Предания Бирейна

Плеск в тумане

Тёплое пламя свечи колыхалось от невидимого сквозняка, бросая пляшущие тени на стены, пол и столешницу и ещё глубже прорисовывая морщины на лице бабули. Старушка ловко подхватила спицей очередную петлю и с лукавым видом оглядела многочисленных внуков, рассевшихся вокруг стола в ожидании рассказа.

С приречного луга доносился отрывистый крик коростеля. Бабуля мельком посмотрела в маленькое оконце и покачала головой:

— Туманная ночь сегодня выдалась.

Она резко потянула за нитку, заставив клубок на полу весело подпрыгнуть. Дремавший на стуле кот тут же оживился и с интересом уставился на пряжу.

— В таком тумане нельзя гулять, — протянул один и внуков, вытирая ладошкой нос. — Заблудишься и дома не найдёшь.

— Так а зачем тебе ночью-то на улицу ходить? — старушка посмотрела на мальчика поверх очков и вдруг задумалась. — А знаешь, что в тумане можно не только блуждать? Умелые люди через него путь коротают…

— Это как? — поинтересовалась младшая внучка, склонив голову набок.

— А вот так, — улыбнулась бабуля.

Она переложила клубок на колени, подальше от кота, и начала свой рассказ…

Во времена, когда речные земли наводняли полчища чудищ, жил в одной деревушке парень. Звали его то ли Таликом, то ли Данеком — никто уже точно не помнит. Будем называть его Талик.

Работать умел, как и все остальные, дурнем не был — одним словом, обычный парень. Вот только была у него привычка странная: любил вставать спозаранку, раньше петухов даже, и уходить рыбачить на реку, когда над водой ещё лежал густой туман.

Вёсла он опускал осторожно, чтобы не выдать себя ни единым плеском. Другие рыбаки тумана опасались: всегда перекликались, колотили веслом о борт — лишь бы не потеряться. Только не Талик. Тихонько отгонит лодку подальше и притаится в самом мареве, среди зарослей камыша. И сидит так часами, молча, покуда солнце туман не разгонит.

О чём он там размышлял — теперь только река ведает.

Зато знал Талик такие затоны, где больше никто рыбачить не решался. А порой и вовсе небылицы рассказывал: мол, мерещился ему в мареве плеск чужого весла там, где и лодки-то быть не может.

Старики, слушая это, только головой качали:

— Не плавай туда, малой.

А Талик знай себе плечами пожимает:

— Так я и не плаваю. Рыбачу только.

В один из дней предупредил он мать, что уплывёт на дальний затон, за четыре притока. Плыть туда — полдня! Далеко, одним словом, зато место уж очень рыбное.

Уплыл он, значит, а вернулся — солнце едва за полдень перевалило. И с полным бортом рыбы.

Мать удивилась:

— Где-то поблизости рыбачил?

— Нее, на дальнем затоне, — ответил сын, выгребая из лодки сверкающие тушки.

— Так ты туда только приплыть недавно был должен!

— Я и приплыл. Нарыбачил быстро — и обратно.

Мать смотрела на богатый улов и недоумевала:

— Туда же полдня пути!

А Талик только плечами пожал: мол, туман стоял, вот и показалось, что далеко…

Так вот, однажды рыбачил он, как обычно, на рассвете, притаившись в зарослях камыша. Тишина, только рыба иногда плещет.

И вдруг как раздастся оглушительный гогот — птицы в лесу подняли перепалку, с ветвей повзлетали, на все голоса давай ругаться, кружить над кронами. А следом — треск сучьев, словно кто-то лес ломает. А деревья там близко-близко к воде подходили.

Талик уже было за вёсла схватился, чтобы убраться от шума подальше, как вдруг к воде человек вываливается. Худющий, окровавленный, одежда изодрана, сам весь в ссадинах. Споткнулся о корень — да так лицом в воду и плюхнулся. Кое-как поднялся, пальцами в ил погружаясь, и уставился на водную гладь — бежать-то дальше некуда.

А грохот в лесу всё нарастает — догоняют его преследователи, чудища те самые.

Говорят, были у них железные головы, железная грудь, а лица — без глаз и ртов. И шли они через лес ровным шагом: ветви ломались, а строй не ломался. Боялись их все вокруг. Как покажутся вдалеке — так никто носа из дому не высунет, не то утащат с собой и съедят в своём логове.

И вот стоит беглец на берегу и понимает — вот-вот сцапают его. Трясётся весь, чуть не плачет. И тут порыв ветра слегка развеял марево — видит он неподалёку лодку, а в ней Талика, во все глаза смотрящего на несчастного.

Треск сучьев уже совсем рядом раздался. Среди ветвей солнечный луч от железной башки отразился. Видит Талик: чудища разделяться начали, со всех сторон беглеца окружают.

И поднял он весло — убраться подальше, чтобы и его с собой не забрали. А беглец быстро в воду шагнул и руку протянул:

— Помоги… — прошептал он тихо-тихо, так что Талик едва разобрал слова за шумом.

Несчастный сделал один шаг, другой, всё глубже заходя в воду, спеша к спасительной лодке. Талик только головой мотнул и оттолкнулся веслом от коряги — тихо, без единого плеска.

Нельзя спасать того, за кем лесные чудища вышли на охоту. Никто в деревне не даст такому человеку кров. А кто ему поможет — тому беды ждать остаётся: и его самого сожрут, и всю семью. Только головёшки на месте дома останутся.

Беглец встал как вкопанный, глядя, как лодка уплывает в туман. Вода ему уже до груди доходила, сам трясётся от холода и обречённо смотрит вслед Талику. А на берегу уже жуткие силуэты проступили, столпились у кромки, не решаясь в воду зайти — потонут же или заржавеют.

Талик знай себе грёб дальше.

Да только вдруг услышал позади тихий плеск весла — и обернулся.

А там — никого, кто грести мог бы.

Чудища озирались, но беглеца пока не видели — туман и камыши его укрыли. Тот снова уставился на Талика и раскрыл рот, собираясь умолять. А Талик только поморщился — не любил, когда тишину нарушают. Быстро прижал палец к губам и махнул рукой: подплывай, мол, залезай.

Долго упрашивать не пришлось. Беглец поплыл к лодке, и вот уже Талик помог ему забраться на борт. Тот уж было схватился за спасителя, благодарить хотел — а Талик только знаком велел ему молчать, взялся за весло и погрёб, тихо-тихо.

Только туман впереди стелется, белый, как молоко, и густой.

Минуты не прошло — скрылась лодка от преследователей.

А впереди, из зарослей камыша, снова послышался едва различимый плеск. Талик прислушался и направил лодку туда.

Плывут они в непроглядном мареве, только стебли о борт с тихим шелестом трутся. И снова плеск — уже чуть дальше, с самой стремнины. Подивился Талик: кто ж на середину реки в такой пелене выплывает? И направился следом.

Вот только вокруг всё тянулись заросли, а никакого течения и в помине не было.

Что ж за наваждение, подумал Талик. Он же эту реку с детства знает — камыши вдоль самого берега тянутся, никак не до середины реки…

Да только некогда ему было раздумывать. Впереди опять плеснуло. Талик налёг на вёсла, стараясь нагнать невидимого лодочника, — и вдруг заросли наконец разошлись.

Вот только никакая это была не стремнина, а протока. Узкая, но чистая, без камышей.

Талик чуть весло не уронил — никогда он этой протоки не видел, хотя всю реку исходил вдоль и поперёк.

Спутник его совсем озяб, сжался на дне лодки. Только зубы стучат. А Талик гребёт и гребёт дальше, вслед за невидимым лодочником. Как ни налегал на вёсла — так и не сумел его настичь, хотя уверен был, что совсем рядом слышит плеск. Только единожды впереди проступил смутный силуэт — да тут же растаял в тумане.

Огляделся Талик по сторонам. И нахмурился.

Прямо над ним ива нависает, со стволом, расщеплённым молнией.

Хорошо он это дерево знал. Росло оно над крохотным прудом, куда деревенский ручей впадает. И куда с реки ну никак не попасть. А тут на тебе — ивовые плети по лицу скользнули и тут же потерялись в мареве.

Впереди опять плеснуло весло.

Тут уже и беглец голову поднял. Схватился скрюченными пальцами за борт, круглыми глазами озирается, рот от испуга раскрыл. Талик только головой мотнул: мол, молчи дальше.

А потом на воду глянул — да ведь плывут-то они уже против течения, хотя до этого сплавлялись вниз по реке…

Не успел он об этом подумать, как плеск невидимого весла снова прервал мысли.

Плыли они всё дальше, а Талику всё спокойнее на душе становилось.

Да вот за очередным плеском вдруг рокот по реке прокатился. Аж туман задрожал.

Вцепился Талик в весло сильнее: знал он, что так твари железные трубят, когда на охоту выходят. Снова гул зазвучал — низкий, протяжный, аж в самую душу проникает.

Беглец подскочил в лодке — та даже раскачиваться начала. Озирается, губа трясётся. Да только не видно в тумане ничего.

И тут голос зазвучал. Близко совсем — пару раз веслом взмахнуть. Это одно из чудищ к Талику обратилось:

— Золото по самый борт насыпем! Только дай знать, где вы.

Замер Талик. Весло из воды достал и поперёк лодки положил, чтобы не выдать себя. А течение пусть само несёт куда угодно.

— А не выдашь того, кого подобрал, — так мы взамен к тебе домой пойдём!

