Правило игры

Глава 1

– Если ты пойдешь под солнцем,

За тобой скользну я тенью.

– Тень верна, но ведь под солнцем

Тень не может слова молвить,

Я ж люблю твой слушать голос…

Вольга Серебряное Пламя

ЗАПЕВ

Смолены говорят:

«Когда мир был еще нетронут и свеж, словно каравай, который добрая хозяйка только что из печи достала, взялась Мать Миров лепить людей. Накатала шариков из хорошего теста, каждый в ладонях согревала, напополам делила, двух человечков – мужчину и женщину – вылепливала. Тем двоим, кто из одного кусочка теста, вместе вечно счастливыми быть.

Закончила Мать Миров работу, отряхнула от муки руки, собрала человечков в передник, понесла в Явь, чтобы попарно разложить. Да вот беда, не добралась. Налетел злой Позвизд, вырвал из рук Матери Миров края передника, рассыпал, разметал людей по землям и временам.

Мало кому счастье было рядом с парой своей сразу оказаться. Так и живут теперь люди: кто с тем, с той, кто ближе очутился, судьбу свою покорно сплетает, довольным быть учится, а кто-то смириться не хочет, мечется по свету, ищет любовь, ему назначенную. Да только трудное это дело, почти безнадежное. Хорошо еще, если только земные стрелища между половинками, а коли годы долгие?

Вот почему одиноких людей на свете так много…»

Глава 1

Послушайте! – Еще меня любите

За то, что я умру.

М. Цветаева

Волны накатывались на Пустую Косу. Они стремились к сидящему на берегу человеку, гордо вздымались, желая заглянуть в обрамленное седыми волосами юное лицо, но, приблизившись, вдруг робко сникали, едва осмеливаясь коснуться старых сапог странника. «Помнишь? Помнишь?» – шептали волны. «Помню. Помню, как тянули вы, волны, прочь от этого берега лорейнский корабль, на палубе которого стояла синеглазая девушка в обтрепанном нордрском платье. Все шире разделяющая нас полоса воды. Все шире бездна минувших лет. Семьдесят человеческих годов. Сколько увиденного – не перечесть. Сильно изменился я за этот срок? Вы узнали меня, волны? Что для вас время, непостоянные дети моря? Понимаете ли вы жизнь? Кончается ли для вас мир в тот миг, когда солеными, как слезы и кровь, брызгами разлетаетесь вы, ударившись о берег? Новая или прежняя волна поднимает за окоемом белогривую голову? Знаете ли вы смерть, девять сестер из древних нордрских сказаний?»

– О смерти, Вольга, лучше спросить ту, кто действительно знает, – раздался за спиной холодный красивый голос.

Вольга не обернулся. Он, один из немногих в этом мире способный видеть ее воочию, не хотел смотреть. Хотя все равно придется.

Плащ, ранее сброшенный на землю, лег на плечи.

– Не сидел бы ты на ветру, – сказала Марена. – Опять огневицу надует. Забыл, как в прошлый раз мучился?

– От Смерти да такая забота…

– О своем пекусь. Как ни упирайся, все равно ко мне попросишься. А зачем мне рухлядь немощная?

Вольга уклонился от гладящей по волосам руки.

– Чтоб я к тебе по доброй воле да с поклоном, как ты хочешь… Не бывать тому. Зря сюда завернула. Кроме меня, на Пустой Косе и взять некого. Или отдохнуть решила от трудов тяжких?

– Нет. Я иду в Лагейру. Через седьмицу буду в императорском замке. Если ты поторопишься, то, может быть, успеешь. Проститься.

Легкая поступь ее не пригнула траву. Морской ветер не в силах потревожить подол длинного белого платья и полынные волосы. Многим ли за все время существования девяти миров доводилось смотреть ей вслед? Марене, богине Смерти, некогда отрекшейся от обманувшего ее двоедушника…

– Марена…

Она обернулась.

– Марена… Спасибо, что сказала…

Холодный ветер завывал, ярился, гнал с берега двоих забредших сюда людей. Беркана зябко поежилась. Сбросив серый плащ, Вольга укутал им плечи женщины. Со стороны посмотреть – почтительный сын о матери заботится. И то императрица моложава необычайно. А ведь она младше…

– Пятьдесят зим минуло, – угадала Беркана мысли старого друга. – Мои дети дедами стали. У младшего внучка давеча родилась, первая после меня в семье девочка.

Вольга промолчал, низко склонившись над руками Берканы, согревая их дыханием.

– Тяжело тебе меня такой видеть? А ты в глаза смотри, они не меняются… И прости дуру старую. Поняла вдруг: не просто тебя видеть хочу, надо мне это. Больше жизни надо. Столько лет… Слушай, молчи, слушай только. Тогда с Пустой Косы я как во сне плыла: сама не знала, чего хотела. После в Лорейне, в Стенстранде Дитриховом волчицей выла, руки о стены обдирала, по воде к тебе бежать готова была. А не побежала ведь. Не пустило что-то. Дитрих меня на любовь не неволил. Свадьбу сыграли, и все. Знаю, попроси я, сам бы на Окаян отвез, отпустил. Не просила. Так и жила: ни жена, ни дева, цветок костяной, обманка. А тут мятеж, война. Я ему тогда сказала… Меч да корабль мне нужны были, больше ничего. А он отказал… И сам войско повел. Дитрих у ворот на коня садился, я в дверях замка стояла. Оглянулся он. Меня как ветром от дверей тех отбросило. Все равно куда, лишь бы одной не оставаться. Потом поняла… Помнишь, мы с тобой танец морянок видели? Все верно, что ты тогда говорил. И я его люблю. Друг для друга нас Бог вылепил. Но и тебя люблю тоже! Но в день, когда был выбор, я ушла, а ты отпустил… Не вини себя. Ты не предавал меня. Я сама. Или все же?.. Я все думаю, а понять не могу: почему? Ведь я хотела остаться с тобой, я могла это сделать. Дитрих никогда не видел меня, не признал бы в замарашке Беркану из Аскхейма. Но тогда не было бы ни Вольги Серебряного Пламени, ни Бертильды Ольгейрдоттир. Я иногда знаю… В тот день на Пустой Косе… Окаян! Наш воистину проклятый любимый остров! Мы были нужны ему – я, ты, отец Мартин, вожак… И он забрал нас, высосал, заставил служить себе. Никуда нам от этого не уйти…

Легко, в несколько шагов добежала Беркана до обрыва, остановилась на самом краю, опасно склоняясь над бездной.

– Видишь? – указала вниз, на проходящий под берегом драккар. – Ведь было уже такое, было. Остров шуточки шутит! А если снова прыгнуть? Вдруг молодую из волн выловят?

И шатнулась вперед, будто и впрямь собиралась броситься в море.

Вольга обхватил Беркану за плечи, развернул, прижал лицом к своей груди. Волосы под ладонью такие же мягкие, как и пятьдесят лет назад.

Подняв руку, Беркана коснулась тонкого шрама на лице Вольги. Через переносицу под левый глаз.

– Битва?

– Нападение.

– Очень больно было?

– Ничего.

«Два застенка, стрела навылет, били, один раз посекли так, что, если б не отказалась от меня Марена… Мелких ран без счета. Принятие оборотнической крови. Главных шрамов не увидишь, Беркана. Не на теле они, на душе. И раны там гораздо больнее…»

– Это жестоко… Но я рада, что ты изменился хотя бы так… Иначе…

– Иначе тебе казалось бы, что я морок, тень, подменыш. Что ты говоришь с духом, вылезшим из кургана. Или просто со своей памятью.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты был прав…

Беркана уткнулась лбом в плечо Вольги. Не плачь, березка. Не плачь, великая императрица.

– Прости, – сказала Беркана, отстраняясь. – Прости. Дурь в голову ударила.

Гордо вздернутый подбородок повелительницы Империи.

– Мне пора идти.

Вольга спускался с обрыва на шаг впереди, Беркана опиралась на его руку. Оглянуться и увидеть прежнюю дочь Ольгейра…

– Вольга, – голос тих и ровен. – Вольга, что с нами будет дальше?

– Не знаю. Смолены верят, что предрекать будущее способны только женщины.

– Это мудро. Ведь мы живем не только собственной жизнью. Каждая мать глядит вперед, на дорогу своего ребенка. Почему бы не посмотреть на чью-нибудь еще?

Встали плечом к плечу, взгляды – за окоем.

– Мы встретимся снова, Вольга. В день и час, когда уже ничего нельзя будет изменить, мы встретимся снова.

Великая императрица умирала. Годы не смогли обезобразить ее лицо, только наложили печать мудрого величия, но болезнь победила эту сильную женщину. Победила, но не сломила. Даже в последние дни свои, лишенная речи и возможности ходить Бертильда Ольгейрдоттир была спокойна, горда и величественна. Люди, входящие в покои императрицы, склонялись в поклоне не по традиции.

Бертильда сидела в глубоком, специально для нее сотворенном придворными мастерами кресле. У ног ее на низенькой скамеечке примостилась принцесса Гризельда, старшая правнучка. Больше в комнате не было никого. Из окна башни, возле которого сидела императрица, были видны только ворота замка. Из того, что напротив, – море.

– Хочешь, я передвину кресло? – спросила Гризельда.

Бертильда слабо улыбнулась и покачала головой. Бледная рука, лежащая на подлокотнике, чуть шевельнулась. За время болезни прабабушки Гризельда научилась понимать ее без слов.

– Что, бабушка? Сундучок? Дать тебе?

Сундучок, очень простой, не украшенный даже резьбой, словно случайно попавший в покои императрицы из бедного нордрского дома, всегда стоял у изголовья кровати Бертильды. Детям не разрешалось ни заглядывать в него, ни вообще прикасаться. При жизни бабушка очень им дорожила…

«Господи! При жизни! Неужели и я… поверила? Что бы ни говорил, скорбно разводя руками, придворный лекарь, о чем бы ни шептались в Дракенцане, это не может случиться с бабушкой! С бабушкой! Такой красивой, веселой, умной! С той, кто шила из лоскутков забавных кукол, с кем разговаривали ночи напролет, которая пела долгие и странные песни, принесенные с родного острова Окаян. С бабушкой, одинаково уверенно чувствовавшей себя в седле, на палубе корабля, на балу и на императорском троне, легко владеющей арбалетом, мечом, вышивальной иглой и бронзовым стилом… С бабушкой, с Бертильдой Незабвенной, Берканой из Аскхейма, о которой уже при жизни слагали легенды и песни, восхвалявшие не только ее красоту… Разве может мир лишиться этих мягких белых рук, этих сапфировых глаз, этого голоса, этой доброты? Бабушка, почему?!»

Тонкие, так и не утратившие изящества женские пальцы приподняли крышку сундучка. Гризельда не удержалась, посмотрела.

Ничего особенного там не было. Нордрское полотняное платье, вышитое нитками, от старости утратившими свой цвет, грязное и в одном месте прожженное по подолу, да странные, плетеные из лыка туфли с завязками, эти на удивление новые, будто только вчера спрятала их Бертильда в сундучок.

Положив на колени свои немудрящие сокровища, императрица откинулась на спинку кресла и опустила веки.

«Оставь меня одну, внученька», – поняла Гризельда.

Взгляды. Взволнованные, вопрошающие, ждущие. Не сейчас. Уйти из пышной господской части замка. Пачкаясь в пыли и паутине, забиться под черную лестницу. Сидеть, уткнувшись лбом в поднятые колени. Долго. Как в детстве, когда переживала первые горести. Ждать, пока бабушка придет и позовет… Она одна знала про это убежище… Не придет, не позовет. Теперь уже никогда. Время, время, поверни назад!

Побрякивая амуницией, – верно, на ходу расстегивали ремни кирас, – подошли два сменившихся с караула стражника. По уставу чистые сапоги остановились возле лестницы.

– Подожди-ка, пряжку заело… Хорошо, сменились наконец. От этого воя спятить можно, особенно на стенах.

– Чуют, что хозяйкина смерть близко ходит, вот и воют. Эх, и любят же они ее! Вот тебе и звери дикие…

– А может, это и не волки вовсе.

– А кто?

– Э, вот то-то и оно. Про осаду Аскхейма слышал? Кто тогда Братство из-под стен прогнал?

– Пожар в лесу случился или другая какая напасть волчью стаю подняла.

– Пожар! И от него спасаясь, зверье полдня от леса к морю бежало? Не, дед мой на стене Аскхейма стоял, оборотничью лаву своими глазами видел. Тоже думали, звери взбесились. А потом, как они Братство смели, уходить стали, знаешь, кого убитыми и ранеными уносили? А вел их сам Серебряное Пламя. Так вот дед говорил. И-эх! По молодости, сказывали, редкостным выпивохой покойник был, мимо трактира пройти не мог, а после войны капли хмельного не попробовал. Говорил, что как выпьет, так сразу и увидит – скачут…

– Скажи ж ты… Ох, все, идем, на кухне пиво должно остаться, и мясо Марта обещала у огня подержать. Помянем императрицу.

Ушли, поскрипывая сапогами. Гризельда осталась сидеть под лестницей.

В маленькой комнатке наверху башни императрица Бертильда Ольгейрдоттир изо всех сил пыталась подняться с кресла, не отводя взгляда от узкого окошка.

В ворота замка входил высокий седовласый человек в сером плаще.

До этого дня они встречались дважды. Первый раз – на Окаяне, на Пустой Косе. Второй – на другом краю острова, близ Аскхейма. Шестьдесят пять человеческих лет минуло со дня последней встречи. Дитрих Лорейнский не то чтобы постарел – одряхлел. Что думал, глядя на него, бывший герцог, Вольга знать не хотел. «Ты не права, Марена, страшно не терять, страшно видеть изменения, к потере ведущие».

Император встал навстречу. Человек, способный прежде в полном доспехе вскочить, не касаясь стремян, в седло рослого барекского жеребца, ныне с трудом поднимал свое тело из высокого кресла. Вольга не подал старику руки. Это только унизило бы императора. «Марена, и ты говорила о своем милосердии?!»

– Ты знаешь? – спросил Дитрих вместо приветствия.

– Да.

– Мы боялись, что ты не успеешь.

«Мы боялись»… Дитрих Лорейнский очень любил свою жену. Они всегда были парой.

– Пойдем.

Походка императора оказалась неожиданно быстрой и упругой. Вольге почти не пришлось замедлять шаги, чтобы держаться рядом со стариком.

Замок словно вымер или впал в спячку. Коридоры, лестницы, залы – и нигде ни единой живой души. Только почти бесшумные шаги двух человек да горестный многоголосый вой. Вольга привык слышать его в лесу, но здесь, в каменном городе людей…

– Это ее волки, – сказал Дитрих. – Не знаю, как Беркане удалось их приручить. Люди называли ее императрицей-колдуньей. И любили, как никого из прежних владык Империи.

Гранитные плиты прямого коридора ложатся под ноги. Их не сменить на непредсказуемость лесной дороги.

Дверь. Шаг через порог. Комната. Кресло у окна. «Смотри в глаза, они не меняются». Тонкая рука поднимается навстречу.

А за плечом императрицы уже стоит женщина с полынными волосами.

– Пора, – сказала Марена. – Прощайтесь.

Дитрих стиснул руку Берканы.

– Вольга! – позвал он, не оборачиваясь.

Марена склонилась над плечом императрицы, протянула руку к ее груди. Темно-бордовая, почти черная северная роза слегка качнула строгой головкой. Бледные пальцы богини Смерти сжимали длинный стебель, топорщащийся шипами. Капли росы сверкнули на тонких шелковистых лепестках.

Вольга держал Беркану за правую руку, Дитрих – за левую. Двое мужчин, которых любила великая императрица. Оба одинаково седые.

Рев труб герольдов перекликался с волчьим воем.

– Позаботься о них, – сказал император Дитрих. – И объясни, что к человеческому жилью нельзя подходить слишком близко. Я бы не хотел, чтобы ее волков убили.

Вольга кивнул.

С полудня, с часа смерти Берканы, сидели они, заперев дверь, в покоях императора, пили вино и молчали. Сейчас в окно заглядывал пурпурный закат. Слова Дитриха были первыми за все время.

Снаружи, в коридоре, звучали торопливые шаги, взволнованные голоса, горестные причитания и всхлипывания. Иногда в дверь робко стучали. Двое пьющих вино не откликались. Как далеко можно проводить ту, кто уходит навсегда?

– Скажи, если бы она тогда осталась с тобой…

– Нет. Это только мое… – Вольга запнулся на слове. «Мое счастье»? «Мое проклятье»?

Дитрих покачал головой.

– Да. Беркана много рассказывала. Другой бы не поверил, решил, что жена наслушалась сказок про героев древности, самой сложить захотелось. Но Берхен… Слишком честна она была и слишком преданна. Да и сам я теперь… Когда смерть близко, многое по-другому видишь. Скоро, скоро я за Берканой следом. Она была моложе. И жила словно за нас двоих. Еще в войну… Летописцы уже прозвали это время Войной Женщин. Они были настоящими валькириями – Иса эрл на Окаяне, герцогиня Лорейнская на Ринке. Они вели, другие вожди просто шли за ними. Теперь снова… Беркана поведет… Только кому престол передать? Сыну старшему? Слишком долго он этого ждал, охладел. Младшим? Кому из них?

Резким движением император вдруг сорвал с головы корону. Соприкоснувшись с деревом столешницы, драгоценный янтарь глухо стукнул. Не звонче донышка пустой глиняной кружки…

– Мои дети, наши с Берканой дети не подерутся из-за тебя, – словно к живому существу, обратился Дитрих к творению древних мастеров. – А их чада? Внуки? Потомки? Воистину, нельзя, чтобы в правящих семьях рождалось больше одного ребенка. Кому отдать власть?

Корона лежала на столе между императором и бессмертным лесным бродягой. Хищно скалились семь янтарных зубцов, сполохи пляшущего в камине огня отражались в неограненных рубинах. Янтарь казался гладким, но, если приглядеться, можно было заметить тянущийся по ободку едва заметный узор. Выглядывали из глубин окаменевшей смолы то надменное лицо, то ощеренная морда… Это просто сплетение линий резьбы, бессвязная игра теней и света, больше ничего.

– Не в добром порядке Империю оставляю, – молвил Дитрих. – Слишком много земель под себя Лагейра подмяла, слишком много народов. Наша с Берканой слава ярче солнца сияла, таким вождям и поклониться не зазорно. А дети наши? В их подвигах нужды не было. За старую династию время стояло, привычка. Кого другого на престоле и представить сложно было. А вот сколько годов после моей смерти пройдет, прежде чем дворянчик мелкий приграничный на сына моего посмотрит и решит: а я чем хуже? Новой войны не заварит, силенок не хватит, а вот кусок от Империи отгрызть сумеет. Кинешься этого давить, а за спиной еще пятеро потянут. Так и растащат государство по наделам. В войну, помнишь, так было. Из-за таких вот таскунов десять лет Империя мира не знала. Тогда ничего у них не получилось, а теперь? И помочь некому. Ни Исы нет, ни Вадима Воеславльского. Да и не в этом дело. Мы тогда как спиной к морю стояли, знали: дрогнешь, сломаешь строй – и опрокинут, сомнут. Друг за друга держались, друг другу верили. Иса за Беркану, Вадим за Ису. А Мартин Волчий, епископ Максимилиан? Что за люди были! Где таких другов детям моим сыскать? Все соратники мои… Чтоб им на том свете высоко сиделось, каждому по вере его!

Двое оставшихся подняли кубки, чтя память ушедших.

– Еще покоя не дает, – продолжал Дитрих, – Божьи Псы. Грех что дурное про Ловенский Орден сказать, а все же… Я-то их помню, какими они в войну были, при отце Мартине. Как всем, какого бы племени и веры человек ни был, приют и убежище в монастырях давали. Как в осадах сидели и, день на стенах отстояв, в скриптории шли, книги переписывали, а потом выносили их тайно, в укромных местах прятали, чтобы знание не погибло. Как в моровые деревни шли, лечить пытались. Как раненых с поля боя на себе в укрытия тащили, а по ним стреляли потехи ради. Много ль их, тогдашних, осталось? Они воистину уходили в Рай когортами. Остальных повыбило время. Сейчас уходят те, кто еще помнит Мартина Волчьего живым. Нынешним молодым скучно слушать о милосердных деяниях. Им нравятся рассказы о боях с Братством. Молодых тоска берет госпиталями и паломниками заниматься. Подвигов хочется. А для свершения подвигов враг нужен. Боюсь, как бы искать не принялись…

Дитрих снова замолчал. Могучие прежде руки его лежали на столе. Пальцы сжаты в кулаки. Руки эти способны еще взять копье, поднять меч… Один раз.

– Я никогда никого ни о чем не просил, – тихо, с трудом вымолвил император. – Ни друзей, ни тем более врагов и тех, кто мне безразличен. Все делал сам. Свою дружину, свой дом, свою семью, свою Империю. Но без Берканы Ольгейрдоттир не было бы императора Дитриха. Оттуда мне будет уже не дотянуться. Я прошу тебя, остающийся в этом мире: сделай так, чтобы здесь не забыли Беркану.

«Я не должна плакать! Я правнучка Бертильды Ольгейрдоттир! И бабушка говорила, что не надо… Я не должна плакать!»

А слезы все текут, текут, мешают смотреть. Из окна напротив видно море. Из этого – только двор замка, ворота.

Под багряным тревожным закатом идет по обтесанным камням высокий человек в сером смольском плаще. Ветер треплет его длинные седые волосы.

«Бабушка, ты сумела дождаться?»

Глава 2

Глава 2

Уходит из памяти детство,

И сказка становится былью.

Н. Федотова

Многие законы и обычаи ушли из бытия Империи вместе со старой династией. Но Право Трех Дней сохранилось. Введено оно было сто пятьдесят лет назад императором Готфридом, отец которого был заколот на пиру. Убийца, воспользовавшись начавшейся суматохой, благополучно покинул Лагейру и затерялся в переплетении дорог Ринка. С тех пор повелось: от чего бы ни умер член императорского дома, – был ли убит супостатом на глазах у многих свидетелей, тайно изведен злым зельем или мирно скончался от дряхлости в собственной спальне, – запираются на три дня ворота города и никто не вправе выйти за стены. Зато всякий может явиться в замок Дракенцан и рассказать, что знает о смерти новопреставившегося, не было ли тут заговора или злого умысла одиночки. Если в назначенный срок не будут распознаны вражьи козни, то вновь открывают ворота города. Идите куда хотите, добрые лагейрцы, гости торговые и просто люд проезжий, свободны вы.

Третий день к концу близится. Ха, да какой там день! Вечер на ночь переваливает. На рассвете ворота откроют. Нетерпеливый люд загодя к городским стенам подтягивается.

В кабаке хромого Гельмута не то чтобы не протолкнуться, но народу для позднего времени предостаточно. Клаус Кулачина, каменотес-подмастерье, лениво озирает зал. За спиной томится дружина (она же шайка, свора). Седьмицы день последний. Душа в непокое, кровь кипит, кулаки драки жаждут. Эй, страннички! Попомните Лагейру, пыль дорожная!

Несколько групп купцов, как поганки пни, столы облепили. И бабенки при них. Ничего бабенки, чистенькие, аппетитные. Вот бы такую… Да нельзя. Поди задери тароватых, с их-то охраной, за полновесные фогели нанятой. Да и Гельмут обиды денежных клиентов не простит, вон уже как выкрысился, враз стражу кликнет. А стража старика послушает. Мало того, что Гельмут железнобоких прикармливает, так они к тому ж все его с детства знают, их старики на тех же полях стояли, где хромой, бывший наемник, свою подпорку покорежил. Можно, конечно, и со стражей кулачками помахать, да сегодня плохо выйдет. Половину ребят отцы-матери из дому не выпустили: какое, мол, веселье, когда только утром императрицу схоронили!

В углу лениво перебирает натянутые на деревянный короб струны человек в сером плаще. Патлами белобрысыми длинными рожу занавесил. Этого задевать уж вовсе не с руки. Смолен, да к тому же миннезингер. Мало того, что так отлупит, меча из ножен не вынимая, что свои после, не признавши, домой не пустят, так еще и сложит ехидную песенку, от которой хоть топись, да постарается, чтобы пакость по всем кабакам Лагейры гулять пошла. Ну его, немочь бледную!

О! А тут у нас что? Невысокий плотный посетитель трактира в низко надвинутом капюшоне неуклюже выбрался из-за стола и направился к миннезингеру. То, что надо. И даже более того.

В том, что в ночь перед открытием ворот, когда даже шлюхи боятся выходить на улицу, принцесса Гризельда оказалась в трактире у городской стены, была воля Бога, судьбы и прабабушки. Нет, императрица Бертильда вовсе не хотела, чтобы любимая правнучка, обманув родичей и переодевшись в мужское платье, пустилась в путь по неспокойным дорогам Ринка, но была ее последняя воля, до сих пор Гризельдой невыполненная. И простое, казалось бы, дело, всего на шесть слов, но вот…

Похороны императрицы не оставили близким ее ни мига покоя и уединения. Да и не хотела Гризельда говорить с Вольгой до погребения Берканы. Глупо, очень глупо, но казалось почему-то, что стоит выполнить обещание, и кончится все, связанное с бабушкой, в этом мире.

Но опустилась гробовая крышка, навсегда скрывая от людей лик прославленной императрицы, заскрипели дверцы склепа, дождавшегося первой ушедшей из новой династии. Нет смерти дела до ухищрений людей, с презрением взирает она на жалкие попытки обмануть ее.

А после похорон, когда наконец смогла Гризельда оторвать лицо от отсыревшей от слез подушки, когда пообвыклась в мире, лишенном бабушки, настолько, что нашлись силы думать о чем-то, кроме своего горя, узнала она, что Вольга из замка Дракенцан ушел. Ах, нехорошо получилось!

Ночь была у Гризельды. Одна ночь, чтобы найти в городе молодого сероглазого парня с седыми волосами или собраться в дорогу, дабы настичь Вольгу в пути. Кроме как на Окаян ему идти некуда, а из Лагейры к морю одна дорога.

Расчет верным оказался или удача Гризельды была в тот день велика, но не успела правнучка Берканы зайти в трактир подле городских ворот, где собиралась ждать рассвета, как тут же в углу серебряные волосы и серый плащ заприметила. Вольга! И на дороге догонять не придется. Но как подойти к незнакомому, как заговорить?

Гризельда устроилась за столом так, чтобы видеть Вольгу. Кажущийся заспанным, но на удивление проворный трактирный слуга, не дожидаясь заказа, поставил перед девушкой кружку с пивом. Бабушка почему-то любила это кошмарное пойло… Был даже особый человек, время от времени покупавший в городе для императрицы бочонок-другой. Напоминало ли пиво Беркане о юности, о том трактире в портовом окаяновском городе, у порога которого начала меняться ее жизнь?

Тяжелая мокрая кружка чуть не выскользнула у Гризельды из рук. Встреча в трактире! Вот он, повод начать разговор! Подойти к Вольге, спросить, помнит ли он Хофенштадт… Ведь он не мог забыть!

…Капюшон скользнул назад, открывая волосы. Гризельда вскинула руки – поймать, вернуть назад, но тяжелые рыжие пряди, радуясь неожиданному освобождению, уже скользили вниз по плечам, к поясу, почти до колен.

Кто-то больно дернул за рассыпавшиеся волосы. Вокруг грубый глумливый хохот.

– Эй, красотка! Так ты мне нравишься гораздо больше! А если избавить тебя и от других одежек?

Хищные руки больно стиснули талию. В лицо – удушающая волна чужого гнилого дыхания. Трактирщик равнодушно отвернулся. Купеческие семейства глядят с осуждением. Один из почтенных пробормотал что-то о «непотребных девках, совсем совесть утративших». Звон порванной струны.

– Отпусти девушку.

– Ты чего, паря? Для себя присмотрел? Так идем с нами, мы и с тобой поделимся.

– Отпусти девушку.

– Да пошел ты…

Последовала непристойная переделка боевого клича смоленов «Заграт!»

О том, что было после, видевшая не один турнир и кулачный бой Гризельда не взялась бы рассказать. Державшие ее руки разжались, а сама девушка оказалась внутри черно-серо-серебряного вихря. То, что она успевала заметить, было не мастерством и даже не искусством. Как назвать умение человека дышать, способность птицы к полету? Вольга, казалось, не касался противников, нападающие сами откатывались прочь, решив вдруг передохнуть и подумать о смысле жизни. Меч – в ножнах! – мнился природным продолжением обтянутой черным рукавом руки.

Длинный серый плащ не мешал владельцу. Он словно вел свой собственный бой, метался, пугал врагов, бросался им в ноги. И одновременно опутывал Гризельду, подтаскивал ее, направлял.

Еще кто-то из посетителей трактира, не выдержав («Пришлый наших бьет!»), выскочил из-за стола, кинулся на смолена, но, даже не успев нанести удар, пронесся в дальний угол да так и остался там обниматься с большим чумазым кувшином и размышлять о том, как хитрый враг умудрился увернуться.

Перед Гризельдой возникла дверь. Толкнув ее обеими руками, девушка выскочила на улицу. Следом вылетел смолен, с силой впечатал дверь в косяк – с той стороны обиженно взвыли, – и, ухватив Гризельду за руку, во всю прыть понесся по ночной улице. Из-за поворота за спиной накатывался грохот подкованных сапог. Видимо, трактирщик все-таки решил возмутиться творящимся непотребством и послал за городской стражей.

Гризельда еле поспевала за неслышно бегущим Вольгой. Казалось, что если поджать ноги, то так и полетишь вслед за смоленом, развеваясь на ветру, подобно приколотой к шлему рыцаря ленте прекрасной дамы. Ай!

Развернув, Гризельду крепенько приложили спиной к стене. Ладони Вольги впечатались в камень над плечами девушки. Серые глаза в суровом прищуре. Гризельда невольно зажмурилась. Ой, сейчас бу-у-удет!

– Так.

Голос спокойный, задумчивый.

– Гризельда. Из младших принцесс императорского дома. Что понадобилось тебе в привратной корчме, носящая серебро?

«Да, я принцесса Гризельда. Привыкшая появляться перед подданными в тонкой узорной серебряной диадеме. Правнучка Бертильды Ольгейрдоттир».

Гордо вскинутый подбородок. Взгляд снизу вверх («Длинный-то какой!»), но все же свысока. Повелительница говорит с вассалом.

– Мне нужен был ты.

– Чего ради? Женщина, познавшая любовь Серебряного Пламени, надолго сохранит молодость и красоту, так? Или же ты веришь, что клинок, отведавший моей крови, сделает своего владельца могучим и неуязвимым в бою?

– Нет. Другое, – четко ответила Гризельда. И зачем-то добавила: – Если бы я не встретила тебя в трактире, то попыталась бы догнать на дороге.

– Нет предела твоей мудрости и отваге, дева! Одна на дороге ты не продержалась бы и нескольких шагов солнца.

– Меня учили владеть мечом…

– Вижу ли я бога Хеймдалля, вновь решившего тайно посетить Мидгард? Только ему нужно «сна меньше, чем птице в летнюю ночь». Но даже если бы ты ушла от Лагейры не дальше, чем на дневной переход, в кустики все равно б потянуло. Или ты думаешь, что краснеющая девица уже своей невинностью себя защищает? Что наемники, бродяги и нищие, бредущие по дорогам Империи, будут испытывать к одинокой женщине только отеческие чувства? Твоя одежда, – взгляд Вольги прошелся по отнюдь не плоской фигуре Гризельды, – никого бы не обманула. Сейчас я отведу тебя в Дракенцан…

Тихие шаги прервали речь смолена. Кто-то, шаркая, брел по улице. Нищий? Пьяный? Припозднившийся горожанин, чьи силы ушли вместе с годами? Некто, кто хотел бы, чтобы его приняли за одного из перечисленных?

Вольга развернулся к идущему. Тот, кто был искушен в приемах ближнего боя больше, чем старшая правнучка Берканы Ольгейрдоттир, сразу понял бы, что смолен встал так, чтобы заслонить собой девушку. От любой опасности.

Он был стар, стар, как побелевший от времени ворон, человек, шаркающий по захваченному теменью переулку ночной Лагейры. Он не спешил, он знал, что его дождутся. Подойдя вплотную, он поднял ярко сияющий фонарь, сквозь слюдяные окошечки которого не было видно огня. Осветил лица, убедился, что видит тех, кого искал.

– Серебряное Пламя! – голос незнакомца тоже подходил ворону, вздумавшему принять человеческий облик. – Моя госпожа хочет видеть вас.

Вольга обернулся к Гризельде. Что делать? Нельзя же бросить принцессу на улице или вести ее неведомо в чей дом.

– Не сейчас, старик. Передай…

– Моя госпожа хочет видеть вас.

Глава 3

Глава 3

Но пока тебе не скрещу на груди персты, —

О, проклятье! – у тебя остаешься ты…

М. Цветаева

Дом этот ничем не отличался от своих собратьев из чистых кварталов Лагейры. Аккуратные стены, с которых рачительные хозяева счищают любой клочок зеленого мха, ровная черепица, труба прикрыта резным колпаком, за затворенными на ночь ставнями на подоконниках наверняка стоят новомодные горшки с цветами.

В дни, когда императрица Бертильда в сопровождении семьи и свиты проезжала через город, на крылечки таких домов выходили честные лагейрцы – лавочники, зажиточные ремесленники, гильдейские писари. Важно стояли они у дверей, гордясь собой, домом, семьей и городом, а их румяные опрятные жены в накрахмаленных белых чепцах подталкивали нарядных детишек, во все глаза таращащихся на кортеж императрицы, чтобы не забывали кланяться.

Все хорошо и привычно было в этом славном уютном домике, кроме одного – не было у него соседей. В столице земля дорогая, за полосу от стены до стены владелец новой постройки платить обязан, потому дома друг друга крышами теснят, а тут со всех четырех сторон только кустарник колючий с нежными розовыми цветами.

«Бабушка, но ведь сто лет – это так много! Почему никто не пришел в замок принцессы?» – «Вокруг замка вырос колючий шиповник».

Здесь между щетинящимися шипами ветками пролегла тропинка ширины достаточной.

Дверь распахнулась сразу – хозяйка ждала гостей. В свете, текущем из дома, нельзя было разглядеть ее лицо, только силуэт фигуры, но было ясно, что это не простая горожанка. Жены и дочери почтенных бюргеров любят пышные юбки и «ушастые» чепцы, незнакомка же была облачена в узкое платье со шлейфом.

Тихо засмеявшись, женщина схватила Вольгу за руку и буквально втащила смолена в дом. Гризельда шмыгнула следом. Еле успела, захлопнувшаяся дверь чуть не прищемила полу куртки правнучки императрицы.

В доме царил свет. Царил, повелевал, заставляя всякого склониться перед своим величием. Слепящий, всюду проникающий свет. Ни свечи, ни факелы не могли бы дать подобного сияния, одно лишь яростное солнце знойного июльского полдня, но откуда здесь?..

Не выдержав, Гризельда прикрыла глаза ладонями.

Яркие цветные пятна, как заплаты на трико жонглера.

Голоса с той стороны:

– Здравствуй, Серебряное Пламя.

– Здравствуй, Магдалена.

– Ты даже не удивился. Или ждал встречи?

– Нет, госпожа. Но кто еще в этом городе может прислать за мной слугу? Убери свет. Зачем он нужен, такой яркий?

Женский смех. Властный, торжествующий.

– Для того, чтобы мы могли посмотреть друг на друга. Только мы двое, видящие в истинном свете.

Нестерпимое сияние больше не пробивалось сквозь сомкнутые пальцы. Гризельда решилась опустить руки.

И наткнулась на взгляд хозяйки дома. Ох, взгляд! Не злой и не добрый. Изучающий. Жены братьев шепотом рассказывали о том, как проверяли их перед свадьбой, смотрели, чтобы принцу траченную невесту не подсунули. Стоишь голая перед повивальной бабкой, а та в такие места заглядывает, что и сказать-то стыдно… Взор же чуть раскосых зеленых глаз женщины, живущей в доме, окруженном шиповником, обозревал, казалось, не только облик Гризельды, но и мысли, и душу.

– Нашел новую спутницу, Вольга? – спросила незнакомка. – Что ж… Веснушки можно смыть. Цвет волос исправить. Глаза и так хороши. Пожалел бы девчонку, сводил к хорошему знахарю. Раз уж сам заняться не хочешь.

– Магдалена, ты не знаешь…

– Знаю, мой милый северный варвар, все знаю. Кроме разве одного: почему вся городская стража и гарнизон замка Дракенцан еще не носится с факелами по городу, разыскивая принцессу Гризельду и ее похитителей. Или похитителя…

– Зачем ты звала меня, Магдалена?

– Нет, – покачала головой женщина. – Грешно говорить с таким дорогим и долгожданным гостем на пороге…

И, отступив назад, распахнула дверь.

И была комната с жарко горящим камином и немногими свечами, освещающими накрытый – для троих! – стол. И была неспешная тихая трапеза, и единственный старый слуга шаркал разношенными башмаками за спинами хозяйки и ее гостей. Так сидят в знакомых домах те, кто не несет в себе крови императорского дома. Тепло огня, тепло красного вина, тепло беседы. Тепло беседы? Не больно-то рад встрече Вольга, не совсем искренна хозяйка дома, окруженного шиповником. Они, словно двое вооруженных забияк, со скуки заведших еще ничего не значащую беседу. Она равно может закончиться как братанием в ближайшем трактире, так и звоном мечей и чьей-то кровью.

Не встревая в разговор старых знакомцев, Гризельда осторожно оглядывалась. Немногое можно было рассмотреть в слабых отсветах камина и столпившихся у стола свечей. Комната, которая днем, возможно, выглядела бы привычно и даже уютно, сейчас пугала и завораживала. В темноте не видно хозяйкиного рукоделья, небрежно брошенного у окна, незаметны осевшая на камине копоть и исчертившие мебель ходы жучков-древоточцев. Изменчивый свет свечей искажает лица и убранство, он способен превратить убогую лачугу в капище забытого бога. А Магдалена к тому же предпочитала мрачные цвета. Почти черная мебель, густо-бордовая скатерть, посуда из потемневшего серебра. Глаз невольно искал чего-нибудь светлого, яркого – и находил…

Белоснежные звериные головы то тут, то там выныривали под потолком и снова прятались в темноту. Волки, медведи, львы, единороги. Яростно ощеренные пасти, челюсти, спокойно пережевывающие жвачку, гривы, рога, носы. Сначала Гризельда испугалась. Девушке показалось, что головы принадлежат настоящим, а то и живым зверям. Но потом разглядела белые неподвижные глаза. Все морды были искусно вырезаны из мрамора.

Это были воистину творения великого мастера, но все же Гризельда избегала разглядывать их. Все казалось, что сейчас в самом темном углу, между лобастым лесным быком и неведомым зверем с плоской широкой мордой появится человеческая голова. И лицо ее будет искажено страданием.

Куда спокойнее смотреть на хозяйку.

Магдалена была облачена в узкое платье. Гризельде сперва показалось, что оно сшито из чешуи. Или зеленая переливчатая змеиная шкурка выросла на теле женщины, превратившись в одеяние с глубоким вырезом, расширяющимися рукавами и шуршащим шлейфом. Драгоценные камни, угнездившиеся в перстнях, обнимающих тонкие пальцы, подмигивали друг другу, и, как патриарх на юных наследников, взирал на них большой шлифованный гагат, вставленный в обруч, поддерживающий волосы Магдалены. Красивые вещи и красивая женщина. Стройная высокая фигура, каштановые волосы, мелкими кудрями рассыпающиеся по мраморным плечам, чуть раскосые зеленые глаза, точеный нос, мягкие очертания скул и подбородка. Тонкая городская красота, вся пропитанная деревенским здоровьем, но без выпирающих форм и свекольного румянца, непозволительных для столичных красавиц.

– …Ты не знаешь нашей жизни, Вольга, – говорила Магдалена. – Другие времена, другие люди. Не то что перед войной…

Вздрогнув, Гризельда уже в открытую воззрилась на хозяйку дома.

На вид Магдалене никак не могло быть больше тридцати. А война закончилась… Да, шестьдесят лет тому назад. Еще десять сражались. Красавица преувеличивает свой возраст? Настолько? Зачем? Благородные дамы при императорском дворе, даже те, чьи внуки не первый год участвовали в турнирах, услышав о событиях более чем двадцатилетней давности, восклицали: «Ах! Меня тогда и на свете не было!», или же, если подобная ложь была бесспорно явной: «Я была слишком мала, чтобы запомнить это!».

