри всхлипывает да ветер шелестит травой где-то внизу у стены. Ветер... до чего же хорошо, когда ветер есть и он шелестит. Ветер... и отвесный полуденный зной... и птица какая-то дурная прямо над головой орет... и отчего-то мутит немного и голова кружится. Нет, не «отчего-то» – от слабости... вот теперь можно почувствовать, что тебя на самом-то деле ноги не держат, ощутить, как трясутся и подгибаются колени, как дрожит рука Кэри в твоей руке... Теперь уже можно, теперь все можно, потому что с Маятником покончено... А вот с вами обоими – нет, и можно позволить себе опуститься без сил на горячий от полдневной жары каменный пол Смотровой башни рядом с Кэри, не разнимая рук, и привалиться друг к другу, и сидеть молча, ничего не говорить, просто смотреть на спелую синеву неба, на растрепанную ветром траву, на башенные зубцы, оплавленные, смятые, словно клеклый хлебный мякиш, там, где прекратил свое существование Маятник... Оплавленные, смятые... а это значит, что надо все-таки встать... встать, спуститься вниз и предупредить, чтобы никто покуда и близко не подходил к башне и к примыкающей части городской стены, и уж тем более не касался помятого гранита. Эту часть стены и башни надо будет изъять и захоронить, не притрагиваясь руками, а прежде того – обезвредить от магической накипи, насколько это и вообще возможно. Да тут работы по захоронению и обезвреживанию недели на две, не меньше!

Но Маятника Меллы больше нет.

Наверное, это какая-то неправильная победа. Наверное. Маятник ведь полагается отражать, а не уничтожать. Но чего еще и ждать от неправильных героев...

– Кажется, я знаю, чем мы будем заниматься после того, как повенчаемся, – сипло произнес Рейф.

Маятниками, чем же еще. Не одна только Мелла живет от Маятника к Маятнику – но до сих пор никто не додумался, как их надо уничтожать. А если бы и додумался, не смог бы – чтобы суметь, сначала надо оказаться совершенно непригодным к должности Щита, а потом сделать все шиворот-навыворот, и притом не в одиночку. Женатый маг в одиночку отразил бы Маятник. Влюбленный маг вдвоем со своей девушкой, как оказалось, сумел Маятник уничтожить. Он тоже был завершен – они оба с Кэри были завершены... Просто они оказались завершены иначе. Не так, как полагается.

– Чем не развлечение на медовый месяц... – сорванным голосом отозвалась Кэри. – Главное, не забыть опять сделать все неправильно.

Рейфу не пришлось объяснять, о чем он думал. Кэри его и без слов поняла. Это всегда так, когда любишь, – или только если у тебя все не как у людей, а вверх тормашками?

– И госпожу Эссили с собой взять, – добавила Кэри.

– Обязательно, – согласился Рейф. – Куда же магу без тещи. Без нее бы на самом деле ничего не получилось.

Томален не было с ними на Смотровой башне, она всего лишь рассказала Рейфу, что на свете существует Кэри Орсит, – а могла бы и не она рассказать, а кто-то другой. И тем не менее Рейф знал с той же несомненностью, что и Кэри, что без Томален ничего бы не получилось, – знал какой-то странной частью своей души, той частью, с которой он и сам еще не был толком знаком и с которой ему только еще предстояло познакомиться... той частью души, которая народилась только сейчас, общей с Кэри – на двоих...

Наверное, это неправильное объяснение в любви и неправильное предложение руки и сердца. Наверное. Но чего еще и ждать от неправильных влюбленных...

Не романса же сердцещипательного, в самом-то деле...

Разве что совсем уж неправильного.