Беглец мелко головой затряс, умоляя не выдавать. Вот только Талик и не собирался — не любил он, когда над рекой громко орут.

— Мать твою достанем! Сестру с братом! — рёв совсем рядом раздался, аж гладь рябью пошла.

Беглец дёрнулся и чуть не заорал от страха — Талик вовремя зажал ему рот ладонью. Проскользили они мимо, не издав ни звука.

Только плеск чуть впереди повторился.

— Талик! Это ты? — снова раздался голос. И такой знакомый-знакомый, только никак Талик не мог понять чей. — А ну ответь! Ты ведь на дальнем затоне был? Где там заходить надо?

И тут уже Талик открыл рот — кому, как не ему, это было знать? Лучшим рыбаком в деревне с того заплыва стал. Уже слова почти полезли из горла, как вдруг спохватился: это ж твари железные его за нос водят.

Никто из друзей не стал бы спрашивать его об этом в тумане — все они марева боятся.

Так и промолчал Талик, оставляя преследователей позади.

Только весло снова плеснуло поодаль.

Так и плыли они, пока чудища окончательно не стихли позади. Только серая речная гладь да пелена со всех сторон.

Талик грёб не спеша, а беглец сидел на дне лодки, обхватив руками колени. Молчали. Только плеск весла впереди время от времени нарушал тишину.

И вот заметил Талик, что снова плывут они по течению. Всё быстрее и быстрее несла их река — пока туман наконец не расступился и неподалёку не показался причал.

Солнечные лучи легли на Талика и его спутника — тот наконец дрожать перестал. А кровь ещё раньше водой смыло, теперь даже на приличного человека стал похож.

Талик огляделся — и увидел необозримую водную гладь. Дальний берег где-то далеко в дымке терялся.

Подивился он про себя: когда они успели из узкой протоки на большую реку выплыть? И направил лодку к причалу.

А когда подгрёб поближе — разглядел яркий флаг на каменной башенке. Ещё несколько взмахов веслом — и открылась улочка, ровная и аккуратная. Потом — площадь, а на ней небольшая статуя.

Нос лодки стукнулся об опоры причала.

Талик сидел, разинув рот.

Потому что знал этот городок и бывал в нём раньше, на ярмарке. Ехать до него по суше несколько дней. А вплавь и того дольше — вверх по течению могучей Сереглави надо грести.

Беглец тоже ошарашенно смотрел на статую. Протёр глаза — та не исчезла. Покосился с удивлением на спасителя и выбрался на берег. Талик последовал за ним — раз уж в городе оказался, чего бы не погулять?..

Целый день они гуляли. Потом спасённый горячо поблагодарил Талика и отправился в дальнейший путь — куда именно, парень не спрашивал.

К вечеру вернулся он к причалу. Начал лодку отвязывать — и увидел на другом конце пристани другой челн. В нём сидел сгорбленный человек, спиной к Талику. Весло лежало поперёк лодки.

А на реку уже опустился вечерний туман, укрыл незнакомцу голову и плечи.

Что-то смутно знакомое почудилось Талику.

Сделал он шаг к лодочнику, другой. А человек, не поворачиваясь, протянул к нему руку ладонью вверх.

Замешкался Талик, не понимая, чего тот хочет. Полез в карман — и нащупал одну-единственную мелкую монетку.

А когда поднял глаза — от лодочника и след простыл.

Только туман на его месте клубился.

Подивился в очередной раз Талик. Подошёл к тому месту, где лодка стояла, да опустил монетку в воду. Тихо, аккуратно, чтоб ни единого плеска.

Упал медный кругляшок в водную толщу.

И только весло плеснуло где-то вдалеке.

— Бабушка, а как он домой вернулся? — тоненьким голоском спросила младшая внучка.

— А чудища его семью схватили? — затаив дыхание, произнёс внук.

Кот, заметив, что хозяйка отвлеклась, тут же протянул мохнатую лапку к клубку — но старушка вовремя успела переложить пряжу на стол.

— Вернулся он, не беспокойтесь, — она накинула ещё одну петлю на спицу. — И твари железные его так и не нашли…

Домой Талик три дня добирался — тем же путём, которым раньше с ярмарки возвращался. Мать уже едва на ногах от беспокойства держалась — боялась, что не увидит сына никогда. А он как ни в чём не бывало привязал лодку и пошёл домой.

С тех пор так и продолжил уходить по утрам в туман. Слышал иногда плеск невидимого весла. И если шёл за ним — всегда находил новые пути. Сначала протоки выводили его к рыбным местам. Или открывались безопасные обходы мелей и водоворотов.

А потом кто-то попросил ночью через реку провести. Талик согласился. Следом другой путник попросил помочь — и снова вынесла лодка его далеко-далеко от того места, откуда они отчалили. А затем стали просить перевезти всякое: письма, котомки с добром, людей.

Чудища не раз пытались его преследовать — да только не могли ни в воду вступить, ни туман преодолеть.

Годами так возил Талик всех через пелену. Попадались ему и такие, по ком давно виселица плакала, — но ему было всё равно, кого везти. Только бы туман лодку укрывал. И тишина стояла.

Бывало и иначе. Выведет Талик лодку в туман, опустит монетку — а вокруг тихо. Ни плеска, ни шороха. Тогда разворачивался и грёб назад. Сколько ни сули ему золота — второй раз в ту ночь не пробовал.

Годы прошли. Талик семью завёл, потом и поседел. Но так и не прекратил дружбы с туманом — по-прежнему любил в утренней тишине время коротать.

Однажды снова услышал он тихий плеск и направился следом.

И вывела его протока к небольшой лачуге, стоящей среди камышей. Чуть поодаль на шесте висела склянка с болотным светлячком. А рядом женщина ряску с воды ситом собирала и раскладывала сушиться на ближайшем камне. Не старая она ещё была, но и не девица уже давно.

Увидев тихо причалившего Талика, женщина подняла голову и спросила:

— Давно он тебя водит?

Талик удивился, глядя на незнакомку:

— Кто?

Женщина оглядела гостя с ног до головы и усмехнулась:

— Похоже, давно.

Талик сошёл на берег, а она жестом пригласила его в хижину. Там и поведала, что у незримого лодочника имя есть — Вирел, Шепчущий в Камышах.

— Не каждому он дорогу показывает, — рассказывала она, вороша сухую ряску.

— Почему мне показывает?

Женщина пожала плечами.

— Может, потому что ты молчать умеешь. А может, потому что однажды пошёл следом.

Долго беседовал Талик с этой женщиной о Хозяине Тумана и только под вечер уплыл домой.

А дороги к ней больше так и не нашёл.

Много лет ещё Талик уходил в туман. Лучше всех знал, как дорогу найти. Беглецам всё так же скрываться помогал. Пока однажды из тумана больше не вернулся.

— А что с ним стало? — спросил внук.

Бабушка пожала плечами:

— Да и не знает никто. Одни говорят — утонул. Другие — сбежал от железных чудищ подальше. Третьи — что состарился и умер где-то далеко.

Старушка закончила ещё один ряд петель и придирчиво оглядела вязанье. Кот лениво приоткрыл глаз, надеясь, что хозяйка когда-нибудь отвернётся и уступит ему заветный клубок.

— Но с тех пор речные проводники говорят, что и по сей день Туманник иногда открывает дорогу. Если в густой пелене слышишь впереди одинокий плеск весла — не кричи. Не спрашивай, кто там. Просто опусти монетку в воду. И греби следом.

Серебристая нить

Речной баркас неспешно скользил по воде. По берегам тянулись золотистые поля, сменяясь тенистыми лесами и уютными деревушками.

На носу устроилась женщина с двумя детьми. Ребятишки глазели по сторонам, наперебой обсуждали всё увиденное, тыкали пальцами и то и дело едва не свешивались за борт — за что мать сурово их окрикивала. Чуть поодаль сидел купец, окружённый поклажей. Он время от времени поглядывал вперёд и нетерпеливо хмурился. У другого борта расположился убелённый сединой старик. Он лениво щурился на солнце, будто никуда не спешил, а на губах его блуждала лёгкая улыбка. Остальные пассажиры разбрелись по палубе кто куда.

Купец снова заёрзал, посмотрев на почти неподвижную воду.

— Так мы до вечера не доползём, — пробурчал он. — Ни ветра, ни течения.

Несколько пассажиров обернулись. Юноша в простой рубахе тяжело вздохнул.

— Домой бы потом вернуться… — протянул он, с тоской глядя назад.

— Что, тяжело из родной деревни уезжать? — неожиданно подал голос старик.

— Угу… На заработки вот подался, — грустно отозвался юноша. — Вернусь ли потом обратно?..

Купец едва заметно усмехнулся, но промолчал. Старик прищурился.

— Домой-то вернёшься, — проговорил он. — Только домой мы всегда возвращаемся немного не теми, кем были до отъезда.

— Как это? — звонко спросила девочка с носа баркаса, с любопытством разглядывая старика.

Тот улыбнулся.

— Река никогда не течёт вспять. Как и жизнь наша. Все мы понемногу меняемся.

Он ненадолго задумался. Пассажиры притихли, ожидая продолжения. Даже купец больше не ёрзал.

Старик посмотрел на женщину с детьми, потом перевёл взгляд на медленно текущую за бортом воду.

— А Матерь Рек, говорят, лучше других знает, как далеко может унести человека течение. И что порой приходится отдать, чтобы найти дорогу обратно.