– Магдалена! – вздохнул Вольга. – Перед кем хитришь? Ты не можешь помнить ни войну, ни того, что было прежде нее.

– Чем старше маг, тем больше его умение и сила, – молвила Магдалена, коснувшись губами края топазового кубка. Смотрела она при этом на Гризельду. – К тому же, если люди видят, что колдунья, скрывавшаяся на болотах от Братства, до сих пор сохранила молодость и красоту и один из бывших гонителей служит ей как безмолвный раб, они охотней верят в ее могущество. Ведьме выгодно быть старой. Я – ведьма.

Наверное, Гризельде следовало испугаться. Не успела. Топазовый кубок, который Вольга крутил в руках, вывернулся из пальцев и полетел на пол. Раздался звон разбитого стекла. Магдалена, подскочив, зашипела разъяренной кошкой.

– Топаз, значит, – протянул смолен. – С плохим мастером ты связалась, Магдалена. Дурит он тебя. Даже странно, ты ведь не неопытная ученица, а одна из сильнейших… нет, самая сильная?.. ведающая Северных земель.

– Самая могущественная… после тебя, – Магдалена уже успокоилась. Улыбалась тонко, хитро.

– Нет. Есть ведающие сильнее меня. Кого Торгрим Гримнир катал по земле, будто вытащенный из углей печеный клубень, а потом пинками подальше спровадил?

– Но после он больше ни разу не прибегнул к волшбе. Один из сильнейших ниди нынче копается на огороде и не выращивает там ничего опасней репы. Он не утратил силы. Как и другие ведающие, кто вдруг решил отойти от дел. Они боятся. Ты всегда выходишь на поединок с мечом. А если вдруг однажды решишься ударить волшбой? Не лучше ли держать ведающих в повиновении не страхом, а законной властью? Всех ведающих!

– Я от единожды сказанного отрекаться не буду.

– Не за тем звала.

– Что надо?

– Мне нужно Зеркало Полуночных Глаз.

– Зачем оно тебе, ведьма?

«Холодный гнев, – подумала Гризельда. – Волна холодного гнева прошла меж ними».

– Для того, чтобы самой взять его в руки, чтобы посмотреть на него, понять сущность, уяснить пределы могущества и, может быть, уничтожить! Слишком много рассказов, легенд и пустопорожней болтовни ходит вокруг этого артефакта. Ты пойдешь…

– Пойду. В дверь, за порог, подальше от твоего дома.

– Не-ет, ты пойдешь за ним, – тонко улыбнулась Магдалена. – Ты пойдешь, потому что… – ведьма замолчала, поднося к губам лжетопазовый кубок, до краев наполненный красным вином. – Ты пойдешь, потому что Аранеус тоже ищет Зеркало Полуночных Глаз.

Мимолетная тишина, та, что сплетается вокруг клинка, вырванного из ножен, но еще не ушедшего в замах, тишина, растянувшаяся на вечность.

– Почему ты, Верховная, просто не прикажешь принести тебе артефакт? Законы ведающих изменились?

– Нет. Но Зеркало нельзя добыть колдовством, только приблизить, а потом взять руками, человеческими руками. А дотянуться до него нынче очень трудно. Кто был его последним владельцем? – резко спросила Магдалена.

– Альберих Генский? Он получил Зеркало из рук самого Светлейшего, после того как… – Вольга прикусил губу. Гризельда знала, о чем и о ком вспомнил сейчас смолен.

– Альберих был предпоследним. Незадолго до смерти он отдал артефакт ученику.

– Даину?

– Да. Теперь этот придурок полностью оправдывает свое имя[1 - Даин – «мертвый».], взятое им, чтобы пугать невежественных нордрских пахарей. Он утонул в Смолене, напротив того места, где лежит на берегу приметный черный камень. Зеркало было с ним.

– Почему именно я?

– Почему нет? Ты ловок, ведьмак, умен, проворен. Тебе нет смерти, кроме как по воле твоей. Ты хорошо знаешь Окаян и сумеешь договориться или справиться с любым, будь то человек, зверь, нежить или тварь.

– А еще ты надеешься, что Зеркало Полуночных Глаз заставит меня…

– Нет. Многие и многие держали его в руках, но воспользоваться смогли единицы. Но ты прав в том, что я надеюсь. Надеюсь, что наконец случится то, что все же заставит тебя принять власть. Глупо отказываться только потому, что твой отец…

– Хватит! – Вольга ударил по столу ладонью. – Я пойду.

– Тебе потребуются спутники. Одна уже есть.

Гризельда еще смотрела на дверь, ожидая, когда в комнату войдет та, кому суждено сопровождать Вольгу в предстоящем походе, а смолен уже срывался с места яростным вихрем.

– Ты спятила, ведьма?! Сколько я ваших обрядов…

– С каких пор ты стал бояться крови? Как будто меч и руки твои в ключевой воде. Но не в этом дело. Просто ее пальцы тоньше твоих. Мы не знаем, откуда придется вытаскивать Зеркало. И есть многое, что женщине сделать проще. Или же только она на это способна.

– Гризельда – принцесса императорского дома!

– Ну и что? Дочь двоюродного племянника будущего императора. Во дворце таких, как цыплят в курятнике. Ты посмотри на нее, Вольга. Ни красоты, ни пользы. Никому не нужна. Пусть лучше идет с тобой. Может, счастье свое повстречает.

Магдалена была права. Права горькой правдой, которую люди не говорили принцессе Гризельде, но которую охотно показывало все, что могло отражать. Короткошеяя кубышечка с круглым белым лицом. Рот, который слишком часто улыбался, вздернутый нос, на который, стоило показаться солнцу, лезли проклятые веснушки. Рыжие прямые, как солома, волосы никак не хотят укладываться в благонравные прически. Сапфировые очи Берканы из Аскхейма множество раз повторились в ее потомках, но Гризельде достались глаза, цветом напоминающие южные орехи-каштаны. При дворе же красавицами почитались девы печальные, тонкие, бледные до прозрачности, с золотыми мелкими кудрями. Ох, и смеялась же, верно, судьба, награждая принцессу из дома Бремингов Лорейнских внешностью толстухи-деревенщины!

Будь Гризельда по праву рождения ближе к престолу, женихов прельщало бы ее высокое положение, но она принадлежала к младшей ветви рода, и знатнейшие дворяне Империи не спешили свататься к невзрачной девушке-перестарку, поджидая, пока подрастут дочери ее братьев, которые, по всему, станут настоящими красавицами.

Некоторое время за ней ухаживал барон из свиты наследника – мощный, шумный и веселый. Он нравился Гризельде, и девушка с легким смущением мечтала о дне, когда кавалер отправится к императору просить руки правнучки. А потом она однажды услышала, как тот, кого уже считала женихом, со смехом говорит приятелям, что берет «дурочку» «на племя» и «крови ради». Гризельда не стала мстить, просто сказала бабушке, что не хочет выходить замуж за борона. Беркана ничего не спросила, но через несколько дней коварный кавалер отправился охранять южные границы Империи.

Никто не решался произнести вслух, но многие думали, что, если рыжая некрасивая принцесса, слишком много времени проводящая в библиотеке среди пыльных свитков, и станет наконец чьей-нибудь невестой, так только Христовой. Пустоцветы обрывают.

– …Магдалена, ты не понимаешь, что начнется в Лагейре и Империи, если завтра утром принцессы Гризельды не окажется в замке Дракенцан?

Ведьма лукаво улыбнулась.

– Страшно подумать. Кстати, девочка, а почему тебя не ищут?

– Я сказала, что ухожу в монастырь святой Феклы помолиться за душу прабабушки. Я была там… Два шага солнца…

Магдалена расхохоталась.

– Ты слышал, Вольга? Монастырь святой Феклы! Обитель вдов, невест, потерявших женихов, дочерей, похоронивших родителей. Никто не смеет тревожить затворниц, если сами они не решат покинуть монастырь. Два шага солнца! Девчонка не пропадет. Принцесса Гризельда не существует больше для своей семьи, Империи, этого мира, пока сама не захочет вернуться.

– Магдалена, мы…

– Мы не можем распоряжаться судьбой девочки? Хорошо, пусть сама скажет, что ей милее – медленное увядание в монастыре или случайный живой выигрыш странствий? Что скажешь, принцесса Гризельда?

«Что скажешь, принцесса Гризельда?» – рявкнули эхом белые звериные морды.

«Что скажешь, принцесса?» – звякнул о стол кубок с красным вином.

«Что скажешь?» – прошелестело где-то за дверью, уползая вглубь дома.

Что?

Затычка неба в щели окна, тщательно выметенный двор, ни травинки не пробивается меж плит, строгая и скорбная – постаревшая, потерявшая – Пречистая Дева взирает на склоненные головы в черных уборах. Навсегда.

Расступившиеся деревья открывают дорогу к морю, до него ровно столько шагов, на сколько осталось сил; ветер в лицо поднявшейся на вершину холма; купол ветвей, пляска костра, напротив глаза, подобные звездам, отраженным в водах Смолены.

– Что ты выберешь, правнучка Берканы?

– Вольга, я хочу пойти с тобой.

Гризельда не заметила, как смолен приблизился к ней. Неслышная текучая поступь жителя леса. Бабушка рассказывала. И следов не остается. Мягким звериным движением Вольга припал на одно колено. Взгляд из-под длинных ресниц вопрошающий, вспоминающий. И грустный.

– А если все, что рассказывали няньки, правда? Если я действительно оборачиваюсь диким зверем и пожираю наивных красавиц?

– Меня воспитала прабабушка. Она говорила мне о тебе.

– Девочка, ты же даже не знаешь, на что идешь.

– А кто, начиная путь, знает, что ждет его в конце?

– И не испугаешься?

– Я правнучка… – она хотела сказать «прославленной императрицы», но передумала, – Берканы Ольгейрдоттир.

Вольга улыбнулся.

– Так ты возьмешь меня с собой? – торопливо спросила Гризельда, опасаясь, не насмешку ли таит эта улыбка.

– Возьму.

– Вот и славно, – сказала Магдалена, подходя к окну и распахивая ставни.

Наверное, небо должно было пламенеть рассветом. Так пелось во всех балладах. Но за окном была темнота и звезды.

– Ведьма… Тварь… Из тех, кого мои братья жгли, рубили, живьем зарывали в землю. Из тех, кто кознями своими погубили моих братьев. Одна из них, та, кто вползла в опочивальню нынешнего императора, кто шипела ему в уши, застила взор, лишала разума, наконец заперта в каменных стенах склепа. Ей уже не выбраться оттуда. А эта жива. Жива, когда братья мои умерли. Она хохочет, она пьет красное вино. Красное, как кровь. Почему ты жива, ведьма?! Божьи Псы, гнусные предатели, охотились за моими братьями, неразумные крестьяне поднимали на вилы каждого, кто носил бурую рясу, те, кто нашел убежище в храме, до конца дней своих не смели покинуть паперть, и дети смеялись над ними, а нищие проклинали их. А теперь ведьмы хохочут! Она пьет красное вино. Красное, как кровь. Доберусь. Достану».

Ночевали у Магдалены. Ну не в монастырь же возвращаться! Хозяйка дома сама проводила Гризельду в комнату на втором этаже и принесла просторную полотняную рубаху – переодеться на ночь.

Свернувшись под одеялом, девушка пыталась рассмотреть комнату, невольно сравнивая ее со своей спальней в Дракенцане.

Не раз прежде, слушая рассказы бабушки, думала она: каково это – стоя на пороге, оглядывать свое жилище, зная, что обратно уже не вернешься? Можно увезти с собой скарб, но как быть со стенами, потолком, с торчащим из стены сучком, на который на ночь вешаешь платье? Протянутая мимодумно рука не встретит нужной вещи, не увидишь, поглядев в окно, того, что давно стало привычным. Только, может быть, во сне, оставив расслабленное тело, добежит душа до родных мест. Да останется еще с каждым днем бледнеющая память.

…Гризельда стояла в длинном коридоре, стены которого сплошь покрывали резные дубовые панели. Полностью одетая, обутая в башмачки, даже украшения не забыла. В руках девушка не держала ни свечи, ни факела. Ни одного светоча не было на глухих, без единого оконца стенах коридора. Но все же было так светло, что разглядеть мельчайшие детали барельефов не составляло труда. Линии резьбы плыли, пересекались, сплетались в картинки. Бредут по дороге пилигримы. Два воина встали спина к спине. Корабли уходят навстречу восходящему солнцу. Палач оперся о топор. Палладин склоняется к руке дамы.

Сон, явь? Гризельда не помнила, как одевалась и как попала в коридор. Только как укладывалась в постель и в полудреме разглядывала комнату. Значит, это сон.

Какая-то прозрачная тень метнулась по стене справа. Не успев понять зачем, Гризельда накрыла ее ладошкой. Взмах ресниц – и картинки ожили. Взвилась пыль под ногами идущих. Припал на колено один из воителей. Волна лизнула скулу корабля. Красавица чуть подалась навстречу рыцарю. Влажно блеснула свежей кровью плаха.

Зачарованная, брела Гризельда по коридору, прикасалась к стенам, и дерево оживало под ее руками. Люди, звери, птицы, вещи вступали в общий хор, безмолвно рассказывающий некую сагу.

Новая панель. Скользят под пальцами линии. Дверь открывается от толчка.

Высокое неудобное кресло у камина. Вольга сидит, опустив руки на подлокотники, а Магдалена устроилась рядом на полу, положив голову и локти смолену на колени.

Такие сцены не для чужих глаз. Гризельда поспешно отступила, закрывая перед собой дверь. Стыдно было и жутко. Слишком уж напряжены были руки Вольги, лежащие на острых подлокотниках, слишком злым было лицо смотрящей на огонь Магдалены.

Пятясь, Гризельда отступила на шаг и уперлась спиной в еще одну закрытую дверь. Откуда брались они в прямом пустом коридоре? Створка подалась. Гризельда обернулась. Посреди большой пустой круглой комнаты, у высокой книжной подставки стояла Магдалена. Раскрытый фолиант лежал перед ней. Ведьма прикасалась к чистым пергаментным листам, и неровные черные строчки бежали вслед за ее скользящими пальцами.

Магдалена медленно оборачивалась.

Захлопывающиеся двери в этом доме не стучали.

Гризельде стало страшно. Сколько еще ниоткуда возникающих дверей надо открыть, чтобы выбраться из колдовского коридора? Что еще предстоит увидеть? Что здесь явь, а что морок?

Ладони толкают новые створки…

Прохладный предрассветный воздух в лицо. Окно.

Ночь сдавала караул утру. Город словно залила сизая вода, размыла очертания, изменила цвета. Лепестки шиповника казались голубоватыми или бурыми. Поджарый седой волк словно плыл в тумане меж колючих кустов прочь от дома Магдалены. Это было красиво и пронзительно печально.

– Каждую ночь это окно открыто, – раздался рядом голос ведьмы. – Он знает это. Знает, что сейчас я стою и смотрю на него. Но он не поднимет глаз.

Магдалена стояла рядом. Величественная осанка, руки переплетены на груди. Изумрудно-зеленое платье она сменила на белое. Статуя из серебра и золота, созданная искусным мастером из древней легенды. Всем хороша была рукотворная жена кузнеца, кроме одного – не было в ней жизни.

– Это было давно, – говорила Магдалена, не глядя на Гризельду, словно обращаясь к кому-то, кто слушал ее за окном. – Не настолько давно, чтобы забыть, не думать, но и не так близко, чтобы это еще могло причинять мне боль. Вольга прав, я родилась много после войны. Мои родители были лорейнскими дворянами. Древность герба и бедность – что еще нужно семье для непомерной гордыни? Сколько помню, родители всегда искали мне жениха. Он должен был быть богат и достаточно знатен, чтобы породниться с нашим семейством. Я была единственной дочерью, и меня хотели продать как можно выгоднее. Они были так заняты этим, что вспоминали обо мне, лишь когда товар надо было показать на очередном турнире или выезде. Я часто сидела со слугами. Нравы людской просты. Кухонным девкам и псарям не приходило в голову, что господская дочка может увидеть и услышать что-то, о чем до поры должна пребывать в целомудренном неведении. Я знала много, но хотела большего. Мои родные и представить не могли, как я распоряжусь своим правом приказывать. Любопытство губительно для юных дев из благородных семей. Страшней его только неосторожность. Опозорившую семью дочь сослали в монастырь. Придирчивые старые монахини, следящие за каждым шагом, невозможность делать то, что хочется, уродливая ряса вместо платья. Лучше бы меня погребли заживо! Но они были слишком увлечены мессами, эти благочестивые клуши. Или же красотой, умом и красноречием отца Августина, проповедника из Хелберга. И никто из них не мог подумать, что из монастыря можно сбежать, пренебрегши воскресной службой. Я была хитра, но глупа. Не знала жизни за стенами замка и обители. Думала, что всякий смерд, узнав о моем благородном происхождении, падет на колени и будет почтительно ждать приказаний. Цветок из баронского сада, брошенный на большую дорогу… Даже ночи не продержалась. Их было трое, и когда я закричала, что я дочь барона, они ответили, что в Ротрунге продадут меня в бордель для благородных. Но до Ротрунга мы не дошли. Где ты встретила Вольгу? В трактире? Если бы он только захотел, все богатства мира были бы его, почтительно принесенные и отданные прежними владельцами. Но Серебряное Пламя предпочитает, выйдя из леса, зарабатывать на жизнь тем, что поет по грязным кабакам или подряжается охранять купеческий обоз. У него даже гуслей своих нет, играет на том, что заваляется в кладовке у корчмаря… Место, где мы встретились… Жуткая харчевня, по крышу набитая всяким придорожным сбродом. Приличный человек к такой и близко не подойдет. Мои «хозяева» быстро напились и начали хвастать мной, кто-то потребовал показать товар лицом… Вольга тогда вступился за меня. Главарь хорохорился: «Понравилась девка, так купи и делай с ней, что хочешь! Или выиграй!» Разбойник оказался большим охотником до хитрой барекской игры на клетчатой доске. Предложил сыграть… На меня… Предложил смолену! Для этого племени женщины святы. Один с мечом против десятков – безумие, но Вольга мог ударить волшбой. Те, кто сумел бы спастись из этой проклятой корчмы, до конца дней своих рассказывали бы о вырвавшемся из ада яростном серебряноволосом демоне. А Вольга согласился играть… Маленькие черные и белые фигурки – крестьяне, солдаты, купцы, визири, даже благородный господин с госпожой, все они передвигаются по клеткам, сражаются друг с другом или просто стоят и ждут, пока два умных человека решат их судьбу. Обычно фигурок тридцать две. В тот раз их было тридцать три, со мной вместе. Вольга выиграл и только тогда положил руку на черен меча. Добыл невольницу в игре мудреной…

– Но ведь и смольская княгиня Карисса когда-то была рабыней… – осмелилась сказать Гризельда.

Магдалена резко, болезненно как-то рассмеялась.

– А, и ты знаешь эту историю! Впрочем, чему удивляться, у хороших баллад долгий век. А миннезингеры споют про кого и о чем угодно, лишь бы можно было вставить слова «любовь» и «подвиг». После войны все помешались на Окаяне. Имперские дворяне пытались заводить жен-смоленок – диковинка! Хорошо, что девушки с острова не настолько глупы. Историю Всеславича и Кариссы я узнала от своей няньки. Дура стоеросовая, ни одной сказки придумать не могла, что сама в молодости слышала, то и ребенку рассказывала. Откликнулись потом мне все эти разговоры про великую любовь… Да, эльна Карисса действительно была рабыней, и в день, когда князь Метель увидел красавицу на невольничьем рынке в Гайзе, ее продали в сераль эмира. Была еще одна встреча, уже во дворце. Эмир предложил отдать гостю новую наложницу, если тот сумеет одолеть пятерых его телохранителей. Не двигая по пестрой доске резные фигурки, когда нет разницы, судьба женщины на кону или золотая монета, а отбиваясь от пятерых опытных воинов-убийц, и после, когда эмир вздумал нарушить слово, прорываясь с дружиной из дворца, сквозь город к ладьям, – вот как князь Метель добивался свободы и счастья для своей Кариссы. Прозвище Семили-шайтан, Северный Дьявол, которым до сих пор на юге пугают непослушных детей, Метель Всеславич, десять лет гонявший бареков от Окаяна, пугавший басурманов в их же столице, заслужил за один день.

Магдалена замолчала. Губы ее дрожали, но не от боли или обиды, а, скорее, от гнева.

Пальцы ведьмы сжали рукав платья. Тонкая ткань пошла морщинами.

– Мы вышли в дождь. Стоял ноябрь, холодные ливни хлестали, почти не переставая. Вольга накинул мне на плечи свой плащ и взял за руку. Он спросил меня, куда я хочу вернуться. Возвращаться мне было некуда. Мы шли по мокрой скользкой дороге. Он держал меня за руку, очень бережно, но крепко. И пальцы были такие холодные… Мне хотелось их согреть.

Тонкие кисти сцепились в замок возле левого плеча.

– Он умеет распознавать тех, кто способен стать ведьмой. Моя сила оказалась врожденной. Вольга привез меня на Окаян. Потом я сидела на его гнилом острове, в насквозь продымленной избе местной колдуньи. Варварские названия трав, нежить… Я училась властвовать над знанием. А он приходил так редко. Если бы каждый день, когда мы были вместе, я нанизывала на нитку одну бусину, сейчас бы эти бусы душили меня. Да, мы любили друг друга. Недолго. Пока я не поняла, что не могу и не хочу больше сидеть на упырином болоте и ждать, пока лес и тени прошлого еще раз отпустят моего… Ни тогда, ни теперь не могла я сказать, кто для меня Серебряное Пламя. Мои годы уходили, и все меньше оставалось возможностей устроиться в нормальном месте. Я чувствовала, как утекает каждая секунда моей жизни. Да, колдуньи живут долго, и старость до конца не коснется ведающей, но кто подарит мне вечность? Чего ради я ждала? Я то плакала, то проклинала Вольгу, то умоляла не уходить. А он виновато улыбался и смотрел мне в глаза. Я кричала, что он нужен мне, а Серебряное Пламя отвечал, что еще он нужен Лесу и людям, которые пытаются выжить в этой чаще. И снова уходил – следить, чтобы Лес и люди не вцепились друг другу в глотку. И однажды я тоже ушла. Как он смел отпустить меня?!

Руки упали, пальцы сжались в кулаки.

За кустами шиповника раздался легкий шорох. Седой волк перемахнул через колючие заросли и, не спеша, потрусил к дому.

– Возвращается! – проворчала Магдалена. – К замку Дракенцан сбегал, огляделся, послушал, теперь душенька спокойна. Зверем обернулся, вынюхивал что-то. Незнакомец, отирающийся возле императорского дворца, подозрителен, другое дело бродячая собака. Редкий горожанин отличит волка от большого пса. Зверем-то перекидываться можно, это не волшба…

– Вольгу укусил оборотень? – решилась спросить Гризельда. Ссутулившаяся мрачная Магдалена наконец-то стала походить на человека, с такой и поговорить можно. Не то, что раньше, – статуя с живыми руками.

Ведьма усмехнулась.

– Нет. Люди присвоили себе право на знание, но не могут постичь даже простейших истин. Чтобы стать вервольфом – да и вообще кем-либо – надо хотеть этого. Вольгу вырастили оборотни. Вожака стаи он считает приемным отцом. Раньше в грудь каждого, кого убил Сер, Серебряное Пламя добросовестно вбивал осиновый колышек. А в войну он просто не успевал этого делать. И ни разу потом не встречал жертв вожака, ни в волчьем, ни в человеческом обличье. Вольга и Сер смешали кровь. В лесу иногда надо быть зверем…

Седой волк скрылся за углом дома.

– Иди спать, девочка, – устало сказала Магдалена. – Если ты и вправду решишься отправиться за Зеркалом Полночных Глаз, у тебя будет много дней, чтобы задавать вопросы, а вот ночей, когда ты сможешь без опаски уснуть под крышей, гораздо меньше.

Глава 4

Глава 4

Сдайся мечте невозможной,

Сбудется, что суждено.

А. Блок

Тот, кто привык мерить жизнь дорогами, умеет ценить хорошего попутчика, легкую котомку, удобные сапоги. Все это Вольга чаял найти на лагейрском базаре.

Сапоги, котомку и все, что в нее будет положено, удалось сыскать быстро, а вот попутчика…

Вольга не надеялся встретить кого-нибудь из прежних соратников. Слишком давно не покидал он лес, а времени быстро надоедают его игрушки. Слишком далеко ушли вы от стоящего на обочине, верные спутники, веселые, бесстрашные, всегда готовые прикрыть спину, подать руку, те, чье оружие звенело в один голос с рорковым мечом. Искренние люди, повидавшие в жизни своей столько, что давно отвыкли бояться и богов, и человеков, и тех, кто отличен от них. Суровые воины, вдруг удивляющие добротой и участием. Удивительное племя, теперь, похоже, начисто сгинувшее с дорог Империи.

– Стой, стой, добрый господин! – канючит нищий. – Дай минутку на жизнь!

Охотно б дал, и не только тебе одному, щедро бы поделился. Но не наполнить своей кровью чужие жилы, не отгрызть, не отломать от проклятой вечности ни кусочка.

– Дай монетку на жизнь!

На…

– Серебряное Пламя! А тебе-то какой малины в этой дыре понадобилось?

К Вольге, мягко распихивая не успевших убраться с дороги лагейрцев, шел Эйнар Удача. Враль, задира и бабник Эйнар, чье слово, если уж нордра угораздило его дать, крепче булата его секиры. Тот самый, кто пять лет назад, будучи заключен в темницу в замке барона Стюрхофа, бежал оттуда, из вредности прихватив с собой опаснейшего еретика и колдуна, на которого палачи уже клещи калили, и кто потом три месяца шлялся с рекомым колдуном по дремучим лесам острова Окаян. Нечаянный герой, едва не ставший бургомистром вольного города Кальма, да пришлось уносить ноги от разгневанной родни хорошенькой дочки бондаря. Злодей, пройдоха, полуразбойник, верный друг Эйнар.

– Серебряное Пламя! – радовался русобородый здоровяк, не то пожимая руку Вольги, не то пытаясь начисто оторвать ее. – Это, брат, встреча! Наконец-то в этом скучном городишке появился человек, с которым не грех и кружечку поднять!

И сиял при этом вечно безденежный Эйнар куда ярче знаменитого зеркального щита легендарного Рагнара эрла.

– …Так вот, – рассказывал Эйнар Удача после пятой кружки, обсасывая соленый рыбий хвост и плотоядно поглядывая на пучок зеленого лука. – В жизни б я на этот кнорр не пошел, да очень кушать хотелось. На Окаяне сейчас тихо, хирды зевают да песни скальдов о былых подвигах слушают. На Смолене корабли строят, но только по-своему, я так не умею. На юг двигать неохота, вот и нанялся я на крутобокий парус ворочать. Ничего, от Лавбундвика до Круммбухта почему не сходить, забава одна. Харч в пути хороший был, и деньги купчина прямо в порту отдал, – все, что обещал. Я уж думал снова старика уважить, на его же кнорре обратно на Окаян вернуться, да вот беда со мной случилась. И как всегда, из-за сердца жалостливого. Вот веришь, нет, сколько раз зарекался людям добро делать, так снова. Помог одной вдове, бедной женщине, корзину с рынка донести. Возвращаюсь в порт – ни купца, ни кнорра. Спрашиваю: «Где?» Портовые отвечают: «Отплыл твой купчина, много чего хорошего о тебе говорил». Вот ведь чесалось ему, старому раку, подождать не мог, всего-то день… Ну два… Ну чего его за седьмицу-то заломало? И-эх!

Пиво из шестой кружки Эйнар заглотил залпом.

– Так что пришлось мне возвращаться к той доброй женщине, которой я помог донести корзину. А заодно наняться телохранителем к главе гильдии суконщиков, очень достойной даме!

– У суконщиков женщина верховодит?

– Не, борода какая-то драная. Я к нему телохранителем, а у него жена. К ней я тоже… Вроде тем же нанялся. Я ж не знал, что она дружит с моей вдовушкой. Хотя теперь уже вряд ли. Добрая женщина выбросила за порог мое барахлишко и сказала: «Убирайся, проклятый уб… э-э-э… о, отважный воин!» Так что я теперь без дома, постели и без звонких монет.

– А служба твоя?

– Да говорю ж, муж у нее. Скаредный старикашка! А вздорная баба из мести вякнула, что я, понимаешь ли, пялюсь на нее непочтительно. Гильдеец взъелся, пообещал мне скорую смерть, но, видно, до сих пор ищет наемника подешевле. Я уж думал, а не занавесить ли чем-нибудь рожу да не подрядиться ли убивать Эйнара Удачу? А то что-то не тянется за мной толпа доброго люда, желающего купить мою секиру. Слушай, Вольга, – Эйнар перегнулся через стол. – Я тебя знаю, ты ведь, волчара, просто так из своего леса не выйдешь. Наверняка опять во что-нибудь впутался. Возьми с собой, а? Возьми, пока я тут со скуки не удавился или вправду не пришиб кого.

В путь собирались седьмицы полторы. Приведенный Вольгой нордр Эйнар пришелся как нельзя кстати. Люди приметливы. Увидят девицу нордри с молодым смоленом – куда идут? Что родовичи их думают? Другое дело, если северный воитель с сестрой или ранней дочерью и смолен при них по своим делам собрались. Незаменимым помощником оказался Эйнар и на базаре. Гризельда опасалась выходить из скрытого зарослями шиповника дома, все, что нужно в дорогу, покупали Вольга и Эйнар. Нордр оказался знатоком тканей, украшений и прочих нужных женщинам вещей. Когда Гризельда благодарила, Эйнар радостно скалился, подмигивал и весело балагурил о том, что всякий отважный воин должен уметь сделать девушке подарок.

Гризельде новая одежда понравилась. Скромное с виду нордрское платье немаркого коричневого цвета радовало глаз затейливыми вышивками по вороту, рукавам и подолу. Поверх него надевалось что-то вроде передника – два полотнища, скрепленные на плечах брошами с вычеканенным узором. Полотно верхнего платья имело цвет бересты и выглядело опрятно. А главное, все было просторным, мягким, приятным. Не сравнить с платьями, носимыми в Дракенцане. Те, с тесными лифами на жестких прутьях и большими вырезами подходили разве что тонким придворным красавицам, считавшим даже чуть оттопыривающую платье грудь чем-то почти неприличным.

На плетеный поясок было удобно привязывать и нанизывать всякую необходимую в пути мелочь.

Сначала мешали непривычно открытые волосы, все время лезли в глаза. Но повязка, щедро расшитая смольским речным жемчугом и морскими ракушками, помогла справиться с этой бедой.

Последними Эйнар принес ладные сапожки. Вольга велел Гризельде тут же их обуть и день не снимать. Хуже нет в пути врага, чем неразношенная обувь.

Магдалена явно получала удовольствие от сборов. На городской базар она не ходила, но дома постоянно носилась с кусками тканей, перебирала украшения, щелкала ножницами, перекусывала нитку и болтала без умолку. Со всей страстью досужей кумушки, обсуждающей родословную и привычки соседа, сильнейшая ведающая Империи рассказывала Гризельде о волшбе.

«Сколько жили на свете люди, столько и была при них магия. Всегда находились человеки, у которых самый каменистый или болотистый клочок земли родил лучше ухоженных полей соседей, те, кого звери слушались, те, кто собравшемуся в дорогу весь путь наперед обсказать умели, те, кому в просьбе отказать не можно было. Иногда помогали они другим людям, иногда вредили. Иногда почитали их, иногда били. Причем тех, кто помогал, жгли и топили гораздо чаще. Злыдней-то боялись.

До герумского завоевания волшба не в большом почете была, а после и вовсе под запрет попала. Братство Ревнителей Истинной Веры даже тех, кто себе в похлебку незнакомую травку для духа кидал, в застенок волокло. Затаились ведуны до поры.

После войны волшба, как молодое гибкое деревце, к земле пригнутое да вдруг отпущенное, распрямилась. Покуда смута Ринк и Окаян глодала, знахари и чародеи в цене были, а в спокойное время ведовство всеобщей забавой, выгоду сулящей, стало. Самые богатые и знатные у ведьм учиться кинулись. Но краток был век чародейству поклонения. Слишком долго, слишком трудно учиться оказалось, слишком высокую цену за знания платить…

Есть ведьмы ученые, есть ведьмы рожденные. Ученой кто угодно стать может, тут только усердие нужно да память хорошая. Такие не обладают колдовской силой, только знаниями. Сами-то слова «ведьма», «ведун» от слова «ведать», «знать» происходят. Дай корове неугодной соседки exiguus или пачкун-траву – и у скотинки надолго пропадет молоко. Пообещай захворавшему соседу, что он поправится или же умрет, – и тот, поверив, начнет глотать снадобья и излечится, а то, наоборот, махнув на все рукой, тихо окочурится. А уж людей своей власти подчинять совсем просто, нужно только понять, кого чем зацепить можно. Только чтобы сильной ученой ведьмой стать, целой жизни не хватить может.

Рожденные ведьмы другие. Они и дела покрупнее делают. Для рожденной ведьмы Явь – как клубок пряжи спутанный: дернешь за нужную ниточку – и распустится узелок или еще крепче завяжется, изменится судьба одного человека или всего мира. Только чтобы увидеть эту ниточку, взяться да потянуть, силу иметь надо.

Сама по себе сила не злая и не добрая. Все зависит от того, на что употребит ее ведающий. От рождения она дается или от умирающего чародея принимается. А еще, – Магдалена тонко улыбнулась, – купить ее можно. Только с кем союз заключить? Можно договориться с соседом, и тот, когда к ведьме придут гости, станет выть и греметь под окном, изображая призванных духов. А можно с той же легкостью заручиться помощью самого… Вот только плата будет разная.

Кто из новорожденных детей силой наделен будет, заранее не предугадаешь. Может у двоих ведающих обычный ребенок родиться, а может в семье, с роду с волшбой дел не имевшей, великая колдунья появиться. Хотя есть один верный способ. Если чародей с простой женщиной слюбится, дитя точно с силой будет. Только случается это редко. Скучно ведающим с незнающими людьми, боятся люди колдунов. Если только и вправду великая любовь случится или ведьмака в семье завести захотят.

Ведьмаки – люди особые. Как колдун над простым человеком власть имеет, так и ведьмак – над чародеем. Сами ведающие, кроме сильнейших, друг друга только по делам узнать могут. Ведьмак силу видит и, взглянув, все про ведьму сказать может: к добру или злу обращена, давно даром своим пользуется или не подозревает о нем даже.

Сами ведьмаки волшбой часто занимаются. А чего им – если даже рожденной ведьме кудеса творить годы учиться надо, то ведьмаку слова сказанного хватает.

Сила ведающих от луны зависит. На молодой месяц добро делать вольготней, на умирающий – зло. В полнолуние всем раздолье, на темное небо – только самые сильные кудеса творить могут. Потому сперва на северном побережье Окаяна, а потом на всем острове и на Ринке добрых ведающих нии, «молодой месяц», злых – ниди, «месяц на ущербе», называть стали. А верховные чародеи шлифованный черный гагат – знак новолуния носят.

Как бы ни велика была сила ведьмы, без знаний она ничто. Вся жизнь ведающих – поиск. Ищут новые снадобья, заклятия, артефакты. И нет страшней для чародеев, чем знание утратить. Вот потому сильнейшая из ведьм в каждой земле ни добру, ни злу не служит, в дела прочих не вмешивается, только новые знания ищет да прежние хранит. Все, что кудесникам вызнать удалось, они верховной рассказывают.

И давно уже окаяновские да ринкские чародеи к Вольге подступают. Бессмертен Серебряное Пламя, вот бы такого в верховные! Сколько знаний пропало из-за того, что чующая приближающийся конец ведьма, преемницу древними памятями, как подушку пером, набивая, не успела или забыла чего-то сказать. Сколько умений сгинуло из-за чьей-то нерадивости. Сильного ведьмака к тому ж усмирить, чтоб ни на чью сторону не встал.

Но не может верховный кудесник без ведовства обойтись. По макушку в чародейство влезть должен, все – и темное, и светлое – сам испытать. А Вольга потаенное знание, как гнилую болотную трясину, стороной обходит».

Так говорила Магдалена, верховная ведьма северных земель, и все чудилось Гризельде, что небрежение Вольги к чародейству крепко колдунью обижает.

Один вечер посвятили совету. Быстро переговорили о припасах, нужных в дороге. Магдалена спросила, какой путь изберут странники. Вольга ответил, что на Окаяне видно будет. На сем беседа кончилась. Надо бы расходиться, но что-то еще удерживало четырех людей вместе.

– Гризельда! – проговорил вдруг Вольга, взглянув на правнучку Берканы. – Гризельда, до конца нашего пути с тобой не случится ничего дурного.

Всполошенно охнул Эйнар. Усмехнулась Магдалена. Что такого сказал смолен?

– Слово, ведьмак?

– Слово, ведьма!

– Да будет оно услышано! – почти промурлыкала Магдалена. – Гордись, Гризельда, дочь Бьерна, не всем удается удостоиться такой клятвы. Принцесса, ты знаешь, что она означает? С тобой действительно не должно случиться ничего плохого. Иначе Вольга будет виновен перед богами как клятвопреступник. Страшный грех для смолена. Он отдает тебе в заклад свою честь, девочка…

– Ладно! – хлопнул ладонью по столу Эйнар. – С этим Гризельде все ясно. Куда идем – вроде поняли. А вот зачем? Что это за дрянь такая – Зеркало Полуночных Глаз, и почему колдуны, – нордр покосился на стоящую у окна Магдалену, – за него давятся? Интересно же! Гризельда, а? Вот, ей тоже интересно.

– Хорошо, – откинувшись на спинку деревянного кресла, Вольга сложил руки на груди. – Истинной силы и предназначения Зеркала никто не знает. Разное говорят. Защита владельца, исполнение желаний, способность открывать клады…

– Как ведьмовская побрякушка, так это, – крякнул Эйнар.

– Да. Кто-то считает, что, владея Зеркалом, можно заключить договор со Светлейшим, не отдавая взамен души. Призвать его точно можно.

– Ну и в чем корысть? Знавал я одного, в Кальме еще. Как лишнюю кружечку в утробу зальет, так, говорил, из каждого угла лезут. Зеленые, с вилами. По его, значит, душу. А мужик их по харям, по харям, и на нас бранится – чего, мол, проклятые, не пособляете? А забавно оно получается! Вроде как за завязанным мешком нас посылают – пойди, возьми, мне принеси, а внутрь не заглядывай.

Эйнар снова посмотрел на Магдалену. Ведьма загадочно улыбнулась.

– Ладно, тоже поняли. Не дураки в чужие мешки руки совать – вдруг туда гадюк с дюжину понапихано? А этот, как его, который нам козни строить будет, это что за полено из-за угла?

– Аранеус. Ведающий. По делам – ниди.

– Ведающие ущербной луны отреклись от него, – покачала головой неслышно подошедшая Магдалена.

– Во как!

– Даже у тех, кто служит злу, есть свои понятия о чести. Они, например, никогда своих не выдают. После разгрома Братства законы о преследовании ведающих отменили, но многие владетели хотят очистить свои земли от колдунов. Если ведьму поймают, то не просто убьют, а пытают, дознаются, кто еще тайной силой владеет. Ниди назовет всю округу, невинных людей на костер отправит, но тех, с кем действительно встречалась в колдовскую ночь, – никогда. Аранеус убивал и предавал всех.

– За ноги да в воду! – возмутился Эйнар.

– Пробовали. На Аранеуса охотятся и нии, и ниди, и люди, и нежить. Чисто змей. За хвост ухватишь, а он вывернется и ужалит. Все, кто замышлял против Аранеуса, погибли.

– Да, – сказала Магдалена. – И помните: Аранеус пойдет за вами.

По вечерам Вольга учил Гризельду владеть оружием. В пути всякое случиться может, напросилась идти, так изволь уметь себя оборонить. Гризельда до того думала, что с мечом управляться умеет, хирдманны в Лагейре кой-что показывали. Сейчас поняла – не то. Для могучих воинов из императорской дружины наставление принцессы в ратном деле было благодушной забавой взрослых, позволяющих дитяте поиграть с вещью, которая чересчур велика и сложна для него, а значит, и по назначению использована быть не может. Вольга учил. Выстругал из дерева меч, по весу настоящего не легче, и гонял Гризельду по двору до тех пор, пока девушка не замирала, согнувшись над в очередной раз выбитым из рук оружием, действительно не в силах его поднять. Вольга вслух не ругал и не хвалил, но Гризельда различать научилась: если улыбнется смолен чуть заметно, значит, хорошо дела у ученицы идут, если принахмурится, лучше о жалости к себе сразу забыть, во всю силу трудиться.