Когда-то жила в здешних краях женщина. Илва звали. Деревушка её тоже на берегу речки стояла — теперь уж никто и не помнит, какой. Волосы у Илвы были тёмные, цвета спелого каштана. И был у неё сынок по имени Ярек, шести лет от роду.

Жили мать с сыном душа в душу. Куда муж Илвы пропал, никто уже и не знает — может, Утопный Царь забрал, а может, твари железные в лес утащили. Так и остались они вдвоём. Илва для всей деревни сети рыбацкие плела да целебные травы собирала, а Ярек играл с другой ребятнёй и матери помогал, сколько мог. Как-то привезла ему Илва с ярмарки деревянную лошадку — Ярек её больше всех игрушек любил.

В тот год Тарен Вздыбленный Поток не в меру разгулялся. Повыходили реки из берегов, затопили деревни, поля и дороги. А в один из дней ещё и буря поднялась.

И надо же было такому случиться — забыл Ярек свою лошадку на улице. Зацепилась она за сучья коряги у самого дома. Не успела Илва сына за руку поймать, как тот выбежал за порог, а вода уже совсем близко подобралась. Метнулся мальчик к коряге, залёз на неё, уже потянулся за игрушкой — тут налетел ветер, сорвал её с места и швырнул в поток вместе с Яреком.

Закричала Илва, бросилась следом в воду, да куда там. Поток с ног сбивал, а мальчика уносило всё дальше. Побежала мать по колено в воде к лодкам, но пока добралась — Ярек уже из виду скрылся.

Отвязала Илва лодку и помчалась следом. Промокла насквозь, несколько раз едва не перевернулась, но сына так и не увидела. Только когда буря стихла, прибило лодку к берегу возле соседней деревни.

Выбралась Илва на сушу, вся продрогшая, и давай спрашивать местных: не видел ли кто мальчика шести лет? Но люди лишь головами качали.

— Утопный его забрал.

— Не видела, чтобы забрал! — упрямо отвечала Илва и шла спрашивать дальше.

Так целый день она сына искала. Бегала вдоль берега, кричала, звала. Потом снова садилась в лодку, плыла дальше — и опять выходила на берег.

А поздним вечером, у очередной переправы, повстречалась ей старушка. Ходила она вдоль воды и собирала доски, которые разбросал по берегу паводок.

— Чего ты вдоль реки всё бегаешь? — спросила старушка.

— Сына ищу. Тарен унёс, — ответила заплаканная мать.

Старушка подумала, подобрала ещё одну доску.

— Раз унёс — значит, не Утопный мальчика взял.

Илва так и застыла. Впервые за весь день кто-то не сказал ей, что сын погиб.

— А кто может знать, куда его Тарен унёс?

Старуха кивнула на реку.

— Только мать его это может знать.

— Чья мать?

— Потока бурлящего. И всех рек здешних. Лиарена. Попроси её помочь. Только вернуть не проси — река вспять не ходит. Попроси привести тебя к нему.

Илва посмотрела на воду.

— Как она мне покажет дорогу?

— Увидишь серебро на воде — иди за ним. Не зря Матерь Рек Серебристой зовут.

Старушка подхватила собранные доски и пошла прочь, а Илва ещё долго стояла у воды.

Потом опустилась на берег, коснулась реки кончиками пальцев и прошептала:

— Ты тоже мать. Твой сын сегодня забрал моего. Если он жив — приведи меня к нему.

Но река ничего не ответила. Только вода тихо плескалась у ног да ночь окончательно легла на берега.

Сил у Илвы больше не осталось. Добрые люди пустили её переночевать, накормили, обогрели, а на рассвете она снова отправилась искать сына.

Выгребла на самую середину реки. Солнце ещё не взошло, тучи сгустились — всё вокруг серое, тусклое. Никакого серебра на воде.

«Видать, из ума выжила та старуха», — с горечью подумала Илва.

И тут впереди что-то блеснуло, будто просвет в облаках отразился. Потом, чуть дальше, ещё раз.

«Наверное, луч пробился», — решила Илва, но всё же погребла туда.

Так и поблёскивала вода впереди, пока на слиянии с другой протокой не увидела Илва дом, затопленный почти по самую крышу. А на крыше скорчились два силуэта — взрослый и ребёнок.

Сердце у неё так и забилось. Налегла Илва на вёсла, уже представляя, как обнимет Ярека. Но когда подплыла ближе, увидела старика, прижимавшего к себе девочку. Оба промокли, продрогли и дрожали от холода.

Услышал старик плеск, повернул голову.

— Помоги, добрая женщина! Второй день тут с внучкой сидим, вода заперла!

И девочка подняла на Илву заплаканные глаза.

Задумалась та. Зачем река привела её сюда? Она ведь сына просила!

Но и бросить несчастных не смогла.

Помогла старику с внучкой перебраться в лодку и отвезла их в деревню неподалёку, к родне. «Пока я чужих людей спасаю, Ярек где-то совсем один», — с горечью думала Илва.

По дороге старик выслушал её историю и покачал седой головой.

— Поспрашиваю про твоего сына на всех пристанях, где бываю, — пообещал он.

Оказалось, был он речным торговцем, много плавал и знал людей по всей округе.

Оставила Илва старика с внучкой и отправилась дальше. Только не везло ей: никто про Ярека не слыхивал, а вода больше не серебрилась. Наконец, отчаявшись, вернулась она в деревню и стала ждать — вдруг торговец привезёт какую весть. А пока помогала местным чем умела: сети плела да целебные травы собирала. Люди её благодарили.

Лето уже за половину перевалило, когда однажды ночью приснился Илве Ярек. Стоит по колено в воде там, где две реки сливаются, и зовёт её.

Поутру отправилась она к ближайшему слиянию.

Добралась — и видит: лежит на воде серебристая полоса, будто солнечный отблеск. Погребла Илва следом. Вскоре вывела её река к другому посёлку. Серебро тянулось до самого берега и обрывалось напротив небольшого дома.

Поспешила Илва туда.

А в доме и вправду ребёнок.

Только не Ярек.

— Мама болеет тяжело, — пожаловался заплаканный малец.

Мать его уже и встать не могла — металась в горячке. А помочь ни ей, ни ребёнку было некому.

Выбежала Илва к берегу.

— Не его я ищу! — крикнула она реке.

Но серебро с воды не исчезло.

А за спиной послышался всхлип — плакал голодный мальчик.

Вздохнула Илва и осталась. Стала выхаживать его мать да за ребёнком присматривать. Не зря же столько лет в целебных травах разбиралась.

Пока женщина поправилась и снова встала на ноги, уже осень подступила. Засобиралась Илва дальше сына искать.

— Куда ты сейчас поплывёшь? Вода ледяная, дожди идут. Оставайся с нами до весны.

Так и пришлось Илве коротать с ними зиму.

Стали они с этой женщиной как сёстры. А по весне, когда вскрылись реки, неожиданно вернулся муж хозяйки. Уехал он ещё прошлым летом на заработки, да в тех краях волнения начались — никак домой попасть не мог. Жена с сыном уже и не надеялись его дождаться.

Выслушал он историю Илвы и удивлённо сказал:

— Я слышал, что ниже по течению после паводка семья мальчика усыновила.

И рассказал, от кого именно это слышал.

Не стала Илва задерживаться. Бросилась в то селение, где жила семья, приютившая мальчика. Да только оказалось, что они давно переехали к родне. А куда — никто не знал.

Долго плакала Илва на берегу. Уже ночь непроглядная стояла, тучи всё небо затянули — ни луны, ни звёзд. И вдруг увидела она на чёрной воде серебристую полосу.

Откуда взяться серебру в такую ночь?

Погребла Илва вдоль мерцающей нити. И вправду привела та к потерявшемуся ребёнку.

Только снова не к её сыну.

Долго потом ходила Илва по рекам вместе с мальчиком, пока не отыскала его родителей. Те горячо её благодарили, а когда услышали про Ярека, оказалось — знали семью, когда-то приютившую чужого мальчика. И подсказали, куда плыть дальше.

Только и оттуда уже семья уехала.

Так и странствовала Илва по рекам.

Иной раз проплывёт знакомым берегом — а там вместо затопленных хижин новые избы стоят. Или увидит весной: на месте сломанных бурей деревьев уже тянутся к солнцу молодые зелёные побеги. А бывало, ступит на причал — и её тут же местная детвора обступает:

— А мы знаем тебя! Ты за мальчиком плывёшь.

Так и плыла история Илвы впереди неё самой.

А серебристая нить всё вела дальше: то к больному лодочнику, то к разрушенной переправе, то к семье, оставшейся без помощи. Ко всем — кроме собственного сына.

Однажды сошла Илва на берег, а там старуха смотрит на неё и вдруг говорит:

— Ты же здесь уже была.

— Нет, — отвечает Илва.

— Была. Только молодая совсем.

Замерла Илва.

И впервые задумалась, сколько же лет скитается по рекам.

Повернулась к воде и крикнула в сердцах:

— Куда ты его унесла?!

А в ответ — только плеск.

— Покажи! — снова крикнула Илва, и голос эхом прокатился над рекой.

Вдалеке показалась какая-то точка. Течение несло её прямо к берегу.

Пригляделась Илва — деревянная лошадка.

Бросилась в воду, выловила игрушку, прижала к груди… и тут же поняла: не та. Другая была у Ярека.

А вода впереди уже серебрилась.

Снова отправилась Илва в путь. И снова привела её река к ребёнку — тому самому, что потерял деревянную лошадку.

Местная детвора, услышав историю Илвы, загомонила:

— А мы слышали про ещё одного человека, которого серебристая нить ведёт!

«Кто-то ещё близкого ищет и найти не может…» — подумала Илва.

— Ты на ярмарке про него поспрашивай!

Только лодка у неё к тому времени совсем обветшала. Доски рассохлись, в щели сочилась вода. До ярмарки плыть неблизко, а починить лодку до неё Илва уже не успевала.

И тут встретился ей в деревне тот самый лодочник, которого она когда-то выходила.

— Что за беда? Отвезу тебя!

Так и доставил он Илву на ярмарку.

Ходила она между торговых рядов, мимо весёлых зазывал и пёстрых прилавков, спрашивала каждого, кто мог хоть что-нибудь знать. Но никто не слышал ни про шестилетнего сироту, ни про речника, которого ведёт серебро.

— Илва! — вдруг окликнул её звонкий голос.

Она обернулась.

За прилавком с глиняной посудой стояла молодая девушка — ленты в волосах, улыбка на лице. И что-то в этом лице показалось Илве смутно знакомым.

— Ты нас с дедушкой спасла. Не помнишь?

И тогда Илва узнала девчушку с затопленной крыши.

Только теперь перед ней стоял уже не ребёнок, а взрослая девушка.

Про речника, плывущего по серебряному следу, она ничего не слышала.

— Дедушка рассказал, что ниже по течению семья живёт. И сын на родителей не похож совсем, хоть они и любят его как родного.

Отправилась Илва к той семье. Да только выяснилось, что приёмный сын давно вырос, сам подался в речники и ушёл куда-то вниз по реке.

Снова пришлось искать.

Однажды буря застала Илву прямо посреди реки. Волны перевернули лодку, и сама она едва не утонула. Вытащили её рыбаки, обогрели, приютили. А лодки больше не было — пришлось остаться у них в деревне, пока на новую не заработает.

Следующей весной один из рыбаков отвёз её к ближайшему слиянию. Говорили, там жили лучшие лодочных дел мастера.

Вышла Илва на причал — и сразу увидела знакомое серебро. Тонкая нить тянулась от самого берега и уходила вверх по другой реке.

Уже хотела Илва просить рыбака, чтобы вёз её следом, как вдруг заметила лодку.

Та шла прямо по серебряной нити.

И шла сюда.

Илва замерла.

Лодка подошла к причалу. Из неё вышел молодой мужчина — высокий, красивый, с волосами цвета спелого каштана.

Рыбак пригляделся к нему и вдруг просиял:

— Так это ты же нам три года назад помог от бури укрыться!

Парень смутился, отмахнулся — мол, благодарить не за что. Серебро его привело.

Илва перевела взгляд на мерцающую воду.

— Знаешь ли ты мальчика-сироту? Шести лет от роду?

Молодой человек удивился.

— Нет.

И словно что-то оборвалось внутри. Сникла Илва, заплакала.

— Никогда я своего Ярека не найду!

— Ярека? — переспросил парень. — Так меня Яреком зовут.

Илва застыла.

Медленно подняла на него глаза.

Сколько же лет прошло?

Она всё это время искала шестилетнего мальчика.

— Сына моего так же звали. Поток его унёс много лет назад.

Теперь уже Ярек смотрел на неё во все глаза.

— Я тоже маму много лет ищу. Илва звали. Только волосы у неё были такие же, как у меня.

Илва опустила взгляд на воду.

Из речной глади на неё смотрело постаревшее лицо, а каштановые волосы давно прорезала седина — тонкими серебристыми нитями.

Рыбак переводил взгляд с одного на другую.

— Так нашли же вы друг друга наконец!

Илва смотрела на сына и никак не могла узнать в нём того маленького мальчика, который когда-то побежал за деревянной лошадкой.

А Ярек смотрел на мать — и, наверное, тоже искал в её лице молодую женщину с каштановыми волосами.

Но всё-таки узнали.

Рассказал Ярек, как чужая семья приютила его после паводка и вырастила как родного. Как из-за волнений им пришлось уехать, а потом переезжать снова. Как, едва повзрослев, он сам стал ходить по рекам и искать мать.

И его тоже повело серебро.

Однажды привело к рыбакам, застигнутым бурей.

Илва посмотрела на человека, который доставил её сюда.

Другой раз — к семье, пережидавшей паводок.

Илва вспомнила людей, которые когда-то подсказали ей дорогу дальше.

А потом серебристая нить вывела Ярека к этому слиянию.

И только тогда Илва поняла: все эти годы две серебряные нити тянулись навстречу друг другу. Переплетались через людей, пристани и реки, расходились вновь — и всё-таки понемногу сближались.

Пока наконец не сошлись в одном месте.

Вечером того же дня спустилась Илва к реке.

У самой воды сидела на камне женщина — тонкая, стройная, с почти прозрачной кожей. Босые ноги она опустила в воду, а длинные серебристые волосы ниспадали в реку и текли вместе с потоком.

Илва сразу поняла, кто перед ней.

Подошла ближе.

— Ты могла привести меня к нему раньше! — в сердцах сказала она.

Лиарена Серебристая подняла прозрачные глаза.

— К кому мне нужно было тебя привести? — тихо спросила она, и голос её журчал, словно вода. — К мальчику, которого унёс Тарен?

Перед глазами Илвы вновь возник шестилетний Ярек — маленький, испуганный, на уносимой потоком коряге.

— Его больше нет, — сказала Матерь Рек.

Илва промолчала. По щеке скатилась горькая слеза.

— Ты просила привести тебя к сыну. Я привела.

Илва посмотрела вверх по течению.

Вспомнила старика с внучкой на затопленной крыше. Больного лодочника. Женщину, которую выхаживала всю осень. Детей, переправы, деревни, чужие дома, где её принимали как родную. Названную сестру. Людей, которые спустя годы узнавали её на пристанях.

А потом — молодого мужчину с волосами цвета спелого каштана.

Она искала мальчика, которого давно уже не существовало. Но пока искала его, сама прожила целую жизнь.

— Значит, эти годы не были дорогой к жизни, — тихо проговорила Илва. — А я всё думала, что только ищу его…

Она повернулась к Лиарене.

Но на камне уже никого не было. Только вода плескалась вокруг валуна, а по тёмной поверхности тянулись тонкие серебристые блики…

Впереди наконец показался причал, а за ним — яркие домики. Купец поднялся и с довольным видом потянулся, поглядывая на поклажу. Юноша молчал, глядя куда-то вдаль. Мать крепко прижимала к себе притихших детей.

— А что значит «я думала, что только ищу его»? — спросил мальчик, всё ещё державший сестру за руку.

Старик улыбнулся.

— Пока Илва искала сына, она всё ждала, когда же снова начнётся её жизнь. А та и не останавливалась.

Баркас уже подходил к причалу. Старик поднялся и посмотрел на пристань.

— А Илва потом вернулась домой? — спросила девочка.

Рассказчик обернулся и искоса взглянул на неё.

— А что теперь считать её домом? Тот, откуда она уехала? Дом Ярека? Или любой из тех, где её теперь ждали?

Девочка не ответила.

Баркас мягко ткнулся бортом в причал. Старик сошёл на берег, и тут же несколько человек двинулись ему навстречу. Кто-то хлопнул его по плечу, кто-то горячо обнял.

Мать с детьми подошла к краю борта.

— Это его родня? — спросил мальчик.

Один из матросов проследил за его взглядом.

— Да вроде нет.

Дорога в Ольшицу

Осенний лес дышал сыростью и прелой листвой. Деревья ещё были одеты в пышную зелень, лишь кое-где тронутой золотом и багрянцем. Но эта зелень казалась потемневшей и словно уставшей — будто кроны только и ждут, чтобы сбросить одеяния и уснуть долгим сном.

Лесной воздух был колким и необыкновенно свежим: он приятно холодил ноздри и врывался в лёгкие чистым потоком. Солнце ярко светило сквозь ветви, но почти не грело.

По узкой тропинке пробирались шестеро путников.

Хмурый солдат наконец дождался увольнения со службы и теперь спешил домой, к семье. На счастье, по дороге ему встретились люди из родной деревни. Двое крепких братьев возвращались с сезонных работ и были довольны: заработок вышел приличным. Супруги средних лет продали в городе урожай ягод и теперь несли малолетним внукам гостинцы. А впереди всех бодро шагал худощавый веснушчатый Марик. Даже ему удалось немного подзаработать, и настроение у юноши было отменное.

К тому же дорогу он знал лучше остальных: его покойный дед когда-то служил здешним лесником.

Марик весело напевал под нос нехитрую песенку:

— Здесь шёл Марик, сын ткачихи;

Далия за ним брела;

Велек побежал вприпрыжку;

Его Илва догнала…

Он завёл её, едва путники вошли под лесной навес, и с тех пор повторял снова и снова. Имена в куплете шли по кругу: за Илвой — Бранек, за Бранеком — Малика, а потом всё начиналось сначала.

Поначалу это развлекало, но когда песня зазвучала в пятый раз, один из братьев не выдержал:

— Может, что-нибудь другое споёшь, Марик?

Юноша обернулся и, не прерывая пения, лукаво подмигнул:

— Следом Дарен поспешил!

— Ха, гляди, он теперь и тебя в свои куплеты вставил! — второй брат поддел Дарена локтем.

Дарен только хмуро отмахнулся.

К счастью, к вечеру монотонный мотив надоел даже самому Марику, и в лесу наконец стало тихо.