Правнучка императрицы настоящий меч себе требовала. Вольга только головой покачал:

– Оружие каждый сам себе выбирать должен, чтоб рукой чувствовать. Иначе кочергой и то больше навоюешь. Потерпи до Окаяна.

Эйнар иногда подходил. Стоял, почесываясь, на ученье глядел, зубы скалил. Один раз сказанул:

– Эх, Вольга! Не тому девку учишь!

Меч, вытесанный из славного рорка, чья древесина много крепче железа, только что выкручивавший кренделя перед Гризельдой, по дуге прошел над головой Эйнара. Нордр с ревом выдернул из дровокольной колоды топор, пошел работать обушком. И вскоре замер у толстенного, в три обхвата, дерева, под острием кинжала, устремленным к горлу, и мечом, нацеленным в живот.

– Ну, Вольга! – обиженно прогудел Эйнар. – Это уж ты зря, деревяхой-то своей! А ну как рука бы дрогнула?

– Не дрогнула б. Про девичью честь, чай, слышал? Помни, что Гризельда с Ринка. Чтоб никакой похабщины и в мыслях не держал.

Эйнар шутливо поклонился в сторону Гризельды.

– Эй, рыжая! Плачь! Можешь считать меня своим братом!

– Очень кстати.

Все обернулись к стоящей на крыльце Магдалене.

– Очень кстати, – повторила ведьма, чуть усмехаясь. – В том, во что веришь сам, легче убедить других. Это понадобится вам в дороге. Пойдем, Гризельда, наши занятия не менее важны.

Магдалена учила Гризельду ходить, говорить, стоять, есть, смеяться так, как это делают девушки из зажиточных семей нордров-горожан. Забывать о том, что она принцесса императорского дома. И порой учение это давалось ничуть не легче размахивания мечом.

Магдалена и Гризельда ушли в дом. Эйнар задумчиво глядел им вслед.

– А наша-то какая? – вдруг обеспокоился нордр. – Рыжуха?

– Да.

– А, хорошо. С другой-то я шаг рядом ступить побоялся бы. Хоть и хороша, ведьма!

– Ведьма, – грустно согласился Вольга.

Десять дней собирались в путь в доме Магдалены.

Иногда Гризельда просыпалась на рассвете, соскакивала с кровати, подходила к окну и смотрела в щелку между ставнями, как по тропинке к дому меж кустами шиповника идет молодой седовласый парень в сером плаще. Где ты был, Вольга? Что случилось? О чем не досказала Магдалена? Почему ты и одной ночи не хочешь провести с ведьмой под одним кровом?

– Слуша-ай, – протянул Эйнар, глядя вслед прошедшей мимо Магдалене. – А хозяйка наша, случаем, не та, которая от тебя сбежала, потом к себе звала, да ты не пошел? – нордр отложил в сторону брусок, коим доводил лезвие секиры до отменного блеска и остроты, и выжидательно уставился на смолена.

– Она.

– Чего тогда злишься, как хримтурс[2 - Хримтурс – ледяной великан] летом? Сам от бабы отказался…

– Не в этом дело. Нельзя мне с Магдаленой оставаться. Ей нужно, чтобы я верховным ведающим стал. Умная женщина, сильная кудесница. Заставит меня или уговорит. Не отступится.

– Ну, страх великий! У нас на Рябиновом мысе тоже колдун был. И ничего, жил, пока не помер. Пива на празднике перебрал и в дому угорел.

– Не хочу я чернокнижником становиться.

– Тю! – нордр аж руками замахал. – Кто чернокнижник? Ты чернокнижник? Из тебя ниди, как из меня святой подвижник! И то хуже будет. Змей в лесу изводить посовестишься.

– А чем вам всем змеи так жить мешают? – огрызнулся Вольга. – Под ноги в лесу лучше смотри да с палкой за ползучими не гоняйся.

Смолен повернулся уйти в дом.

– Э-э, стой! – Эйнар поймал беглеца за ремень. – Змеи змеями, а чернокнижники чернокнижниками! Так что? Да по-людски объясняй, что я, палач, по слову из тебя тянуть? Вместе в поход идем, значит, никаких тайн промеж нами быть не должно.

– Да какие тайны, – Вольга устало опустился на бревно у забора. – Знаешь, что ведающие разных лун друг друга терпеть не могут? А почему нии никогда ниди не убивают? Не только от своей доброты и благости. Боятся.

– Позвали трое нии одного ниди за амбаром толковать, а обратно только ниди вышел?

– Нет. Чародей, когда умирает, свою силу кому-то передать должен. Годами агония длиться может, страшно. Тело рушится, а жизнь не уходит. Видел я однажды, как мертвяк по дороге полз. В печище все знали, что ниди, попрятались, никто подарок от него брать не хотел. Но еще жутче с силой за Порог идти. Ученые ведающие почти все дар от кого-то приняли. Ниди врага мучиться оставит, посмеется еще. А нии завсегда пожалеет. А дальше… Сила только у рожденного ведающего ни к добру, ни ко злу не обращена. До первого деяния. А после на что ее употребишь – на той стороне и окажешься. Не ты силу направлять будешь, а она тебя. И если предсмертный дар от ведающего принимаешь…

– Это значит, как если в корыто кружку доброго пива вылить, а потом ведро помоев! – сообразил Эйнар. – Все хорошее пакость забьет!

– Верно.

– И ты, когда всяких злыдней давил…

– Я у всех дар принял.

Эйнар, охнув, сгреб бороду в кулак.

– Да, друже, нельзя тебе ни помирать, ни колдовать, – простодушно заявил нордр.

– Да я и не собираюсь…

Тот день, последний в Лагейре, был отдан на отдых. Уже уложены котомки, приготовлены и проверены снедь, одежда и снаряжение. Будущие спутники разбрелись кто куда. Что друг на друга глядеть, в дороге налюбоваться успеем.

Гризельда выбралась на крыльцо. Пока жили в доме Магдалены, на окраине, девушка полюбила смотреть на закаты. Когда после дневного учения каждую жилку тянет, а в голове кавардак, будто алчный мародер порылся, милое дело на крыльце посидеть, ни о чем не думая, на небо посмотреть. Покой.

Прежде Гризельда твердь небесную только голубой, белой или серой видела. Облака еще, тучи… Радуга. Ночью чернота угольная. А тут небо слоится, все оттенки красного, пурпурного, малинового, багряного… Меж ними полоса лиловая, желтая… Красота неописуемая.

Заскрипели доски под сапогами. Вольга подошел и сел рядом. Тоже на небо смотрит.

– Красиво.

– Красиво.

– Раньше я никогда такого не видела. Солнце садилось за ратушу, зацеплялось за ее шпиль, как флюгер.

– Магдаленин дом стоит на отшибе. Да и двери, не как у добрых людей, на закат выходят.

– А.

– Гризельда, завтра утром мы выходим.

– Да, я знаю. Уже собралась.

Помолчали, поглядели на небо.

– Сколько тебе лет, девочка?

– Больше, чем было бабушке, больше, чем было тебе…

– Гризельда, я должен сказать… Я вернусь. Я не могу по-другому. Эйнар… Он из такого пекла выскакивал, Чернобог бы загнулся. Недаром Удачей прозвали. Да и не дорожит он жизнью своей. Ему на любом свете хорошо будет. А ты… Если не вернешься? Что ты в жизни видела?

– Ничего, Вольга. Или почти ничего. Потому и иду с вами. Я не боюсь. Я верю тебе, Вольга.

Снова молчание. Не потому, что говорить не о чем, а потому, что каждый по-своему задумался.

– Да, красота, – вздохнул Вольга. – А на Окаяне закаты еще лучше.

Рано утром отправились в дорогу. Гризельда закуталась в длинный плащ. Скверное настроение неба, отплевывавшегося мелким холодным дождем, пришлось как нельзя кстати: никто не заинтересуется, почему молодая нордри так глубоко надвигает капюшон. А ведь закон об открытых лицах отменили последним из принятых в первые послевоенные годы, всего-то каких-нибудь пять лет назад. Странный закон, принятый без необходимости, единственно из ненависти: надолго запомнили на Окаяне и Ринке железные личины Братьев Ревнителей Истинной Веры.

Магдалена не вышла проводить гостей. Вольга ни разу не оглянулся на дом, скрывающийся за кустами шиповника.

Дальше была дорога. Спокойный путь из Лагейры к проливу Бергельмир. Трактиры с простой едой и жесткими тюфяками, степенные разговоры купцов и бондов о ценах на последнем торжище, товарах и урожае, жалобные вопли нищих, разухабистые песни наемников. Мимолетные равнодушные взгляды. В те дни на дороге было много народу, собравшегося на Окаян. Близилась большая Тинггардская ярмарка.

Глава 5

Глава 5

Кто знает, сколько скуки

В искусстве палача.

Не брать бы вовсе в руки

Тяжелого меча.

Ф. Сологуб

Фогельберг город небольшой, но богатый. Чистенький, аккуратный, добродетельный. Местные жители, знающие друг друга с колыбели, заботятся о нем и искренне почитают лучшим местом на свете. В Фогельберге трудно прижиться чужаку, но еще труднее местному уроженцу покинуть город.

В воскресный день часы между утренней службой и вечерним гулянием – время праздности. На каждом крыльце стоит почтенный фогельбержец, его не менее уважаемая жена и чада, от одного до двенадцати душ по счету.

Путники могли не сомневаться: их заметили, разглядели и обсудили. Ну и что с того? Задерживаться в Фогельберге они не собирались.

– О, по наши души! – сказал Эйнар, взглянув в окошко. – Аж трое. Непохоже, чтобы морды бить шли. Эх, хоть поесть хорошо дали! – и нордр ухватил с блюда последний кусочек жаркого на косточке.

– Откуда ты знаешь, что к нам? – спросила Гризельда.

Эйнар молча обвел рукой с зажатой в ней кружкой мигом опустевший трактирный зал.

Нордр не ошибся. Трое вошедших фогельбержцев действительно подошли к столу, за которым сидели странники. Гризельда хотела подняться навстречу, но Вольга слегка наступил ей на ногу. Сложив руки на груди, откинувшись к стене, смолен молча смотрел на пришедших. Высокий благообразный старик. Плотный молодой мужчина с гильдейской цепью на шее. Маленький сухонький человечек в черном, то и дело потирающий перепачканные чернилами ладони.

Молчание тянулось, как размокшая кожа. Оно тоже было частью странного, непонятного Гризельде ритуала.

– Я Рихард Колль, – произнес наконец благообразный старец. Слова он будто не выговаривал, а откусывал и сплевывал. – Мои спутники: Гуго Пфальц, гильдейский старшина медников, и господин лекарь Карл Эртц.

Вольга кивнул, но своих друзей не поименовал.

– Мы пришли просить вас об одной услуге, – продолжал Рихард Колль. – В нашем городе живет Иоганнес Верде, колдун. Избавьте нас от него.

– Колдун? – скучающе повторил Вольга. – И что он, похищает детей, делает женщин бесплодными, а мужчин бессильными, травит скотину, насылает порчу, науськивает на город полчища крыс?.. Крадет у коров молоко? Сколько людей уже пострадало?

– Я не могу назвать имена, – сказал-откусил-сплюнул Рихард Колль. – Но колдуну не место в нашем городе.

– Мы вторую церковь воздвигнуть хотим, – пробасил из-за плеча бургомистра дюжий Гуго Пфальц.

– Рад за вас, – ответил Вольга. – Но почему с вашим колдуном должны сражаться путники, впервые пришедшие в Фогельберг?

– Второй, – отрезал Рихард Колль. – Вы пришли во второй раз. Тридцать лет назад. Луг за городом. Там вы истребили Кальтзейского дракона.

– Зеленого и трехголового, – не то спросил, не то подтвердил Вольга.

– Нет. Он никогда не менял человеческого обличья. На редкость страховидная харя. Он дрался двуручным мечом и рассек вам рукав рубашки. Левый. Чуть выше локтя. Я стоял в толпе. Видел поединок.

– И еще вы видели, как тело дракона вспыхнуло серебряным огнем и обратилось в прах?

– Нет, – Рихард Колль пристально смотрел Вольге в глаза. – Его закопали на пустыре. Я действительно знаю, кто вы, добрин[3 - Добрин – «добрый господин», вежливое обращение на Ринке.].

– Две сотни гольденов, – буркнул Вольга.

– Две сотни гольденов – большие деньги.

– Не из своего кошеля будете вы их платить, добрин бургомистр. А город не обеднеет.

– Хорошо.

– Эй, – встрял Эйнар. – Цена две сотни гольденов, а платить фогелями будете! Они тут свою деньгу чеканят, – повернулся нордр к Вольге. – Гольдены сейчас тонкими стали, поистерлись, а фогели тяжелые, чистое серебро, их на любом рынке купцы охотно берут.

– Мы действительно чеканим монеты из чистого серебра, – Рихард Колль снова воззрился на Вольгу.

Будущий победитель чернокнижника увлеченно лупил по столу местным каменным пряником, надеясь отломить кусочек, который можно будет пропихнуть в кружку с взваром.

– Я могу прикасаться к серебру. Мои спутники тоже. Приносите монеты, и я избавлю Фогельберг от колдуна.

Деньги вскоре принес Гуго Пфальц. Он же подробно объяснил нанятому избавителю от чародея и его соратникам, как найти логово нечестивца, но проводить отказался. Эйнар тихонько буркнул что-то о трусах, но Гризельде показалось, что бородатому меднику просто стыдно.

Дом колдуна был дряхл. Он походил на древнего старца, который, брюзжа и стеная, тащится по своему долголетию, призывая забывшую о нем смерть. Но и о нем кто-то заботился, подметал мостовую перед дверью, чистил колокольчик, подновлял косяк.

– А местные-то колдуна не палили, – заметил Эйнар. – Хм… Постою-ка я тут, погляжу, чтобы вам без толмачей говорить.

Внимательно оглядев пустую улицу, нордр вытащил из петли на поясе секиру и пристроил ее на могучее плечо.

Смолен освободил рукоять меча.

Гризельде никто не сказал, что делать, поэтому она вошла в дом вслед за Вольгой.

Внутри жилище колдуна выглядело таким же ветхим, старым, но опрятным. Словно человек, живущий здесь, усердно противился грязи и запустению, но из-за нехватки сил и времени никак не мог справиться.

Вольга быстро огляделся, буркнул себе под нос что-то о травах и уверенно ступил на лестницу, ведущую на второй этаж.

Ступени громко скрипели, а осторожный лесной житель словно нарочно ступал так, чтобы шуму было побольше. Странно…

На миг замерев на пороге, Вольга толкнул дверь.

Колдун стоял между столом и единственным в комнате крохотным окошком. Маленький хрупкий старичок с жидкой белой бородкой и растерянно мигающими голубыми глазами. Руки он прижимал к груди не то обреченным жестом всех испуганных, не то пряча что-то за пазухой.

– Иоганнес Верде, травник, – не спросил, а назвал Вольга.

– Да, – с запинкой ответил старик, растерянно озираясь, словно чаял увидеть в маленькой комнатке другого Иоганнеса Верде. – Я знал… Только не думал… Впрочем, чем этот день отличен от всех прочих? Значит, сегодня…

Он торопливо шагнул к Вольге. Ростом колдун оказался всего лишь по плечо высокому смолену.

– Я только прошу вас, пожалуйста, книги… В них правда нет ничего дурного. Не уничтожайте их… Тут есть даже «Наставление врачующему» непревзойденного Али ибн Джаффар-ад-Дин аль-Газир. Вы слышали о нем? Он сумел вылечить так много людей, будто знал все повадки смерти. Говорят, что прежде чем приступить к врачеванию, мудрейший Али садился и сам с собой играл в шахматы. После этого иногда сразу отказывался браться за лечение, и больной вскоре умирал. Но согласие этого ученейшего мужа всегда означало жизнь!

– Хорошо, – медленно произнес Вольга. – Соберите книги.

Иоганнес Верде заметался по комнате. Одной рукой ухватил кожаный мешок, вытряхнул из него какую-то сухую траву, бросил на стол, стащил с полки растрепанный фолиант, неловко стал запихивать его в горловину мешка. Вторую руку он по-прежнему прижимал к груди. Калека?

Гризельда шагнула, собираясь помочь, но тут старик запутался в своей долгополой мантии, пошатнулся, взмахнул руками… Острая усатая мордочка выглянула из-за ворота, словно из норы. Крупная крыса странного бело-серого окраса выбралась из-под мантии и уселась у травника на плече.

Старик еще больше сжался, пытаясь закрыть зверька ладонями.

– Это Лит, – пробормотал он. – Я хотел отпустить его. Это всего лишь крыса, самая обычная. Люди ненавидят их, но они не знают, как умны эти существа, какими преданными могут быть. Лит мой друг… Можно, я отпущу его?

– Хорошо, – глядя мимо колдуна, проронил Вольга.

Лит, переваливаясь, сбежал по руке хозяина на стол и, усевшись на задние лапки, принялся умываться. Он не боялся.

Иоганнес Верде суетливо метался по комнате, складывал в мешок книги, брал какие-то вещи, спохватившись, отставлял их в сторону. «Сейчас, сейчас», – смущенно шептал он.

И этот старичок, до боли похожий на Вальтьофа, рассеянного летописца замка Дракенцан, показывавшего Гризельде буквы и учившего девочку правильно держать в руках стило, – это злой колдун, враг людей?

Гризельда оглянулась на Вольгу. Смолен, присев перед столом и пристроив локти на столешницу, улыбаясь, почесывал Лита между ушами. Крыса, потряхивая усами, обнюхивала его руку.

– Вольга! Этот человек, он же старик…

– Да, – спокойно отозвался ведьмак. – Чародеи-мужчины не стремятся сохранить вечную молодость. Иоганнес Верде, вы готовы?

– Да… да…

Колдун стоял посреди комнаты, сжимая в руках мешок с книгами.

– Здесь?.. Или на площади?..

– За городом.

– Вольга… – не выдержала Гризельда.

– Зло тем страшнее, чем невиннее, беззащитнее и красивее оно выглядит.

Громко рыдали ступени, прощаясь с хозяином дома.

Эйнар, поигрывая секирой, прохаживался перед жилищем колдуна. Заломив бровь, уставился на мешок в руках старика.

– Добрин наемник! – Иоганнес Верде почти толкал нордра в живот своей ношей. – Это книги, хорошие книги! Если продать их знающим людям, можно получить неплохие деньги!

Эйнар осклабился.

– Ага!

Забрал мешок.

Вольга и Эйнар шли по обе стороны от колдуна. Гризельда тащилась следом. Ей хорошо были видны опущенные плечи Иоганнеса Верде, его согнутая худая шея. Беззащитный покорный хребет, который так легко перерубить мечом.

Правнучке Берканы Ольгейрдоттир приходилось прежде видеть смерть. Присутствовала принцесса и на казнях. Но там все было по-другому. Приговоренные больше походили на жутких чудищ, чем на людей, и о злодеяниях их потом долго шептались в коридорах и залах Дракенцана.

Но этот хрупкий старик, умолявший даже не о пощаде для себя, а о спасении книг и забавной двуцветной крысы… Кому он мог причинить вред? За что карать его смертью? Жители Фогельберга называют его колдуном. Но если он действительно обладает грозной силой, почему даже не пытается защититься?

Все не так, все неправильно…

Отцы города не назвали имена тех, кому Иоганнес Верде нанес вред. Не потому ли, что таковых просто нет?

Город кончился. Поле. В поле бежать легче. Не вмешаются в драку, не кинутся в погоню случайные доброхоты, не преградит путь некстати вышедшая из проулка неторопливая лошадь, запряженная в телегу. В поле бежать легче. Но как освободиться? Что могут старик, уже признавший себя обреченным, и девушка против двух вооруженных мужчин? Эйнар не заступится.

– Здесь, – коротко бросил Вольга.

Просто надоело идти, вот и выбрал место.

– Можно я помолюсь? – спросил Иоганнес Верде.

– Молитесь.

Старик опустился на колени. Вороватым движением вытащил из-за пазухи Лита и опустил в траву, но крыса, цепляясь коготками за рукав, проворно забралась хозяину на плечо.

Вольга щурился на облака. Эйнар, свалив на землю котомки – свою и набитый книгами мешок Иоганнеса Верде, – уселся рядом и силился рассмотреть подметку правого сапога. Ждут, пока можно будет сделать дело и продолжить путь. Если на дороге предлагают подзаработать, то к чему отказываться?

«Сейчас просто обниму старика. Закрою собой. Ведь не будет же Вольга рубить меня. Или?..»

– Я… готов…

Иоганнес Верде неуклюже поднялся с колен. Мига не оставалось на сомнения и размышления. Гризельда бросилась к фогельбергскому колдуну, но Эйнар поймал ее за юбку.

– Не дури, девонька.

Не вырвать подол из крепких пальцев, привыкших затягивать и развязывать узлы на толстых мокрых веревках. Остается только стоять, смотреть. А Бог? Неужели Он тоже только взирает?!

Иоганнес Верде поднял глаза к небу. Что-то неслышно шептал. Снова молился? Прощался? Сидящего на плече двуцветного Лита старик опять закрыл ладонями.

– Не-а, – протянул вдруг Эйнар. – Ни одной рожи на расстоянии взгляда и слуха. Не пошли смотреть, побоялись.

Вольга сделал шаг, рука потянулась к рукояти меча. Клинок, вычерчивая в воздухе серебряную дугу, не запнется о тонкую бледную человеческую шею.

Гарда почти на четверть выдвинутого роркового меча стукнула об устье ножен. Фогельбергский колдун сжался.

– Иоганнес Верде, книжник, вам есть у кого поселиться на Окаяне? – спросил Вольга.

– Да… Снорри Свенсон из Тинггарда. Я учил его узнавать путь планет… Он звал меня к себе. Но…

– Вам надо уехать с Ринка. Здесь снова начинают ненавидеть ведающих. И тех, кто просто знает больше других.

– Но я даже ничего не взял из дома… Ах, это неважно… Книги, Лит… Но деньги… Я наймусь на корабль…

Эйнар от смеха повалился на спину и задрыгал в воздухе ногами.

– Ой, дед! – стонал он. – Наймешься ты… На корабль… Селедкам на приманку не возьмут!

Отсмеявшись, нордр швырнул колдуну кошель.

– Держи, старичина! Ох, уморил… Кормщики на побережье из-за тебя передерутся… Тут две сотни полновесных серебряных фогелей. Целая стая жирненьких птичек. Менялы на Окаяне будут плясать от радости.

– Но чем я…

– Фогельберг собрал эти деньги, чтобы заплатить тому, кто избавит город от колдуна, – сказал Вольга. – Вы уйдете, и колдуна не будет. Все честно. Эйнар, поднимайся. До Стенстранда теперь придется идти полями, а это дольше, чем по дорогам.

Собирались, поднимались. Вольга задумчиво покусывал травинку.

– А Али действительно был замечательным лекарем, – сказал он вдруг, улыбнувшись.

В Стенстранде Эйнар потолкался по кабакам, потолковал с земляками и уже к вечеру подрядил лысого, как церковный колокол, кормщика Льота перевезти на остров четырех странников.

Путь через пролив Бергельмир был недолог. Эйнар на правах нордра, а значит, опытного морехода, затесался к Льоту на корму и степенно бубнил о том, как легко нынче стало ходить с Ринка на Окаян. Тинггард прямо напротив Стенстранда стоит, не то, что раньше, при герумах, когда приходилось тащиться по воде вдоль берега острова до Хофенштадта, а потом возвращаться по земле. Кормщик соглашался. Ни власти герумов, ни прежнего пути ни один из собеседников не помнил, но ворчали со вкусом

Может быть, Иоганнес Верде мог бы рассказать что-нибудь о давно минувших днях, но старый книжник тихонько сидел у борта, скатавшись в один ком со своим драгоценным мешком, и следил только за тем, чтобы остроносый Лит не высунулся из-за пазухи.

Перед вечерней зарей странники стояли на пристани в Тинггарде.

Тучи, густо клубившиеся с самого дня отъезда из Лагейры, вдруг раздвинулись, словно небо улыбнулось. В просвет хлынули лучи вечернего солнца. Окаян встречал странников.

– Эх, хорошо, дети мои! – благодушно прогудел Эйнар, годящийся Вольге по меньшей мере в сыновья, обнимая спутников за плечи.

Глава 6

Глава 6

Коль на ярмарку пришли —

так гуляйте, —

Неразменные рубли

разменяйте!

В. Высоцкий

Прибрежный окаяновский ветер смеется, встречая. Заждалась. Да, заждалась, потому что прибрежный ветер на Окаяне похож на женщину. Веселую, беспутную и беззлобную. Она тормошит вернувшегося друга, забравшись под плащ, прижимается к телу, шарит в поисках подарка, ерошит волосы. Она может отхлестать по щекам и тут же ласково прильнуть к плечу. Она рада, что наконец-то вернулся друг, равный ей во всем. Такой же свободный, такой же бессмертный, такой же бездомный.

Здравствуй, прибрежный ветер острова Окаян!

В Тинггарде первым делом нашли дом Снорри Свенсона. Здоровенный бородач, больше похожий на наемника, чем на звездочета-книжника, встретил учителя радостным ревом и растопыренными руками.

Покуда дюжий детина давил старика в почти сыновних объятиях, Вольга дернул за рукава Эйнара и Гризельду, и вся троица тихонько убралась в ближайший проулок.

Тинггардская ярмарка не затихает круглый год. Пахарей и огородников сменяют охотники и углежоги, вслед за ними по весне появляются торговцы всяческой земледельческой утварью, потом ягодницы с ранним урожаем, и снова те, кому служит плодородная земля. А добрый топор от мастеров с Седой Бороды или же тонкое полотно искусных ткачих из Льнушек может понадобиться в любое время.

Раз в год, осенью, в Тинггарде собирается большая ярмарка, куда съезжаются люди со всего Окаяна, а больше всего является нордров. Не только торговые дела свершаются тогда между возов и лавок с товарами. Могучие бонды говорят с самим эрлом, правятся суды, разрешаются распри, молодые парни, мечтая попасть в хирд вождя, похваляются молодечеством.

Сейчас ярмарка пожиже, в полную силу еще не вступила, но все равно суетная, шумная, многолюдная.

Эйнар сразу заявил, что у него-де дела и сгинул в пестрой толчее. Ну и ладно. Вольга вспомнил, что Гризельде нужно подобрать оружие по руке, и позвал идти в лавку знакомого мастера.

На Окаяне нордры, смолены и герумы хоть и живут наособицу, но друг друга не чураются, а меж язычниками из разных племен и свадьбы не редкость. А уж на ярмарке…

Гризельда шла рядом с Вольгой. Вгрызалась в огромное – в руку не взять – неимоверно вкусное яблоко и во все глаза смотрела по сторонам. Все на ярмарке было принцессе интересно, все в новинку. Отстать и заблудиться она не боялась, в нужный момент рука Вольги подхватывала под локоть и направляла.

– Смотри, водяной! – Вольга тихонько указывал на ничем не примечательного мужичка, приценивающегося к кулю ржи. Борода его грозно торчала на две стороны, а с левой полы кафтана капала вода. Наверное, облился чем-то и не заметил. – Цену низкую дает, хорошо, урожай добрый будет.

– Барек идет. Почему «в платье»? Это халат называется. А на голове у него чалма. Ее чужому размотать все равно, что нордру ус отрезать, – обида непрощаемая.

– Репа это. Никогда прежде не видела? Нет, не на деревьях, в земле растет…

Много чего дивного и занятного увидела Гризельда, прежде чем дошли до лавки оружейника.

Звякнул колокольчик над дверью. Странно как-то звякнул, без веселой звонкости.

Сперва Гризельде показалось, что хозяина в лавке нет. Только оружие. Одну стену занимали мечи. Длинные, средние, короткие, узкие, широкие. Один воистину богатырский клинок, небрежно прислонившийся в углу, был, похоже, с Гризельду ростом. Как дети, обступившие степенно беседующих о своем воителей, отирались среди мечей кинжалы и ножи. У другой стены толпились глефы, копья, алебарды, топорщили страшные рога протазаны. Тут отдыхали луки со снятыми тетивами; парящими птицами смотрелись арбалеты; кольчуги, панцири и шлемы ждали будущих владельцев.

– Поздорову ли, Ратибор Добрынич? – спросил у лавки Вольга.

– Поздорову, поздорову, – проскрипела в ответ одна из алебард. Качнулась крюком вперед, встала посреди лавки, человеком оказалась. Высокий, тощий. Нос хищным клювом книзу загнут. Оружейник.

Гризельде вдруг подумалось: если бы ей вдруг потребовалось описать оружейника, не кого-то, названного по имени, а оружейника вообще, первое, что сказала бы, – бесстрастный. Другой купец аж из лавки своей выскочит, прохожего за полу поймает, к себе затащит, час трепать будет, а заставит товар купить. А этот затаился среди оружия, если б Вольга не поздоровался, вовсе б, верно, не показался.

Вспомнился мастер Бартоломью, придворный оружейник, неизвестно откуда пришедший в Лагейру. Молчаливый щуплый старичок, тюкающий своим маленьким молоточком, похожий на призрачную моль, никогда не повышающий голос на помощников, учеников и подмастерьев, но оставляющий на запястьях нерадивых несходящие по месяцу следы тонких пальцев. Старые опытные вояки высоко ценили оружие, знавшее прикосновения мастера Бартоломью.

– Чего надо-то? – не слишком любезно поинтересовался тинггардский оружейник. – Деревяхе твоей погибели нет, и не думай. Неужто надоела? Нож новый нужен? Или о луке призадуматься решил?

– Нет. В путь собираемся. Ей, – Вольга указал на Гризельду, – оружие нужно.

Заявись кто с подобной просьбой в кузницу мастера Бартоломью, придворный оружейник сперва помолчал бы, давая дерзким возможность самим оценить всю меру их глупости и сколь можно достойно отступить. А после ядовито посоветовал бы возжаждавшей владения доброй сталью девице срочно поменять кавалера, ибо тот, кто не способен защитить женщину и позволяет ей самой браться за оружие… Ох, лучше не продолжать! В Дракенцане шутили, что мастер Бартоломью никогда не пользуется едкими зельями, а самолично облизывает новые клинки языком, вытравливая на них затейливый узор.

Тинггардский оружейник просьбе не удивился.

– Ну, меч ей, положим, не нужен, – раздумчиво протянул он. – В ближний бой ты ее все равно не допустишь. Из-за куста прикроет? Самострел дам. Эй, воительница, хочешь самострел?

Самострел? Это что ж такое? Гризельда на всякий случай покосилась на Вольгу. Тот кивнул – соглашайся, мол.

– Да.

Загадочный самострел оказался обычным арбалетом. Только маленьким каким-то, с виду не грозным.

– В войну на острове было неспокойно, – сказал Вольга. – Бывали дни, когда на стены осажденного города выходили все его жители. Обычный боевой самострел слишком тяжел для женщины или ребенка. Этот с тех времен.

– Точно! – подтвердил Ратибор Добрынич. – Сейчас-то такой редко кому нужен. Несут, отдают. Я берегу. Не услышь Чернобог, опять… А ты, девонька, не стой. Сможешь сама самострел натянуть да выстрелить, признает он тебя – твоим будет.

Вышли на задний двор. Там стояли в ряд кряжистые колоды, обтянутые старыми, ни на что больше не годными бронями – оружие испытывать.

Встав у глубоко пропаханной в земле черты, Гризельда примерилась к арбалету. Тетива рукоятью как сама натянулась, болт лег ровно. Девушка прильнула щекой к арбалетному ложу. Вон в ту корягу выстрелю, с задранной вверх веткой…

…Шум. Штурм. Только успевай укрываться от стрел за зубцом крепостной стены, сжимая в руках новенький маленький – иной не по силам – самострел с уже взведенной тетивой.

В десятке шагов, – а показалось, совсем рядом, – ударилась о край стены осадная лестница. И сразу соскочил с нее громко орущий воин. На пути ему попался человек в барекском халате. Он помогал раненым. Враг схватил его, сорвал с плеча чужеземца сумку. Сверкнул над испуганно сжавшимся лекарем занесенный меч. Пальцы сами спусковой крючок дернули…

– Гляди-ка ты, умеет! – одобрительно проворчал оружейник Ратибор, рассматривая глубоко вошедший в колоду болт. – Ладно, рыжая, владей!

Когда выходили из лавки, Гризельда все же взглянула на колокольчик. Оружейник намудрил: вместо привычного бубенца над дверью был укреплен маленький шлем, на который сверху обрушивался меч-крохотулька.

Арбалет нес Вольга, ибо негоже женщине без нужды ходить с оружием. Поправляя на плече неподогнанный ремень, сказал вдруг:

– Нехорошо дарить девушке только самострел… – и, уцепив Гризельду под локоть, потянул к лавке торговца украшениями.

– Выбирай!

Привычно пропуская мимо ушей трели разбитного купчика о «красивых девушках, которые должны стать еще краше» (ага, знаю, сколь пригожа, умывалась сегодня, себя видела), Гризельда разглядывала предложенный товар. Дома она привыкла к массивным полновесным творениям придворных ювелиров. Золото, серебро, самоцветы, загустевшие в воде солнечные блики – драгоценный янтарь, красные рога подземного оленя Коралла, коими он пронзает дно южных морей…

Здесь все было проще и легче. Бронза, дешевое, быстро тускнеющее серебро, кость, стекло и даже глина, кожа и нитки. Тонкие витые браслеты, расходящиеся лепестками височные кольца, фибулы, пряжки, нордрские молоточки Тора, смольские лунницы, перстеньки и колечки вроде того зеленого, которое носит на левой руке Вольга. Но больше всего приглянулись Гризельде бусы. Одноцветные или пестрые полосатенькие шарики и на каждом пятнышко, будто веселый подмигивающий глазок.

– Вот…

Торговец завел новую сагу о красоте Гризельды, выбранных бус и о том, как эти две прелести друг друга дополнят. Его послушать, так само солнце должно замереть на небе, созерцая. Между делом была названа бусам цена («Себе в разорение! Но разве ж перед такой красотой…»). Вольга хмыкнул, звякнули, переходя из руки в руку, монеты, и гладкие «глазастые» бусины прильнули к шее Гризельды. Были они приятными и теплыми. На солнце, верно, нагрелись.

«Больше принцесса Гризельда в этой саге не упоминается», – подумала вдруг правнучка Берканы.

Эйнар объявился только утром, когда Вольга и Гризельда завтракали. Нордр все норовил посмотреть через плечо себе на спину и весь был какой-то чумазый и лохматый, словно неведомая сила проволокла его пузом по новым черепичным крышам герумского квартала, а потом долго валяла в пыли. Но рожа у Удачи была довольная, как у кота, который стянул у зазевавшегося повара добрый кус свежей печенки и сожрал в свое удовольствие.

Увидев у Гризельды новые бусы, Эйнар сделал круглые глаза, а потом покивал вроде как понимающе. Смолен показал нордру кулак из-под стола. Парни думали, что Гризельда не видит.

Глава 7

Глава 7

Только путнику может ударить в лицо

Свежий ветер с восточных холмов.

Л. Бочарова (Лора Провансаль)

После полудня уходили из Тинггарда вместе с отправляющимся на юг купеческим обозом. Гризельда удивилась, что торговые люди не стали нанимать охрану, но вскоре поняла, в чем тут дело. Многие купцы и примкнувшие к ним островные жители собрались в путь с женами и детьми. Крепкие оружные мужчины будут драться за свои семьи куда яростней нанятых за деньги стражей.

Обоз охраняли также крупные серые псы – знаменитые окаяновские болдыри. Потомки волков и собак, они легко могли справиться и с хищным зверем, и с недобрым человеком, но для своих были неопасны. После в пути Гризельда не раз видела, как огромный страхолюдный полукровка, бережно подцепив зубами за пеленку, поднимает ребенка с телеги и несет его к матери. Ни сама женщина, ни дитя, ни спутники их не пугались и не удивлялись.

Болдыри обожали Вольгу. Еще в первый день, когда путники пришли договариваться с купцами, мохнатые сторожа окружили смолена, а матерый вожак, поднявшись на задние лапы, вскинул передние парню на плечи. Человек и зверь долго смотрели в глаза друг другу.

– Хорошо, ярчук, – наконец тихо сказал Вольга и потрепал болдыря за ушами.

В пути псы часто подходили к Вольге, просто так.

– Эх, парень! – смеялся предводитель купцов, сивобородый хитроглазый Первуня. – Молод ты, а сед, и зверь к тебе ластится. Может, ты сам Серебряное Пламя, охранитель лесной?

Вольга весело огрызался, путники смеялись.

– Тихо! – вскинул руку Вольга. – За нами кто-то скачет!

– Во как! – изумился Удача. – Не успели из города выйти, а уже погоня!

– Эйнар?

– Да не, все по доброму согласию было!

Прочие люди в обозе тоже услышали стук копыт. Недоуменно оглядывались на всадника, несущегося во весь опор от городских ворот.

Незаседланный каурый конь остановился возле Вольги. Снорри Свенсон почти рухнул со спины скакуна.

– За Иоганнеса Верде… Учителя… За книги… Спасибо!

И нордр низко, в пояс, поклонился.

Переходы, стоянки. Гризельда была рада этой неторопливой обстоятельности купеческого пути. Он не был похож на странствия по Ринку, когда путники шли втроем, каждый вечер входя в ворота нового города или хотя бы деревни с постоялым двором. На Окаяне человеческие поселения не так часты. Потихоньку привыкала принцесса к походной пище, сваренной на костре, дневным обозным хлопотам, необходимости ночевать под открытым небом рядом с незнакомыми людьми. Сначала боялась, что неумением выдаст себя, но вскоре успокоилась. Всеми хозяйственными делами обоза занималась двухохватная добродушная Забава, жена Первуни. Остальные женщины и девушки, да и мужчины, не вовремя попавшиеся на глаза купецкой женке, были на подхвате – прими, достань, убери. Гризельда приглядывалась к хлопочущей Забаве, училась потихоньку.

Эйнар вовсю заигрывал с пригожими неприступными смоленками, красавицы ловко отвечали ему, смех по всему обозу.

Вольга был вездесущ. Казалось, что смолен роится и множится, умудряясь находиться в нескольких местах одновременно. И всякий раз, когда он был нужен Гризельде, оказывался поблизости. Не кидался с подмогой и советами, стоило правнучке Берканы задуматься над незнакомым делом, но, когда задача была действительно непосильно трудной, помогал всегда и сразу. Как чуял.

Нашлась Гризельде и подруженька. Была в обозе юная нордри Раннвейг, летами чуть помладше Гризельды. Много ли времени надо двум девушкам, чтобы сдружиться?

Раннвейг ехала в Воеславль к жениху-смолену. Только и разговоров было, что о том, какой ее Нежата красивый, сильный, отважный, щедрый… Хорошо, когда невеста о женихе говорит много. По любви, значит, замуж идет.

Дни и версты, как пряжа на веретено, мотались.

Пришли в Мёрк. Раньше на этом месте хутор стоял. Люди с него еще до войны ушли, от Братства спасаясь, но семью сохранить сумели и после воцарения Дитриха Лорейнского на прежнее место вернулись. К ним еще народ прилепился – погорельцы, бобыли, сироты. Один дом, другой, скоро на месте хутора городок встал.

В Мёрке случилось странное. Подошла к каравану женщина. Средних лет, одета неброско. Прохаживалась мимо, посматривала. Может, знакомых выглядывала или ждала кого-то. Может, попросить чего-то хотела, да смущалась. Дело не редкое, народ к тороватым не только ради торговли сбегается, многие, узнав, куда купцы едут, к обозу присоединяются или просят родичам в другой город гостинец или весточку отвезти.

Гризельда, болтающая на возу с Раннвейг, и не заметила бы подошедшую женщину, а заметив, забыла бы, едва отведя взгляд. Так было бы, не метнись между телегой, где сидели девушки, и жительницей Мёрка вожак обозных болдырей. Зверь припал к земле, вздернутая верхняя губа дрожала над волчьими клыками. Сейчас бросится!

Помнила Гризельда, как сидела на возу рядом с Раннвейг, и помнила, как стояла на коленях в дорожной пыли, обнимая, удерживая разъяренного зверя. Как же его зовут?.. Вольга говорил: «Хорошо, Ярчук».