Солнце уже клонилось к западу, когда впереди показалась круглая поляна. Между травинками серебрились тонкие паутинки, а влажная трава темнела в длинных тенях. Здесь путники и решили остановиться на ночлег.

Вскоре тонкий дымок костра потянулся к кронам, а в котелке заварился душистый травяной чай. Супруги поделились городскими сладостями, а хмурый солдат, немного оттаяв, глухим голосом рассказал о тяготах службы на чужбине.

На рассвете они снова двинулись в путь. Марик время от времени принимался за свою песенку, заставляя Дарена раздражённо морщиться. А к вечеру они снова вышли на уютную поляну.

Костерок тихо потрескивал, дым тонкой струйкой тянулся к небу. Путники грели озябшие пальцы о горячие кружки.

Женщина из супружеской пары огляделась по сторонам:

— А где Лесек?

Остальные удивлённо посмотрели на неё. Солдат сидел рядом с её мужем. Марик — возле Дарена.

— Какой Лесек? — спросил юноша.

Женщина медленно обвела спутников взглядом. Пересчитала. Вокруг неё сидели четверо.

— Нас же было шестеро, — сказала она.

— Разве? — удивился Дарен.

Он повертел головой — и его взгляд упал на кружку, стоявшую рядом на коряге.

Дарен нахмурился.

Кружка была ничья.

Он протянул руку и осторожно коснулся её.

Чай ещё не остыл.

— Кто-то лишнюю достал, — пробормотал Дарен и пожал плечами.

— Да нет же! — возразила женщина. — Мы вшестером из города вышли!

Спутники озадаченно переглянулись. Её муж вдруг нахмурился и посмотрел на Дарена.

— А твой брат разве с тобой не пошёл?

— Брат? — Дарен хлопнул глазами. — Нет у меня брата.

— Как нет? — вмешался Марик. — Вы же не разлей вода с ним!

— Тогда, наверное, вместе бы и пошли, раз не разлей вода! — пробурчал Дарен.

И осёкся.

Рядом с его котомкой лежала другая. Почти такая же.

Дарен долго смотрел на неё. Потом снова перевёл взгляд на тёплую кружку.

— Чьи же тогда это вещи?.. — прошептал он.

Путники молчали. Ветер тихо шелестел в кронах.

— Здесь шёл Марик, сын ткачихи, — машинально запел юноша, крепче обхватив кружку. — Лесек следом поспешил…

— Какой ещё Лесек?! — грубо оборвал его солдат. — В песне твоей не было его!

Марик осёкся.

— Может, будем на ночлег устраиваться? — предложила женщина.

Но по голосу было слышно: ложиться она не хочет. Как и остальные.

— Марик, как далеко отсюда до деревни? — спросил её муж.

— Какой деревни? — удивился парень.

— До нашей. В которую мы идём.

— А мы разве в деревню идём? — отозвался солдат.

Женщина удивлённо покосилась на него.

— Конечно. Ты же сам искал, кто в ту же сторону идёт.

— Разве? Я же в свой гарнизон возвращался…

— Какой гарнизон, родимый? Здесь до ближайших застав неделя пути! Ты же жену обнять спешил!

Солдат отвёл глаза и стиснул челюсти. Марик нервно сглотнул.

— Я помню, что мы вчера утром все вместе вышли из города…

— Вшестером, — уточнила женщина.

— А шестого звали, наверное, Лесек, — пробормотал её муж. — И шли мы в нашу деревню. Ты помнишь, как зовут твою жену?..

Он посмотрел на солдата — и осёкся. Несколько мгновений мужчина только открывал и закрывал рот.

— Тавис, — подсказал солдат и потёр наморщенный лоб. — Жена… Кажется, Нарена.

— Уже хорошо, — выдохнул мужчина. — А ты что-нибудь дополнишь, Дарен?

Дарен не шелохнулся. Сидел, глядя в свою кружку.

— Дарен?

Никакой реакции.

Марик протянул руку и осторожно коснулся его плеча. Дарен поднял глаза.

— С тобой всё хорошо, Дарен?

Тот непонимающе моргнул.

— Дарен? Какой Дарен?

Пальцы Марика замерли на его плече.

— Тебя так зовут.

Повисло тяжёлое молчание. Женщина поёжилась.

Тавис вдруг резко повернулся к Марику:

— Как там в твоей песне пелось? Где ты имена заменил?

— Здесь шёл Марик, сын ткачихи, — неуверенно начал юноша. — Следом Дарен поспешил…

— Повтори за ним! — приказал Тавис.

Дарен недоумённо посмотрел на солдата, потом всё-таки повторил нехитрый напев:

— Здесь шёл Марик, сын ткачихи, следом Дарен поспешил…

— Всех вставляй! — бросил Тавис Марику. — И будем петь вместе.

Он резко поднялся, выплеснул остатки чая в траву и принялся собираться.

Женщина посмотрела сначала на него, потом — в темноту за пределами костра.

— Ты куда-то собрался?

Марик уже подхватил знакомый мотив:

— Здесь шёл Марик, сын ткачихи, следом Дарен поспешил, Тавис собираться начал…

— Да. И вы тоже, — отрезал Тавис. — Нужно срочно уходить, пока в нас есть ещё хоть капля рассудка.

Женщина поднялась и потянула за собой мужа.

— Талира мужа тормошит…

— Здесь шёл Марик, сын ткачихи,

следом Дарен поспешил,

Тавис собираться начал,

Талира мужа тормошит…

Дарен судорожно повторял за Мариком. Губы Тависа тоже шевелились в такт. Муж Талиры поспешно собирал котомку.

— Адрик вещи все сложил… — закончил Марик.

Талира переглянулась с мужем, и они вместе подхватили мотив:

— Здесь шёл Марик, сын ткачихи,

следом Дарен поспешил,

Тавис собираться начал,

Талира мужа тормошит,

Адрик вещи все сложил…

Собравшийся Тавис уже ждал остальных на краю светового пятна. Супруги подхватили вещи и встали рядом с солдатом. Дарен ненадолго задумался, а потом взял котомку пропавшего Лесека. Марик залил костерок остатками чая.

Темнота сомкнулась вокруг них.

— Тропа там, — Тавис мотнул головой и осторожно выбрался на дорожку. — Громче пойте. Чтобы мы слышали друг друга.

И первым подхватил нехитрый мотив.

— Нескладно как-то, — буркнул Адрик, ломясь сквозь тёмные заросли следом за воякой.

— Некогда было рифму подгонять, — кисло отозвался Марик.

Звёзды едва проглядывали сквозь чёрные кроны. Без тепла костра осенний холод быстро забирался под одежду.

— Адрик вещи все сложил… — проговорил Тавис и спросил: — Как деревня называлась?

— Старая Ивица, — подсказал Адрик.

— В песню её добавь. И веди туда.

— Адрик вещи все сложил,

в Старую Ивицу спешили… — дополнил Марик. — Нам по тропе до старого оврага. На дне будет развилка на юг.

Следующими строками в песню легли и ориентиры.

Лесной опад мягко хрустел под ногами. Над головами тянулась лишь узкая полоска неба — чуть светлее окружающей черноты.

Здесь шёл Марик, сын ткачихи,

следом Дарен поспешил,

Тавис собираться начал,

Талира мужа тормошит,

Адрик вещи все сложил,

в Старую Ивицу спешили,

до оврага по тропинке,

а потом по дну — на юг.

Раз за разом путники повторяли простую песенку.

— Здесь шёл Лесек, сын ткачихи… — вдруг пробормотал Дарен.

— Не Лесек, а Марик! — поправила его Талира.

— Велек мужа тормошит… — продолжил Дарен.

— Какой Велек! — воскликнул Марик. — Не было его в песне!

— И имя мужское, — добавила Талира. — Меня Талира зовут.

— Из Ольшицы уходили… — продолжал Дарен.

— Ты почему поёшь неправильно?! — сорвался Марик и резко остановился посреди тропы.

Тавис, шедший впереди, тоже остановился и обернулся.

Песня смолкла.

— Ну-ка прекратили ругань! — осадил спутников солдат. — Поём правильно и подсказываем, а не ругаем друг друга!

Несколько секунд слышалось только тяжёлое дыхание путников.

Потом Тавис отвернулся. Сделал шаг. Другой. И снова затянул песню.

Остальные нерешительно двинулись следом, подхватывая мотив.

— До коряги по тропинке,

мимо валунов — на юг… — упрямо гнул своё Дарен.

Больше его не поправляли. Только старались заглушить неправильные слова общим хором.

Впереди тянулась сплошная тёмная стена. Лишь изредка звёздный свет выхватывал из мрака шершавый ствол.

— Здесь шёл… Ай!

Марик споткнулся о невидимую кочку и рухнул на четвереньки, больно ударившись коленом. Песня оборвалась. Шедший следом Адрик едва на него не налетел, но вовремя шарахнулся в сторону.

— Тьфу ты…

Марик зашипел, потирая ушибленное колено. Адрик помог ему подняться. Юноша отряхнул ладони и уже открыл рот, собираясь снова запеть.

— Марик! — вдруг донёсся из леса сухой, надтреснутый голос.

Юноша осёкся и повернулся на звук.

— Марик!

На этот раз голос прозвучал ближе. Путники остановились. Тавис напряжённо всматривался в темноту, нащупывая на поясе рукоять боевого топора.

— Ты кто? — строго спросил он.