– Ярчук, спокойно! Нельзя, Ярчук!

Ладони ощущают, как узлами перекатываются под шкурой жилы зверя. Не удержать… А вокруг люди. Смеются, разговаривают. Никто не видит, не смотрит. Если закричать? Не успеют.

Один успел. Рука, перевязанная по запястью шерстяным шнурком, легла меж ушей болдыря.

Гризельда почувствовала, как расслабляется тело Ярчука. Зверь лег на землю, уступая право прыжка более сильному, более опытному. Вожаку.

Вольга стоял, заложив руки за ремень, слегка покачиваясь с носка на каблук, смотрел прищурившись. И показалось Гризельде, что между смоленом и незнакомкой сгущается, дрожит прозрачное предгрозовое марево. «Ведьмака по взгляду узнают» – вспомнились вдруг слова Магдалены.

Фух! Метнулся над мягкой дорожной пылью голубой подол верхнего платья. Женщина из Мёрка быстро уходила прочь. Ярчук презрительно зевнул ей вслед.

…Что-то взволнованно говорила Раннвейг, люди суетились, не разумея, что случилось. Гризельда вдруг поняла, что стоит рядом с Вольгой и ладони их опущенных рук соприкасаются.

Если что-то неясно, спроси у знающего человека. На дороге из Мёрка Гризельда догнала Вольгу. Молча шагали рядом. Со смоленом так можно, он не станет через десять шагов дергаться и дознаваться, что спутнице от него надо. Хорошо с Вольгой молчать, душевно.

Болдырь-вожак проскользнул совсем рядом, почти коснулся лохматым боком бедра Гризельды. Покосился карим глазом, улыбнулся по-собачьи, добродушно. И не верится, что он шаг солнца назад ринулся рвать незнакомую женщину.

– Странная у него кличка – Ярчук, – молвила Гризельда, провожая взглядом четвероногого стража. – Никогда такой не слышала.

– Это не кличка. Ярчук – зверь особый. Ведающих распознает, – Вольга улыбнулся. – Ведьмак среди псов. Самый первый щенок у собаки, которая сама первым щенком была.

– Так, значит, та женщина в Мёрке…

– Ведьма. Ниди. Ученая. Недавно обращенная или очень глупая, иначе не подошла бы близко к обозу, где идут ведьмак и матерый ярчук.

– Что она хотела? – Гризельде стало неуютно на освещенной солнцем лесной дороге.

– Раннвейг сглазить. Невесту. Когда люди счастливы, они открыты. Не защищаются. Бей куда хочешь. Остуду бросить можно, неродихой сделать, хворь прицепить.

– И что теперь?

– Да ничего, – пожал плечами Вольга. – Не успела она. Думаю, хорошо Раннвейг замуж выйдет. Да. Слабая ведьма была, неумеха. Злая…

– А Магдалена? Злая или добрая?

– Магдалена… – ой, голос с изморозью! – Она верховная ведьма. Хранительница знаний. Ни добру, ни злу не служит. Или и тому, и другому. Подберет бездомного ребенка, напоит, обогреет, судьбу устроит. Или из того же дитяти зелье сварит. Смотря, какое в тот день знание понадобится. Или просто мимо пройдет, если ребенок тот ведающим без надобности будет. Хорошая у чародеев Верховная. Своей корысти нет, ради знания ничего не пожалеет…

«И никого…» – прошептало рядом.

«Что сделала тебе Магдалена? – хотела спросить Гризельда. – Как, воин и странник, смогла ударить тебя эта женщина, если теперь одно имя ее причиняет тебе боль?» Не спросила. Неможно о таком спрашивать.

…Мягкая дорожная пыль недолго хранит следы. Круги подкованных конских копыт, полосы тележных колес, продолговатые отпечатки лаптей, поршней и сапог, четырехпалые, похожие на странные цветы следы болдырей – все они ложатся друг на друга, сливаются, образуют неповторимый узор дороги. Завтрашний дождь смоет память об обозе. Пролегшие у самой обочины длинные цепочки следов, оставленные крепкими лесными сапогами и изящными девичьими башмачками, продержатся не дольше других.

Глава 8

Глава 8

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

А. Блок

Имя озеру было Кристальное. Оно и вправду походило на огромный драгоценный камень, вставленный в оправу из серого гранита. Говорили, что вода в Кристальном столь чиста и прозрачна, что, если выплыть на середину озера, можно разглядеть на дне каждый камешек. И словно рыцарь, зачарованный волшебной красотой самоцвета, склонялся над озером замок Ловен. У ворот прибывших встречали члены ордена Божьих Псов, рыцари-монахи. Облаченные в длинные, но не стесняющие движений одеяния, они в мирное время не носили доспехов, но на широком поясе у каждого висел меч. А с другой стороны – лекарская сумка и фляга. На груди у Божьих Псов был вышит знак Раскрытой Ладони. Она может протянуть голодному кусок хлеба, поддержать оступившегося путника, но также способна сомкнуться на оружии. Многие деяния можно назвать словом «спасение».

Впереди братии стоял командор Фридрих фон Ловен. Ученик самого Мартина Волчьего, основателя ордена, первый из вступивших в братство Божьих Псов, герой последней войны, барон, отдавший свой родовой замок ордену. Подняв руку, командор благословлял путников.

Въезд в цитадель монахов-воинов мало чем отличался от вселения на очередной постоялый двор. Первуня раскланивался с командором Фридрихом, местные и приезжие суетились вокруг телег, мешков и коней, спрашивали, отвечали, приветствовали знакомых. Среди встречающих Гризельда заметила нескольких женщин. Одеты в такие же белые туники, как и орденские братья, только мечей на поясе не носят. Волосы убраны под покрывала. Кто такие? Откуда?

Двое Божьих Псов вели перепись прибывших. Пожилой монах спрашивал каждого об имени, вере, долго ли собирается прожить в замке Ловен, не хворает ли, не нуждается ли в помощи. Ответы записывал на вощеные дощечки, которые доставал из висящей на поясе сумки.

Его молодой собрат, послушник-оруженосец, едва дождавшись конца расспросов, набрасывался на путника со своими. Была ли дорога спокойной? Не напали ли на обоз разбойники? А нежить? А… Он вопрошал с таким жаром, что старик не выдержал и, двинув молодого кулаком в бок, проворчал, что, если б все было так, как надеется брат Куно, ни один путник не добрался бы до замка Ловен, будучи либо ограблен и зарезан, либо сожран на дороге.

Смеются люди. Добродушный брат Куно разводит руками и смущенно чешет в затылке. Прозрачные волны Кристального озера тихонько накатываются на берег. Хорошее место замок Ловен.

Гризельда заблудилась. Ее, незамужнюю девицу, следуя заведенным в обители порядкам, поселили отдельно от спутников, вместе с другими одинокими женщинами из обоза. Осмотревшись в маленькой, но уютной келье, умывшись и переодевшись с дороги, девушка отправилась искать Вольгу и Эйнара. И заплутала в бесконечных переходах замка.

Нет, путь, по которому ее вели в келейку, Гризельда помнила прекрасно. Сопровождавшая ее женщина – оказалось, и вправду орденская сестра – добросовестно указывала и называла все повороты и коридоры, но, идучи обратно, девушка задумалась, сравнивая замок Ловен с Дракенцаном, просчиталась на поворот, пропустила узкую лестницу, а когда спохватилась, поняла, что забралась в нежилую часть цитадели. Попробовала вернуться назад и заплутала еще больше. Коридоры баронских замков давно вошли в пословицу: в незнакомый войдя, без поводыря не выберешься. Хотя в любом замке есть что-то на прочие похожее. А уж Дракенцан от подземелий до флюгера облазан. Найти зацепку, знакомое что-то, уже проще будет. Не тайный же ход сыскать надо, просто к людям выйти. Только под ноги и вокруг внимательно смотреть надо: зодчий замка не мирную обитель строил, в баронских цитаделях подчас такие ловушки до поры скрываются, что о них и сами нынешние хозяева не помнят.

Как Гризельда задумала, так и вышло: вскоре странница выбралась на галерею, стены которой вытянутые воронки бойниц прорезали. Во время боев и осад на таких галереях, словно рыцарский пояс весь замок обвивающих, лучники стоят. А чтобы стрелкам тем удобнее было на галерею подниматься, с внутреннего дворика несколько лестниц ведут.

Длинной галерея оказалась, очень длинной. Гризельда шла, иногда развлечения ради поглядывая в бойницы. Поросшие травой холмы, светлая лента дороги. Белая перевязь на зеленом поле – герб баронов фон Ловен. Пять бойниц, десять, два десятка… Когда же лестница? Или на галерею только один выход, и воины, жившие в замке Ловен в прежние времена, были весьма проворны или вовсе взлетали к бойницам, аки голуби?

Гризельда уже не выглядывала в бойницы, просто бросала короткий быстрый взгляд, отмечая про себя: еще одна… и еще… и еще… Дерево, зацепившееся за крутой склон холма. Острый угол квадратной башни. Церковь. Церковь?!

Неведомый зодчий словно нитку в игольное ушко продел галерею сквозь замковую часовню. Внутри шла служба. Тихая домашняя обедня без звона колоколов, толпы богомольцев, созвездий свечей, мощной музыки органа, заставляющей опуститься на колени и склонить голову, признавая свое ничтожество перед Богом. Уютная маленькая служба, чем-то сродни семейной молитве перед трапезой, кругом только свои, и Господь, как добрый уважаемый патриарх, рядом…

Сквозь узкое окошко было не разглядеть внутреннего убранства часовни, но Гризельде казалось, что оно просто – ни золота, ни парчи, ни драгоценных камней. Только дерево, черный окаяновский гранит, белое полотно. Все в часовне с любовью сделано и обработано руками здешних жителей.

Со своего места Гризельда могла видеть орденских сестер, стоящих небольшой плотной группкой. Белые платья, белые покрывала, умиротворенные лица. Солнечный свет, пробирающийся в окна, и внутренний свет Веры встречаются… Сестры поют, и кажется, что нигде в мире нет ни войн, ни боли, ни страдания. Что вернутся ушедшие, примирятся враждующие, обретут покой тревожащиеся. Вечная весна придет на землю, люди забудут цвет крови, и улыбнется Господь, взглянув на творение Свое.

В маленькой часовне замка Ловен шла обедня. Орденские сестры пели, сплетая голоса свои с тихими звуками старого органа. А на темной пыльной галерее, ни для кого не видимая, горячо молилась Гризельда, принцесса императорского дома.

Серый гранитный валун хитро раскололся так, что стал подобен каменному креслу с узким сидением и высокой спинкой. Старик, притомившись от дальнего пути, устроился в тенечке, положил рядом с собой дорожный посох и, умостившись, задремал или задумался, глядя вдаль.

Камень коварен. Не имея собственного тепла, он вытягивает его из человеческих тел. Горе тому, кто надолго прильнет к гладкому боку валуна.

– Добрин! – Гризельда коснулась плеча старика.

Под пальцами твердый гранит.

– Это статуя, – сказал кто-то рядом. – Статуя святого Мартина Волчьего.

Гризельда обернулась. Командор ордена Фридрих фон Ловен.

– Отец мой…

– Брат, – поправил рыцарь-монах. – Все мы братья и сестры, а Отец наш един.

– Брат мой, я хочу спросить… Здесь могила отца Мартина?

Сказала и осеклась. Целых две ошибки! Это для бабушки ее духовник был и оставался отцом Мартином, для прочих он Мартин Волчий, святой покровитель Окаяна. И если уж никто из мирян досель не знал, где могила, то верно есть у орденских братьев причина скрывать ее. Не рассердится ли командор на вопрос, не сочтет ли дерзостью недопустимой?

Барон Ловен склонил голову.

– Нет, сестра моя, никто не знает, где похоронен святой Мартин. После войны он часто покидал обитель по делам ордена и своим собственным. Уходил один. Люди видели его в лесу, и дикие звери сходились к праведнику, чтобы услышать слово Божье. Но однажды он не вернулся. Мы отправились на поиски, но не нашли даже его могилу…

– Но я слышала легенды о чудесах, свершающихся у гробницы Мартина Волчьего.

– И ни в одной не говорится, где она находится. Если в жизни нет чуда, люди сами придумают его. Не так ли, Гризельда из рода Бремингов, принцесса императорского дома?

Девушка невольно отшатнулась, закрыв лицо рукавом.

– Не бойся, сестра, я не выдам тебя. И здесь больше нет никого, кто распознал бы в простой нордри правнучку Дитриха Бреминга. Это останется тайной. Я не стану спрашивать, почему ты покинула Лагейру, но знай, что замок Ловен всегда готов дать тебе приют и убежище. Как и всем нуждающимся в них. Раньше нашему ордену приходилось много сражаться. Теперь же, когда на острове спокойно, можно посвятить себя богоугодному милосердию.

Милосердию… Гризельда вспомнила молодого оруженосца, расспрашивающего купцов, спокойной ли была дорога. Какая надежда сквозила во взгляде и голосе его! Он тоскует по тревожному зову рога в ночи, по крикам врагов, по рвущим жилы погоням и бессонницам осад. А приходится устраивать на постой мирных путников… Душа жаждет подвигов, но вместо них лишь ломкие пергаментные листы хроник в скриптории. Сколько их, опоздавших родиться больше чем на полвека, очарованных рассказами – нет, уже сказками! – о злобных безлицых и благородных Божьих Псах, очистивших остров от скверны? И рукояти мечей, висящих на поясах мирных монахов, отполированы прикосновениями ладоней.

– Недавно мы начали принимать в орден сестер, – продолжал командор. – Милосердие и сострадание к ближнему даны женщинам самим Всевышним. Сестры будут ухаживать за сиротами, лечить хворых, а братья скоро покинут обитель, дабы на дорогах, в городах и селеньях острова оказывать помощь тем, кто в ней нуждается. Останься здесь, сестра. Молитвами и добрыми делами ты искупишь грехи свои. Душа твоя успокоится и очистится, ты обретешь блаженство. Останься здесь, девочка…

Волны Кристального озера, чистые, как слезы Пресвятой Девы, накатываются на прибрежные валуны. Тихо-тихо, словно ласково гладят. Задумчиво глядится в воду замок Ловен, скрывающий внутри себя крохотную уютную часовню. Скоро, когда жаждущие подвигов мужчины уйдут отсюда бороться со злом, еще оставшемся на Окаяне, цитадель будет принадлежать добрым женщинам, облаченным в белые одеяния. Останься здесь, Гризельда из рода Бремингов Лорейнских, рыжая некрасивая девушка. Останься, здесь никому нет дела ни до происхождения твоего, ни до внешности. Все равно пути твоему суждено завершиться в одной из женских обителей Империи, так почему не здесь? Ты будешь по утрам умываться прозрачной водой Кристального озера, ты будешь вместе с сестрами петь в замковой часовне, ты будешь свершать дела милосердия, и душа твоя успокоится и очистится. Останься, Гризельда!

Вольга сидел, прислонившись спиной к огромному гранитному валуну. Серый плащ, черная одежда, серебряные волосы. В бледных пальцах зажата зеленая травинка. Проворная ящерка, вспугнутая шагами Гризельды, соскользнула с плеча смолена и скрылась в щели меж камнями.

Девушка остановилась. Сесть рядом с Вольгой? Или сказать и тут же уйти? Зачем долго прощаться? Ведь они, в сущности, друг другу никто… Вольга будет рад, что Гризельда останется в обители. Он ведь не хотел, чтобы она шла с ним.

Смолен взглянул из-под ресниц, улыбнулся и расстелил край плаща рядом с собой – садись!

Нагретый солнцем валун щедро делился теплом. Хорошо…

– Вольга, я остаюсь здесь.

– Тебя позвал бог, которому ты веришь? Или богиня Мать?

– Богиня Мать? – Гризельда не сразу поняла, что Вольга говорит о Пречистой Деве.

Бог позвал? «Бог призвал, Господь взял» – такие слова в прежнем мире Гризельды говорили, поминая умерших. Но постриг, новое имя и значат смерть для прошлой жизни. Не по-земному счастливые лица поющих женщин в белых одеяниях. Они воистину призваны Богом. Нет в душах их ни сомнения, ни сожаления. Чисты они, как воды Кристального озера.

А ты, Гризельда? Готова ли к такой участи? Хочешь ли ее? Не замутят ли слезы твои хрустальных вод?

– Я все равно уйду в монастырь. Принцесса императорского дома не может оставаться вековухой. Или замуж за высшего дворянина, или под монашье покрывало. А кто меня в жены возьмет?

– Не сватаются?

– Сватался один. Я ему отказала.

– Не тем оказался?

– Не тем. А того, может, и на свете нет…

– Дай мне твои бусы, – попросил вдруг Вольга.

Гризельда сняла с шеи украшение. Смолен повесил бусы на ладонь.

– Видишь, они далеко друг от друга, – Вольга указал на две переливающиеся небесной синевой лазуритовые бусинки. – А сейчас…

Смолен сжал бусы в горсти. Синие шарики коснулись друг друга округлыми бочками.

– Вот и встретились, – сказал ведьмак почти ласково. – Сколько б жизнь не растаскивала, а коль кому кого сулила… Для каждого человека где-то в семи мирах пара есть. Иногда, чтобы двоих вместе свести, боги даже через Порог пути открывают. Только узнать судьбой сужденного трудно бывает. А иногда людям этого и не надо…

Бусы переливались в горсти Вольги. Среди множества разноцветных шариков только два лазорево-синих. Лежат рядом. Стоит разжать ладонь, и разнесет их по разным концам нитки. Но ведь можно снова собрать бусы в пригоршню…

– О, Гризельда! Вольгу не видела?

Эйнар подошел, стоял рядом, смотрел и не замечал сидящего у камня смолена.

– Видела, видела! – помахал рукой Вольга. – Здесь я.

– Тю на тебя! – хлопнул ладонями по бедрам нордр. – Опять лесные шуточки! Завтра только прятаться не вздумай, потеряем. По полудню обоз уходит.

– По полудню… – повторил Вольга.

– Н-но, родимые!

Застучали копыта коней, заскрипели колеса повозок, зашуршали подошвы сапог. По каменным плитам двора замка Ловен, по доскам подвесного моста, по пыли дороги. На каком шаге еще можно передумать, повернуть назад, перегнуть судьбу на другую сторону?

Новый поворот дороги скрыл обитель Божьих Псов. Виден только острый шпиль, пытающийся продеть бело-зеленый вымпел баронов Ловен сквозь голубое небо.

– Ох, красиво здесь! – вздохнула Раннвейг. – Душа радуется. А все ж в монахини я бы нипочем не пошла. Грустно это, молодость свою в монастырь прятать.

– Да, – ответила Гризельда.

Глава 9

Глава 9

И я содрогнулся… вдруг слышу: ползет

Стоногое грозно из мглы

И хочет схватить, и разинулся рот…

В. Жуковский

– Как ни крути, гости торговые, а через лес идти придется.

Первая телега обоза остановилась у опушки. Два дерева, береза и рябина, стояли по краям дороги, переплетая ветки. Будто ворота. Или же обнявшиеся люди – супруги, друзья, – полюбившие друг друга в юные годы и сохранившие эту любовь и верность на всю прожитую жизнь.

– Ну что, – Первуня обернулся к растянувшемуся по дороге обозу. – Если есть у кого грехи перед чащей-матушкой, проси прощения, пока не поздно. Забава, давай каравай!

– Это тебе, Серебряное Пламя, лесной охранитель! – приговаривал глава обозников, аккуратно разрезая пополам мягкий круглый хлеб. – Если не со зла, а по неразумности чего дурное сотворим, ты уж на нас не серчай. Ты ведь, говорят, сам человеком был. Так что вот… Прими подарок от нас, заступись на лесных дорогах.

Первуня бережно положил половинки каравая на землю. Одну у корней березы, другую – у рябины.

Эйнар, наблюдавший за жертвоприношением с веселым любопытством, наклонился к Вольге.

– За хлебушком ночью вернешься? – прошептал он, чуть не давясь от смеха.

Вольга, не глядя, слегка пнул насмешника в голень. Тихое сдавленное хихиканье сменилось яростным шипением.

Первуня махнул рукой. Первая лошадь ступила под переплетение ветвей. Обоз входил в Дудочный лес.

Без бед и задержек дошли до Воеславля, последнего города на пути обоза. Купцы вернулись домой. Жены, дети, родители встречали тех, кого не успели по пути на площадь с радостными возгласами и причитаниями утащить в родные ворота. Раннвейг с восторженным визгом соскочила с телеги и повисла на шее у здоровенного кучерявого детины в одежде дружинника. Тот держал малую ростом невесту на руках, будто кошку, и поглядывал с радостным изумлением: надо же, приехала!

Уважительно кланяясь в пояс, купцы прощались с Первуней и женой его Забавой. Те также отвечали поклонами, приглашали, если опять соберутся почтенные через остров, вспомнить о них, мы, мол, завсегда с радостью…

Раннвейг, оторвавшись от Нежаты, обнялась с Гризельдой на прощание. Хитро улыбаясь, все показывала подруженьке глазами на Вольгу. Ну чего на него смотреть, видела неоднократно.

Эйнар опять куда-то сгинул.

Обоз вошел в город через Восходные ворота. На рассвете следующего дня стражи у Закатных ворот видели среди покидающих город молодого смолена с седыми волосами, могучего воителя с северного побережья и юную рыжеволосую нордри. Путники прошли немного по дороге и свернули в лес.

Ночью, когда Гризельда, утомленная дневным переходом, спала, закутавшись в плащ, Эйнар спросил у Вольги:

– Слышь, друже, вот я вроде и не дурак, а все понять не могу, куда нам попасть надо? Вроде как к Воронцу собирались, а он сейчас эвон где! То все на юг шли, теперь обратно на север повернули. Следы путаешь? Тогда зачем по тракту с обозом утиным шагом тащились?

Вольга поворошил костер суковатой палкой.

– Гризельда. Мы с тобой на дороге давно, скитальцы старые, битые, а ей каково из императорского замка в лес? Надо было дать ей осмотреться, привыкнуть к жизни, когда каждый шаг солнца не похож на предыдущий. Лес не любит тех, кто ни разу не был в дороге.

– А она и привыкла. Славная девка. Умная, отважная, приметливая, спокойная. Такую и сестрой назвать не зазорно, и версты с ней вместе мерить не в тягость.

– Но когда мы проходили через города, замок Ловен, я надеялся, что Гризельда захочет там остаться.

Трактир стоял посреди леса, как могучий бонд на торжище. Большой, кряжистый, уверенный в себе. Глядя на высокий частокол, крепкие ворота, стены избы, сложенные из толстых бревен, Гризельда подумала, что в такой харчевне не хуже, чем в иной крепостце оборону держать можно. Только кто трактир в такой глуши поставил?

– Вон там, – словно угадав мысли Гризельды, Вольга махнул рукой в сторону просвета меж деревьев, – Вышатина Просека. Дальше Калинники, печище большое, богатое. Круглый год туда люди добираются. А скольким, в лесу заплутавшим, Молчанова корчма жизнь спасла, и сказать нельзя.

Устрашающая, из толстых досок сколоченная дверь, которую, казалось, всем троим путникам вместе тянуть придется, неожиданно легко на петлях повернулась.

Внутри трактир такой же, как снаружи – все добротное, крупное, крепкое. Печь на пол-избы, столы – хоть дружину за одним корми, лавки – поперек не сядешь, вдвоем не поднимешь. Пять человек, в корчме трапезничающие, лесными голубями в кроне семиглавого дуба казались.

Хозяин – всем разбойникам родич. Здоровенный детина, росточком чуть не под матицу. В двери боком проходит, столь в плечах широк, бородища дикая, да кривой к тому же, рожа наискось тряпицей перетянута. На поясе, не таясь, кистень висит.

Корчмарь зыркнул на гостей единственным глазом, на поклон не ответил, выудил откуда-то три большие глиняные кружки, плеснул что-то из кувшина, пришедшим пододвинул.

Гризельда осторожно отпила. Ох, и вкусно же! Травяной взвар на меду!

Только когда руки устали, смогла Гризельда оторваться от казавшейся бездонной кружки. Поставила на стол, посмотрела. Ах!

Непростая посудина. Края толстые, сглаженные, пить удобно, ручка ухватистая, а по пузатым бокам лепнина: проворные рыжие белки скачут по веткам, шелушат шишки, примериваются к грибу… Гризельда покосилась на кружки спутников. У Эйнара на посуде были вылеплены могучие туры. Вольга свою кружку держал обеими руками, но, заметив взгляд Гризельды, убрал ладонь. Волки.

– Это Молчан-корчмарь сам лепит, – сказал смолен. – Гораздые у него руки. Каждому такую посудину дает, с тем зверем, какой, по его разумению, человеку ближе. А если гость глянется, то и подарить кружечку может. И мед сам варит, на травах летних.

Уселись за стол. Расторопная трактирная служанка подала еду, хлеб. Поели. Вольга и Эйнар завели разговор с посетителями корчмы. Гризельда помалкивала. На Окаяне не считали, что женщине зазорно лезть в мужские разговоры, но девушке было куда интересней слушать. Служанка тоже примостилась на краешке лавки, подперла щеку рукой. Гризельда заметила, что смоленка с интересом разглядывает застежки на ее плаще. Небось, когда будет свободная минутка, побежит к местному кузнецу рассказывать о новых украшениях.

Разговор шел о пришлых: кто такие, откуда, куда путь держат, зачем, да что видели на пути в Калинники, что на свете деется. Отвечал за всех Эйнар. С удивлением узнала Гризельда, что в пролив Бергельмир, Буйный то есть, опять наползло морских разбойников с Жадных островов, никому проходу не дают. Откуда Эйнар знает? Так сам же с ними столкнулся. Ну что – что? Больше не безобразничают, плавать можно. А вот на тракте… Один из местных, тощий дед, у которого, казалось, все волосы с макушки сбежали в длинную узкую бороду, то и дело по-петушиному вскидывался, силясь вставить хоть словечко, но разве ж Эйнарово громыхание перервешь…

Вольга расслабленно молчал, привалившись спиной к стене и изредка прихлебывая квасок из кружки. В начале пути он сказал Гризельде, что хорошо иметь разговорчивого спутника. Главное, чтобы у него кроме тебя еще слушатели были.

В корчму вошел еще один посетитель, сел в дальнем углу. Человек как человек. Может, с рождения нелюдимый, может, просто сейчас разговоры ни с кем заводить не хочет. Почему же странным показался он Гризельде? Лицо? Одежда? Походка? Вошел… Вошел и печи не поклонился, не приблизился, чтобы руки погреть! Обычаев не знает? Но по вороту и рукавам рубахи пришельца вьется вышитый узор, который для смольских родов все равно, что гербы на щитах имперских рыцарей – много что о самом человеке и семье его рассказать может.

Гризельда осторожно оглянулась. Вольга поставил кружку на стол. Тощий дед задумчиво разглядывал крючковатый посох. Эйнар притих, зато разомкнул уста молчавший доселе хозяин:

– Поздорову ли, гостюшка? Ты б не стеснялся, подошел у доброй печи погрелся. Холодна, чай, ночь-то в лесу?

– Ничего, хозяин, – ответил гость, выбираясь из-за стола. – А ночь… Жаркой нынче ночка будет!

Сначала Гризельде показалось, что пришелец метнул в центр горницы разворачивающийся на лету ремень, который был перерублен мечом Вольги. Если бы так… На месте, где только что стоял человек, теперь шевелилось чудовище, состоявшее, казалось из одной бездонной пасти и множества тянущихся во все стороны щупалец, на каждом из которых размыкались во множестве новые зубастые челюсти.

Вольга с обнаженным мечом в руке прыгнул через стол.

– Эх, Молчан! – задумчиво протянул костлявый старик. – Говорил же я тебе, возьми в кузне штырь железный да в притолоку вбей. А теперь… Чего уж теперь!

И коротко, без замаха воткнул острый конец посоха в отрубленное щупальце, пригвоздив его к полу.

Эйнар с секирой в руках уперся плечами в дверные косяки.

– Окна держите! Вылезет наружу – всей деревне несдобровать!

Мужики, похватав что под руку попадется, рассеялись вдоль стен. Размечтавшаяся о городских уборах служанка в мгновение ока отрешилась от грез и потянула Гризельду к печке. Девушки угнездились как на крепостной стене. Смоленка движением опытного воина, наклоняющегося с коня за копьем, сцапала ухват.

Вольга посреди корчмы сражался с тварью. Взглянув, Гризельда поняла, почему смолен получил свое прозвище. Движения его и вправду походили на непредсказуемую пляску пламени. Это было красиво. И жутко. Потому что не может человек двигаться с такой ловкостью и проворством. Вольга старался не перерубать щупальца, а только наносить чудищу раны. Отсеченные все же куски плоти сами собой ползли по полу, подбираясь к людям. Мужики подцепляли их прихваченной утварью и старались забросить в пылающий в печи огонь. Один умудрился поднять тяжеленную скамью и придавить ей извивающееся щупальце. Крови не было, только мутные лужи буроватой грязи натекали на чисто вымытый пол корчмы.

Длинное узкое щупальце захлестнуло колени Вольги, дернуло. Смолен устоял, но потерял миг, и еще два щупальца обвили его, одно по поясу, другое вокруг груди. Остальные были отсечены или корчились, наполовину отрубленные, не в силах подняться. Вольга вскинул руки с мечом над головой. Тварь еще раз дернула его, оторвала от пола, потянула в разинутую пасть.

Хряп! Соединенные на черене меча руки вогнали клинок глубоко в хищную глотку. Словно бурдюк с давно прокисшей простоквашей проткнул! Гризельда зажмурилась от отвращения.

За то, что было дальше, правнучке Берканы долго было очень стыдно. Страх облепил мокрым мешком. Забившись к стенке, свернувшись, уткнувшись лицом в ладони, Гризельда затаилась на печи. Она слышала, как слезла вниз служанка, как, переговариваясь, ходят по корчме люди, закидывают что-то в топку, но распрямиться и посмотреть было выше ее сил. Хотя чего было бояться, когда все уже кончилось?..

Когда Гризельда сумела наконец выпутаться из страха и выглянула с печки, в корчме все было тихо, чисто, благопристойно. Тощий дед деловито вырезал над дверью какие-то знаки. За вожделенным шкворнем успел уже в кузницу сбегать? Остальные посетители споро работали ложками и опускали носы в кружки, продолжая прерванную трапезу. Невозмутимая служанка проворно шныряла между столами. Эйнар толковал с корчмарем о достоинствах разных ножей. Вольга, склонившись к жерлу печи, сунул рорковый клинок в самое пекло. Бурая жижа, стекая с меча, шипела на углях. Поймав взгляд Гризельды, смолен улыбнулся. Все хорошо, мол, девонька, сидим в корчме, тепло, уютно, поели сытно, вкусно, ну случилась драка, так что ж, буяна быстро утихомирили.

Убрав меч в ножны, Вольга поднялся в рост и вскинул руки. Опершись о его плечи, Гризельда соскочила с печи.

Больше этой ночью Молчанову корчму никто не тревожил.

Когда поутру уходили, то составили пустые кружки перед Молчаном. Корчмарь посмотрел на гостей и, ни слова не говоря, придвинул посудины обратно. Забирайте, мол, ваши теперь.

Проглот – нежить лесная. Никто не знает, как и почему зарождается он в сырой темноте покинутых змеиных нор. Летом ли, зимой, по слякоти осени или половодью весны может выползти на землю чудище, о котором никто не слышал уже несколько десятилетий. Выползти, затаиться, раскинув щупальца, и ждать.

Много дней может прожить проглот без пищи. Звери и птицы сразу распознают нежить, далеко стороной обходят ее и предупреждают друг друга. Но человек не понимает детей леса. Только самого умного и опытного насторожит молчание чащи, отсутствие следов. Прочие идут беспечно, пока не захлестнут вдруг ноги ледяные скользкие щупальца. Нет спасения человеку, схваченному проглотом. Знающий и отважный старается сразу же выхватить нож и себя порешить. Потому что пойманный еще несколько шагов солнца живет и, поддавшись чарам нежити, говорит не замолкая. О самом дорогом, о самом сокровенном говорит – о доме, о родных.

Пожрав жертву, проглот принимает ее обличье, одевается в ее одежду и идет в ее дом. Семья рада вернувшемуся. Что до того, что молчалив он и странен? Устал человек, по лесу шастая. А когда засыпают люди, поднимается нежить, принимает истинное обличье и ползет по печищу из дома в дом, убивая.

Даже если пробудится народ, похватает топоры, все равно нет от проглота спасения, ибо если разрубить тварь на куски, из каждого обрубка новое чудище вырастет. Только сжечь его можно или же в пасть меч, рогатину или кол до нутра вогнать. Но трудно это, особого умения и проворства требует.

Волхв вполуха слушал, как Серебряное Пламя рассказывает про проглота рыжей молчаливой девке и могучему дикобородому нордру. Так же некогда учил, как бить нежить, старого ведуна Любомудра и ученика его, молодого порывистого Кудряту. Сколько лет с того минуло? Давно Любомудр за Порог ушел, у бывшего Кудряты из волос только жидкая седая бороденка осталась…

– В свою деревню? – тихо переспросила рыжая. – Но ведь он был не из Калинников?

Вольга и волхв быстро переглянулись. Незачем пока что Гризельде знать, что проглот мог уже побывать в родном печище своей жертвы.

– Так, может, ему корчма – дом родной! – влез нордр.

– Не ходил он к Молчану, – покачал головой волхв. – Не помню я его. И одежа. Со Мхов человек был, а Мхи – они где!

– Да уж! – оглядываясь, словно чая увидеть сразу весь пройденный путь, крякнул нордр. – Оттуда даже ради Молчанова меда в корчму не побегаешь! А ведь мы и не дошли еще. Э, а двое их может быть?

– Нет, – сказал Серебряное Пламя. – Проглот всегда выводится один. А этот не успел расползтись. Иначе лес сказал бы мне. Или же человек ехал в Калинники, а проглот появился совсем рядом, выполз на запах людей, или…

– Или кто-то наслал проглота, – закончил волхв. – Никто из нежити по доброй воле не полезет туда, где засел ведьмак.

Над печищем Мхи вился мирный спокойный дымок. Значит, не добрался сюда проглот.

Можно было идти дальше, но все ж в печище завернули. Народ в рубахах с вышивками, как у жертвы чудища, немного удивился, что волхв в неурочное время пришел, но тот попросил у женщин хлеба и молока, и все успокоились. Слово за слово, завязалась неторопливая беседа. Нет, все в печище хорошо, жаловаться негоже. Вот только молодой охотник Званко в лесу запропал. Не встречали? Нет.

Минет седьмица, и так и не дождавшиеся Званко семейные решат, что парня заломал медведь или утянуло болото. Пусть так, все лучше, чем знать, что родовича сожрал проглот.

По белому мху, по похрустывающим под ногами шишкам, по палой хвое, мимо брусничника, вздымающего сотни маленьких щитов-листочков, туда, где расступаются в стороны рыжие сосны.

А там, словно великанский клинок доброго коленчатого харалуга, солнечные блики, вплетенные в серый блеск, – река.

– Смолена.

Глава 10

Глава 10

И с тех пор меня мотает

По морям, городам и войнам.

Память льдинкой в ладони тает —

И нет силы крикнуть: «Довольно!»

С. Никифорова (Алькор)

Эту ночь встречали в Дудочном лесу. Уже не счесть, которую под открытым небом, первую, когда путников было всего четверо. Вольга и Эйнар поделили меж собой ночные дозоры. О Гризельде как и не вспомнили, но девушка не стала возмущаться и требовать себе время стражи наравне с мужчинами. Какая из нее охранительница? Не смех, так беда. Увязавшийся с путниками тощий дед из Калинников тоже в дозорные не рвался, улегся у костра с клюкой в обнимку и вскоре звучно захрапел.

Гризельде не спалось. Вот ведь странно: вчера такого насмотрелась, что впору месяц от темных углов шарахаться, но спала, как в детстве в колыбели, а сегодня глаз не закрыть.

Девушка лежала, укрывшись с головой плащом, в маленькую щелку поглядывала на небо, на луну, на костер, на сидящего у огня Эйнара. Нордр, тихонько напевая в усы, то полировал секиру, то пытался полюбоваться на свою физиономию, отраженную в страшном лезвии. Несколько раз покосился в темноту, на что-то, подбирающееся к очерченной двумя кругами стоянке, и шепотом выругался. Гризельда уже знала, что бранью можно отпугнуть мелкую лесную нечисть, порой опасную, порой просто докучливую. Обозники, идучи через лес, садили крепкие слова не смущаясь, но никогда не ругались под крышей. «Нельзя, печь в избе, дедушка обидится!» Сперва Гризельда думала, что обычай смоленов запрещает браниться при стариках, но потом Вольга объяснил, что дедушкой или суседкой на Окаяне кличут доброго семейного духа – домового. Сам ведьмак не ругался никогда.

Наверное, Гризельде все же удалось уснуть. Когда она выглянула из-под плаща снова, Эйнар уже вовсю храпел, задрав бороду к небесам, а у костра сидел Вольга.

Коварный легконогий сон убежал по своим делам, оставив Гризельду тихо лежать под плащом и смотреть на смолена. Вольга глядел на пламя. То хмурился, то улыбался, то качал головой, будто разговаривал с огнем, спорил, соглашался.

– Если сон ушел, не стоит мучиться, ожидая, пока он вернется. Лучше чем-нибудь заняться, и тогда любимый сын ночи точно прибежит обратно, потому как любопытен безмерно.

Вольга произнес эти слова, по-прежнему глядя в огонь, но обращался он к Гризельде. И как только углядел, что она не спит…

– Садись.

Лежащее у костра бревно оказалось слишком коротким. Пришлось сесть рядом с Вольгой, тесно прижавшись плечом.

Никогда прежде не доводилось Гризельде сидеть с другим человеком так близко. Ни на пиру, ни в карете. Можно было обнять бабушку, прильнуть к ней… Но то бабушка. Дворяне Империи вообще старались держать расстояние. Между двумя людьми, стоящими рядом, всегда должно оставаться место, «достаточное для замаха мечом». А уж кавалеру подходить к даме ближе чем на «руку и пядь» вовсе считалось неприличным. Задеть девицу рукавом означало намекнуть ей на скорое сватовство. За время странствий с купеческим обозом приличия расстояния несколько забылись, но чтоб сидеть плечом к плечу…

А оказалось совсем и не страшно, даже приятно – теплее, уютнее. И можно говорить откровенно.

– Я испугалась, – сказала Гризельда. – Вчера в корчме я испугалась…

– Увидев проглота в первый раз, трудно не бояться.

«Особенно если раньше не встречала никого страшнее мыши», – добавила про себя Гризельда.

– Большинство людей, – продолжал Вольга, – когда увидят это чудище в истинном обличье, пытаются убежать или застывают столбом. Мало кому придет в голову швырять в нежить все, что под руку попадется. Ты очень помогла мне, Гризельда. Проглот пытается схватить все, что движется близко от него. Вместо того чтобы тянуть щупальца ко мне, он ловил обрывки ветхого войлока, старые кости, солому, что ты еще нашла на печи?

– Я?

– Ты. Даже не заметила, что кидала в проглота всяким хламом? Сколько подвигов совершено обезумевшими от ужаса, не сосчитать.

– Но ведь страх…

– Обычное чувство. Иногда даже полезное. Не будь его, люди давно б себе шеи переломали. Я знавал одного человека, отважного берсерка, который до крика боялся обычных дождевых червей. А еще был у меня друг. Он был родом из Бары, из Ахеддина, спокойного города. Они там уже лет сто как не воевали, купцы караваны водят – и то сами оружия не берут, охрана за них сражается, если вдруг разбойники наскочат. Али на Окаяне всего боялся: острова, леса, битв. Меня с рыцарем Лотарем – и то поначалу страшился. Но ни разу от опасности не бежал. Видно: страшно человеку, сильно страшно, а он шаг навстречу беде делает. При осаде Реченска Али на стене в самую сечу лез, раненым помогал. И выходит, что он нас с Лотарем много смелее был. Храбр не тот, кто вовсе страха не знает, а тот, кто с ним совладать может. А меня страх оружием владеть научил.

– Как это?

– Я боли очень боюсь, – чуть запнувшись, сознался Вольга. – И раньше боялся, когда на мне. как на воде, все затягивалось, и теперь. Мне смерти нет… Но как жить с отрубленной головой или вспоротым животом? Знаешь, как страшно, когда Марена за спиной хохочет? Меня столько раз убивали…

– Хотели убить? – переспросил Гризельда, не в силах поверить услышанному.

– Убивали, – Вольга поежился и зябко спрятал пальцы в рукава. – Другой… нормальный человек умер бы и принял смерть как избавление, а я подходил к Порогу и опять отступал. Надо было учиться или лучше всех нападать, или уворачиваться, защищаться. Куда мне, лесовику дремучему, против опытного гридня с мечом лезть? Учился уходить, ошибки ловить. Вот, насобачился как-то, – Вольга развел руками и улыбнулся почти виновато. – А страх… Кто ж его знает, от чего он.

Золотые искры вырывались из костра и, пританцовывая в воздухе, устремлялись ввысь. Гризельда протянула руки к огню.

– Искры. Мне всегда хотелось взять в ладони хотя бы одну…

– Дочери Огня Сварожича дерзки и своенравны. Когда отец выпускает их на волю, они спешат к своему деду, небесному кузнецу Сварогу. Только сидеть в кузне им скучно. Видишь? Все там! – Вольга указал на усыпанное звездами небо. – Легко живут. Поваляются на облачных перинах, полюбуются на героев Похода – и домой, пока Дажьбог, дядька строгий, не пришел да не погнал хворостиной за безделье.

Что-то сверкнуло на черном небе, будто серебряная рыбка играет в реке.

– Ну вот, побежали. И ты иди спать, Гризельда. Вижу, глазки слипаются. А сидеть здесь долго не надо. Ночи у костра коварны. Сидишь у огня и кажется, что тепло, даже жарко, пламя припекает. Но сзади на плечи незаметно садится лесная сырость. С непривычки не заметишь, как лихоманка пристанет. Иди спать, славная. Сон тебе сейчас хороший приснится.

В заповедном Дудочном лесу на берегу Смолены возле костра спит, укрывшись плащом, рыжеволосая девушка. Принцесса императорского дома Бремингов. Гризельда. Правнучка Берканы.

Ни обликом, ни речью, ни повадкой не похожа она на свою прабабку. Почему же память, словно замкнув в кольцо минувшие годы, снова вернула меня на Пустую Косу, в миг, когда исчез за окоемом лорейнский корабль, когда отпустила вдруг сила неведомая, властно к берегу приковавшая, когда осознание случившегося скрутило в узел, покатило по земле, вырывая из глотки горестный вой; когда не было сил размышлять, какая из потерь сегодняшнего проклятого дня наименьшая…

…Угар кабака. Как называется город? Неважно. Выползшее откуда-то знание, что горе – все горе – можно «залить». Это ж надо додуматься – удрать от молчаливого сурового Сера и заявиться в это болото. Зачем? Утешения, забвения ради? Какое уж тут забвение, когда в хохоте шлюхи смех Марены слышится: «Все равно дождусь, добуду!»; если пьяной харей напротив Светлейший ухмыляется: «Хочешь, расскажу, каково отцу твоему, Великому Магистру, в моей вотчине?» А то вдруг Беркана привидится. Встанет у порога, смотрит в сторону: «Почему ты отпустил меня, Вольга?»

Через сколько дней одурь прошла? Ведро ледяной воды в лицо и жесткий оборотнев кулак под ребра.

– Вожак, я здесь… Слишком больно было, вожак!

– Полегчало?

– Нет!

– Еще, может, хочешь?

– С каких пор врагом меня мыслишь, вожак?

– Впрок, значит, все ж пошло. Поднимайся. Пора нам.

…Под спиной холодная мокрая трава, сверху почти касается лица затянутое тучами небо. Дождь по закрытым векам. Земля и вода вытягивают из тела боль, одурь и хмель.

– Вожак, ты видишь все, знаешь многое. Ты не соврешь. Я человек?

– Нет.

– Что же делать мне теперь, названный отец?

– Жить.

…Война ведьмой на огненном помеле носилась по острову. Люди охотились друг на друга. Белые звери Бора уводили своих собратьев в глубь чащи. А деревьям никто не мог помочь. И горели леса, и выл ночами над Окаяном Вечный Пес. Надо было спасать людей, зверей, деревья. Забыть о своих бедах, туже затянуть перевязь меча. А ахнули люди, глядя со стен осажденного Аскхейма на звериную лаву, не зная, радоваться или ужасаться нежданной подмоге. И кружили по острову первые рассказы о Серебряном Пламени, нежити предводителе, то ли добром заступнике, то ли чудище лютом.

…Обпившимся клещом лопнула, сама себя извела война. Лес и живущие в нем зализывали раны. Лесу нужны были белые звери – помощники, хранители. Бор снова призвал Сера, и на этот раз вожак согласился.

Человеку жить в лесу одному трудно, зверю легче, оборотню лучше всех. Яркие, словно ягоды клюквы, капли крови, срываясь с соединенных запястий, падают в рыхлый весенний снег. Оборотнева кровь расплавленным металлом гуляет в жилах, смешиваясь с человеческой. Веки будто впитали всю талую воду весеннего леса – тяжелые, набухшие, не поднять. Ладонь Сера под затылком. У губ гладкий край глиняной чашки. Вкус отвара из трав, частью выпрошенных у знахарок, частью выкопанных из-под снега.

– Терпи. Это очень больно и трудно – менять шкуру тому, кто по рождению не должен был этого делать. Если станет совсем невмоготу – плачь. Боль не любит слез, испугается, уйдет.

Всю весну выкарабкивался, потом учился жить в двух обличьях. Ничего. Получил способность истинных оборотней: и в волчьей шкуре сохранять человеческий разум. Обратно человеком оборачиваешься – нитка на одежде не порвется, волосы не растреплются. Почему так, куда другой облик девается, этого сами волкодлаки объяснить не могут.

А вот холодного железа не боюсь.

Дальше… А что дальше… Жил как жил. Не так уж и плохо. Купеческие обозы через чащу водил, людей и Лес друг от друга защищал… По Окаяну бродил, когда один, когда с попутчиками. Сколько всего перевидал, узнал, испытал – не перечесть.

Друзья были. И в войну, и после. Верные, надежные, кому не страшно было правду о себе сказать. И женщины были. Красивые, ласковые. Любил, был любим. Или просто казалось? Только ли потому уходил, что сидела под сердцем, жгучим пламенем палила обреченность: все равно потеряешь, переживешь, рви, пока душой прирасти не успел?

А вот дома не было и нет. Есть изба посреди чащи, в логовище стаи прибившихся к Серу волкодлаков. Ее строили уже потом, без него, когда, позванный Лесом, Вольга ушел из прибежища новой стаи Хуррла. Дом? Стены.

Можно еще к ведающим податься. Давно клинья подбивают: иди, мол, к нам в верховные! Не видят, что ли, что словно черного аспида, обвившего хвостом плечи, таскаю я злую силу Великого Магистра, не избавиться от нее?

Вскоре после войны ниди заметили непокорного ведьмака и решили уничтожить. Не стали затевать явной травли, не подсылали хитников с топорами и кинжалами. Хитроумные колдуны просто подстерегали каждую мою ошибку и тут же били. Так, что подняться потом было почти невозможно. Но снова и снова я вставал, выкарабкивался из ям, полз на четвереньках, зажимал руками кровоточащие раны и скручивал узлом изнемогающую душу. Потом научился давать сдачи. Еще после – бить первым. Они с усмешкой принимали вызов на поединок, могучие служители зла, многие из которых получили силу от самого Светлейшего. И гибли от удара меча. И всякий раз исполнял я последнюю просьбу поверженного врага.

Ведающий не может умереть, пока не передаст кому-нибудь свою силу. Скольких ниди, несущих в мир зло и смерть, истребил я? Многие из них были недостойны милосердия вовсе. Все же брал за руку, принимал тяжкий, не нужный мне дар, освобождал. Почему? Проще всего ответить: боялся, что на корчащегося в агонии колдуна набредет ничего не подозревающий человек. Что с того? Кто сказал, что принявший недобрый дар сам станет злодеем? Альда Кронлехского, твердившего, что сила, раз выпущенная в мир, навсегда отходит к добру или злу и незаметно изменяет преемника чародея, сами ведающие считают еретиком и безумцем. Почему же тогда растет черный аспид, упивается злом и тьмой, только и ждет, пока хозяин выпустит его на свободу, чтобы тут же поглотить неразумного, а потом и… Даже кудесничать не надо, одного слова достаточно. Неужели они не понимают? Даже Магдалена… Магдалена…

На Ринке верят в саламандр. Огненных ящериц, живущих в пламени, питающихся им. Резвящийся в камине на голых камнях огонь больше походил на клубок змей. Извивающихся в странном завораживающем танце, вскидывающих хвосты и острые смертоносные головки.

Магдалена подошла неслышно. Опустилась рядом на пол, протянула кубок. Подогретое красное вино.

– Хорошо? Лучше, чем сырые болота, промерзающие чащи, курные избы?

– Лучше.

– Так оставайся.

Отставив свой кубок, Магдалена оперлась локтями о колени Вольги, заглянула в глаза.

– Останься. Мы будем менять города. Здесь, на Ринке, не удивляются, когда молодых мальчишек женят на богатых вдовах старше их по возрасту. Если вовремя уезжать, то никто не заметит, что ты не меняешься. А на любого встреченного «старого знакомого» я легко наложу заклятие забвения.

– Нет, Магдалена. Дело не в этом.

– Да, теперь я ведьма-ниди. И что с того? Ты же пришел, когда я позвала, – тонкие пальцы скользнули в рукав, лаская запястье. – Подумай: ведающие редко меняют сторону. Добрая знахарка может совершить злодеяние, кровавая ведьма – проявить милосердие. Но они вернутся к делам своим. И лишь в одном случае ведающий изменит раз выбранному пути.

– Ты хочешь испробовать все потаенное знание, стать Верховной.

– Да. Вместе с тобой. Я не та принцесса, что не пожелала возвысить до себя лесного бродягу. Вспомни, многих ли женщин до меня интересовало не только твое тело, но и душа? Уверена, что меня первую. Я даже согласна выйти за тебя замуж. Только детей рожать не буду. Слишком много времени они отнимают, слишком много внимания требуют. А мы должны жить только для себя, друг для друга и, главное, для волшбы. Подумай! Ведь тебе даже почти не придется учиться. Нам, простым ведающим, нужны подпорки – заклятия, символы, ритуалы, артефакты. Тебе же достаточно просто желания. Я помогу тебе пробудить силу, мы станем величайшими чародеями мира.

В глазах Магдалены плясали огненные змеи. Танец их завораживал, затягивал. А может, и вправду остаться? Тысячи лет жил Лес без Вольги Серебряного Пламени и дальше проживет. А люди… На всех свой ум не разделишь. Коли лезут куда не зовут, ведут себя как негоже, то поделом и кара.

Остаться. В этом доме с крепкими стенами и надежной крышей, защищающем от промозглости осени и морозов зимы. Не заботиться ни о безопасности, ни о пище, ни о ночлеге. Просыпаться утром на мягком, рядом с теплой красивой женщиной. Умной, чуть насмешливой, властной пытливой ведающей. Время долго не посмеет коснуться ни жизни, ни молодости ее. Магдалена, будущая Верховная. Но королеве нужен король. Что с того, что он упорно отвергает власть, для которой рожден? Магдалена сумеет уговорить, заинтересовать, вымолить, заставить. А то и просто сыпануть чего-нибудь в кубок с тем же вином. Сила вырвется на свободу. И тогда… Дракона не удержать за хвост.

Прости, Магдалена, я уйду. Уйду сейчас. Я не хочу, чтобы ты предала меня.

…Разомкнуть уже не нужные объятия. Заставить улыбнуться вдруг онемевшие губы.

– Будь счастлива. Прощай.

Повернуться. Шагать уверенно. Продержаться хотя бы до порога, до того, как закроется за спиной дверь. Нет, дольше. Вдруг Магдалена все же бросится следом, позовет… Не надо! Тогда я точно не смогу уйти.

Не позвала.

Неизбежность потерь.

Жестока твоя месть, Марена. Сколько раз еще умрет душа в моем проклятом вечном теле?

Кто ты теперь, Вольга, сын Лады из Белого Плеса? То ли человек, то ли морок лесной, порождение игры солнца с листьями. Тень. Себя прежнего тень. Тень, зачем тебе память?!

Сначала с каждой потерей казалось, что не будет больше ни мира, ни жизни. А на деле… Просто закрывалась очередная дверь. И солнце шло к окоему. И был скрип снега, хлюпанье луж или шелест травы под сапогами. И ничего. Пустота. Это потом приходит боль и вместе с ней осознание жизни, проклятой прилипчивой жизни, угнездившейся в сердце, возвращающейся с каждым вдохом, завладевшей телом и душой. И хочется иногда упасть ничком, истаять весенним сугробом, уйти в землю водой, вновь подняться зеленой травой… Или же сказать: «Я согласен». А можно еще проще, в одно движение губ: «Да». Она услышит, она придет сразу, возьмет за руку, отведет туда, где не будет ни боли, ни страха, ни одиночества, где ждущая до поры черная сила, доставшаяся от Великого Магистра и погибших ведунов, уже не сможет никому причинить вреда.

Там тоже будет вечность. Спокойная, равнодушная вечность равного богам. Оттуда уже не дотянуться до этого мира, ничего не исправить в нем. Но там уже будет все равно. Все равно. Выбирай, какая вечность милее.

Расспросить бы Сера, как жить, если годами век свой мерить и затеваться не стоит. Оборотни – долголетки, не чета людям. Вожак ответит. А потом принахмурится и долго молча будет смотреть… Куда? На что? На гибнущее логовище, где по снегу, перемешанному с кровью и пеплом, мечется израненный волк. И крепкие оружные люди, чьи лица скрыты под гладкими железными масками, никак не могут взять его в кольцо и добить. Он чует их страх, их изумление – ведь по всему оборотень уже давно должен упасть и подохнуть. Но ведь каждый миг его жизни – возможность для кого-то из стаи вырваться, уйти, выжить… И вожак снова бросается на врагов, сердито отпихивая свою подбирающуюся смерть, для которой у волкодлаков и обличья-то нет… А потом умирать станет поздно.

Нет, не всякую память можно будить.

Открывает глаза новый день, и ложится под ноги новая дорога. И снова ты нужен кому-то, ведьмак, лесной охранитель, друг, спутник. И если совсем уж невмоготу станет видеть в бочажке с водой все тот же неменяющийся лик, можно, словно тяжелый теплый плащ по весне, скинуть прежний облик и, зло и весело скалясь, выкрикнуть в отражение волчьей морды: «Это тоже я! Я!» – и рассмеяться. Пусть люди услышат только волчий вой. Разве знают они, как много он может значить?

Иди вперед, самой Смертью проклятый двоедушник. Иди, пока еще нужен кому-то в этом мире.

Гризельду разбудило пение Эйнара. Голосил нордр неблагозвучно, половины слов песни не знал, но при этом вполне мог заглушить трубу любого лагейрского герольда.

Помешав деревянной ложкой в стоящем на углях горшке, он тем же орудием помахал высунувшейся из-под плаща Гризельде.

– Спи дальше, красавица! Вольги все равно нет. Прискакали тут на рассвете. Из леса. То ли тинг у них затевается, то ли драка вышла. В общем, без нашего оборотня и ведьмака не обойтись.

Поеживаясь от утренней свежести, Гризельда подошла к костру.

– Ты давно знаешь Вольгу?

– Ну! – Эйнар снова помахал ложкой в воздухе. – Года три как. Из них месяцев несколько на одной земле с бароном Стюрхофом – чтоб ему в аду не холодно было! – выжить старались. Рассказать, что ли?

– Расскажи, – присев у костра, Гризельда протянула ладони к огню.

– Замок барона Стюрхофа отсюда к югу стоит. В тех землях, откуда герумов не потурили. Зря, конечно, но что ж теперь кулаками махать… Я к этому хре… уп! христопродавцу по глупости в стражники нанялся. Послужил малость – противно и кормежка плохая. Хотел было удрать, но тут барон про одно мое доброе дело узнал. И решил мне за него… э-э-э… орудие свершения, как кровяную колбасу, ломтиками нарезать. Но прежде засадили меня в подземелье. Тюремная стража – я-то на стенах стоял – известное дело, ленивей не представишь. Сунули меня в первый попавшийся каземат. А Вольга к барону в гости еще раньше попал. Стюрхоф, слышь, с тайным знанием поиграть захотел. Ведьмы-ниди учеников охотно берут, как душеньку продать – завсегда расскажут и на тот перекресток, где людям Черный Хозяин является, сами отведут. Только наш барон хитер был. Задумал колдуна отловить да на себя работать заставить. Уж не знаю, чем он Вольгу заманил, но… Баронское гостеприимство известно – сапогом под ребра за ласку считай, – помрачневший Эйнар задумчиво покачал головой. – Понял я, что ничего хорошего нам здесь не улыбнется, а значит, и оставаться нечего. Стража, я ж говорил, ленивая, глубоко в подземелье нас вести переломилась. Чего ради, все равно одного с утра на лобное место, другого – в баронские покои, на уговоры. Веселый человек был Стюрхоф, нравилось ему, где жил, там и с народом толковать. Тьфу! Хорошо ему, верно, сейчас в аду, любимые жаровенки и иголочки рядом. Да, ну заперли нас. Дверь, решетка. Но человек, если чего сильно захочет, так сделает. Вылез я из укупорки и Вольгу вытащил. Жалко мне его стало, запытали бы парнишку почем зря. Просто на плече унес. Вольга и сейчас-то, при хорошей жизни, худой и бледный, а тогда – тю! – все косточки наружу. Я его, кстати, вместе с мечом вытащил, стражник, на оружие колдуна позарившийся, в коридоре встретился. Дальше. Куда деваться? Вольга говорит: «В лес». Я до этого больше трех деревьев вместе не видел. А чародей наш… Видела б ты, что с ним сделали. Хотя тебе такого точно лучше не видеть. Вольга ложку в руках удержать не мог, не то что меч. Но сильный. Я ему пальцы вправлял. И без того паршиво, а у парня на руках живого места не было. Молчал. Слезы градом лились, а молчал. А я-то, скажу теперь, думал, правую руку ему не спасти. Лютых палачей барон Стюрхоф набрал. Так я тогда за левую взялся, думал, как сознание от боли потеряет, так я правую просто рубану по запястью. Там от пальцев уже гнилой огонь шел. Но пока Вольга глядел, у меня рука не поднималась. И ничего ведь, славно все срослось. Да, вот в лесу. Как добрались, потом как-нибудь расскажу. Пошли на север. Из нас двоих – я в чаще был все равно что разумом скорбный дурачок, который без пригляду пропадет, – так вот, из двоих вроде как один нормальный человек получился. Я руками орудовал, Вольга знанием. Без него я б в лесу десять раз с голодухи окочурился или самого б меня съели. А так ничего. Я вообще тебе скажу: Вольга хоть и нежить, и болтают про него ужасы всякие, а лучше и честнее многих людей будет. Шли, шли и к селенью оборотней вышли. Я как узнал, куда попал, даже испугался. Вот, думаю, как всегда, мне за доброе дело… Оказалось, зря на вервольфов клепил. Хороший народ, спокойный, степенный. И собой – глядеть не противно. Только рожи у всех бледные, ну вот вроде как у Вольги, никакой загар к нежити не липнет. Но девки, например, от этого только краше. Эх, девки! – Эйнар, мечтательно зажмурившись, почесал затылок. – Строгие они у оборотней. Понравится какая, так женись и всю жизнь потом только на нее любуйся. А чтоб по-простому уговорить на сеновал сходить, это нет. К мужней жене вообще не подступись, даже вдовы кочевряжатся. Скучно мне стало. Да к тому ж нежить пива не варит. Поклонился я оборотням, они мне, на дорогу вывели, и пошел я барона Стюрхофа убивать. Жаль, не успел. Его, гада, в тот же день, как мы сбежали, какой-то добрый человек вилами угостил. Ехал барон через деревню, а там свадьба. Ему, вишь ты, право первой ночи ввести захотелось. Забыл, рожа, что на Окаяне живет. Вот его и… Жаль, мало помучился.

Эйнар горестно вздохнул, потом еще раз, обеспокоенно засопел носом и вдруг с воплем вскочил.

– Ведьмино чрево! Пока мы тут с тобой разговоры говорили, у нас каша сгорела!

Глава 11

Глава 11

В этой горнице колдунья

До меня жила одна…

А. Ахматова

Ручей выныривал из густых зарослей папоротника, расплавленным серебром растекался по черному с зелеными прожилками валуну, отважно спрыгивал вниз, ненадолго задерживался в неприметной выемке крохотным озерцом и снова скрывался среди зелени. Вода его даже на вид была холодна и вкусна, манила отведать ее, утолить жажду. Гризельда подставила ладони под стекающую с валуна струйку.

– Стой!

Вольга с силой оттолкнул ее от ручья. Девушка упала бы, но Эйнар подхватил.

– Спятил?! – рявкнул нордр на смолена.

– Это же Марцанины Слезы!

– Ну и?

– Нельзя эту воду пить. Смерть. Видите, трава вокруг не примята? В лесу каждая лужица водопоем служит, а сюда не приходят. И птиц не слышно.

– Брехня! – не поверил Эйнар. – Чтоб водой да отравиться? А что птиц, зверей нет, так ты ж сам говорил, что я через лес так ломлюсь, что всех леших распугиваю.

– Рад бы соврать, – Вольга смотрел на родник, как на недосягаемого врага. – Да только… Когда мы еще с Сером по Окаяну ходили, до… войны, был у нас один спутник. Хороший человек. Он эту воду пил. День был жаркий. Вожак не успел… Выпил человек пригоршню, рассмеялся. Вытер усы. «Эх, хорошо!»

Вольга взглянул на Гризельду, словно раздумывая, стоит ли продолжать рассказ. Решился.

– Он умирал с полудня до заката. Страшно. А напоследок сказал: «Дайте-ка, други, еще той водицы… Больно вкусна…»

Прозрачная ключевая вода, весело журча, сбегала с валуна.

Бывает, везет путникам в дороге. Не успели несколько стрелищ прошагать по берегу реки, как вышли на трапезничающих на твердой земле смоленов с купеческой ладьи, идущей от Воеславля к молодому городу Реченску. И предводитель тароватых Чурила оказался знакомым и чуть ли не должником Вольги, и жизнь свою готов был счесть прожитой впустую, ежели Серебряное Пламя со товарищи не согласятся на его корабле плыть, куда им надобно.

И вот гладкие доски палубы, где можно, сбросив с плеч котомку, сесть и вытянуть вдруг уставшие ноги. И плеск воды за бортом. И все ближе цель странствия: Вольга говорит, что отсюда до Воронца совсем недалеко, а уж по реке…

Эйнар, человек воды, облазив ладью от днища до деревянного солнца на верхушке мачты, корабль похвалил.

– До Воронца не потонем, – сказал Эйнар, подходя к стоящему у борта Вольге.

Смолен коротко кивнул и снова уставился на небо. Нордр, запрокинув голову, отыскал меж облаками крохотный крестик.

– Птица. Чайка, что ли?

– Неясыть.

– Ха! Чего неясыти над рекой делать?

– Хотел бы я это знать, – процедил Вольга.

– Может, арбалет у Гризельды попросить да подстрелить птичку?

– Нет. Смерть без надобности.

Эйнар помолчал, теребя висящие на одном гайтане – на всякий случай! – серебряный крест и молоточек Тора.

– Слышь, Вольга! – нордр уцепил смолена за плечо. – Ты как хошь, а рыжую вытащи! Я сказал, что сестра она мне, значит, сестра. Ясно? Чтоб откуда взял, туда и вернул!

– Да.

Ладья причалила у белого песчаного мыса. Дальше берег вздымался крутым обрывом.

Могучий Эйнар выкинул штуку – сгреб одной рукой Гризельду, другой Вольгу, вскинул на плечи так небрежно, что растерявшиеся жертвы стукнулись лбами, и бегом, чуть ли не пляша, под восторженные и изумленные возгласы корабельщиков перебрался по протянутому веслу на берег.

Усмехнувшись, Чурила бросил путникам их котомки. Весла в воду. Пошла ладья дальше вниз по Смолене.

Эта бабка на самом деле могла помнить войну, прятаться по оврагам от Братства Ревнителей Истинной Веры, а то и самого Хакона конунга застать. Скакала по Окаяну верхом на волке, взнузданном ядовитыми змеями или же носилась над лесом, размахивая огненным помелом. А теперь надоело, отошла от дел, поселилась в ветхой избушке в самой глухой чаще леса. Высокая, костлявая, прямая, руки, как сухие корни, волосы, словно болотный северный мох, а зубы молодые, белые, острые, и глаза не старушечьи – круглые, янтарные, как у хищной птицы.

Завидев приближающихся к дому гостей, ведунья выскочила на крыльцо. На клюку не опиралась, держала ее так, будто готова была тут же нежданных находчиков по спинам благословить.

– Опять! Опять пришли! – голос хриплый, вороний.

– Нет ни мне власти, Дубрава, ни тебе суда! – быстро ответил Вольга.

По тому, как с опаской подходил смолен к крыльцу, стало совсем уж ясно: может древняя бабка, точно может молодому парню, искусному бойцу, клюкой своей по шее надавать.

О чем Вольга говорил со старой ведьмой – иначе не назовешь! – слышно не было, а поближе подходить совсем уж не хотелось. Возвращался смолен к спутникам, слегка пошатываясь, словно не с древней старушкой беседу вел, а с могучим витязем от зари до зари рубился. Молча махнул рукой в сторону избы – пускают, мол.

Только успели путники положить котомки, а Эйнар открыть рот, дабы напомнить хозяюшке, что неплохо бы гостей попотчевать, как воинственная бабка погнала парней за дровами. Вот топоры, вот веревка, лес за дверью, вон!

И сидит теперь у оконца, травы сухие перебирает, притихшую в углу Гризельду будто не замечает и бормочет, бормочет…

– Пришел! Опять пришел! Силу давали – отказался, власть давали – отказался, саму матушку Марену обманул, все ходит по земле, все ищет. Чего ищет? Берта из Кальма травы в лесу рвала, отвар готовила, в колодцы лила, дети в городе не рождались. Погубил ее. Бергильот с хутора Рейкья мох на болотах собирала, раны лечила. Спас ее. Любомудр-ведун и Кудрята, ученик его, только добрым словом поминали. Я с людьми не знаюсь. Была ученица, сам привел, так та ушла давно. Чего от старухи надо? У горы Плеши нашел, здесь нашел, по весне за Порог пойду, там ужо не достанешь!

– Давай помогу, бабушка, – Гризельда, не выдержав, подошла к старухе.

Сильные сухие пальцы оттолкнули руку девушки, потянувшуюся к травам.

– Не трогай, девка, не про тебя собрано! Зачем тебе чужая судьба? Своих две. Одна следом бежит, караулит, коли вскочит на плечи, не уйдешь от нее. Не хочешь такую – другая рядом идет, тебя не видит. Ее самой брать придется, через боль и кровь тянуться. Как дотянешься – удержать смоги. Если удержишь, с тобой до конца дыхания будет. Выбирай, девонька, что сердцу любо. Смотри, не прогадай только!

Хлопнула дверь, заскрипели под сапогами половицы. Эйнар, большой, веселый, гаркнул зычно:

– Ну, бабка, на всю зиму тебе дров хватит! Только не нам ли на них жариться? Что-то не чую я в твоем доме запаха доброй еды!

Ночь идет над Окаяном. Всегда древняя, всегда молодая. Вечно знающая, каждый раз на этот мир заново глядящая. В черный плащ запахнулась, круглой фибулой полной луны края застегнула. В одной руке прошлое несет, в другой будущее. У подола легким скоком Вечный Пес. Все видит, все примечает. Кто спит на Окаяне, кто не спит.

– Погасите свечи! Слепят… Душат…

Никто не слышит. Что проку тебе, император Дитрих, в родичах, друзьях и соратниках? Что проку в верных подданных? Кем бы ни был человек при жизни, равно одинок он в час рождения и смерти.

Знакомое лицо склоняется над умирающим. Рыжие волосы как пламя.

– Гризельда? Пришла…

– Нет. В монастырь святой Феклы отправилась правнучка твоя, за душу прабабушки молиться. Там Гризельде и быть. Как в могиле. Когда вы с Берканой взяли корону, думали ль, на что потомков обрекаете? Императорская семья не по своей воле живет. Не человек Гризельда, принцесса. Ни любви, ни дружбы, ни свободы, ни к изъянам прощения…

– Гризельда… Прости…

– Поздно каяться. Один человек в правящей семье счастлив – тот, кто корону носит. Хочешь вину перед правнучкой искупить, отдай ей Империю.

– Хорошо… Хорошо…

– Скажи об этом всем.

Словно вздернутый арканом, умирающий император садится. Словам тесно в гортани.

– Наследницей моей нарекаю принцессу Гризельду…

Правнучка, жадно вслушиваясь, приближает лицо, скалит острые зубы. Волосы огнем. Красное пламя в глазах. У Гризельды очи карие… Некогда думать. Скорей! Силы, время, жизнь уходят…

– Если за дюжину десятков дней она не оставит монастырь, корону Хакону, старшему…

Погасли ненавистные свечи. Ничего не осталось в этом мире для Дитриха Лорейнского. Только бледная женщина с полынными волосами и глазами, подобными зимним полыньям, проведя рукой над грудью императора, показала ему вложенный в ножны меч.

Волки говорят со своими ушедшими на луну сородичами. И под вой их снится Гризельде сон. Словно река, несет он ее, покачивая, меж землей и звездами. Прозрачный голубой свет заливает все кругом, и в свете этом растворились краски, остались лишь черная и белая, да еще – там, где они встречаются, – серая.

На черной траве среди белых деревьев стоит, опершись на меч, человек в доспехе. Смольская кольчуга на нем, а шлем странный, не окаяновский и не ринкский – волчья голова.

Сон подносит Гризельду к витязю, и теребит она застежки шлема, силясь поднять забрало, и произносит имя…

Вздрогнув, Гризельда проснулась от звука собственного голоса. Пророненное слово прошмыгнуло по избе, скользнуло в щель под дверью, улетело прочь, чтобы затеряться среди доносящегося издалека волчьего воя, плеска реки, шорохов леса.

Спящих спутников Гризельды оно не потревожило. Эйнар похрапывал, свободно развалившись на полу, задрав к потолку светлую бороду. Такого только тревожный сигнал рога или крадущиеся шаги вражьих лазутчиков разбудят.

Вольга свернулся калачиком, положил голову на сложенные руки. Волосы его в лунном свете казались не седыми, а просто очень светлыми, а лицо совсем мальчишеским, усталым и почему-то обиженным. Узкий шрам врезался в россыпь бледных веснушек на переносице, словно хищная щука в стайку мелких рыбешек. Вечный странник, заплутавший меж времен. Где сейчас бродит его ведогонь? Память или предвидение говорят с ним? Легко-легко, самыми кончиками пальцев коснулась Гризельда виска Вольги. Зло заберу, добром поделюсь…

Не скрипнула половица, не встревожилась дверь, не пробудилось крыльцо. Ворота – не ворота, два столба, покрытые странной вязью смольских рез. Дальше чуть заметная тропка сквозь кустарник, высокий берег над серой водой.

– Государыня Смолена, не хочу я видеть ни Воронец, град сожженный, ни другие тайны омутов твоих. Покажи мне, как отражаются в воде звезды…

Вольга шел по огромному полю. Жесткая кольчуга давила на плечи, было больно, словно все тело истыкано стрелами, но ран и крови не видно. А вслед за смоленом по небу, жадно пожирая его бирюзу, летела злая черная туча. Вокруг только трава по колено да белые цветы с желтыми серединками – окаяновские ромашки. Поле сливалось с окоемом, окрест ни дерева, ни куста, негде спрятаться от дождя.

Вдруг Вольга услышал детский смех. Обернулся. Это и вправду дети резвились, а среди них… Пряжу времени не смотаешь с веретена, не вернешь ни минувших дней, ни ушедших людей. Но она бегала, играла с детьми, смеялась, запрокидывая голову, и как когда-то, семьдесят человеческих лет назад, вороные волосы ее стекали почти до земли. А Вольга стоял в стороне, не смея подойти к ней в своей окровавленной кольчуге.

Но Беркана уже заметила смолена и приближалась, и не гнулась трава под шагами ее.

Слова разбегались, как ягоды, высыпанные из лукошка на стол, никак не хотели складываться в разумную речь.

Беркана улыбнулась и указала на небо. Свистящим бичом ожог душу страх. Туча! Надо уводить детей, прятать их от гнева владыки Перуна.

Вольга поднял глаза. Чернота уже залила почти все небо, но у самого окоема ее пронзали солнечные лучи.

А Эйнару Удаче в эту ночь не снилось ничего.

На высоком берегу реки Смолены лежит приметный черный камень. Говорят, что раньше он был бел, как новое полотно, но почернел от копоти и гари в проклятый день, когда град Воронец был сожжен собственными жителями, чтобы не вошли в его стены враги.

Дубрава подвела Вольгу, Гризельду и Эйнара к кромке берега.

– Вниз смотрите. Что видите?

– Реку.

– Воду.

– Не показывается Воронец, – пробормотала бабка. – Зло кануло в Смолену, темное зло. Лежит, черным оком смотрит. Замутились воды чистые. Лежит на дне Зеркало Полночных Глаз, не избавиться реке самой…

– Слышь, бабка, – влез Эйнар, – там что, омут глубокий, ключи или течение быстрое? Нырнуть и достать.

– Ныряли, ныряли уже. Где теперь? Мясо рыбам да ракам досталось, души к Мокрому Деду в кабалу попали. Зеркало Полночных Глаз руками не достанешь, ни в Яви, ни в Нави его сейчас нет. В Воронец, сожженный город идти надо. Ты пойдешь и ты, – сухой палец с длинным ногтем указал на Вольгу и Гризельду. – Ты останешься.

– С чего это вдруг? – надулся нордр.

– Забыл, куда собрались? Сквозь реку, мимо тамошних насельцев как пойдешь? Ему, – Дубрава ткнула клюкой в сторону Вольги, – никакая нечисть не страшна. Ее тоже не тронут, какая водяницам в девке корысть? А ты мужик видный, тебя русалки не отпустят. Или сам уходить не захочешь.

– А…

– Становитесь сюда, – не слушая, указала Дубрава.

– Гризельде-то, может, не надо? – вдруг жалостливо протянул Эйнар.

– Без нее нельзя. Только женщина может живой пройти меж мирами и кого-то провести с собой. Становитесь!

Вольга положил руки Гризельде на плечи. Две тени слились в одну – длинную, темную. Крохотной молнией сверкнул в руке Дубравы нож. Пригвоздил тень к земле.

– Теперь ступайте.

Гризельда сделала шаг в сторону. Пронзенная ножом тень не шелохнулась.

– Холодное железо не отпустит ваши тени, – сказала Дубрава. – Оно будет звать вас назад, так что дорогу отыщете.

Ведунья подошла к краю обрыва. Постояла, глядя вниз, будто задумавшись, и вдруг резко вскинула руки в стороны и вверх. Два водяных столба потянулись к ее ладоням, устремились ввысь, изогнулись, словно ударившись о небо, соединились, образуя прозрачные ворота. По ту сторону, за мелкими брызгами, за скрещивающимися радугами, виднелся белостенный смольский град.

– Идите! Быстрее!

Теплые ладони Вольги на плечах. Ледяные брызги на лице. Нет страха, нет сомнений. Ведь нужно всего лишь сделать несколько шагов…

Девушка. Молоденькая совсем. Сидит на приметном белом камне, поджав под себя ноги. Зеленую еловую веточку покусывает. Из-под серой свиты панева в белую и красную клетку выглядывает. А видом девица не смоленка. Небольшая, тоненькая. Личико смуглое скуластое дерзкое. И кудри черные мелкие не по-смольски прибраны. Девушки и женщины из Дудочного леса другой масти и волосы по плечам не распускают. Ох, непростая девушка! Но все лучше, что человек встречает, не чудище какое восьминогое.

– Поздорову ли, за добром идущая? – поклонился чернявой Вольга.

«За добром идущая»… Так в стародавние времена нии называли. Ведунья. Старая Дубрава оберегами, как лавка золотых дел мастера, обвешана, а у этой один камень зеленый с золотыми искрами у пояса покачивается.

Девчонка хвою выплюнула, усмехнулась. Глазами такими же, как камешек – зелеными, искристыми, – на Вольгу сверкнула.

– Поздорову, ведьмак!

Примечай, Гризельда, вспоминай, что Магдалена говорила. Ни к чему ведьмаку с простой чародейкой первым здороваться.

– Вот говорила ж я ему, из Яви люди идут, наши-то давно все здесь, – непонятно сказала девчонка. – Звать-то вас как?

– Вольга. А спутница моя – Гризельда.

– Вольга и Гризельда, – повторила ведунья, склонив голову к плечу. – Хорошие имена. Ну а я Ясновзора, люди же Ясенькой кличут.

Одернув паневу, она соскочила с камня.

– Что ж, гостюшки, идемте к князю.

А что на берегу изменилось? Подрагивали капли воды на примятой траве и на большом черном камне. Высохшей лужей чернела пронзенная ножом тень. Да два человека вместо четырех стояли.

– Ох, бабка! – обалдело покрутил башкой Эйнар. – А куда наши-то делись? Никак в реку свалились?

– В Воронец ушли, – буркнула Дубрава.

– А нам теперь что делать?

– Ждать.

И, повернувшись, ведунья пошла прочь по берегу.

– Эй, старая! А ждать-то долго?

Не ответила, даже не оглянулась.

Вот и сиди теперь не знамо сколько в этой глуши, где и людей-то нормальных нет, гляди на кочерыжку старую да мучайся от скуки. Тьфу, да чтоб я еще раз с колдунами связался!

Эйнар посмотрел на реку, в глубине души надеясь, что прямо сейчас из омута вынырнут Вольга и Гризельда, не дождался, плюнул с досады и тоже двинулся вслед за Дубравой.

А неблизко старая от Воронца живет…

– Слышь, парень! – окликнула его ведунья. – Чем без дела шастать, лучше б крышу подновил!

– Ишь ты, крышу! – возмутился Эйнар. – Нашла работника! А может, бабушка, я тебе лучше домовину[4 - Домовина – гроб.] сделаю? Заберешься в нее, а я по доброте душевной крышечкой сверху накрою?

Дубрава, слова не ответив, ушла в избу.

Нордр почесался, фыркнул, ругнулся на Вольгу, втравившего славного воителя в недостойную его хозяйственную возню и смывшегося неизвестно куда и главное насколько. Потом подцепил ставший уже привычным дровокольный топор и полез на крышу ведьминой избы.

Глава 12

Глава 12

Хочется, чтобы

Наш мир был постоянен,

Не изменялся,

Как след рыбацкой лодки,

Плывущей вдоль берега.

Минамото-но Санэтомо

Думалось Гризельде, что Воронец – большой город, вроде Лагейры или Воеславля, а оказалось, он приграничной крепостце сродни. Деревянный, некрупный, меньше чем за три шага солнца по стене его обойти можно. И народу, верно, чуть – дружина да посадских горстка. В таких городках все друг друга если не в лицо знают, так уж слышали про каждого что-то.

Людей на улицах не было. Только собаки лаяли да за заборами лошади пофыркивали.

И еще были взгляды. Пристальные, но не злобные, любопытные, радостные, наслаждающиеся новым зрелищем из-за каждой двери. Гризельде не удалось заметить ни одного смотрящего, но она почему-то знала: это не люди.

– Домовые, – тихо, будто самому себе, сказал Вольга.

Так и шли по безлюдным чистым улицам к сердцу города, к крому.

Они собрались на площади перед княжьим теремом – ремесленники, купцы, ученые люди, женщины, дети. Жители Воронца. Отдельно, в несколько рядов, стояла дружина.

На верхней ступени высокой лестницы, ведущей к терему, стояло украшенное затейливой резьбой кресло. Совсем молодой, чуть старше Вольги парень в алом плаще сидел в нем. Память порылась в скрыне легенд: «Метель Всеславич, князь Воронецкий».

По левую руку от князя, ступенью ниже, стояла укрытая дорогим харлазским бархатом скамья. Две женщины занимали ее. Одна дородная, не старая, но пожившая, в двурогой кике – уборе жены рожавшей, с лицом спокойным добрым и мудрым. Другая – молодая девушка, лицом и фигурой похожая на соседку свою, посматривающая кругом смело и открыто. Княгиня Славна Путятична, мачеха Всеславича, и княжна Бронислава, сводная сестра его.