Талира и Адрик продолжали негромко петь. На их фоне неправильные слова Дарена звучали всё отчётливее:

— Из Ольшицы уходили,

до коряги по тропинке,

мимо валунов — на юг…

— Ты чего застыл там? Давай иди сюда! — снова позвал голос, будто вовсе не слыша Тависа.

Марик неуверенно шагнул к деревьям.

— Не ходи, — приказал солдат.

— Но там же дедушка!

Юноша сделал ещё шаг, но Тавис вцепился ему в плечо железной хваткой.

— Твой дед умер!

— Тьфу на тебя! Разве ж можно людей хоронить раньше времени? — возмутился старческий голос. — Марик, ты зачем с такими якшаешься? Пойдём скорее в сторожку, там хоть тепло и светло!

— Дедушка! — Марик рванулся, но солдат удержал его. — Если бы он умер, я бы помнил, как его хоронили!

— Марик, я была на похоронах, — сказала Талира.

Теперь правильную песню продолжал один Адрик. А Дарен пел всё громче.

— Пой снова! — приказал Тавис. — И ты, Марик!

— Иди сюда, внучок!

Марик молчал. Снова дёрнулся, пытаясь вырваться, и больно стукнулся ушибленным коленом о ближайший ствол. Застонал и машинально забормотал:

— Здесь шёл Марик, сын ткачихи…

— Марик, тьфу на тебя! — сердито окликнул дед. — Ты чего разорался? Замолчи и пошли давай домой!

Марик резко вдохнул, едва не сбившись. А потом запел громче и отступил на шаг. Ещё на один, возвращаясь на тропу. Легонько толкнул Тависа, побуждая идти дальше.

Солдат подхватил песню.

— Из Ольшицы уходили…

Его голос слился с голосом Дарена.

— Нет! Из Старой Ивицы! — визгливо поправил Марик и почти закричал: — До оврага по тропинке, а потом по дну — на юг!

— На юг… — подхватили Адрик и Талира.

Голос деда больше не звучал.

Марик вдруг понял, что дрожит — и вовсе не от холода.

— Дедушка песне научил… — выдохнул он между строками. — Всегда пел, когда мы в темноте по лесу ходили…

— Кого мы слышали? — просипела Талира и тут же продолжила: — Тавис собираться начал…

— Не знаю… Талира мужа тормошит… Пока лес тебе отвечает твоей же песней, дорогу помнишь.

— Из Ольшицы выходили… — выводил Дарен.

Марик передёрнул плечами.

— В лес идёшь — пой, говорил дед. Никогда не сказал бы мне замолчать…

И продолжил петь.

Песня эхом разносилась по лесу и возвращалась к тропе. Тавис оглянулся на спутников, пересчитывая тёмные силуэты. Марик шёл сразу за ним. Дарен напару с соседом по тропе выводил неправильный мотив. Талира и Адрик замыкали шествие.

— В Старую Ивицу спешили… — повторяли четыре голоса.

— Из Ольшицы выходили… — вторили два.

Тавис замер, останавливая группу, и в два шага оказался рядом с Дареном. Тот упорно выводил неправильную песню. Его сосед повернул голову и приветливо улыбнулся в скупом звёздном свете.

— Лесек?

Человек не ответил — только мотнул головой и улыбнулся шире.

Дарен тоже покачал головой.

— Нет! — сказал Адрик, не переставая петь. — Но он же тоже шёл с нами!

— Дарен, это твой брат? — спросил Тавис.

Человек казался ему очень знакомым. Только никак не удавалось вспомнить, кто он такой.

— Так мы же его знаем! — настаивал Адрик, продолжая песню.

— И кто это?

— Из Ольшицы выходили… — тем временем пропел незнакомец.

— Живёт он… ну… там… — проговорила Талира.

— Где?

Она растерянно замолчала.

И тут Тавис понял, что сам больше не поёт. Как и Талира.

Он торопливо затянул знакомый мотив и снова оглядел спутников. Пересчитал.

Кроме него, их снова было четверо. Тавис несколько мгновений смотрел туда, где только что стоял улыбающийся человек.

Никого.

Он вытащил из-за пояса топор и снова двинулся по тропе.

Путники продолжали путь. Время от времени кто-нибудь сбивался с ритма и начинал петь про Ольшицу. Его поправляли. Через десяток шагов сбивался уже другой.

Тавис старательно выводил песню. Спутники путались всё чаще.

Как и он сам.

«Если скоро не покажется овраг, мы все в эту Ольшицу уйдём… Если есть вообще такое место».

Вот Талира назвала себя Велеком. Потом Адрик перепутал Марика с Лесеком. А в следующий раз уже они с Тависом вместе пропели про корягу.

Тавис зашипел сквозь зубы и стиснул рукоять топора.

Это они его сбивают.

Лезвие тускло блеснуло в неверном свете. Талира заметила это, охнула — и тут же сама сбилась с ритма.

Шагов через двадцать впереди показалось что-то светлое.

Путники замедлились.

Тавис осторожно двинулся вперёд, держа топор наготове, пока глаза не различили два крупных валуна у тропы. Между ними застряла коряга.

А сразу за валунами тропинка разветвлялась.

— Вот и дошли до развилки! — довольно проговорил Адрик. — Только где здесь юг?

— Нет, — мотнул головой Марик. — Это неправильный вариант. Нам ещё до оврага идти.

— Ну и где твой овраг?! — злобно прошипел Тавис.

Марик невольно отступил.

Повисло молчание. Даже Дарен перестал петь.

Марик повернулся к нему:

— Дарен, как ты там пел? Напомни, какой вариант неправильный?

Дарен молчал. Талира нервно теребила лямку котомки. Адрик озирался по сторонам.

— Нам же в Старую Ивицу надо, — тихо проговорила Талира.

— Да. До оврага…

— До коряги же! — возразил Адрик.

— Про валуны мы пели, — буркнул Тавис.

— Ну хоть сошлись на том, что нам не в Ольшицу… — пробормотал Адрик.

— Нет, нам в Ольшицу! — вдруг подал голос Дарен.

Впервые за долгое время говорил он твёрдо и внятно.

— В Ольшицу, говорю! До оврага, а потом по дну!

— Вот видишь! — сказал Адрик. — Дарен в овраг ведёт, а мы ведь знаем, что его вариант неправильный!

— Но я помню, что всю дорогу про овраг пела… — возразила Талира.

— И я, — поддержал её Марик. — Я же вам про этот ориентир рассказал. А валунов не знаю.

— А говорил, лес как родной знаешь! — бросил Тавис.

— Знаю. И точно валунов там не было.

Юноша повернулся к Дарену и стиснул кулаки:

— Ты же про корягу пел!

— Нет, — мотнул головой тот. — Всегда про овраг.

Снова стало тихо. Путники топтались на развилке, не решаясь выбрать дорогу.

— А юг здесь где? — спросил Тавис, подняв голову.

Звёзды едва мерцали в кронах и не позволяли понять, куда идти.

— Какой смысл спорить о корягах и валунах, если мы всё равно юг найти не можем! — фыркнул Марик и уселся на камень.

И тут же вскочил — холод обжёг даже сквозь штаны.

— Кажется, с северной стороны мох растёт… — неуверенно проговорил Адрик.

Он подошёл к ближайшему валуну и провёл по нему рукой. Тот бы со всех сторон гладкий. Второй оказался таким же.

— Город в какой стороне? — спросила Талира, оглядываясь.

— От Старой Ивицы — к северо-востоку, — ответил Марик. — Но дорога петляла. Просто по направлению не поймём.

Он снова затянул привычный мотив:

Здесь шёл Марик, сын ткачихи,

следом Дарен поспешил,

Тавис собираться начал,

Талира мужа тормошит,

Адрик вещи все сложил,

в Старую Ивицу спешили…

Громкий треск оборвал песню. Путники шарахнулись друг к другу. Тавис перехватил топор.

— Лесек! — донеслось из темноты за корягой.

— Опять этот Лесек… — пробормотала Талира и тут же начала выводить песню.

— Лесек! — голос прозвучал чуть дальше, с одной из троп, уходящих от развилки. — Сюда!

— Нет среди нас Лесека… — выдохнул Адрик и присоединился к пению.

Дарен вдруг дёрнулся на голос.

— Эй, ты куда? Стой! — Марик попытался схватить его за руку.

Но Дарен увернулся и сделал несколько быстрых шагов. У валунов он обернулся и широко улыбнулся.

— Это же мой брат Дарен!

— Дарен — это ты сам! — прошипел Тавис.

— И брат твой с нами не шёл! — добавил Марик.

— Лесек, пошли давай! С вечера тебя по всему лесу ищу! — позвал голос.

— Пойдём скорее, там выход из леса близко! — Дарен махнул рукой спутникам и повернулся в темноту.

— Дарен, не уходи! — крикнула Талира.

Он сделал шаг в темноту. Потом ещё один.

— Лесек! — снова позвал голос.

Дарен продолжал идти, пока темнота не поглотила его силуэт.

Остальные молчали.

Спустя долгую минуту Марик снова завёл песню. И ступил на другую тропу. Не ту, по которой ушёл Дарен. Талира подхватила мотив. За ней Адрик. Потом Тавис.

И они пошли дальше.

Ноги путников уже едва волочились по земле, когда золотистые лучи коснулись верхушек деревьев. Четверо остановились на краю глубокого оврага. Тропа спускалась вниз и на самом дне разветвлялась.

Марик поднял глаза на золотистые кроны.

— Теперь я по крайней мере знаю, где юг…

И начал спускаться. Талира и Адрик пошли следом. Тавис наконец убрал топор за пояс.