По правую, оружную, руку от князя, стоял высокий суровый воин. Рядом с ним – веселый голубоглазый парень. Оба в доспехах, в руках шлемы держат. Воевода воронецкий Добрыня и сын его Радомир, Всеславича сверстник и побратим. Дальше, разложив вощеные дощечки, со стилом наизготовку расположился почтенный седовласый старец – посадник Любомудр, летописец. Все герои легенд здесь. Нет, не все. По левую, сердечную, руку от князя стоит кресло, никем не занятое. Нет среди собравшихся в кроме Воронца княгини Кариссы.

Низко поклонился Вольга князю с ближниками, потом горожанам. Не простое вежество то было, дань памяти героям.

И поклоном ответили пришельцам жители воронецкие.

– Поздорову ли, гости из Яви? – развернулся над площадью голос молодого князя. – Знаю, со своей докукой пришли вы в наш град, но уважьте люд воронецкий, поведайте, что сейчас на Окаяне деется?

И снова взгляды. Пристальные, нетерпеливые, ждущие. Так старики, прикованные немощной дряхлостью к лавке в избе, глядят на внуков, чая услышать рассказ обо всех, даже самых скромных и незначительных событиях на улице.

Вольга вздохнул, готовясь начать повесть.

– Смолены сейчас под рукой князя Святослава Военежича. Твой, Метель Всеславич, потомок в Воеславле сидит…

Долго говорил Вольга, иногда сменяла его Гризельда. Рассказывали люду воронецкому о владычестве герумов, о Братстве Ревнителей Истинной Веры, о войне и смуте, о правителях, на острове и в Империи укрепившихся, о жизни на Окаяне, о том, с кем купцы нынче торгуют, и кто какому богу верит.

Внимательно, тихо слушали их жители сожженного града, только иногда переглядывались, перемигивались, улыбались или хмурились сурово, сами же слово проронить боялись.

– …Так вот, люд честной воронецкий, все, что сами знаем, вам поведали, – закончил рассказ Вольга.

И почувствовал, как кто-то дергает его за край рубахи. Опустил взгляд – крохотная, до ремня росточком, девчушка смотрит снизу вверх огромными серыми глазищами.

– Дяденька, дяденька, а травка в лесу уже выросла?

Наверное, это походило на смольские посиделки. Шесть молодых парней и девиц собрались в горнице. Вот только разговор идет не шутейный, не посиделочный.

– Что еще говорят про нас в Яви? – спросила княжна Бронислава.

– Еще сказывают, – отвечал Вольга, – что в час великой опасности для Окаяна Воронецкая дружина поднимется из Смолены и встанет на защиту острова.

– Если бы мы могли! – горестно вздохнул Радомир.

– Да, – кивнул Метель. – Если бы мы могли… Сколько раз уже острову наши мечи нужны были? Неужто в день, когда стояли вы на Пустой Косе, не поднялись бы мы на защиту Окаяна? Неужто, зимнему медведю в берлоге подобно, проспали бы войну? Неужто не дали бы укорот Братству? Но не подняться нам, не вернуться в Явь, даже от ворот града больше чем на дюжину шагов не отойти. Словно пчелы, в меду завязшие, заключены мы в Воронце.

– Мы просили богов, – медленно проговорила Ясенька, – и они исполнили наше желание.

Слишком много дел у небесных хранителей, слишком заняты они судьбами миров, чтобы прислушиваться к просьбам каждого человека. Только идущая от многих и многих, отчаянная, рвущая душу мольба удостоится их внимания. И, устало вздохнув, исполнят боги то, о чем их просят. Не больше и не меньше, не раздумывая, не пытаясь понять, ибо нет у Вечных времени на это. И не сетуй потом, просивший, не кричи, что совсем не того хотел…

В день, когда летели в обреченный город горящие стрелы его жителей, когда бил в небеса, оглушая богов, единый стон многих душ: «Вернуться!», – боги услышали. Вот почему нет в Воронце несмышленых младенцев, они просто не могли пожелать чего-либо. Вот почему пустует кресло княгини по левую, сердечную руку от Всеславича. Семь человеческих лет до конца войны. Десять лет до иссушенного зноем дня на невольничьем рынке в Карфе, когда сильнее злого южного солнца обожгут князя смоленов глаза девушки, рожденной на склонах горы Оливы.

Жители Воронца с кличем «Заграт!» гибли в битвах, тихо умирали в своих домах, когда приходил срок, проигрывали свои жизни реке и лесу и уходили в град, не существующий ни в Яви, ни в Нави, ни в Прави, только в величавом отражении в спокойных водах Смолены. Град вечный, неизменный. А люди, глядя с берега, видели дрожащий переливчатый морок… И слагали легенды.

– В том мире я просто очень устал, – сказал князь Метель. – Прикорнул прямо на лавке, привалившись виском к славной печи. Такое часто бывает со стариками. Те, кто пришел позже, говорили, что там меня сначала пытались разбудить. Там была осень, – совсем тихо добавил он. – Я не помню такой золотой. В окно терема лезли ветви рябины – листья, гроздья. Я посадил ее в тот день, когда привез Кариссу в Воронец.

Лучина в светце почти догорела. Пробравшаяся в комнату темнота недоверчиво заглядывала в молодые лица людей, живших в Яви три сотни лет назад. Опять вы? Прежние? Почему вы не меняетесь? Слишком давно гляжу я на вас.

Княжна Бронислава поднялась и, пройдя через горницу, поменяла лучину. Половицы скрипуче обсудили ее поступь.

– Скоро рассвет, – молвила Ясенька. – Вы возьмете то, за чем пришли, и отправитесь обратно. Вам нельзя медлить. Вы готовы?

– Готовы, – отозвался Вольга.

Опустившись перед Гризельдой на колени, смолен взял ее руки в свои.

– Ничего не бойся. Это не причинит тебе вреда. Когда… Впрочем, ты сама все увидишь и поймешь, что надо делать.

Юная ведунья, сидевшая на лавке так же, как давеча на валуне, подобрав ноги, соскочила на пол, странной походкой, словно ступала по шатким камням, пробуя ногой каждый перед собой, прошла по горнице. Незаметным движением подхватила из-под светца миску с водой. Опустила в нее камешек-оберег. Еще шажок – и оказалась подле Вольги. Парень, выхватив из-за голенища нож, проворно распустил шнуровку на рукаве и полоснул себя по запястью. Кровь вытекала долго, неохотно, словно не хотела выходить из тепла тела в холодный мир. Наконец темная, будто вишня, капля глухо булькнула в воду.

Ясенька вышла на середину горницы.

– Посолонь ли, люди добрые? – спросила она.

– Посолонь, – ответили смолены.

Подняв глиняную миску высоко над головой, юная ведунья пошла по кругу.

– Ой-ей! Вслед за солнцем иду, огонь, воду, землю, кровь человеческую, ведьмачью да оборотневу с собой несу. Куда иду? На Край иду. Что вижу? Вижу: растет на Краю древо, каждый листик на нем – мир, крылатый пес его сторожит. Что слышу? Слышу: ветер поднимается, листья-миры колышет, друг к другу прижимает. Кому говорю? Крылатому псу говорю: «Не гневись, Симаргл-Хранитель, дозволь к древу подойти, на древо взглянуть, листьев-миров коснуться…»

Девушка шаталась. Колени ее подгибались, а руки дрожали, словно не невеликую плошку с водой держала она, а пыталась не уронить что-то непомерно тяжелое и хрупкое. Посудина наклонилась. Вода, пролившись на пол, потекла тонким ручейком. Черный уголек, выпав из миски, прилепился возле.

– Матушка Смолена! – голос Ясеньки звенел последним надрывом. – Сделай добро себе и нам. Верни то, что не просила, но взяла.

Золотая искорка сверкнула в разлившейся воде. Хотелось взять ее в руки, рассмотреть поближе. Гризельда потянулась к искорке. Пальцы коснулись воды. Кисти погрузились… Рука мокра по локоть… по плечо…

Воздух вокруг вдруг стал текучим и зеленоватым. Вместо княжьей горницы – темные коряги, какие-то извивающиеся ленты. Вместо воронецких жителей – обнаженные девушки, укрытые длинными, до земли, густыми волосами. На шеях ожерелья, на запястьях браслеты из ракушек, жемчуга, водорослей. Сбившись в стайку, красавицы доброжелательно поглядывают на Гризельду. Смех, похожий на тихий плеск воды, шепот:

– Смолена! Смолена! Смотри, к тебе!

Высокая дородная женщина шагнула вперед. Роскошные, чуть волнистые волосы ее были цвета осенних туч, цвета вод могучей реки.

Улыбнувшись, протянула она Гризельде полную руку. Блеснуло золотом…

– Молодец! Умница! Добыла-таки!

Перевернув миску дном вверх, Ясенька почти уронила ее на стол и сама осела на пол, привалилась спиной к лавке. Мокрая, как из омута выловленная Гризельда сидела в луже посреди княжьей горницы в Воронце. В руках она крепко сжимала золотую пластину с двумя черными шлифованными камнями.

– Вот и все, – сказала Ясенька. – Пойдемте, провожу.

Шестеро поднялись. Время для последних слов. Каких?

Голос Вольги взвился ввысь, но, разбившись о потолок терема, хлынул вниз грозовым ливнем.

Видишь, красен свет Стожара,

Тянет дымом от пожаров,

Нынче мститель свят.

Замутились кровью плесы,

Вместо рос упали слезы.

Меч из ножен, брат!

Тех, кто лезет к нам без спросу,

Стрелы ждут, мечи и косы,

Копья и дубье.

Мать-земля придаст нам силы,

Им подарит лишь могилы,

Каждому – свое.

Правда с нами. Верь, что скоро

Будет сброшен в море ворог,

Минет время сеч.

И тогда-то, брат мой, чтобы

Не запачкать сердце злобой,

В ножны, в ножны меч!

Песня Воронецкой дружины, та, которую уже четвертый век пели по берегам Смолены, вернулась в сожженный град.

Время последних слов.

«Подожди, брат. Все мы, потерявшиеся меж миров и времен, братья и сестры по вечности. Задержись, прежде чем шагнешь через Порог. Послушай, что я скажу тебе».

«Говори, сестра».

«Ты одинок в своем мире. Там нет подобных тебе. Некому понять тебя. Только среди нас, вернувшихся в Явь, но не сумевших здесь возродиться, сможешь ты стать своим. Здесь не бывает перемен, но нет и потерь. Останься с нами, брат мой в вечности».

«Спасибо, сестра. Нет, сестра».

Вскинутые руки юной ведуньи. Водяные ворота над Смоленой, а за ними Дудочный лес. Шаг меж мирами. А вечность – это всего лишь один день.

Ясенька сидела на приметном белом камне у ворот Воронца. Обхватив колени рукам, уткнувшись в них лбом.

– Пойдем домой, ведающая.

Ясенька мотнула головой, черные кудри, рассыпавшись, скрыли легшую на плечо руку князя.

– Метель, он такой сильный… Никто не знает… Я увидела, когда они уходили. Он мог бы вернуть нас в Явь. Или обратить время вспять…

Белая пелена тумана дрожит у стен Воронца. Не увидеть за ней спасительного леса, не уйти туда, но…

– Ты просила его об этом?

– Нет. Силу ведающего нельзя брать понемногу, как яблоки из мешка. Она приходит в мир сразу, вся…

– Это могло погубить Вольгу?

– Это может погубить Явь.

Глава 13

Глава 13

Завтра снова полнолуние, значит,

Ты вернешься, чтобы вернуть этот мир.

О. Медведев

Уходили из лета, а вернулись в зиму. Приметный черный камень скрылся в сугробе. Деревья оделись в белые шубы. Только щеголихи-елки похвалялись из-под снега зеленью, словно красавицы, у которых вдруг будто ненароком сползает рукав, приоткрывая рубашку тончайшего полотна, пара локтей которого стоит дороже целого пошитого платья.

– Ух ты! – Вольга уже стаскивал с плеч плащ, укрывал им Гризельду. – Славно ж мы Воронец, град сожженный, почтили! Хорошо, если этого года зима, а то придем сейчас, а изба Дубравы развалилась, Эйнар, дед беззубый, шелапугу[5 - Шелапуга – тяжелый посох, часто применяемый как оружие.] пудовую на нас приготовил, серчает, что шли долго.

– Подожди, постой, – перебила Гризельда балагурство Вольги, уворачиваясь от его рук и плаща. – Сам-то не замерзнешь?

– Меня косы твои согреют. Как огонь… Да я к тому ж на снегу спать могу, ручьи мерзлые вброд переходить, стылой водой умываться.

Гризельда ничего не ответила, только пристально посмотрела на смолена и отвела рукой край плаща.

– Ну ладно, ладно! – рассмеялся Вольга.

Поднырнул под серое полотнище. Обнял Гризельду за плечи.

– Вдвоем и вправду теплее.

Зря Гризельда опасалась, что идущие плечом к плечу спотыкаются о ноги спутников.

Вольга прищурился на луну.

– Второй раз здесь берегом иду. Места заповедные, людей не любят. Ничего, не заплутаем. Леший зимой спит, дурачить, с пути сбивать нас некому. Дольше, чем когда сюда добирались, идти придется – по снегу труднее. Хочешь, сказку расскажу? Полдороги поубавится.

– Расскажи.

– А вот знаешь ли ты, почему белка летом рыжая, а зимой серая?

– Случилось это в те незапамятные времена, когда ни люди, ни нежить на Окаяне еще не появились, а были здесь одни только звери, по своей правде живущие. Не было над ними богов, ибо только вместе с людьми те приходят, и лишь древние вечные силы вертели круг миров – Коло. Догоняли друг друга День и Ночь, за Зимой Весна торопилась.

Подарило тогда Солнце Белке огненную шубку. По душе была дневному светилу векша – веселая, проворная, словно лучик его.

Ладно жили звери, пока не пришел лихой год.

Зима в мир щедрой красавицей-рукодельницей является. Белая душегрейка, серебряные подвески, румяные щечки. Много радости она с собой несет, от души дарит. Но к концу царствования своего оборачивается щеголиха скаредной уродливой старухой. Злоба и жадность ее сушат. А наипуще всего – с властью над миром расстаться жалко. И вот начинает она разные козни да хитрости измышлять…

Долго в тот году Весна не приходила, все сроки минули. Холодно было в лесу, голодно.

Пришли звери к Бору.

– Высок и зорок ты, господине. Поднимись, глянь вокруг, где Весна заплутала? Может, смотрится в чистый ручей, красотой своей любуется, забыла про нас? Может, цветы на поляне собирает? Может, птиц певчих заслушалась?

Поднялся Бор выше самых высоких деревьев, раздвинул тучи богатырскими ладонями, огляделся вокруг. На столько стрелищ видел он во все стороны, что молодому соколу за день не пролететь. И повсюду стыли подо льдом реки, укрывали землю глубокие снега, злобились вьюги и бураны. Смотрит Бор на закат, на восход и на полдень. Взглянул на полночь и видит: там, где высятся холодные, поросшие лесом горы, среди утесов, в пещере, вход в которую ледяной глыбой закрыт, спит колдовским сном Весна.

Собрались звери Весну выручать. Самые сильные в поход отправлялись: волки, медведи, туры, лоси. Даже увалень-Барсук идти надумал. И Белка со всеми запросилась.

Смеялись звери: «Куда собралась ты, маленькая да слабосильная? Коротки ножки твои, тонка шкурка, сгинешь в великих снегах, в холодных льдах. Нет у тебя ни клыков острых, ни когтей длинных, ни копыт крепких, ни рогов могучих. Случись врага встретить, что за польза от тебя в битве будет?»

Но не отступалась Белка. И смирились звери, согласились.

Прянул в небо пестрый Сокол, Леса дозорный. Тронулось в путь воинство четвероногое. Долго ли шли, коротко ли, что в пути видели, то теперь никто не вспомнит. Но добрались наконец до пещеры, где Весна заключена была.

Принялись звери вызволять красавицу. Кабаны ледяную глыбу подрыть пытаются. Лоси да туры в нее рогами и копытами колотят – авось разобьется. Волки и медведи лапами снег отгребают. Всем дело нашлось. Только Белку в сторону отодвинули. Не вертись под лапами, малая, не заметят, затопчут.

Хоть и по-доброму, хоть и дело сказали, а все ж обидно. Отошла Белочка за сугроб.

Горы унылых не любят. Стоит голову повесить, как тотчас подзатыльник и получишь. Ровной, гладкой казалась земля перед пещерой, будто стол, белой скатертью накрытый. Не заметила Белочка под холодным покровом яму. Ух! Снег легкий, пушистый с головой рыжую засыпал.

Пока барахталась, пока выбиралась – мало ли времени прошло. А когда вылезла Белка из ямы, увидела, что случилось дело страшное: подобралась к зверям старуха Зима, дохнула ледяным дыханием, и стоят теперь лесные жители белые, неподвижные, только слезы сосульками у глаз…

Ой, беда! Что тут сделаешь, как поможешь? Мало сил у Белки, слаб голосок ее. Не унести ей зверей из заколдованного места, не позвать на помощь. Да и куда идти, кого звать? Только обнять снежного идола, прежде живым бывшего, пожалеть, теплом поделиться.

Прильнула Белка к могучему доброму Лосю. Чуть выше копыт достала. Но разве ж доброта – плащ, чтоб видно было, как всего ею укрывают?

Живое солнечное тепло мех Белки хранил, и, согретый им, ожил Лось, зашевелился. Только вот шубка векши немного поблекла. Ну да она на то не глядела, зверей спасти торопилась. Всех согрела, всех оживила, весь солнечный подарок раздала. Серой стала шубка ее, как зола на кострище. Но звери-то живы, свободны. Взялись они разом за ледяную глыбу, вход в пещеру загораживающую, разломали ее, разбудили Весну, на волю выпустили. То-то радости было, то-то ликования! Вспомнили про Белку – где спасительница наша? Нет ее нигде, только незнакомый серый зверек в сторонке стоит…

…Там тогда тоже был лес, заметенный, замороченный снегом. Под солнцем? Под луной? И умные звери потерянно стояли в том горьком безмолвии, которое обрывает радость победы, когда кому-нибудь приходит на ум подсчитать потери.

Гризельда почти видела их, добрых зверей древнего Леса, растерянно столпившихся вокруг маленькой серой белочки.

Вольга умеет зачаровать словом, заставить верить в то, что он говорит, продолжать видеть сказку даже после того, как рассказчик умолк. Но почему смолен замолчал сейчас?

Не было ему имени и не было ему облика, невидимому ужасу, бредущему через лес. Неслышна поступь его: ни ветка, ни травинка не встревожатся. Ни на земле, ни на снегу не оставит он следов. Идет он по лесу, не причиняя вреда деревьям, но пожирая всех, в ком есть хоть капля горячей крови. Зверь ли, птица, человек или нежить исчезнет вдруг быстрее взмаха ресниц, словно и не было его никогда. «Как сражаться с ним, можно ли уничтожить?» – спросил однажды Вольга всезнающую плакальщицу Марцану. И подняв бездонные печальные глаза, ответила ему богиня лесной смерти: «Беги».

Четыре лапы, едва коснувшись земли, снова отправляют тело в прыжок. Четыре волчьи лапы. Человек не может бежать так быстро.

Девичьи руки обнимают шею. Держись, Гризельда, держись крепче. Кого благодарить за то, что в миг, когда человек обретал облик зверя, в твоих глазах не было ни страха, ни отвращения?

Что-то идет почти вплотную к самому кончику волчьего хвоста, почти касается растрепавшихся девичьих волос. Быстрее, быстрее.

Вместо воздуха в легкие входит острый осиновый кол.

Впереди незамерзший говорливый ручей. Бережок затянут льдом. Скользко. С маху приложился пузом, задние лапы в холодной воде. Переднюю правую режет боль. Притаившийся на берегу острый сучок глубоко пропорол подушечку. Ползи, тянись. Текущая вода не преградит путь тому, что настигает вас.

Воздух, скатавшись в липкий шар, застрял в горле. Сердцу тесно в груди, оно хочет наружу, мечется, стучит. Словно хищная птица, оно разрывает плоть изнутри. Сейчас вырвется…

Но кольцо рук не пускает его. Держись, Гризельда, держись, милая, держи…

Ель приподняла лапу, иначе хлестнула бы по глазам. Спасибо, сестра.

Два огня впереди, два костра, высоко, словно звезды, на самой вершине холма. Дыхания нет вовсе. Сердце, похоже, все-таки вырвалось из груди и стучит где-то рядом. Или это другое сердце?.. Прыжок… Последний… Поздно! Настигло… Нет!!!

В неистовом прыжке пролетев между двух костров, Вольга-волк неловко упал на передние лапы, перекувырнулся, сбросив со спины Гризельду, и уже человеком покатился по снегу. Девушка рухнула в высокий пушистый сугроб. Снег засыпал ее с головой. Успела подумать: «Как белочку в сказке…» Но тут же кто-то, подхватив под мышки, словно репку из грядки, выдернул ее из сугроба, отряхнул и поставил на ноги.

В трех шагах Вольга, заходясь рвущим грудь кашлем, поднимался на колени. Из носа парня текла кровь, а правая рука неловко шарила, силясь найти рукоять меча, скособочившегося в съехавшей перевязи.

– Уймись, воин, – сказал Эйнар, поднимая Вольгу. – От кого б ни бежал, ушел. Сам цел, и Гризельда невредима. Эх, хорошо ж шел! Мне показалось, земли вовсе не касаешься. Только вот в конце упал. А зачем? Падать надо в море. Или в небо. Это тоже – как дорога, продолжение. А на землю чего падать? Растянулся людям на смех, и все. Ну да ладно. Идем в дом. Эй, рыжая! Не отставай. Бабка Дубрава и без нас управится.

Эйнар почти волоком потянул Вольгу к знакомой избе. Гризельда последовала за ними.

На пороге девушка оглянулась.

Два костра тянули к небу языки яркого рыжего пламени. Рассыпанные по снегу угли соединяли их, словно цепочка застежки на плаще нордри. Огонь почти касался ветхого плетня, окружающего избу ведуньи. Меж костров, как в воротах, стояла Дубрава. Ветер развевал ее седые космы. Согнутая годами в коромысло старуха распрямилась. Роста она оказалась немаленького. Сухие руки, в которых заметна стала нерастраченная сила, вскинуты над головой. В правой – посох с крюком на конце. Черная косматая тень неподвижной бабки Дубравы в сполохах костров металась на снегу. Гризельде показалось, что она пронзает острым концом посоха что-то…

Высунувшись из сеней, Эйнар за руку втянул девушку в дом.

– Эх, хорош! – Эйнар усадил Вольгу на лавку и заставил откинуться спиной к стене. В руку вложил чуть подтаявший комок снега.

– Это к носу приложи. В рот тянуть не вздумай, нельзя тебе сейчас пить. Гризельда, здесь? Сидите теперь тут спокойно. За Дубраву не бойтесь. Сильна бабка! Чтобы к вам там ни прицепилось, обратно в Хель[6 - Хель – подземное царство мертвых, также имя его владычицы.], или откуда оно там вылезло, загонит. Эх, встретить бы мне ее, когда помоложе была!

Весело балагуря, Эйнар уверенно, по-хозяйски, шастал по избе, доставал подаренные Молчаном-корчмарем кружки, пучки сухих трав, горшок с горячей водой, туесок с темным медом. От запаха травяного отвара слегка кружилась голова.

– Ты, красавица, Вольгу попои, видишь, руки у него дрожат, не удержит кружку, и сама хорошенько хлебни. И согреетесь, и… на каком вы нынче свете, поймете, – Эйнар взглянул в окно. – Никак ведьма наша управилась уже? Вот теперь и выйти пособить можно. Гризельда, ворот ему расстегни.

Зачерпнув кружкой травяного зелья из горшка, Эйнар вымелся за дверь.

Вольга чистой тряпицей вытирал кровь. Руки у него действительно сильно дрожали.

Гризельда одной рукой взяла кружку, другой обхватила парня за плечи.

– Спасибо… – с хрипом выдохнул смолен, отхлебнув отвара. – Велика наша с тобой… удача…

– Да.

– Сказку… не дорассказал…

– Ты сейчас молчи лучше, ладно? Отдышись, отдохни.

– Нет… Не дело слово недоговоренным бросать… На плохом останавливаться… Дажьбог Солнцеликий беду Белочки увидел… Руку протянул, серую шерстку погладил. Снова она живым светом засияла. С тех пор каждую зиму белки с лесом теплом делятся, отогревают, выжить в холода помогают. Оттого зимой… серенькие…

Вольга уснул сразу же, как только договорил последнее слово.

Снилась Вольге темнота. Мягкими руками тянула, укладывая, закидывала ноги на лавку, укрывала чем-то теплым. Вздохнула: «Натерпелся, бедный…» Погладила по виску. Голос и руки у темноты были как у Гризельды.

Мир проступал как из утренней дымки. Сперва есть только густая белая туманная взвесь, потом незаметно как-то в ней прорезаются силуэты ближних деревьев, потом можно уже разглядеть то, что в трех шагах, в пяти… Где туман? Вон, маленький клочок его зацепился за можжевельник… Нет, это просто мокрая смятая паутина.

Тепловатый травяной отвар льется в горло. Приятно. Вкус одной травы перебивает прочие. Ее зовут… Сейчас… Мята. Мя-та. Мягкая. Что-то мягкое под затылком Вольги. Хорошо-то как…

Веки – словно пуховые подушки. Поднять их… Вернуться. В мир вкуса мяты и прикосновений ласковых рук. В мир, где есть девушка, лицо которой окружает вечный, пронизанный окаяновским солнцем осенний листопад.

– Здравствуй, Гризельда.

Она кивнула и улыбнулась. Узкая рыжая прядка упала на глаза.

– Все хорошо? – шепотом спросила правнучка Берканы.

– Да, Гризельда.

Знакомая слабость распластала тело. Это привычно. Всякий раз после оборотничества, стоит успокоиться и лечь, являются слабость эта да еще несильная тупая боль, впивающаяся между бровей. А теперь еще и надорвался в беге. Скоро все пройдет.

– Есть хочешь? – так же шепотом спросила Гризельда.

– Да.

Голода нет, но подкрепиться надо. Чтобы быстрее очухаться. Врага, который может появиться сейчас, не уговоришь утешиться мудреной барекской игрой. К тому же невесть почему хочется во всем соглашаться с Гризельдой.

Вольга не знал, что простое зрелище идущей через горницу к печке девушки может так порадовать.

Гризельда вернулась, неся в руках миску с кашей.

– Давай покормлю.

Снова рука под плечами и под затылком.

Каша была вкусной.

Поставив на стол пустую миску, Гризельда взялась за кружку. Ту самую, с волками, подарок Молчана-корчмаря.

– Дубрава сказала, тебе сейчас пить побольше надо.

Снова вкус мяты. Пуховые объятия подушки.

– Спасибо, Гризельда. Я завтра уже встану.

Гризельда вдруг протянула руку и погладила Вольгу по виску. Чуть повернув голову, парень прижался к мягкой ладони лбом и переносицей. Нежная рука городской девушки, на которой труды лесных странствий уже оставили островки загрубевшей кожи…

Хитроумная Дубрава наверняка намешала в питье чего-нибудь снотворящего. Проваливаясь в черную замшевую дрему, Вольга все еще прижимался к руке Гризельды.

– Дубрава, ты знаешь, как победить то, что…

– Да.

– Расскажи об этом всем ведающим!

– Нет. Весной через Порог пойду. Что мне дела людские и ведовские? Помру там, где последние годы жила.

– Не должно ведунье знание с собой уносить.

– Хочешь, тебе отдам?

– Нет. Нельзя мне к потаенному прикасаться. Отдай слово ветру. Кому должно, те услышат.

– Хорошо, Серебряное Пламя.

Пролетал по Дудочному лесу зимний ветер. Устал, на верхушке семиглавого дуба-богатыря вокруг ветки обвился. Высоко, вокруг хорошо видно.

Видит зимний ветер избу, затерявшуюся в чаще леса. Видит плетень, незамкнутой смольской гривной лежащий вокруг дома. Там, где тын кончается, два свежих кострища на снегу чернеют. Ходит меж них старая ведунья Дубрава, посохом с крюком на конце помахивает, бормочет что-то. Любопытно ветру стало, наклонился с ветки послушать. Ой, зря! Зацепила бабка крюком край ветровой одежки-разлетайки, к себе притянула. Рвись, не рвись, не освободишься.

И не раньше отпустила ветер мудрая Дубрава, чем сказав ему о новом знании. Полетел Стрибогов внук дальше, передавая слово чародейки встреченным братьям своим, и слушали его ведуны Дудочного леса, эрили северного берега и знающие люди в христианских городах.

Багряное вино щедрой струей лилось в высокие кубки.

– Так ты согласен, мой барон?

– Пожалуй, да. Но уговор: прежде я недельку подержу его в моих подвалах.

– Мне не нужна его смерть. Только свобода.

– Ха! Ты не хуже меня знаешь, что костлявой до него не добраться. Даже раны заживают на зависть быстро. Обещаю: то, что я отдам тебе, сможет двигаться, думать и разговаривать. К тому же станет гораздо послушней и сговорчивей.

– Хорошо. Когда?

– Как только подготовлю славную ловушку.

– Это не сложно. Он настолько благороден…

– …и глуп…

– …что кинется спасать даже попавшего в силки зайца, если тот будет верещать достаточно громко. Еще. Его спутники. С нордром можешь делать что хочешь. Но девчонку не трогай. Сразу отошли ее в Лагейру к императорскому двору. Целой и невредимой. Слышишь? Целой и невредимой! Не пожалеешь. Теперь об оплате. Золото?

– Я к нему безразличен.

– Чего же ты хочешь?

– Ты знаешь.

– Чародея. Да, ведь ты ищешь того, кто обладает Знанием. Ниди или нии?

– Черного мага. Мне неохота возиться со всякими чистоплюями.

– А сломать его волю? Подчинить себе?

– А потом околеть от скоротечной чумы, поразившей в замке меня одного, или получить обычный удар кинжалом? То, что нии никого не убивают, – брехня! Игрушки я добуду себе сам. Мне нужен союзник, дока, а главное, тот, кто сумеет за меня договориться.

– К этому ты хотел примучить Серебряное Пламя? Еще в прошлый раз? Мечтаешь жить вечно?

– Чего не хватало! Жить долго – да, но я не собираюсь закупориваться в этом мире, как в бочонке. Меня интересовало, что мальчишка знает о своем отце, бывшем Великом Магистре Братства, и о договоре, который тот заключил.

– Великий Магистр тоже хотел обмануть смерть…

– Все равно! Взять мои грехи на себя, продать свою душу вместо моей. Простой маг на это не согласится. Но должен же быть какой-то путь! Ведь ниди не боятся воздаяния…

– Путь есть всегда. Дело лишь в том, доступен ли он… Я пришлю тебе чародея. Или, может быть, желаешь колдунью?

– А ты не хочешь послужить мне?

– Ты дерзок, барон. Мне зазорно служить даже при дворе императора. Так кого же?

– Все равно. Еще раз повторяю: маг нужен мне не для забавы. Но он должен быть сведущим и дать вашу клятву. Ведь когда вы что-то обещаете друг другу, то не можете нарушить слово.

– Да, это так. Ну что же, барон Стюрхоф, договор?

– Договор!

От удара сдвинутых кубков немного красного вина выплеснулось через их края.

Глава 14

Глава 14

Звери меня дожидаются там…

Н. Гумилев

Три дня жили так, будто не за колдовской вещью в поход ходили, а к родичам на хутор в гости приехали.

Вольга с Эйнаром затевали колоть дрова, друг перед другом умением похваляясь, а Гризельду рассудить звали.

Ходили на ближнее болото искать под снегом темно-красную, почти черную, насквозь промерзшую клюкву, и бабка Дубрава парила ее в горшке с медом.

Раз Вольга с Гризельдой принялись на спор кидать снежками в шишку, висящую высоко на сосне – кто собьет? – но вскоре завели веселую перепалку. Шишка была забыта, снежки и просто пригоршни снега полетели в соперника. Из избы, потягиваясь, вышел Эйнар. Объединились, изловили нордра, одолели, вываляли в сугробе.

Вечерами Вольга пел песни.

Ни разу за эти дни никто не заговорил о том, что надо возвращаться в Лагейру. Просто на четвертое утро трое путников с котомками за плечами встали на пороге жилища Дубравы.

Ходить на лыжах Гризельда выучилась еще в Лагейре. Бабушка любила, да и хирдманны, уважавшие искусство бега по снегу на тонких дощечках, охотно учили правнучку своей дротнинг. Гризельда умела не спеша скользить и стремительно нестись на лыжах, спускаться со склона и подниматься на него. Сейчас эта наука пригодилась.

Гризельде не было холодно. Эйнар, поджидая ушедших в Воронец друзей, приготовил им зимние вещи. И рукавицы, и шапочка, и меховые сапожки, и даже теплая свита пришлись Гризельде впору. Нордр посмеивался над ее удивлением:

– Что я, девкины телеса не запомню?

– Эйнар, неужто сам шил?

– А что? Я в походах многому научился. А тут пока сидел, вас ждал, – ну чего с бабкой делать? – шил потихоньку. Во, еще волшбу познал! Теперь могу в какое-нибудь дикое село колдуном влезть. Или главе гильдии суконщиков из Лагейры всамделишные рога на темечке вырастить.

Сейчас Удача бежал впереди широким бодрым шагом, размахивал руками и по своему обыкновению орал песню – неблагозвучно, зато от всей души. Глубокая удобная лыжня тянулась за ним.

Изумруд с серебром, стояли по краям пути елки. Забавные хохлатые птички покачивались на ветках рябины рядом с сочными красными гроздьями. Солнце прижималось к Дудочному лесу румяной щекой. Холодный вкусный воздух можно было пить, как студеную ломозубую воду. Хорошо! Сколько б еще ни прожила Гризельда, что бы ни случилось, но этот день, словно неразменный гольден, навсегда останется с ней.

«Запомни, принцесса, если у врага есть выбор, он нападет на того, кто идет последним», – говорил Гризельде старый воин Атли.

Сзади шлепнуло, будто огромная жаба вдруг выскочила откуда-то на снег. Следом короткий нехороший свист. Эйнар с ревом пронесся мимо, оттолкнув Гризельду в сторону. От его толчка девушка наконец-то развернулась.

Вольга, скинув лыжи, замер в боевой стойке. Руки его крутили меч в смертоносной мельнице, не позволяя приблизиться…

Жабьего в этой твари было разве что странная раскоряченность. Больше всего она походила на человека: голого, лысого, с серовато-бледной блестящей кожей, большого, мускулистого. Узкие длинные ступни отталкивались от земли, бросая тело в прыжки, долгие руки, семипалые, когтистые, тянулись к смолену.

Чудище снова прыгнуло, и Гризельда увидела его лицо… морду… Огромные черные глаза без век, с красными зрачками. Вывернутый нос. Широкий рот с часто натыканными зубами-иглами. Верхней губы нет, зато нижняя – большая, мокрая, серая – свисает… Подбородком боги тварь тоже не наделили, и потому кажется, что пасть прорезана прямо на шее…

Арбалетный болт не слушался дрожащих пальцев, но все же Гризельда умудрилась пристроить его на ложе и выстрелить, попасть. Да кто б не попал, с пяти-то шагов!

Грозный арбалетный болт, способный пробить броню рыцаря, воткнулся в тело твари, как в вязкую грязь, не причинив никакого вреда. Чудище бесновалось. Ни до чего в этом мире не было ему дела, кроме как до человека, отчаянно отмахивающегося мечом. Дотянуться, вцепиться!

Эйнар схватил секиру, но, к ужасу и недоумению Гризельды, вместо того, чтобы рубить тварь, кинулся обводить вокруг нее и Вольги черту по снегу. Почти замкнув кольцо, он схватил смолена за пояс и рванул к себе. Лезвие секиры еще раз чиркнуло по земле.

Чудище, раскорячившись, замерло в круге.

– Вольга, чтоб тебя! – прорычал Эйнар. – Ты куда нас завел? В этом лесу – его сам Локи[7 - Локи – бог хитрости и коварства.] насадил, не иначе! – обычные-то душегубы есть? Все с дрянью какой-то возиться приходится! Это что? Почему я не знаю?

Смолен неторопливо убрал меч в ножны.

– Керкир это, плесень болотная. Силен, но неповоротлив. Прожорлив без меры. По ночам из трясины вылезает и жрет всех, кого поймать сможет. Глуп и труслив. Только на одиночек нападает.

– На одиночек? – усмехнулся Эйнар. – А нас с Гризельдой для могучего керкира и нет вовсе? Ладно, одурел с голодухи, страх забыл. Но почему на более доступную жертву не кинулся? Это что ж, всегдашняя их повадка?

– Нет. И зимой они спать должны. Что-то тут…

Вольга решительно шагнул к кругу. Черные выпуклые глаза уставились на парня. Когтистые лапы заскребли, словно по прозрачной стене.

– Схватить человека в сером плаще, – забормотал керкир. – Принести человека в сером плаще. Не есть человека в сером плаще.

Тварь кинулась на Вольгу. Длинные плоские ступни словно споткнулись о проведенную секирой Эйнара борозду, но когтистая лапа вырвалась за пределы круга. Смолен стремительно увернулся.

– Близко не подходите. Если бы керкиров было больше, они могли бы прорвать Круг. Теперь все ясно. Ему нужен только я. Кто-то послал за мной заклятого керкира. А ведь натравить эту тварь дело непростое и опасное. Знать бы, кто сподобился.

– Да уж, знать бы! – проворчал Эйнар. – Вспомни, что ведьма в Лагейре говорила. Аранеус, мол, за вами пойдет. Эх, попался бы он мне в руки! – нордр поставил сжатые кулаки один на другой и со вкусом повернул. – Трус, нида[8 - Нид – хулительная песня-проклятие.] не достойный! Нет чтобы самому на честный бой выйти – дрянь всякую подсылает! Тьфу! Что делать-то будем?

– Идем как шли. Плотно. Гризельда, от Эйнара не отставай. Эйнар. Поляна, у края дуб трехглавый, потом выворотень. Пошли.

– А с этим что делать? – нордр прицельно плюнул в беснующегося керкира. – На волю отпустить с гостинцами?

– Говорят, что обычное оружие керкира не берет. Так что не за чем и меч марать. Солнышко пригреет, он жижей болотной станет. Из Круга не вылезет, зверь к нему не приблизится, а люди здесь не ходят.

– Так-то оно так, – проворчал Эйнар, – а все ж не так. Знаешь что, Вольга, веди-ка ты Гризельду вперед, а я задержусь чуток.

Когда брезгливо вытирающий снегом руки нордр через некоторое время догнал спутников, те не стали его ни о чем спрашивать.

Когда-то дубов было двое. Братья-погодки, стояли они у края поляны, приветствуя друг друга дрожанием листьев, взмахами ветвей, соревнуясь в росте, стати и крепости, вздымая к отцу-солнцу могучие сучья. Лес любил их – они были добры. Уставшие птицы находили приют на крепких ветвях, ежи заворачивались на зиму в скинутые деревьями листья, не одну белку спасли в стужу от голода золотистые желуди, щедро брошенные на землю братьями-дубами.

Деревья не знают времени. День и век равны для этих задумчивых мудрецов. Но и они не вечны.

Была ночь, черная, страшная, свирепая. Завывал, носясь по лесу, злобный Позвизд. Одно было спасение – лечь на землю, прижаться, молить, чтоб закрыла материнскими руками от холодного ветра. Но деревья стоят, пока живы.

Тайная ли хворь точила изнутри одного из братьев-дубов, весенняя ли вода, пробравшись в половодье под корни, промыла пещерку, или же просто слишком много ненависти обрушил на него свирепый Позвизд, но не удержался лесной великан за землю. С глухим стоном смертельно раненого воина повалился он, раскинув руки-сучья. И стоном ответил ему брат, рванулся на помощь…

Но деревья стоят там, где родились.

Так и остались братья-дубы на поляне. Один лежит на земле, силясь приподняться, опираясь на переломанные сучья, другой тянется, склоняется к нему. У людей, кто ходит в Дудочный лес, этот дуб считается приметным. Вылезли из земли корни его, и ветви растут только с той стороны, что обращена к поверженному брату.

Вольга, опустившись на колени, отгребал снег от корней поваленного дуба.

– Подземное жилище? – недоуменно спросила Гризельда.

– Логово, – вместо смолена ответил Эйнар. – Мы, когда от барона Стюрхофа сбежали, все по таким отсиживались. Справляется ж зверье… Волчье еще ничего, а вот однажды в лисьей норе сутки скрываться пришлось. Тем, кто в мученики метит, туда б хорошо. Руки-ноги по разным ходам распиханы, и все впритирку. И то повезло – нору какой-то больно здоровый лис копал…

Под выворотнем оказалась пещера, просторная и сухая. В дальнем углу лежанка из сена и сухих листьев. У входа очаг, старательно выложенный из камней. Рядом приготовлен сухой хворост для растопки. Не брошенная звериная нора – с умом обустроенное убежище.

Гризельду оставили в пещере разбирать котомки. Эйнар отправился за новыми дровами. Вольга принялся очерчивать поляну охранительным кругом. Проходя мимо могучего дуба, смолен коротко поклонился и прижал ладонь к коре лесного исполина.

Разожгли костер из припасенного хвороста. Добытые Эйнаром дрова сложили поближе к огню – пусть просохнут.

Поужинали. Гризельду сморило первой. Она улеглась на лежанку, и парни, не слушая протестов, укутали ее тремя плащами. Ночью будет холодно, а огонь под поваленным деревом без присмотра не оставишь. Хотели еще и своими куртками сверху укрыть, но Гризельда окончательно взбеленилась и заявила, что чем так, лучше уж она всю ночь просидит, приглядывая за костром.

Среди ночи Эйнар приподнял всклокоченную голову.

– Слышишь, Вольга? Вроде женщина. Плачет, поет?

– Вьюга печалится, в тепло хочет.

– Вьюга, говоришь? А это? Будто раненый застонал.

– Дуб.

– Плохая ночь, Вольга.

– Почему?

– Шумная больно.

Нордр завозился, поднимаясь.

– Пойду гляну. А то не усну ведь, к каждому шороху прислушиваться буду.

– Идем вместе, «клещами».

– А Гризельда?

– Человек ее здесь не найдет, звери знают, не тронут, а нечисть сквозь Круг не прорвется.

– Разбудим?

– Пусть спит, спокойнее будет.

Крутой отвар из брусничных листьев и сухих ягод, который пили за вечерей, не дал Гризельде спокойно проспать до рассвета. Выпутавшись из плащей и волоча за собой один, тот, который рука первым ухватила, выбралась девушка из логова.

Вольги и Эйнара, улегшихся спать у кострища, там не было. Встали уже, наверное. Утро, а то и день белый. Ох, посмеются же парни над засоней!

Но оказалось, что еще очень рано. Рассвет осторожно, словно холодную воду, пробовал небо. Лес превратился в сборище мутных теней и пятен. Вьюга, полночи морочившая его, наконец угомонилась. Гризельда смогла разглядеть полузасыпанные снегом ямки – человеческие следы, ведущие от логова. Девушка старалась ступать в них. Во-первых, идя по следам, можно потом по ним же и вернуться, а во-вторых, снега в сапогах меньше будет.

Идти приходилось, непривычно высоко поднимая колени, придерживая подол платья и край плаща. Гризельда наконец разглядела, что вместо своего прихватила серый плащ смолена.

Еще одна цепочка следов-ямок. Вольга или Эйнар? Куда же все-таки ушли парни?

Возвращаться по следам действительно оказалось легко.

Прежде чем нырнуть в логово, Гризельда оглядела поляну. Какая-то черная тень шевельнулась возле могучего дуба. Не то куст, потревоженный неслышно скользнувшим мимо зверем, стряхивает снег с веток, не то коряга тянет кривые сучки. Слишком странная коряга… Еще одна… О Господи! Керкиры! С десяток тварей, сбившись в ком, копошатся возле границы Круга. В логове лежит арбалет, болтов хватит, но оружие бессильно против этой нечисти!

Закричать? Вольга и Эйнар услышат, прибегут… Прямо в лапы керкиров! Тихо сидеть, полагаясь на Бога? Но парни вернутся, они не знают… Сумеют ли отбиться, прорваться в Круг? У Вольги до сих пор не зажила толком ладонь, распоротая острым льдом. Какая же будет мука, когда острые зубы тварей начнут рвать живую плоть, и даже смерть не придет избавлением…

«Схватить человека в сером плаще…»

Подхватив края плаща, Гризельда подняла их, как летучая мышь крылья.

– Эй, твари болотные, сюда!

Плоские блестящие рыла повернулись к ней. Какая мерзость…

Подобрав подол, Гризельда припустила бежать по снегу. Керкиры прыжками устремились за ней.

За спиной раздался громкий треск, но оборачиваться уже нельзя было.

Гризельда не увидела, как могучий дуб накренился, вырывая корни из земли, и тяжело обрушился на снег, давя керкиров. Ветви его переплелись с ветвями поверженного брата.

Как же бежала она, нежная принцесса императорского дома, окрепшая в странствиях, но непривычная к борьбе, не знающая леса, беззащитная в одиночестве! Неуклюжие в погоне керкиры не смогли бы догнать ее на твердой земле, но впереди была только снежная целина. Гризельда проваливалась и оступалась, и легкие твари, привыкшие скакать по зыбкой трясине, настигали ее.

Как бежала она, каким-то звериным чутьем выбирая дорогу, уворачиваясь от протянутых лап! Как бежала без цели, без надежды и уже без сил, на одном вековом упрямстве живой плоти, спасающейся от боли и гибели, да еще на чем-то, чему названия она пока не знала!

…Нога подвернулась. Упав на склон оврага, Гризельда покатилась вниз. Замелькали в глазах то белый снег, то сереющее к утру небо.

А потом просто небо, склонившееся, заглядывающее в глаза, готовое принять душу, рвущуюся из тела вместе с мучительным дыханием. Как хорошо, что уже нет больше сил, можно не бежать…

Гризельда услышала рядом скрип снега и покорно опустила ресницы. И в последний миг успела поблагодарить Господа за милосердно гаснущее сознание.

Керкиры так и не смогли забрать добычу, потому что над распростертым на снегу телом, укрытым серым плащом, встал, ощерясь, крупный белый волк, на шее у которого висел на простом шнурке смольский знак солнца, а со всех сторон подходили новые звери, остроухие, с мехом цвета пепла или прелой листвы, с глазами голубыми, серыми или синими. Человеческими глазами.

И мнится Гризельде, что вновь попала она в дом Магдалены. Белые звериные морды тянутся к ней, морщат носы, принюхиваясь, моргают зелеными глазами, облизываются. Совсем как живые. А вот и человек. Такой же зеленоглазый, как и жители лесные. Лицо, волосы, борода – все беломраморное. Смотрит не с мукой, как Гризельда боялась, а задумчиво, встревоженно.

Совсем легкой стала правнучка Берканы, поднялась, поплыла над землей. Куда, зачем, суждено ли ей еще в этом мире побыть – все равно. Как ни рвись, ничего не изменишь. Одна радость: не холодные склизкие лапы керкиров тащат, теплые человеческие руки поддерживают.

Гризельда прижалась щекой к серому меху дохи незнакомца, успела напоследок заметить висящий у него на груди вырезанный из кости знак – странный крест, заключенный в кольцо, – и, вздохнув, закрыла глаза.

– Дурни небитые! Головы капустные! – Эйнар с досады стукнул себя кулаком по лбу. – По лесу шарили, а под боком врага не заметили!

Вольга, низко пригнувшись, обежал поляну, на миг остановился возле упавшего дуба, вздохнув, погладил кору, нырнул в логово.

– Эйнар! Гризельда забрала мой плащ!

– Схватить человека в сером плаще, не есть человека в сером плаще?

– Да. Она керкиров от нас уводила. Твари ее не убьют. Но сволокут к тому, кто натравил их, а он…

– Чего стоим?! – взревел нордр.

Человек в лесу идет только по следам, видимым глазу. Зверь по многим другим.

– Эйнар, догонишь?

– Отстану, так по вехам найду. Дорогу меть.

Ринуться вперед, на выдохе сбрасывая человеческий облик. Навстречу метнулась тень волка. Все повторилось – и вязкая тьма небытия, и выламывающая суставы, раздирающая боль, и вкус трав, которыми лечил его Сер, все, что пришлось претерпеть ведьмаку, задумавшему стать оборотнем, что тянулось многие дни, сейчас уложилось в секунды. Последним перестал ныть шрам на правом запястье. Говорят, что те, кто, наевшись тирлич-травы, бросаются через двенадцать воткнутых в осиновый пень ножей, не мучаются при обращении. И становятся жуткими злобными тварями, которых природные волкодлаки ненавидят.

Бродячий монах, превзошедший книжную премудрость брат Августин как-то раз завел длинный разговор, что Создатель во всесилии своем вряд ли обошелся бы сотворением одного-единственного мира, а наверняка сделал их множество, сложенных вместе, как стопка блинов, и где-то там существует другой оборотень Вольга – волк, в миг смены обличия приходящий в этот мир, а Вольга-человек попадает в тот, и… Тут святой отец окончательно запутался и заел смущение сразу тремя маслеными блинами.

А сами волкодлаки оборотничество свое никак не объясняли. Для них сменить обличье – все равно что рукавицу наизнанку вывернуть.

Шкура привычно облекла тело. Мир покачивался, прилаживаясь к взгляду зверя.

Черный кожистый волчий нос втянул воздух. Запахи, как разноцветные нити в клетчатой паневе смоленки, – пересекаются, сплетаются, составляют узор, но одну с другой не спутаешь. Свежей кровью не пахнет. Как хорошо…

Чувства прочь. Они только мешают охотнику. Видишь ямки на снегу? Чуешь знакомый запах? Беги по следу, ищи, настигай. Эта добыча должна стать твоей. Прости, Гризельда…

Поджарый седой волк кинулся в лес. Человек, поудобнее перехватив секиру, устремился за ним.

Глава 15

Глава 15

Где тебя носит?

Ждет тебя дом, ждет тебя река.

О. Медведев

Где, в аду или в раю, новую душеньку укладывают на пахнущий сухими травами тюфяк и заботливо укрывают? Где на лоб по-отечески ложится жесткая теплая ладонь? Где рядом вздыхает жалостливый женский голос: «Одна в лесу да на керкиров заклятых нарвалась… Как угораздило-то? Кому помешала? Ох, бедная!»

Гризельде не хотелось ни дознаваться, где она, ни говорить, ни открывать глаза. Ничего не хотелось. Разве только чтобы рука, прикасающаяся ко лбу, была другой – ?же в ладони, обвитой по запястью шнурком, свитым из шерсти.

– Ты уже не спишь, – сказал мужчина. – Открой глаза. Поговорим немного, а потом можешь почивать хоть до завтрашнего вечера.

Пришлось подчиниться.

Рядом с лавкой, на которой лежала Гризельда, сидел, уперев локти в раздвинутые колени и положив подбородок на кулаки, широкоплечий мужчина. Его волосы, усы, короткая борода и даже брови были белы, но не седы. Пронзительные глаза переливались дивной лесной зеленью. Одет он был странно, ни у кого из встреченных прежде жителей Окаяна Гризельда не видела подобного наряда. К кому же попала ты, правнучка Берканы?

– Ты не смоленка, – молвил белобородый. – Нордри? Но носишь плащ смолена. Кто дал его тебе? Жених? Скажи, откуда ты, и я отведу тебя домой или к людям, которым ты веришь.

Он говорил по-нордрски правильно, но как-то странно. Так произносили слова ровесники Берканы и Дитриха.

– Да что ж ты, старый, к девочке пристал, отдохнуть не даешь? – раздался рядом женский голос.

Гризельда повернула голову, чтобы взглянуть на говорящую.

Молодая женщина, чуть постарше правнучки Берканы. Ладненькая, миловидная, добродушная. Одета так же странно, как и беловолосый. В одной руке держит серый смольский плащ, а другой… Пресвятая Дева! Женщина укачивала у груди крохотного волчонка!

– Уймись, вожак! – с улыбкой повторила молодуха. – Плащ не признал? Или народ рассмешить решил? Иди лучше муки из ларя достань да грибков сушеных. Вольга пироги с грибами любит. Может, и это забыл?

Улыбнувшись в ответ, мужчина поднялся. Опустил руки. Костяное кольцо, заключающее в себя странный крест, закачалось на шнурке у его груди.

– Сер!

Маруффа – так звали молодую оборотницу – оказалась женой Сера. Проворно сновала она по дому, хлопотала, готовясь к встрече Вольги, который, если верить ее словам, уже ногу над порогом занес. На языке смоленов она говорила свободно и быстро.

– У людей научилась! Старик мой домосед, его из лесу не выманишь, а я любопытна: пока замуж не вышла, все в города и печища бегала!

Сер, притащив куль муки и вязку сушеных грибов, поглядел, послушал от дверей, только что не бросил принесенное на стол через горницу и удрал, напутствуемый наставлениями и указаниями жены.

Гризельда, выбравшись из-под одеял, робко спросила, может ли она чем-нибудь помочь хозяйке.

– Да не надо! – с улыбкой махнула рукой Маруффа. – От помощницы, коли не знает, что где в доме лежит, докуки больше. Разве что… Подержи-ка!

– Ну, Уррлл, оборотнева кровь, – приговаривала она, передавая Гризельде волчонка, – сиди на добрых руках спокойно, не обидь гостью нашу.

Звереныш серьезно смотрел на Гризельду прозрачными голубыми глазенками.

– Твой?

– Нет. Мой по весне народится, – Маруффа погладила себя по выступающему животу. – Это Вийлы-травницы. Она в войну чуть руку в капкане не оставила, с дитем управляться трудно, меня просит. А я и поучусь заодно, со своим потом легче будет, – женщина-оборотень радостно рассмеялась. – Вийла с Баррфом клюкву из-под снега брать пошли. Вернутся, взвар пить будем. Баррф мужик хороший, все умеет, а вот с дитем оставаться боится.

Оборотненок широко, вкусно зевнул, открыв розовые мягкие десны.

– Зубки прорежутся, человеком обернется, – сказала Маруффа. – А еще подрастет, сам себе обличье выбирать станет.

Жена Сера вдруг не то погрустнела, не то призадумалась, сложив руки на животе.

– Скорей бы уж мой родился. Я ведь у вожака, вдовца, вторая жена, не по закону это. Другие стаи ничего не говорят, но косятся. А родится детеныш, оправдание будет. За продолжение рода многое прощается. А старику-то моему какая радость! У него ж семья прежняя, жена, дочь, еще до войны погибли. Хуррл молчит, но я ж чую: на меня смотрит, а их вспоминает. Новое дите будет, авось полегчает вожаку. От прежней его стаи один Вольга остался. Хоть и не нашей крови, а как родной. Только не хочет он нонче в стае жить, совсем редко появляется. Может, из-за меня? У людей-то, я знаю, каких только страстей про мачех ни рассказывают, вдруг боится? Я ведь ему вроде названная мачеха. Хотя по годам да и по увиденному Вольга меня ой как намного старше. Да к тому ж, если я ему прежде как сестра была, так с чего б перемениться?

Время обманчиво и незаметно. Разбиваешь поутру тонкий ледок, затянувший бочагу, поеживаясь от подступающего холода, размышляешь о близкой зиме, даешь себе клятву, что, дотянув до травня[9 - Травень – июнь.] месяца, пожертвуешь комарам толику своей кровушки, но просидишь ночь в густой черемухе, слушая дивные голоса соловьев на тайном их вече, и вдруг понимаешь, что то же самое обещал себе над прошлогодним уже льдом. Все было уже: и черемуха, осыпающая белые лепестки на темные воды Смолены, и неистовые споры соловьев, и прозрачный сумрак летних ночей. Как изо дня в день, из года в год перешагнул – не заметил. Так и задумываешь себе слова, дела, встречи, пока не поймешь вдруг: поздно…

Хоть «благодарствую» керкирам говори за то, что вывели на поляну, где знакомые волчьи следы сменялись не менее знакомыми отпечатками мягких оборотневых сапог.

Стыдно, ой, как стыдно! Давно надо было логовище навестить. Много чего скажет Маруффа, от души честя нерадивого «пасынка», а потом вдруг махнет рукой и кинется собирать на стол, кормить усталого путника. А вожак будет молчать. Смотреть в глаза и слушать. И я опять, как прежде, будто вернулись мы в ту незабвенную осень, словно снова стал я мальчишкой, ничего толком не умеющим и не знающим, буду, сбиваясь и захлебываясь, рассказывать обо всем, что видел и сделал. И когда замолчу, опустошенный, Сер, качая головой, объяснит, какой я был дурак и как напортачил в том-то и там-то (сколько раз это его ворчание спасло жизнь мне и еще кому-то!), а потом, помолчав, за что-нибудь да похвалит.

Все это будет после.

Крепкий высокий дом вожака с крышей, покрытой зеленым мхом, не обветшал, не покосился. Все так же радует взгляд резное крылечко. А на последней ступеньке стоит, прикрывая ладошкой глаза от дневного солнца, девушка. И осенней рыжины волосы стекают по плечам ее…

От опушки до крыльца сто тридцать два шага. Я помню, помню…

Я не плачу. Просто солнце светило в глаза. Я не бросилась к тебе, я просто поскользнулась на крыльце. Я вовсе не хотела тебя обнимать, выставленные вперед руки случайно легли так. Я… Я все вру! Ты забудешь об этом к вечеру. Но сейчас ты подхватил меня и прижал к груди, чтобы не дать упасть. Твое сердце бьется часто-часто, потому что ты тревожился за глупую девчонку, доверившуюся тебе. Ты ведь такой добрый и честный…

Ты ничего не поймешь, ничего не узнаешь. Я люблю тебя.

Мне все равно, что будет потом. Украла я этот миг у судьбы или мне подарил его Бог, но он мой и останется со мной навсегда. Я люблю тебя.

Вольга, чуть отстранив Гризельду, смотрел, улыбался.

– Ну что, жива?

– Жива! – задорно тряхнула девушка рыжими прядями.

– Не видать нежити нордрской крови! – влез сбоку Эйнар.

Подхватив Гризельду под мышки, легко, словно маленькую девочку, вскинул ее к небесам.

– Дай-ка, сестренка, на солнышке на тебя погляжу!

Гризельда, смеясь, отбивалась.

А Вольга уже шагнул навстречу белобородому Серу. Руки их сошлись, пальцы крепко обхватили предплечья, запястья прижались друг к другу.

– Здравствуй, вожак!

– Здравствуй, волчонок!

Весь день женщины логовища и как-то сразу разобравшаяся в премудростях оборотнического хозяйства Гризельда готовились к празднику. Мужчины-волкодлаки благоразумно старались не попадаться на глаза женам, матерям, сестрам и дочерям, дабы не заставили работать.

Вечером все собрались в доме вожака и Маруффы. Считая детей, полторы дюжины оборотней. Кроме волчонка-младенца, спокойно посапывающего на подвязанной у груди руке молчаливой улыбчивой Вийлы, были два мальчика и девочка, по летам равные пажам в Дракенцане. Стариков среди вервольфов не было. Самым пожившим казался Сер, да и у него волосы были не седые, а просто белые. Но разница в годах все же заметна. Кажущиеся ровесниками оборотни толковали между собой как старшие и младшие.

Большинство волкодлаков держалось парами. Замужние ни платьем, ни прическами не отличались от девушек. А у смоленов, например, по одежде и по тому, как уложены волосы женщины, можно узнать о ней очень многое… На Ринке наряды дам и девиц тоже очень разнятся. Или для оборотней нет особого значения, замужем ли женщина?

– Они и так видят, – угадав, верно, незаданный вопрос, проронил Вольга.

Одеты вервольфы были в платье из странной ткани, никогда прежде Гризельдой не виданной. Вольга, улучив минуту, шепнул, что это шерсть оборотней. Весной и осенью из волчьих шкур лезет старый волос. Домовитые оборотницы вычесывают своих перекинувшихся зверьми соплеменников, потом прядут шерсть и ткут полотна. Получившейся ткани много лет сносу нет.

Тихая трапеза. Ели вервольфы молча, неторопливо, опрятно. Насытившись, поблагодарили стряпух.

Как-то незаметно завязался разговор. Две молодые оборотницы подсели к Гризельде, попросили показать вышивку на рукавах платья. Эйнар подозвал волкодлачьих детей, добыл где-то миску с водой, стружки, и теперь все четверо, старательно надувая щеки, гоняли по посудине маленький кораблик. Вольга беседовал с Сером. Маруффа, подкравшись неслышно, влезла с ногами на лавку и, обняв руку вожака, положила голову ему на плечо.

– Тебя искали.

– Кто?

– Человек.

– Он пришел в логовище?

– Нет. Он разговаривал с детьми. Эй, Марргл!

С явной неохотой оторвавшись от забавы с плавающей стружкой, вихрастый пепельноволосый мальчишка подошел к вожаку.

– Ты разговаривал с человеком, который искал меня? – спросил Вольга.

– Не-а… Он спросил, а я сразу убежал.

– Как ты встретил его?

– Ну, мы играли с Варром и Уиллой. Они прятались, а я искал. Я только на минутку обличье поменял, ветер поймать!

– И выкатился прямо на человека.

– Угу…

– Что он сказал?

– Спросил, не знаю ли я, где найти лесного охранителя Серебряное Пламя. А я в кусты. Мы потом за ним проследили, он плюнул и по дороге пошел.

– Точно человек?

– Ага, только неправильный.

– Почему?

– А зачем в смольскую рубаху вырядился, если сам не с Реки?

– Женился на смоленке, в печище прижился…

– Да не жил он никогда в печище! Огнищане так не ходят!

– Горожанин.

– Ага, а клюква на вороте?

Городские роды украшают ворот рубахи вышивками со знаками ремесла, огнищане – леса. Клюква, печище Мхи. Бедняга Званко… Хотя лучше погибнуть от кинжала убийцы-подсыла, чем в пасти проглота.

– Спасибо, охотник. Да будет верной твоя Тропа.

– И тебе верной Тропы! – широко улыбнулся мальчишка щербатым ртом.

«Зубы меняются. У оборотней это происходит лет в восемь-десять. А я не помню его. Сколько же я не был дома… в логовище?»

– Ты знаешь, кто ищет тебя?

– Я справлюсь, вожак.

– Справишься.

Разговор смолк. Теперь оборотни весело переглядывались, улыбались, предвкушая что-то хорошее. Сер коротко кивнул. Женщины мигом прибрали посуду, сдернули скатерть. Мужчины сняли столешницу и раскатили по углам толстые колоды, на которых она лежала.

Игра оборотней была проста. Разбившись на пары, они встали друг за другом, высоко подняв руки «воротиками». Оставшийся в одиночестве, пробираясь под поднятыми руками, уводил того, кто приглянется. Новая пара вставала в конце ряда, а оставшийся одиночкой сам пускался «на поиски».

Играли все, даже увечная Вийла, и ее выбирали не реже других.

Девушки пели:

Ой ты, речка, речка быстрая,

А бежит речка по камушкам.

Вышла на берег красна девица,

Подошла она к броду мелкому…

Дальше пелось о том, что испугалась красавица переходить через речку, стала звать на помощь. Отец, мать, брат и сестра не смогли прийти, занятые работой.

Перевел через брод добрый молодец,

Добрый молодец, ее суженый…

Гризельде было весело. Ее пальцы в чужих теплых ладонях, смеющиеся глаза напротив, незатейливая песенка…

Счастье, оно разным бывает.

– Идем, идем!

Вольга потянул Гризельду за руку. На ходу подцепив свитку, накинул ее девушке на плечи.

Семейные оборотни умудрились к концу игры собраться парами и теперь степенно покидали дом. Молодежь, перешептываясь, хихикая и подталкивая друг друга, валила следом. Гости расходятся восвояси? Но почему же тогда все они, миновав свои жилища, устремились к околице?

…Поляна безупречно круглая, посередине небольшой бугорок. Словно великан некогда бросил здесь свой щит, и тот по умбон[10 - Умбон– круглая выпуклая бляха в центре щита.] врос в землю.

Сер взобрался на холмик. Остальные оборотни обступили его ровным кольцом. Гризельда смотрела во все глаза, но все же пропустила миг, когда люди обернулись зверями. Превращение это было незаметно, как изменение цвета осеннего листа. Серые, бурые, почти черные волки внимательно смотрели на белобородого человека. Склонив голову, вожак прислушивался к чему-то. Мир и время замерли. Скованность эта была мучительна, как нехватка воздуха под водой.

Вскинув руки, Сер разорвал неподвижность.

И не осталось ничего, кроме устремленной к небу человеческой фигуры, кольца волков и их согласного воя. Песни.

Напев, более древний, чем сама эта земля, сплетался с лесом. Человеку не понять этих чувств, не познать этих мыслей. Можно только слушать, сжимая руки от безумной смеси горечи и счастья. Смотреть, стоя в стороне, и все же ощущая себя единой с лесом, стаей, стоящим рядом человеком, запоминать навечно…

…И холод снега, касающегося шершавых подушечек лап, и шальная радость от ощущения своего молодого сильного гибкого тела, каждой жилки его, работающей легко и правильно, и неповторимые запахи зимнего леса, и бег без цели, просто потому, что сейчас хочется бежать, и свобода…

– Эту песню волкодлаки поют, когда в стае появляется новый волчонок. Стая приняла тебя, Гризельда…

Глава 16

Глава 16

Ты не будешь ничей жених, я – ничьей женой…

М. Цветаева

Гризельде не спалось. Слишком много событий случилось за минувшие ночь и день, слишком растревожена душа.

Сразу, как вернулась с заветной поляны, навалились усталость и сон. В избу Гризельду внес на руках Вольга.

Так и почивать бы до утра, но среди ночи Гризельда вдруг проснулась, словно кто за плечо потряс. Полежала, пытаясь разглядеть во тьме потолок, прислушиваясь к ровному дыханию спящих. Бодрость, словно отвара страж-травы напилась, а ночь нынче самая длинная в году, что делать?

Бабушка Беркана учила: если не спится, не ворочайся с боку на бок, скрипом кровати дрему пугая, лучше встань, пройдись, чтоб озябнуть. Потом, когда ляжешь, согреешься, и сон придет.

Умудрившись ничего во тьме не своротить и никого не потревожить, девушка вышла из дома.

Гризельда любила, когда идет снег. Если долго смотреть на неспешно опускающиеся белые пуховые хлопья, на душе становится легко и спокойно. Тревоги, суета, шум – все остается за кисеей падающего снега. Старые сказки, улыбаясь, подходят ближе.

От вечерней пурги и памяти не осталось. Снежный Эрл, мчавшийся вчера на пир к Королеве Зиме, довольный, возвращается домой. Приглядись, и увидишь, как едет он по небу на неспешно бредущем олене с алмазными рогами и кремневыми копытами. Прекрасный и бессердечный. Мелкое серебро осыпается с белого плаща Снежного Эрла, огнями сверкает хрустальная корона, но не замечает он этого, потому что столь богат, что и сам уже не знает счета сокровищам своим. Говорят, что Снежный Эрл ищет себе казначея. Поднимая ледяные ресницы, озирает он мир холодными серыми глазами и зовет с собой увиденных смертных. Берегись, не отзывайся, если снежной зимней ночью кто-то окликнет тебя по имени.

– Гризельда! Не спится?

Непокрытые серебряные волосы, снег осыпается с плаща, снег на длинных ресницах, серые глаза…

– Можно? – спросил Вольга, пристраиваясь рядом и приноравливая шаг к Гризельдиному. – Не страшно в селенье оборотней?

– Нет. Просто не уснуть. Столько всего было… И песня… О чем она?

– Не знаю. Вернее, не могу сказать. Для этого надо родиться оборотнем.

– А про речку?

Вольга тихо рассмеялся.

– Это человеческая, смольская. Маруффа принесла вместе с игрой. Она раньше любила бегать к людям на посиделки. Когда на праздник народ из нескольких печищ собирается, затеряться легко. Каждый, на незнакомую девушку глядя, думает, что она соседская. Даже на родовые вышивки не глядят. Один только раз Маруффе удирать пришлось. Приглянулась одному парню, крепко тот подступать стал, куда сватов засылать. Вообще же оборотни у людей многое переняли.

– Дома

– Да. В избе лучше жить, чем в логове под выворотнем. Только волкодлаки дома из мертвых деревьев строят, которые свой век уже отстояли. Недавно печи класть научились, совсем хорошо стало. Слушай, Гризельда, мне стая тоже дом поставила, – Вольга уставился на собственные сапоги. – Хочешь посмотреть? – спросил он почти умоляюще.

– Хочу!

Дом этот Гризельда заприметила еще утром. Ко всем крылечкам были протоптаны тропинки, перед этим же снег лежал нетронутым.

Пока Вольга возился со ставнями, Гризельда вошла в дом. Немногое можно разглядеть в темноте, но за время странствий правнучка Берканы привыкла полагаться не только на зрение.

Дом Гризельде понравился. Ладный, добротный, выстроенный с любовью. И еще… Хоть и ясно было, что давно здесь никто не живет, а все ж не было мрачного запустения оставленного жилища, изба словно ждала хозяина, ушедшего ненадолго, готовилась к встрече.

– Стая присматривает, пока меня нет, – сказал вошедший Вольга. – Поправляют, чинят что надо. Летом пауков гоняют. Утварь какую-то приносят потихоньку.

– Вольга, почему ты не живешь здесь?

«Потому что даже белые звери Бора не вечны. Потому что я переживу любого оборотня стаи. Потому что я не хочу привыкать к этим лицам, голосам, повадкам, любить их, а потом – потерять. Потому что негоже жить в доме одному…»

– Люди… смолены верят, что первый огонь в новом доме должна развести женщина, которая станет в нем хозяйкой. Зря стая старалась!

– Не говори так.

Сделав несколько шагов, Гризельда села на лавку у окна. В смольских домах на этом месте ставят прялку хозяйки. И привешивают люльку для младенца.

В сумраке белело лицо девушки, сложенные на коленях руки. Выбившиеся из-под шапочки волосы казались черными.

– Они старались, потому что любят тебя. Они хотят, чтобы ты остался с ними и жил хорошо. Славный дом получился. Уютный, добрый. Я б в таком жить хотела.

«Гризельда?..»

– Будешь…

– Нет, Вольга. Для меня – келья монастырская.

– Почему? Ты ж такая… Добрая, умная… Красивая…

– Нет, Вольга, не красивая я. В том-то и дело, что некрасивая. Потому и не нужна никому, кроме родичей своих.

«Гризельда, Гризельда… Кто же тебя так обидел? Эх, люди! Разве можно говорить девушке, что она нехороша? Она ведь поверить может!»

– Если они любят тебя, то почему хотят запереть в монастыре?

– Если б не любили, заставили бы выйти замуж за кого-нибудь, не спрашивая моего согласия. Над незамужними девушками, когда они выходят из возраста невест, люди смеются, считают их никчемными.

– На Смолене не так.

– Но Лагейра – ринкский город. Императорская семья должна быть как бриллиант, ни единого изъяна. Я сама решила уйти в монастырь. Это понравится народу: правнучка императора посвящает себя Богу, – а о причинах никто не захочет доискиваться. Нельзя вечно брать у семьи, надо отдавать что-то взамен. И в монастыре не так уж плохо. Я была, смотрела. Там много книг, сестры поют в церковном хоре, им разрешено переписываться с родственниками-мирянами и учеными монахами, можно заниматься рукоделием или работать в саду. Монахини выращивают прекрасные цветы. Но я, наверное, уйду в замок Ловен: когда мы были там, командор Фридрих предлагал мне остаться. На озере Кристальном красиво. И очень спокойно. Я не боюсь пострига. Да и раньше не боялась. Просто обидно было, что вспомнить в жизни нечего. Теперь у меня есть наши странствия. Жаль, что никому нельзя будет рассказать… Меня не станут слушать, сразу начнут стыдить за грехи. Что ж, буду каяться, – Гризельда улыбнулась. – Родных обманула, одна с мужчинами в путь отправилась… Много грехов, до конца жизни покаяния хватит.

– И… раскаяния?

– Нет. Раскаиваются, когда о содеянном жалеют. А я перед собой права. Теперь спокойно уйду. Если затоскую, то весь наш путь по дням перебирать буду. В обитель разрешают взять немного вещей из мира. Я бусы с собой заберу, которые ты подарил, – Гризельда, улыбнувшись, подняла руку к груди. – Кружку из Молчанова трактира. Бабушка всю жизнь хранила платье и лапти, в которых шла по Окаяну. Она говорила, что воспоминания – это цветы, засушенные меж страниц великой книги жизни. Тот, у кого они есть и кто умеет их ценить, никогда не будет совершенно несчастным и одиноким. Теперь я понимаю ее. Мне будет хорошо в монастыре.

– Гризельда…

– Да?

– Гризельда. Серокрылый шум битвы. Это имя валькирии.

– Но досталось оно тихой домашней гусыне.

Гризельда поднялась.

– Ой, пойду-ка я дальше спать, хорошо?

От крыльца до крыльца по собственным следам легко дойти.

– Гризельда!

Оглянулась от двери.

– Гризельда, не выходи без рукавиц. Холодно.

Кивнула, улыбнувшись, и шагнула в сени.

Вышел, стоял, смотрел вслед. А когда закрылась дверь избушки вожака и Маруффы, прянул с поляны в лес седой волк. Бешеным скоком, распугивая тех обитателей леса, кому ночь милее светлого дня, обдирая шкуру о стволы деревьев, помчался в самую чащу. Упал на землю, перекувырнувшись, стал человеком. Катался по снегу, сжимал пальцами белые хлопья, обращая их в воду, выл звериным воем. Потом откинулся навзничь, устремив к луне взгляд распахнутых мукой глаз. Чуть слышно прошептал: «За что?» И снова завыл тихо, горестно.

Зачем, Тропа, свила ты кольца свои так, что встретились мы? Зачем был тот пронзительный миг, когда из-под сорванного капюшона скользили ее волосы и вместе с ними падал и путался мир? Миг ослепления и высшего видения. Вот она, единственная во всех мирах и веках…

…Мир поднимался, отряхиваясь и сердито ворча. Он уже не был прежним, тот холодный мудрый мир. На белые вечные снега упал, прилетев неизвестно откуда, рыжий кленовый листик. Словно огонек свечи в доме, где ждут. Не тебя. Не смотри на нее, проклятый, обреченный на бессмертие одиночка, не жди, не зови. Не мешай. Не для тебя она, ведьмак, нежить, оборотень лесной. Для бога, которому верит. Верностью ему от моей любви защищенная…

Не бывать вместе пламени и осеннему листу. Зачем ты сразу не отвел ее в Дракенцан, зачем разрешил идти с тобой? Ради хрупкого счастья видеть ее каждый день, говорить с ней, оберегать ее, ради надежды… На что? Ты же знаешь все, все до конца, вспомни! Видеть, как с каждым годом стареет она, когда ты остаешься прежним? Не подпускать ее к спокойной воде, не сметь глаз поднять, чтобы и в них не увидела она отражение свое? Да в этом ли дело? Каково жить на свете, когда знаешь, с каждым днем все сильнее понимаешь, что скоро уйдешь, а тот, кого любишь, останется здесь? Вправе ли ты обречь ее на такое? Сможешь ли сам снести такую муку? Что лучше: проводить рукой по холодному камню надгробия, вспоминая нежность щеки ушедшей навсегда, или видеть, как день ото дня затопляет отчуждение глаза тоже уходящей навсегда и услышать наконец ровный безразличный голос: «Прощай, ведьмак. Я любила тебя»? О самой Гризельде подумал? Ей-то это за что?

Сколь ни смотри на небо, далеко оно, не дотянешься.

Обреченность.

Лети, рыжий осенний листик. Незачем тебе знать, что, перебирая сухие травы, можно сыскать не только нежную ромашку, но и колючий репей. Не нужна тебе чужая боль. Лети. А я…

Вольга поднялся и, проваливаясь в снег по колено, побрел к логовищу.

Сер сидел на завалинке подле своего дома. Вольга устроился рядом.

– Гризельде понравился твой дом?

– Пустое, вожак. Я отведу Гризельду в Лагейру. Мне нельзя любить ее. Нельзя, чтобы она знала… Сегодня, когда мы были в моем доме, мне показалось… Нет. Не надо. Это путь потерь. Все равно, что Марцаниных Слез испить. За мгновение радости мука бесконечная.

– Однажды я сказал прабабушке Гризельды, что очень трудно любить тех, с кем обречен на разлуку.

– И Беркана ушла. Это был верный выбор.

– Это был ее выбор. А за Гризельду ты все решил сам?

– Я боюсь, вожак. Просто боюсь.

– За нее или за себя?

– Не знаю.

Ночь. Лес. Снег.

– Вожак, что здесь было без меня?

– Стая спрашивала о тебе. Мы ждали.

– Я постараюсь приходить чаще.

– Не обещай. Мой отец говорил, что тот, кто клянется, боится самого себя, боится, что ему не хватит сил. А еще говорил, что настоящий страх может спасти жизнь, придуманный – погубить.

– Твой отец был мудр.

– Он был вожаком. Потом пришли люди. Волчья яма. Потом мать. Жена, дочь. Я не знаю, где они сейчас. Меня учили, что бытие оборотня обрывается вместе с его жизнью. Но пока я помню их, они со мной. Все проходит, рушится, стирается, но память остается. Только от тебя зависит, как и что ты будешь вспоминать. И будет ли о чем помнить.

Глава 17

Глава 17

Так где ж ты, Серый Волк,

Последняя звезда созвездия Иванова?

О. Медведев

Имя, данное ему отцом и матерью, было Хуррл. Хуррл Белогрудый. Он помнил его, но вспоминал все реже. Не за чем. Сгинул Хуррл, лег на присыпанную колючим снегом землю вместе со своей стаей, истребленной Братством Ревнителей Истинной Веры.

Потом, на человеческих дорогах Окаяна, его звали Сером. Это было лучше настоящего имени, непривычного для людей, и потому настораживающего. Да и негоже его открывать кому ни попадя… Сер было удачной кличкой: что еще скажешь про мужика, которого щетинистой рожей будто по пепелищу возили? Сер и есть.

Нынче его кожа и волосы белы, бел и мех, когда он оборачивается волком, а глаза из желтых стали зелеными, как трава или хвоя заповедных елей. Зверь Бора.

Теперь у него вроде и вовсе нет имени. Только Маруффа иногда вспомнит. Свои зовут просто – вожак. Чужие же, когда говорят о его стае, не называют имени предводителя, и всем сразу становится ясно, о ком речь, – одни такие.

Война смешала все. Кто говорит, что люди и оборотни не могут сражаться за общее дело? Возникающие из лесной чащи воины, сопровождаемые яростными серыми зверями, были ужасом балахонников, осмелившихся приблизиться к Дудочному лесу. О них, неуловимом лесном отряде, до сих пор поют песни по всему Окаяну.

Волкодлаки смогли даже притерпеться к холодному железу, из которого было выковано оружие соратников. Помогали ли в этом неустанные молитвы брата Готфрида, волшба ведуна Любомудра или умение воинов приучать себя не замечать боли, никто особо не задумывался. Хотя с оружием близко к волкодлакам старались не подходить.

Когда война закончилась, люди разошлись по домам. Но Вольга, Рилла и Соррл остались с вожаком.

Изгой может отчаяться и, кляня судьбу, ожидать прихода освободительницы-смерти. А может, встряхнувшись, решить, что раз уж терять все равно нечего, то почему бы не попытаться построить на пепелище новый дом, раз уж место все равно расчищено.

Он собирал по лесу остатки истерзанных войной стай, приводил их к себе, к своим. Он не требовал, чтобы они избрали его вожаком, они решили это сами.

Собирая стаю, он нарушил два закона. Первый: вожак, потерявший своих, должен навечно остаться одиночкой. Второй: нельзя принимать в стаю тех, с кем не связан кровью или свадьбой. Только детей. Потому что чужих волчат не бывает. Хотя этот закон он уже один раз нарушил…

Он преступил законы и готов был ответить за это, понести кару. Потому в ночь последнего летнего полнолуния отправился к Бору. Один. Трепанная войной, преследованиями, не обретшая еще покоя стая могла не выдержать и броситься на защиту вожака.

А у Бора его встретили ласково. Оборотни подходили, здоровались, расспрашивали о житье, удивлялись, что один пришел. Будто все были довольны, что Выживший нарушил древние законы, и вместе с ним считали, что как бы там ни было – правильно поступил.

Сам Бор молчал.

На другой год случилась в стае первая свадьба. Проворная милая Люулл полюбила молодого оборотня из стаи Мерра Старого.