— Здесь шёл Марик, сын ткачихи... — выводили путники, шагая по дну оврага.

…сын ткачихи… — отозвалось эхо.

— Талира мужа тормошит…

…Талира… — снова повторило эхо, смолкая где-то вдали.

— В Старую Ивицу спешили…

…Старую Ивицу…

Перед тем как последовать за остальными, Тавис обернулся.

И увидел его лицо.

А через мгновение уже не мог понять, что именно он увидел.

— Морок тебя забери… — прошептал солдат.

И поспешил за спутниками.

Против течения

Когда над реками ещё не было ветра, всякая дорога вела только к морю.

В первозданном мире царили тишина и покой. Листья неподвижно висели на ветвях. Рожь в полях не колыхалась. Струйки дыма уходили прямо в небо. Туман лежал там, куда его положил Вирел.

Люди жили разрозненными общинами. Одни — в живописных долинах среди гор. Другие — на берегу моря. Третьи — посреди бескрайних равнин. Между ними лежали многие дни, а то и недели пути. Иные и вовсе не знали, что существуют другие народы, и считали себя единственными в мире.

Тяжело было путешествовать в те времена. Потому предпочитали люди сидеть дома и без нужды никуда не ездить.

И выходило так, что в одних краях выращивали золотистую пшеницу. В других добывали белоснежный камень, лучший для постройки домов. А в третьих умели красить ткани в такие яркие цвета, каких больше нигде не видели.

Вот только сидел каждый народ со своими диковинками и не мог поделиться ими с другими.

Смотрела на людей Лиарена. Серебристые волосы струились по её плечам. Жалко ей стало смертных: живут далеко друг от друга, ничего друг о друге не знают, не могут ни встретиться, ни торговать.

И заплакала Лиарена.

Пролились её слёзы на землю сплошными потоками. Заструились по лесам и долинам, вдоль полей и деревушек. Побежали к морю.

Люди выходили из домов и дивились — никогда прежде не видели они, чтобы столько воды неслось по земле единым потоком. Всё ждали, когда вода иссякнет.

Но она не иссякла.

Слёзы Лиарены стали реками.

Малые ручейки собирались в протоки. Протоки впадали в реки. Реки становились всё шире и полноводнее — и одна за другой устремлялись к морю, связывая далёкие земли.

Долго люди смотрели на серебристые потоки.

А потом кто-то заметил, как сухая хворостина плывёт по течению, и догадался связать несколько брёвен в плот.

За плотами появились лодки.

За лодками — баркасы.

И начали люди сплавляться вниз по рекам.

Так у моря наконец узнали про золотистую пшеницу. Там, где росла пшеница, увидели белоснежный камень. А жители каменных городов впервые получили ткани, окрашенные в невиданные прежде цвета.

Люди научились торговать.

А главное — узнали друг о друге.

Лиарена перестала плакать. Смотрела на людей и улыбалась.

А реки всё бежали и бежали к морю.

Люди радовались. Грузили на лодки товары и шли вниз по течению. Показывали тамошним жителям, что изготавливают в их родных краях. Отдавали камень, грузили на баркасы пшеницу — и пытались везти домой.

И не могли.

Река всегда текла только в одном направлении. Вниз легко и непринуждённо уходили суда. А вот вернуться обратно оказалось непросто.

Какие-то умельцы придумали вёсла — и принялись грести. Долго, тяжело, выбиваясь из сил. Нелегко было побороть течение древних могучих рек. Это нынешние реки, укрощённые берегами, можно преодолеть на вёслах. А тогда и самым сильным гребцам приходилось туго.

Другие придумали тянуть корабли с берега. Впрягали скот, и тот тащил суда вверх по течению. А нередко людям и самим приходилось впрягаться.

Поначалу шли сами.

Потом одни стали заставлять других. Понукали, как скотину.

Иные лодки никак не могли одолеть течение. Их разворачивало, опрокидывало, разбивало о камни.

Умирали люди.

Купцы перестали возить товар обратно домой. Многие сплавлялись вниз, а вернуться тем же путём уже не могли. Бросали лодки и шли пешком — долгие недели, а то и месяцы.

Кто-то и вовсе оставался жить в низовьях, навсегда попрощавшись со своими близкими.

Шли годы. В устьях людей становилось всё больше. Поселения у моря росли. А в верховьях народы редели и начали роптать на Матерь Рек:

— Зачем ты отнимаешь наших близких?

Смотрела на это Лиарена и содрогалась.

Не то она хотела дать людям.

Река дала им дорогу.

Но дорога оказалась односторонней.

Увидела Лиарена, что в одной из речных долин лежит густой туман. Белые клочья его касались самой воды.

И пришла она к Вирелу.

— Ты давно позволяешь людям находить тропы. Помоги им теперь находить дорогу через реки.

Удивился Хозяин Тумана:

— Я не только позволяю находить. Я могу заставить и потерять. Нужны ли людям такие дороги?

— Пусть они находят дорогу домой, — настаивала на своём Лиарена.

Пожал плечами Вирел и укрыл густой пеленой протоки и затоны.

Уйдёт лодка в туман — а вынырнет в незнакомой протоке. Или найдёт тайный рукав. Или окажется совсем далеко от того места, где была.

Но всякая вода всё равно текла вниз.

Пугались люди. Терялись. Всё больше судов уходило в туман — и не возвращалось. Никто и не знал, куда уводил их Хозяин Затонов.

Но были и такие, кто научился находить дорогу сквозь туман. Знали, куда и когда надо свернуть. Плыли в густой пелене словно наугад — а выходили там, где хотели.

— Нас ведёт Слепой Лоцман, — отвечали такие речники удивлённым землякам, когда корабль выходил из тумана где-нибудь далеко в верховьях.

Но таких было немного.

Гораздо больше людей в тумане терялось. Начали речники бояться белой пелены и вовсе перестали выходить на воду, если та лежала над рекой.

— Ты смеёшься надо мной! — рассердилась Лиарена на Вирела.

Ответил Хозяин Тумана:

— Ты просила другую дорогу. Я дал им другую дорогу.

Всё сильнее сердилась Матерь Рек. Волнами пошли реки. Закачались на них лодки и баркасы.

Вирел тоже серчал. Пелена становилась всё гуще, расползалась по рекам и землям.

Плескали волны, выплёскивались на берега. Клубился туман, застилая протоки. Всё жарче спорили божества. Всё крепче схлёстывались древние силы.

Люди только пугались и прятались по домам.

Наконец реки вышли из берегов. Пелена укрыла собой всю землю. Боялись люди выйти из домов — вокруг стояла одна непроглядная серая марь. Уже и не различить было, где кончается вода и начинается туман. Всё слилось воедино.

Страшно стало людям. Решили они, что конец мира настаёт. А речники, оставшиеся в низовьях, жалели лишь о том, что так и не вернулись домой к своим родным.

И вдруг случилось то, чего прежде никто не видел.

Поплыл туман.

Едва заметно завихрились белёсые клубы. Не просто расползались, как прежде, — двигались вдоль реки.

К верховьям.

Думали люди, мерещится им это со страху. А туман плыл всё быстрее.

Отступил он от берегов.

И тут все увидели, как дрогнули листья на прибрежных деревьях.

Потом по траве словно волна прошла — будто и трава стала рекой.

Высыпали люди из домов, глядят на диковинное зрелище. Один малец обернулся на свой дом и как закричит:

— Глядите! Дым криво уходит!

Обернулись остальные. И вправду: дым из труб больше не поднимался прямо к небу. Теперь тянулся длинной косой струйкой.

Взметнулись волосы юной девицы. Спутались, хлестнули её по лицу.

— Рябь на реке неправильная! — прокричал какой-то речник.

Бросились люди к воде. И увидели: рябь бежит в другую сторону.

Не по течению. А против него.

Замолчала Лиарена. Вирел тоже замолчал.

Потому что было их уже не двое.

Из их спора рождалась третья сила.

Дрогнули клочья тумана. Пробежала рябь против течения. Слились вместе.

И раздался над водой весёлый смех.

Вышла из речного тумана девица: тонкая, волосы серебристые, как у матери. Только не лежат на плечах — развеваются и реют над головой.

Тогда и слов таких не было: «реять» и «развеваться».

Смотрят на неё люди. Смотрят Лиарена и Вирел.

А девица голову повернула — и в ту же сторону рябь по воде побежала. Волна по траве прошлась. Дым над домами отклонился.

Ступила она прямо на речную гладь, только ступнями воды не коснулась. Сделала шаг. Другой.

Обомлела Лиарена. Впервые видела, чтобы кто-то вверх по реке шёл.

А девица немного подумала — и свернула в сторону. Потом в другую. Ни за что не хотела она идти в одном направлении.

Хмыкнул Вирел — этим дочь в него пошла.

И куда бы ни направилась юная девица, всюду воздух приходил в движение. Чем быстрее она бежала, тем быстрее нёсся за ней воздушный поток.

И тогда люди придумали новое слово — «ветер».

А юной богине дали имя — Велайна.

Долго резвилась Велайна по долинам и полям. Шапки с людей срывала. Охапки пуха подбрасывала в небо. Стоги соломы разметала.

А потом вернулась к реке.

Несла свои воды к морю могучая Сереглавь. Никто до сих пор не мог преодолеть её течение.

И отправилась Велайна вверх по огромной реке. Через все земли. От жаркого южного моря, через степи и леса — к суровым горам.

Долгим было её путешествие. Люди только смотрели, как рябь на могучей реке бежит в другую сторону.

Устала Велайна.

Добралась до гор, где Сереглавь превращалась в тонкий ручеёк. А потом нашла место, где этот ручеёк выбивался из-под скалы.

Опустила она ладони к роднику, а затем сама шагнула под студёные струи.

Обожгло холодом спину Велайны. Вздрогнула она.

И расправила крыло.

Блеснули на солнце бурые перья — такие же, как у горного орла, что жил в тех местах.

Взмахнула Велайна крылом. И полетел над всей Сереглавью ветер, повторяя путь богини.

Отдохнула Велайна немного и отправилась вниз по реке, пока не достигла первого крупного притока — Быстрицы. А там повернула и пошла уже к её истоку.

Густые леса обступали берега. Стремились в небо сосны — высокие, стройные, ровные, как карандаши. Никто никогда их не рубил.

Смотрела Велайна на сосны и не ведала, что благодаря ей люди скоро найдут им применение. Пройдёт совсем немного времени — и стройные стволы станут мачтами, а ветер наполнит первые паруса.

У истока Быстрицы Велайна шагнула под крохотный водопад.

Рассыпались искрящиеся брызги.

И развернула она второе крыло — яркое, малиново-чёрное, как у стенолаза.

Дальше путь её лежал по великим рекам края, который много позже назовут Речным.

Бирюса увела Велайну к голым скалам, где над водой перекликались горные галки. Там блеснуло на солнце третье крыло — чёрное, отливающее металлом.

Драгва встретила её совсем иначе. Всё теснее смыкался вокруг хвойный лес, всё тяжелее нависали над водой ветви. Среди них мелькали кедровки — и четвёртое крыло Велайны стало таким же пятнистым, как их оперение.

А потом потянулись северные земли. Река Айлама становилась всё уже, берега — всё топче и непролазнее. Наконец Велайна добралась до болот, где среди осоки и мха кричали длинноклювые кроншнепы.

Там появилось пятое крыло — серое, рябое.

Спустилась Велайна по Айламе и добралась до места, где в неё впадала Тальма. Повернула против течения и пошла вверх, пока впереди не открылось озеро Иссель — самое южное из озёр Серебряной Цепи.

Остановилась Велайна.

Такого она ещё не видела.

До самого горизонта лежала вода. Не бежала никуда, не теснилась между берегами — просто лежала под небом огромная и спокойная. А по её глади скользили белоснежные птицы.

Долго смотрела на них Велайна.

И развернулось у неё шестое крыло — белое, как у лебедя-кликуна.

Понравился Велайне Иссель. Всё по рекам она ходила, всё куда-то спешила, а здесь впервые подумала: хорошо бы никуда больше не идти.

Но не обошла она ещё все речные земли.

Спустилась Велайна по Тальме обратно к Айламе, оттуда вернулась в Сереглавь и вскоре свернула в Мирену. Та привела её к озеру Мелора.

И оно показалось Велайне ещё краше Исселя.

В Мелору впадала быстрая Сребрина. Отправилась Велайна дальше, думая, что та приведёт её к новым землям и новому истоку.

Но Сребрина вывела её обратно к Исселю. Удивилась Велайна. Обошла знакомые берега, посмотрела на белых лебедей — но нового крыла не появилось.

— Значит, не здесь, — решила она.

И вернулась к Мелоре.

Тихо было над озером. Озёрные крачки носились над водой, то взмывая в небо, то стремительно падая к самой глади.

И подарила Мелора Велайне последнее, седьмое крыло — серое, как у озёрной крачки.

Устала Велайна от долгих путешествий. А озеро Мелора лежало перед ней тихое и безмятежное.

И решила Семикрылая остаться там жить.

Каким ни взмахнёт Велайна крылом — над той рекой ветер поднимается. Колышет травы и листву. Лохматит волосы.

Дивились люди чудному зрелищу, да не знали пока, что с ним делать. Пока однажды женщины из деревушки на берегу Мелоры не принялись развешивать бельё.

Взмахнула крылом Велайна — и простыня в руках одной из женщин вдруг надулась. Рванула её в сторону так, что женщина едва на ногах устояла.

Ухватилась она за ткань обеими руками. Хотела было выругаться, да вдруг замерла.

Ветер тянул простыню.

Женщина посмотрела на неё. Потом — на озеро. На лодки у причала.

А спустя минуту уже со всех ног бежала к речникам, так и не выпустив простыню из рук.

— Как хотите прилаживайте это к лодкам! — заявила она. — И ветер вас понесёт!

Посмотрели на неё речники. Посмеялись сперва. Потом всё-таки забрали ткань.

Так появился первый парус.

Не сразу научились люди им управляться. То ткань провиснет, то ветер лодку развернёт, то парус вырвет из рук. Пробовали ставить шесты, привязывали верёвки, меняли форму полотна.

А потом однажды лодка пошла против течения.

Не гребли люди. Не тянули её с берега. Стояли на палубе и только смотрели, как удаляется за кормой вода.

И побежали первые баркасы вверх по реке.

А следом потянулись домой купцы, застрявшие в низовьях. Повезли золотистую пшеницу к белокаменным городам, а оттуда — камень в земли, где его прежде не видели.

Застучали топоры в лесах по берегам Быстрицы. Стали высокие сосны мачтами, на которых раздувались белоснежные паруса.

Смотрела на всё это Лиарена и радовалась.

Наконец по её рекам можно было не только уходить.

Теперь по ним можно было возвращаться домой.

Стали люди звать Велайну, когда хотели подняться против течения. Приходила богиня, взмахивала крылом — и наполнялись паруса.

Только приходила не всегда.

Остался у неё своенравный характер от тумана-отца. Иногда не слышала зов. Иногда заигрывалась где-нибудь над Мелорой. А иногда являлась — да ветер вдруг начинал дуть совсем не туда, куда просили.

Сердились сперва речники. Потом поняли: не Велайну надо заставлять, а самим учиться ловить её ветер.

Поворачивали паруса. Меняли их наклон. Учились идти не только туда, куда дует, но и туда, куда нужно.

А Велайне нравилось смотреть, как люди приспосабливаются к её капризам.

Шло время. Всё больше становилось лодок на реках. Всё дальше забирались речники.

И всё чаще звали Семикрылую.

— Велайна, помоги!

— Госпожа Парусов, дай ветра!

— Семикрылая, домой хотим!

Звали на Сереглави. Звали на Быстрице. На Бирюсе, Драгве, Айламе, Тальме и Мирене.

Звали и с малых рек, которых Велайна никогда прежде не видела.

— Остались же ещё нехоженые реки! — говорили ей люди.

Смеялась Семикрылая:

— Так ходите!

Взмахивала одним крылом — и ветер бежал над одной рекой. Взмахивала другим — и уже над другой наполнялись паруса.

Семь крыльев было у Велайны. Семь разных ветров могла она поднять.

Но сама Велайна оставалась одна.

Пока помогала речникам на Сереглави — ждали её на Бирюсе. Доберётся до Бирюсы — уже зовут с Айламы. Полетит туда — а на Тальме купцы стоят у берега и смотрят на пустые паруса.

Не могла Семикрылая поспеть всюду. Думала она, думала — и наконец решила:

— Зачем же мне самой каждый ветер носить?

Вырвала Велайна из первого крыла перо. Потом из второго. Одно за другим легли ей в ладонь семь разных перьев.

Но не знала ещё Велайна, как заставить их лететь без неё. Раскрыла она все семь крыльев.

И взмахнула.

В тот же миг взметнулись семь великих ветров.

Ударили друг в друга над Речным краем.

И налетела первая великая буря.

Потемнело небо, словно среди дня наступила ночь. Деревья клонились к самой земле. Одни ломались, другие выворачивало с корнями. На реках вздулись белые гребни. Срывало лодки с причалов, трещали мачты, летели с домов крыши.

Снова люди подумали, что наступает конец света.

Испугалась и сама Велайна. Сложила она крылья — и ветер понемногу стих.

Долго после этого Семикрылая смотрела на семь перьев в своей ладони.

Поняла она: нельзя семи великим ветрам вместе гулять по земле. Тогда оставила Велайна одно перо у себя, а остальные поднесла к губам.

И подула.

Разлетелись шесть перьев в разные стороны.

Одно отправилось к Сереглави. Другое — к Быстрице. Третье понеслось над далёкими лесами. Остальные разошлись своими путями.

И вместе с каждым пером пошёл его ветер.

Теперь не нужно было Велайне самой спешить на каждый зов. Гуляли её ветры по землям, перелетали с реки на реку, наполняли паруса.

А седьмое Велайна опустила в воды Мелоры. Медленно пошло перо ко дну и легло среди тёмных камней.

Когда одному из шести ветров приходило время отдохнуть, возвращалось его перо к Велайне. Тогда поднимала она со дна другое — и отпускала вместо него.

Так шесть ветров гуляли по миру.

А один всегда спал.

Люди со временем забыли, отчего заведён такой порядок. Но Велайна помнила. Она уже видела, что случается, когда семь её ветров встречаются разом.

Потому и говорят речники: пока одно перо Семикрылой лежит на дне Мелоры — можно поднимать паруса.

Но если опустеет дно озера и все семь перьев окажутся в небе — лучше искать берег.

Потому что, когда Семикрылая раскрывает все крылья, приходит великая буря.

С тех пор помнили люди:

У Лиарены просят пути.

У Вирела — прохода.

А у Велайны — возвращения.