Свадьба в жизни волкодлака – день особый. Только три раза показывает Тропа живущим свои повороты: в час прихода в мир, в миг перед последним шагом и в день, когда соединяешься с избранной подругой.

Как так случается, почему? Многие годы знаешь ее, дочь соседней стаи, заговариваешь при встрече или просто здороваешься и проходишь мимо, но вдруг под последней полной луной лета встретятся ваши взгляды и…

Как мог ты считать ее просто одной из многих? Нет других, не было и не будет! В ней, единственной, весь мир! И свой мир ты тоже отдаешь ей, а она смешивает их и лепит третий, ваш общий, и кладет его тебе на руки – теплое живое тельце, глядящее голубыми глазенками.

И ты понимаешь – нет, еще раньше, в ту ночь под полной луной понял, – что и для нее нет никого, кроме тебя, и так будет всю долгую оборотническую жизнь, которую так легко оборвать коротким взмахом полосы холодного железа.

Маруффа…

Вольга нашел ее в лесу – крохотный комочек спутанной шерсти и тоненьких косточек, вовсе, казалось, не покрытых плотью. Плача, волчонок разгребал лапами смерзшийся снег, пытаясь добыть оставшиеся с осени ягоды. Она не помнила – благо! – что случилось с ее стаей, но еще долго, даже обретя человеческий облик, пугалась громких слов и резких жестов. Только Вольгу не боялась. Таскалась за ним повсюду хвостиком, преданно глядела в глаза, норовила взять за руку. Когда уходил, печалилась, пряталась по темным углам. Вольга, привыкший появляться в стае на день-два, прожил в логовище целых пять лет, пока девчонка наконец не перестала дичиться.

Дети растут незаметно. Давно ли, казалось, принес Вольга Маруффу под плащом в логовище, крутил из мягких тряпиц и размоченного в молоке мякиша соски, укачивал малышку на руках. Потом вязал соломенных кукол и неумело заплетал подросшей девочке косички. А вот Маруффа уже – гляди! – теребит ленту в не по-детски длинных и густых волосах и, как будто в смущении опустив смеющиеся глаза, говорит пригожему смолену, встреченному в печище на посиделках:

– Что же ты, молодец, сиротой безродной меня числишь? Поди, вон, с братом поговори, коли отпустит меня к вам в печище…

…Разожгла костры ночь последнего летнего полнолуния. Веселая ночь, свадебная. Молодняк себе пары ищет, из стаи в стаю переходит.

Вожак на хоровод соплеменников со стороны смотрел. Он вдовец, никогда уже не войти ему в свадебный пляс. Это не было законом. Просто оборотни всегда хранили верность однажды выбранным спутникам – живым и мертвым. Это знали все. Что тебе нужно от меня, Маруффа?

Рука Вольги легла на плечо.

– Иди, вожак, она любит тебя.

Новая стая, новая семья. Только Вольга в логовище реже приходить стал. Маруффа обижалась, пыталась дознаться у мужа причины. Вожак руками разводил. Не говорить же Маруффе, что совсем затравила парня своими попытками и ему пару найти. Счастье ее, счастье обретения семьи, было столь велико, что Маруффа непременно хотела поделиться им со всеми, сделать так, чтобы каждому было так же радостно. Вольга отнекивался и отмахивался. А в глазах стыла черная тоска.

Эх, волчонок, сколько лет ты пытаешься заморозить сердце свое? Забыл, видно, что река, ломающая по весне лед, много яростней воды летней…

Глава 18

Глава 18

Мы дрались там… Ах да! Я был убит.

Н. Гумилев

– Вольга! Вольга! Тебя ищет человек!

Человек, пришедший в тайное, скрытое в чаще логово оборотней. Уже не к добру. А уж если не просто, заблудившись, прорывался сквозь лес куда глаза глядят, а шел к Вольге, да аккурат в то время, когда ведьмак, много лет не показывавшийся, у оборотней гостит… За домами, ближе к лесу, мелькали серые звериные тени. Если пришелец задумал злое, он уже не покинет логовище.

Еще несколько волкодлаков будто бы равнодушно прохаживались неподалеку от места, где сидел пришлый.

– Марргл, этот человек разыскивал меня весной?

– Не…

Вольга уже и сам это понял. Рубаха пришельца расшита листьями папоротника. Змеевичи? Чащобники? Или тоже обманка? С виду обычный огнищанин, пахарь, лесоруб и охотник. Не из богатых, но и нищету не мыкает. Кто?

Человек медленно поднял голову. Ох! Только у покойников в домовинах такие лица бывают.

– А, Серебряное Пламя. Значит, есть ты все же на свете, не соврал колдун.

Голос под стать лицу – мертвый.

– Колдун?

– А кто еще нежить науськать может? Жена моя, Любава, из Реченска родом, сам я из Кладовников. Детушек двое. Поехали в город жениным родителям внучат показать. Показали… На старом тракте нас взяли, там изба купеческая стоит еще… Поналезло харь из леса, скрутили. Один человек. Говорит: «Иди, Серебряное Пламя сыщи. Твои у меня в закладе останутся. Три дня тебе даю. Приведешь ведьмака – бабу с детьми отпущу. Нет – слугам своим отдам. Сколько дней лишних прокопаешься, столько семья твоя умирать будет. Ночью татем шмыгать не вздумай, осержусь, и трех дней ждать не захочу».

– Когда срок?

– Вчера был, на закате…

Прозрачная фата Заряницы зацепилась за верхушки вековых елей.

– Эх, небо чистое! – скривился Эйнар. – Ты не тяни там, постарайся до солнца управиться. А не успеешь, становись так, чтобы оно не тебе, а врагу в глаза светило. Хотя чего говорю, сам все знаешь. Чем вообще колдуны дерутся-то?

– Могут натравить нежить или зверей. Навести чары. Но Аранеус знает, что моя сила равна его, если не больше. Ведовство не подействует. Значит, оружие. Да я всяко его мечом достать постараюсь.

– Ты один и он один?

– Да.

– Эх… Пойду-ка я с тобой, – решился нордр. – Хоть в кустах просто посижу. Сам же говорил: Аранеус не по чести дерется, значит, и мы право имеем.

– Нет, Эйнар. Ты человек, а Аранеус – ведающий. Зачарует. Только и не хватало мне, что от твоей секиры отмахиваться.

– А если он нежить натравит?

– Не сумеет.

– Ну хоть перчатку мою возьми! Хорошая перчатка, из воловьей кожи и кольчужным полотном проложена. Прочная!

– И пальцы в ней не согнуть.

– А ты ее на рабочую руку и не натянешь! – фыркнул левша Эйнар. – Возьми! В случае чего тюкнешь гада кулаком по темечку, а?

– Ладно, давай.

Вольга хотел заткнуть перчатку за пояс, но Эйнар не позволил.

– Э, нет! Сейчас надевай, чтобы я видел!

Ладонь Вольги, чуть не в половину у?же Эйнаровой лопаты, свободно болталась в перчатке. Нордр почесал в затылке, со вздохом вытянул из заплетенной на виске косицы кожаный ремешок и стянул его на запястье смолена.

– Теперь не потеряешь.

– Спасибо, Эйнар.

– Да чего там, может, пригодится… Ты давай быстрей обратно возвращайся, а то что я тут Гризельде врать буду?

– Если я не вернусь, то отведешь ее в Лагейру или в монастырь, куда попросит.

– Тьфу, дурень! – досадливо сплюнул нордр. – Да разве… Ладно, не на дорогу. Так помни, ждем мы тебя!

Руки друзей сошлись в прощальном пожатии. Вольга поднырнул под пушистые лапы могучих елей и слился с лесом. Следом нетерпеливой тенью скользнул Путята, огнищанин из Кладовников. И когда подобраться успел?

Эйнар потоптался у опушки, обреченно махнул рукой и побрел к логовищу.

Никого живого. С чего это оборотни попрятались?

Скрипнула дверь, отозвался ей свежий снежок. На крыльце дома вожака, улыбаясь солнцу, стояла Гризельда.

Марргл, Варр и Уилла играли на улице. С виду двое человеческих детей и волчонок гонялись друг за другом, ловили, опрокидывали в сугроб. Пойманный, вскочив, сам пускался в погоню.

– Идите домой, дети, – сказала Вийла. – Сегодня случится недоброе.

Перекидываться волком Вольга не стал. Лучше поберечь силы. Нежить, а тем более людей, враз становящихся в лесу медлительными и неуклюжими, он распознает и так. Вряд ли Аранеус набрал отряд лесовиков-следопытов. Странно, но ведьмак не чувствовал скрытой силы. Ни разу в жизни не встречав Аранеуса, Вольга много слышал о нем. Все говорившие ругали колдуна, называли дураком и неучем, берущим только небывалой наглостью и бесчестностью. Но что-то, хоть самую малость, должно быть…

Ведьмака не обманешь. Он чует силу помимо своей воли, словно надвигающуюся грозу. Ничего нет.

Он ждал у Гремячего брода, как и было обещано. Жены и детей огнищанина не видно, их держат в другом месте. Будущий противник стоял спиной к Вольге, широко расставив ноги и уперев руки в бока, что-то высматривал меж верхушек деревьев. Подойдя так близко, уже можно воочию увидеть словно тонкую колышущуюся паутинку. Ничего. Высокий, широкоплечий, крепкий. Слишком знакомая фигура.

– Я здесь.

Обернулся. Широкое румяное лицо, почти добродушное. Типичный герумский барон, чьи предки умудрились в войну удержаться на острове, сколотить на юге маленькое, но крепенькое владение, сразу после взятия Лагейры присягнуть Дитриху Лорейнскому и отгрести под это дело кой-какие привилегии, а после жить в свое удовольствие. Беззаботный владелец небольшого полуразвалившегося замка, то помаленьку грабящий соседей-земледельцев, то выклянчивающий у них что-нибудь в обмен на покровительство и защиту от неких неведомых врагов. Бузила и хлебосол, готовый, следуя внезапной блажи, устроить для случайного путника настоящий праздник. И все бы хорошо, да вот только девушки из окрестных деревень, силой приводимые на такие пиры, домой уже не возвращались. Да и путники, ради которых затевалась гулянка, замок не покидали, оставаясь медленно умирать в подземельях замка гостеприимного хозяина – барона Стюрхофа.

– Что, не ожидал? – подмигнул барон Вольге. – Думал, в аду на вертеле о грехах своих вспоминаю?

– Хищные твари живучи.

Ухмыльнувшись, барон оттянул ворот кольчуги и толстой куртки. Длинный темный шрам пересекал могучую шею.

– Хорошо меня тот смерд косой порезал. Еще б немного – и за помин души. Но слуги верные на что? Гуго Борода руками рану зажал. Чуть не задушил, пес. Пока до замка дотащили, думали, помер. Ха! Священник отпевать приперся, чуть сам со страху не сдох, когда я пошевелился. Разом лекаря примчали. Вылечил. А чего б не вылечить: если б иначе, его в ту же могилу под мой гроб сунули, – Стюрхоф весело расхохотался. – Баронесса тоже от меня не отходила. О, она верна! Если бы меня связали, подобно божественному хитрецу Локи, и на лицо мне капал змеиный яд, моя Сигрид тоже собирала бы его в чашу. Днем и ночью, не отходя ни на минуту. Удобно иметь жену, считающую, что смирение есть величайшая добродетель. Да, она покорна и при том красива. Если согласишься служить мне, я отдам тебе баронессу.

– Нет.

– Не хочешь? Ах да, вы ж на Смолене с бабами, как со святыми, носитесь! А у меня тут сидит одна с двумя ребятишками. Согласишься служить мне – отпущу их.

– Мы оба при мечах, барон.

Стюрхоф радостно присвистнул.

– А колдуны знают толк в развлечениях! Идет! Если ты победишь – я отпускаю всех. Но если я, то ты, ведьмак, будешь исполнять мою волю. Не бойся, недолго. Но для начала посмотришь, что за потеха здесь будет.

Последние слова барона заглушил свист рассекшего воздух меча.

Горящий факел вцепился в закопченную стену. Чем их тут пропитывают, что огонь такой красный?

Факел облизывается десятками языков, примеряясь прыгнуть жертве в лицо. Хочется заслониться, но не поднять руку, наполненную болью. Полные пригоршни боли.

Голос из-за факела:

– Что скажешь, ведьмак?

Слова репьями цепляются за глотку:

– Что же ты так сплоховал, барон? Последнее дело – ведающего обезручить.

– Ты не только колдун, но и умелый воин. Хочешь знать, кто тебя предал?

– Нет!

С тех пор как барон Стюрхоф узнал про воинское умение Вольги Серебряного Пламени, герум сильно поднаторел в работе с оружием. Клинок его, почти вдвое превышающий длину роркового меча, не позволял смолену приблизиться. Мощные удары грозили сломать не только оружие противника, но и руку, его держащую. Плохо. Но приходилось и хуже.

Мастер оружного боя Добрыня Сапожок учил: у каждого человека, каким бы искусным бойцом он ни был, есть любимое оружие и проверенный способ работы с ним. Попытайся понять супостата, потом обмануть, захороводить, заставить плясать свой оружный танец. В учебных и дружеских поединках первые несколько ударов – всегда знакомство: что противник может, что умеет.

Что со Стюрхофом? Барону не нужен располовиненный чародей. Голову и руки ведающему отсекать тоже нельзя. Потому-то герум предпочитает нижние удары, метя подрубить колени, или пытается зацепить и выбить рорковый меч. Прямой выпад? У герумских лонгов острие не затачивается, да и неудобно такой-то орясиной. А барон-то рукоять меча куском волчьей шкуры обернул… Ах ты, падаль!

Тише, тише, не рвись. До настоящей падали Стюрхофу еще ой как далеко. Пока что тебе на землю валиться пришлось. Слышал, как клинок над тобой просвистел? Ох, проворен враг! Ждать, пока барон устанет, смысла нет. Он мечом каждый день по несколько шагов солнца крутит, не то что ты, лагодник[11 - Лагодник – лодырь.], только когда напарник сыщется.

Ледяная вода в сапоги. В ручей загнал, на перекат. Сам-то не побоится на мокрые скользкие камни лезть? А и не полезет. Стоит на берегу, смеется, пальцем манит. Издевается, плесень, играет. Словил кот мыша. Не боится, что я с отчаяния, как берсерк, в рубку пойду? Ни боли, ни ран не чувствуя, а только чтоб противника достать? Про меня ведь и такое болтали, не мог он не слышать. Неужто барон не боится? Подручных с мечами по кустам рассадил? Пока добегут… Лучник? Да. Где?

Уворачиваясь от меча барона Стюрхофа, Вольга быстро оглядел поляну. Толстая кривая сосна. Вот где стрелку гнездо свить! Барон? Старается не вставать между сосной и противником.

Стюрхоф замысловато крутанул мечом, и правое запястье Вольги обхватила боль. Чего ж все руки-то страдают? Похоже, барон придумал новую игру. Он будет наносить ведьмаку легкие раны, пока тот не ослабеет от боли и потери крови. И близко не подойти…

Меч прошел почти вплотную к левому локтю. Еле успел руку отдернуть. Еще один способ завершить поединок – заставить противника забыть обо всем от дикой боли. Ох, барон, при такой-то силе еще и небывалые ловкость да проворство… И спокойствие. Барон Стюрхоф больше не боится искусного воина Вольгу. Потому что барон Стюрхоф лучший.

Новый удар герума завертел Вольгу на месте и чуть не выломал запястье. Двумя руками за меч бы взяться. Но левая ладонь, привыкшая свободно играть кинжалом, заключена в перчатку Эйнара. Кожаная, но проложена кольчужными звеньями. А если…

Шалея от собственного безрассудства, Вольга бросился на землю. Притоптанный снег и голубое небо сплясали посолоник. Сверху, от облаков летел тяжелый меч барона. Вольга выбросил навстречу руку в перчатке. Трудно будет без большого пальца… Острое лезвие, пройдя сквозь воловью кожу и кольчужные кольца, вонзилось в живую плоть. И замерло, давая миг на то, чтобы отвести, отбросить клинок в сторону. Уцепив собственный меч неправильным каким-то, вовсе невозможным хватом, Вольга толкнул его наискось вверх, навстречу качнувшемуся вперед барону, под отошедший край нагрудника.

Стюрхоф с яростным ревом, будто кабан на рогатину, налегал на меч. Одна рука еще пыталась высвободить собственный клинок, другая, растопырив пальцы, тянулась к горлу хитрого врага. Но глаза уже заполняла неподвижная стынь мертвого озера. Над плечом барона мелькнула маленькая черная тень, как если бы кто-то, прижав пальцами, показывал черный камешек. Или уже два камешка?

Вольга поднялся. Выдернул меч. Чем труп человека отличается от туши убитого зверя? Если приглядеться – немногим. И на душе одинаково тошно… Мерзость.

Долго, тщательно вытирал снегом меч, лицо, руки. Левая кровит из-под перчатки Эйнара глубоким порезом. Кровь хоть с баронской не смешалась? А то повадится по ночам являться, братоубийцей клеймить…

Вдоль опушки глубокие следы. Огнищанина из Кладовников не видать.

Да, был стрелок. Не с луком, с самострелом. На кривой сосне. Сейчас лежит у корней дерева. Задравшийся край плаща, закрывший лицо, неторопливо пропитывается красным.

Рысь странной белой масти сидит на изгибе сосны. Могла бы показаться слепленной из снега, но розовый язык быстро мелькает, вылизывая спрятанные до поры когти.

– Спасибо.

Кисточка на остром ухе чуть дернулась.

– Должны быть еще люди.

Рысь потянулась, с наслаждением перебирая по стволу когтями: «Там уже без нас обойдутся!»

Без нас так без нас. И тела убитых лес приберет. Не впервой. Много найдется на свете людей, которые скажут, что отправить барона Стюрхофа в пекло было очень даже правильным и благим делом. И стрелок, раз уж он здесь оказался, заслужил свою участь.

Издалека донесся исполненный ужаса и боли человеческий крик. Началось… Добрая Доля тебе в помощь, огнищанин Путята. Успей вовремя и все сделай правильно, тогда сумеешь увести семью. Лес не любит, когда люди втягивают его в свои дрязги.

Бабу с детьми заперли в клети заброшенного обозного дома. И не сбежит, и соблазна меньше. Можно было б и сейчас поразвлечься, но барон велел подождать до вечера. Вдруг муженек ее прибежит, веселей тогда потеха будет. Что ж, мы и потерпеть можем. Хоть пучок колдунов смерд приволочет, все равно барон бабу слугам верным отдаст. После того, конечно, как сам спробует.

Эх, хорошо Стюрхоф придумал: в жутких личинах народишко стращать!

В первый день добыли лося. Странный он был, белой масти, но мясо молодое, сочное. Объелись до того, что окорок, лежащий на блюде посреди стола, уже не пробуждал аппетита, ломтики мяса отрезали просто от жадности.

– Каррр!

Разорвав затягивающий окошко бычий пузырь, в дом влетела большая белая птица. Сделала круг над столом и уселась на окорок. По крику, виду и повадкам вроде бы ворон, да только перья белее снега.

– Ах ты, тварь!

Один из сидевших за столом замахнулся на птицу ножом. Ворон оказался проворнее, клюнул человека в руку. Затрещала выломанная дверь. Меж косяков просунулась медвежья морда. Тоже белая.

Опередив выходящее из леса зверье, Путята бросился к клети. Засов. Дверь. В самом дальнем темном углу что-то сжавшееся, испуганно свернувшееся.

– Любава!

Уводя жену и детей в чащу, Путята оглянулся. Белые звери ломились в купеческий обозный дом.

Когда Вольга вернулся, его никто ни о чем не спросил. Зайдя в избу, смолен зачем-то заглянул в пустую квашню, откуда Маруффа и Гризельда уже вывалили на стол тесто для пирогов, а потом долго грел у печи озябшие руки[12 - Ритуал вернувшихся с похорон, помогает отвратить смерть от дома.].

Солнце этим вечером садилось в необычно красную тучу.

Камень. Мертвый голый камень. Горы? Почему горы? Камень, красный, как открывшаяся рана, горячий, как свежая кровь. Проклятая Заимка! Поляна в лесу, куда приходят волкодлаки, готовые биться за право быть вожаком. Даже снег брезгует касаться окаянной земли.

Вольга с трудом приподнялся. Где мой меч? Вот он. Лежит. Рукой не дотянуться. Мы дрались. С кем? Барон Стюрхоф злобно скалится в небо. Хоть и близко оно, враг мой, а не укусишь. Все. По два раза из гроба не встают.

Шипение. Что ты делаешь здесь, змея? Роду твоему зимой спать положено.

Черный аспид переваливает чешуйчатое тулово через плечо Вольги. Ползет к барону. Помахивая крыльями, поднимается над мертвым телом. Раздвоенный язык облизывает мощный клюв. Стой! В бароне нет тайной силы! Я бы почувствовал! Стой, ненасытный!

Из последних сил, не сдвинувшись с места, но вытянув тело, достать до меча. Чешуйчатый хвост захлестнул руки. Хищный клюв впивается в плоть человеческую.

– Стой!

– Вольга! Проснись!

Луна круглым боком застряла в маленьком оконце. Скрученная пряжа космами свисает с матицы. Травяная лежанка. Дом вожака и Маруффы.

Крепкий палец Сера упирается между бровей, изгоняя мару.

– Спи. Спи без снов. Завтра лес излечит тебя.

В логовище долго не задержались. Вольгу как бес гнал. Или же Зеркало Полночных Глаз. Гризельда, забежав раз в избу, увидела, как смолен и вожак сидят за столом, пристально глядя на лежащий между ними артефакт. Лица у обоих были… Девушка быстро схватила первую попавшуюся под руку вещь, будто за ней пришла, и выскочила за порог.

Через день собрались в дорогу. Оборотни путников не удерживали.

Пока люди собирались, попрощаться с ними зашли все жители логовища, но за околицу проводить отправились только Сер и Маруффа.

Гризельда обнялась с оборотницей, и та, в последний раз придирчиво оглядев девушку – тепло ли, ладно ли оделась в дорогу, – сунула ей пуховые рукавички. Белые полоски вязки чередовались с бурыми.

Вольга с вожаком простились молча. Просто взглянули друг другу в глаза и соединили руки в островном пожатии – пальцы обхватывают запястье, а синие рогульки вен тесно прижаты друг к другу. Только тонкий слой кожи сдерживает бьющуюся кровь, не дает вырваться, смешаться.

Эйнара же больше всего занимал мешок, который гостеприимные оборотни набили всякой домашней снедью.

Идти от логовища до большого тракта несколько дней напрямки через чащу. Можно, конечно, выйти на человеческие тропы, вернуться на Смолену и берегом двигаться до края Дудочного леса, но потом снова весь остров пересекать придется. Путники себя и друг друга словно убеждали: «Что нам! Лыжи смазаны, Вольга дорогу знает, оборотни говорят, что метели седьмицу не будет. Пошли».

Проводив гостей до торной тропы, Сер и Маруффа возвращались домой.

– Что, старый? Вернется ли?

– Вернутся.

Глава 19

Глава 19

Вы, что умеете жить настоящим,

В смерть, как бессмертные дети, не верьте.

Миг этот будет всегда предстоящим —

Даже за час, за мгновенье до смерти.

С. Маршак

Надо было отдать ведьме Альфид ее долю добычи.

Все люди Жадных островов знали, что полюбовница Магнуса Одиночки никогда не выходит в море. И все знали, что, вернувшись из набега, беспощадный предводитель отдает Альфид долю не меньшую, чем любому ватажнику, ибо, пока ведьма, размахивая серым платком, бродит по берегу, кораблю Одиночки не грозит никакая опасность. Попутный ветер всегда будет наполнять парус его, густой туман скроет от преследователей, даже злая буря не причинит вреда «Камбале», а, подхватив, отнесет ее в удобную бухту. Вовек не покинет удача морских разбойников, на суше ли, на море ждет их богатая добыча, платить за которую придется только кровью врагов. Даже в набеги на замки герумских баронов не звал Магнус Одиночка никого, кроме тех, кто ходил на его корабле, и всегда возвращался с богатой добычей.

Так было. Но когда на Жадных островах в последний раз делили добычу, неистовый предводитель швырнул к ногам ведьмы всего лишь истертый медный браслет.

– Вот доля тех, кто отсиживается на берегу!

Альфид взглянула молча. Так же ни слова не произнеся, подняла браслет. Надела на руку. И лишь тогда заговорила:

– Не заходи в реку, морская рыба.

Повернулась и пошла.

Люди было загомонили, но быстро утихли под тяжелым взглядом Одиночки. Только весь остров разом не оглядишь. И многие в тот день, поднимая тяжелые кружки с добрым пивом, громко говорили, что прав морской вождь, надо бабам укорот давать. Но потом, наклонившись к уху соседа, доверительно шептали, что не иначе как черные глаза девчонки, недавно появившейся в кабаке Лысого Отто, заставили Магнуса прогнать бывшую полюбовницу. И что понять Одиночку очень даже можно, стоит вспомнить рыбью морду Альфид и серые патлы ее, на вид кажущиеся острыми, как ножи, но вот ведьму обижать…

Беды начались, как только подошли к Окаяну. Словно из серой морской зыби поднявшись, появились три нордрских сторожевых драккара. Как тролля вилами, прижали «Камбалу» к берегу. Маленький юркий кораблик шмыгнул в русло впадающей в море реки. Ломая весла, выгребали ватажники против течения.

Не бывает худа без добра. Выше по течению стояло богатое селенье. Привычно оставив корабль в укромной заводи, незаметно подобрались к домам. Но тут словно проклятие на морских разбойников пало. Смолены заметили пришельцев, поняли, кто к ним пожаловал, и похватали топоры. Легкую добычу взять не удалось, ватага застряла в печище, как медведь в борти[13 - Борть – пасека.]. Но недаром люди Магнуса Одиночки считались лучшими бойцами Жадных островов. Поприжали лесовиков. Казалось, что победа вместе со славной добычей совсем близко, на длине рукояти боевого топора. И тут из леса показались неторопливо едущие всадники. Князь смольский Святослав с дружиной в полюдье собрался.

Разбойников гнали долго и жестоко. Находчиков с Жадных островов на Окаяне не прощали. Только семь человек из ватаги смогли, продравшись сквозь густой бурелом, уйти от конных гридней. Брели сквозь чащу оборванные, злые, головы опустив. Коли взглянули бы на небо, увидели б, как несет ветер от реки клоки сизого дыма. Смолены жгли «Камбалу».

Надо было отдать ведьме Альфид ее долю добычи…

Гуго Прыщ не был искусным бойцом. Он вообще не был воином, трусы редко постигают суровое искусство битвы. Даже от прибитого богами беглого ландскнехта Хайнца, всюду таскающего с собой длинную глефу и потешающего мореходов враками про то, как он своей орясиной разил врагов, не переступая борта «Камбалы», в бою пользы было больше. Но Магнус Одиночка не прогонял его из ватаги, ибо никто не мог лучше неприметного юркого пройдохи разведать чем поживиться, а потом, пока нападающие и защищающие будут рубить друг друга в кровавой суете сечи, ухватить цепкими руками и уволочь что приглянулось. Когда после набега смотрели и делили добычу, частенько оказывалось, что Гуго натаскал больше и лучше, чем другим удалось взять после победы.

Сейчас Прыщ только что не подскакивал на месте, тыча пальцем куда-то за плечо предводителю.

– Там трое идут! Два мужика и девка!

Невелика добыча, но девка не дырявый горшок, всегда в дело сгодится. А потом можно ее поприжать, что-нибудь полезное выпытать. Если всего с двумя провожатыми по лесу шастает, то, значит, местная, много чего знать должна. Отсидеться в лесном селенье, покуда грозный князь не уберется к себе в Воеславль, потом пробраться в город на берегу, наняться на ладью или кнорр… Не раз отважные воители с Жадных островов возвращались домой на новом корабле.

В лесу незнакомым людям верить нельзя. Особенно если двое выходят на дорогу, а остальные во всеуслышание трещат в лесу сучьями, стараясь обойти путников со спины. А если уж Эйнар почти радостно протянул:

– Тю! Мореходы! – и, вытащив из петли на поясе любимую секиру, развернулся к подкрадывающимся сзади, то уж, верно, не о пропавшей корове разговор пойдет.

– Это у тебя что? Глефа? Что ж ты, чудила, с ней на драккаре делал?

Разномастный, не помнящий родства сброд с Жадных островов Вольга научился отличать еще в войну. И чего от него ждать в сражении, тогда же узнал. Морские разбойники не любят долгих боев. Пятьдесят четыре года назад у стен молодого города Реченска смолены положили действительно сильную рать, но то были остатки отрядов Братства Ревнителей Истинной Веры. Теперь на Жадных островах мелочь, поскребыши былой силы остались. Наскочат, помашут оружием. Пока наиболее искусные воины, оглушительно вопя, рубятся с оружными защитниками поселения, разбойнички поплоше тянут, что плохо лежит и за кем худо присматривают.

Семь рыл. Не много и не мало. Пытаются окружить. Эйнар, размахивая секирой, вертится в боевом танце, заглушая вопли разбойников воистину медвежьим рыком. В бороде уже запутались клочья пены. Берсерк. Гризельда?

Оттолкнув девушку к ближайшей березе, Вольга быстро обмотал ее по талии веревкой, затянул хитрый узел, сунул в руки правнучке Берканы вытряхнутый из котомки самострел. Отскочил, упал, пропуская удар над собой. Меч и кинжал, покинув ножны, зачертили в воздухе привычные снежинки. Ну, сколько противников достанется на мою долю?

Против него оказался охаянный Эйнаром ушкуйник с глефой. Славная дочь алебарды, похожая на гигантский нож, насаженный на длинный шест, может, и бесполезна в море, но на суше способна наделать много бед. Недаром герумы вооружают глефами целые полки. Да, в умелых руках…

У разбойника руки были умелые. Глефа заскользила атакующей змеей, пытаясь то уязвить смолена острием, то, на возвратном движении, зацепить его за ноги крюком. Не иначе как владеющей ей ушкуйник большую часть жизни все-таки ходил по земле… Вольга заплясал, уворачиваясь от хищного железа. О том, чтобы достать противника коротким мечом, и думать было нечего.

Отброшенный кинжал вонзился в землю. Свободной рукой Вольга ухватился за древко глефы.

«Схватился – сдохни, но держи, – поучал Добрыня Сапожок. – Отпустишь – все равно сдохнешь».

Ушкуйник дико дергал и мотал глефой, пытаясь высвободить оружие. Но Вольга повис на древке, как проворный иглонь на болотном аспиде. Главное, не пропустить удобный ход. Ошибешься – получишь в живот добрый локоть черненой стали.

Разбойник рванул оружие на себя, вместе с глефой подтягивая Вольгу. Сейчас! Выбросив вперед руку с мечом, смолен упал на колени и распластался в длинном выпаде.

Прабабушка Беркана не раз рассказывала, как ее похитили прикинувшиеся бареками безлицые, а Вольга и Сер отбили, спасли. Как стояла она, привязанная к столбу, и наблюдала за боем. Не в силах вмешаться, сделать что-либо, она смогла только смотреть. На то, как люди убивают людей. Не проглотов, не керкиров. Людей.

«Закрой глаза!» – заходился кто-то отчаянным визгом в мозгу Гризельды. Но она продолжала смотреть. На истоптанный заляпанный кровью снег. На яростного берсерка Эйнара, который расшвыривал врагов, словно поднятый из берлоги медведь. На стремительного Вольгу, чьи движения были точны и неуловимы. На лежащие на снегу тела убитых. Так тихо лежат они, так спокойно…

Чья-то мозолистая ладонь зажала девушке рот. Кто-то рванул Гризельду за руку, но обмотанная вокруг талии веревка не пустила. Догадавшись, разбойник принялся возиться с узлом. Сделав полшага в сторону, он оказался прямо перед Гризельдой. Лицо его показалось перепуганной девушке харей демона. Завизжав уже в голос от ужаса и отвращения, Гризельда рванула крючок самострела. Короткая стрелка вошла лиходею под подбородок. Кровь брызнула на руки и лицо девушки. Горячая живая кровь.

Была битва. И Эйнар Удача шел, как подобает воину, не считая поверженных врагов, не заботясь о собственной жизни, и быстра, метка и беспощадна была его секира. И пел он песню, достойную носящего доспехи, и небеса отвечали ему.

– Эйнар! Эйнар Удача! Эйнар Хельд!

Лучший из коней, восьминогий Слейпнир, предстал перед воином. Могучий муж восседал в седле. Ветер клубил за плечами его синий плащ, развевал седые волосы и бороду. Единственное око грозно сверкало из-под низко надвинутой шляпы. Холодным светом сияло копье Гунгнир, Не Знающее Промаха.

– Вечно славен будь, Херьян, Воитель! Ты пришел, чтобы забрать меня из Мидгарда[14 - Мидгард – «Срединный мир», место обитания людей.]? Я готов. Но прошу, дозволь мне закончить битву, ибо я защищаю людей, которым верен.

Два ворона опустились на плечи Одина. Черные птичьи глаза уставились на Эйнара.

– Ему еще рано! – прокаркал Хугин, Думающий.

– Когда придет срок, мы узнаем его на пороге Вальгаллы! – откликнулся Мунин, Помнящий.

Подняв копье, Один ударил Эйнара в грудь. Но не смертоносным острием, а тупым древком.

Вскинув руки к небесам, нордр восславил покровителя воинов и героев.

Эйнар стоял над телом последнего поверженного врага и по-медвежьи ревел в низкое, затянутое тучами небо. Берсерк избавлялся от исступления битвы.

Гризельда прижимала к груди разряженный самострел. У ног ее валялся убитый разбойник.

Вольга перерезал веревку, притягивающую девушку к дереву. Хитрый узел был почти развязан.

Гризельда сделала два шага, выронила самострел, поднесла руки к лицу и вдруг, согнувшись, закружилась на месте, воя чуть ли не громче Эйнара.

Было это сродни тягостному ночному сну, который несет человека, словно бурная река неумелого пловца, то накрывая его с головой, то ненадолго выталкивая наверх, и нет несчастному возможности ни сделать что-либо, ни понять толком, что происходит.

– Кровь! Кровь! Кровь! – кричит она, то проводя ладонями по лицу, то брезгливо встряхивая ими. Неловко повернулась, упала, поползла на четвереньках к убитому разбойнику.

…Вольга, обхватив ее за плечи, ведет куда-то и говорит Эйнару, что надо костер разжечь…

…Снова Вольга. Гладит по лицу, целует пальцы. «Нет, нет никакой крови. Вот, сама посмотри». Не надо!..

…Неумелыми стежками зашитая прореха на куртке смолена. Надежная рука обнимает за плечи. Тепло…

– Слышь, Вольга, может, уложим ее нормально?

– Не надо. Потревожим. Если так задремала, то пусть и дальше спит. Я посижу, мне не тяжело.

– Сам-то как? Не зацепили?

– Нет.

– Точно? А то давай я посмотрю.

– Помню я, как ты лечишь, – свободное плечо Вольги слегка дрогнуло. – К дереву привяжешь, в лоб дашь да еще и голосишь на всю округу.

– Это я песни пою! Не всем же боги такой голос, как тебе, дать не пожадничали, так что ж теперь, молчать и рогожей накрыться? Да и тебя надо было как-то заговаривать и отвлекать. А что к дереву и в лоб… Сам же меня пинать пытался. И что, скажешь, плохо сделал? Не поверю! Мечом-то ты лихо крутишь.

– И на гуслях играю. А еще на этой… у герумов… лютне!

– А скальдом так и не стал.

– О чем петь, Эйнар? Об убитых ниди и нежити? Или о том, что люди и Лес никак не могут примириться?

– Да с твоим-то умением – хоть про горшки на заборе, и то народ слушать будет. Ладно, хоть при обеих цапалках… Уже хорошо.

Помолчали. Нордр, недовольно оттопырив губу, пытался разглядеть вихор, оставшийся на месте косицы, срезанной клинком, скользнувшим вплотную к левому виску.

– Эйнар.

– А?

– Ты их там хоть снегом присыпал?

– А зачем? В Хель, или куда они там отправились, и так примут. А тела лес приберет, сам же говорил.

– Не то. Незачем Гризельде видеть, как ты их разделал.

– Да чего? – изумился рубака. – Не родичи ж ее. Разбойники. А боишься, что опять взвоет, не пускай ее туда. На это-то решимости хватит? Дай-ка ты мне лучше ее арбалет. Не понравилось мне, как в том хапуне болт засел.

Вольга запустил свободную руку в котомку с самострелом. Ладонь обхватила гладкое оружейное ложе. Гладкое? Дерево было испещрено зарубками, и не похоже, чтобы их оставил жучок-древоточец. Были ли они раньше? Ратибор Добрынич сразу завернул самострел в холстину, а до этого его держали в руках только оружейник и Гризельда. Принцесса императорского дома считала дни бродяжьей жизни?

Вольга поднес самострел к огню. Насколько можно было разглядеть в отсветах пламени, зарубки были сделаны давно, дерево внутри успело потемнеть. Ближе к луку четыре хищных, похожих на паучков крестика. Самострел Хельви Лучницы…

Отряд собрался в самом начале войны, задолго до того, как женщины Окаяна взялись за оружие. Вольга и Сер. Пара оборотней – стремительная Рилла и могучий Соррл. Люди. Ждан, Твердислав, Любомудр, Кудрята и Людота с берегов Смолены. Нордры Турольв, Харальд и Свен. Чем-то похожий на отца Мартина брат Готфрид, монах-Проповедник, чистокровный герум. Рупрехт, рыцарь из Лорейна, давно утративший коня, но упорно не расстающийся с изрубленным щитом, на котором еще можно было различить некогда белоснежного лебедя. И Хельви. Были в отряде и другие женщины – жены, дочери, матери, сестры, но они не сражались, оставаясь в укрытом среди болот поселении. Хельви не под силу было совладать с настоящим боевым луком, но, стреляя из самострела, она не знала промаха. Тяжелые болты впивались балахонникам в самое уязвимое место – узкую щель между маской и краем нагрудника. Хельви стреляла и в солдат имперской армии, но только убитым безлицым вела счет, отмечая каждую жертву зарубкой на ложе самострела. Никто не знал, почему эта молчаливая хмурая девушка ненавидит Братство настолько, что сражается наравне с мужчинами, но с расспросами не лезли. И без того понятно, что, если молодая герумка не сидит дома у очага, а шляется по лесам вместе с шайкой, за голову каждого члена которой балахонники сулят туго набитый гольденами мешочек, значит, ей есть за что посчитаться.

Отряд был удачлив и неуловим. Герумские солдаты отказывались входить в Дудочный лес, если прежде неподалеку видели «нежить». Молодые балахонники по ночам сжимали в потных ладонях распятия, шептали «Apage a me Satanas»[15 - «Apage a me Satanas» – «Отойди от меня, сатана».], а днем пугали друг друга жуткими историями об оживших деревьях в проклятой чаще, зверях с человеческими глазами и заклятых от смерти колдунах.

Но иногда жажда награды была сильнее страха. В тот день особо отважный, пронырливый какой-то отряд балахонников сумел не только войти в лес, но и почти обнаружить скрытый среди болот остров, прибежище мятежников. Безлицые и небольшой дозор лесовиков столкнулись нос к носу. Пришлось уходить. Никто из островитян, перебегая по ловко устроенной гати, и подумать не мог, что идущий последним Вольга останется, обрушит за соратниками переправу и один повернется к врагам, уводя их подальше от болотного поселения…

Рывком поставили на ноги. Толкнули в спину. «Иди!»

Снег скользит под сапогами, колени подгибаются. Не упасть бы. Донести свое измученное тело до площадки посреди небольшого смольского печища. До столба, вокруг которого сложены дрова для костра.

Как называется это печище?

Ребенок заплакал. Меня испугался? Хорошо, что на черной рубахе не видно крови. Утереться бы, но руки завернуты назад и крепко связаны.

Солнышко сегодня светит совсем по-весеннему. Капли с подтаявшей сосульки, срываясь с края крыши, пробили ямку в сугробе. К краю другой крыши подползает ком снега. Успеет упасть или так и останется, прихваченный нежданным морозцем?

За время войны отвык радоваться погожим зимним дням. Лучше смурные, вьюжные. Легче прятать следы. Скрытое в чаще среди болот тайное поселение может найти только тот, кто ведает, где оно. Балахонники этого так и не узнали.

Кем станет заплакавший сейчас ребенок, когда вырастет?

Девушка… Красивая какая… Старик головой качает… Меня жалеет?

По правую, левую сторону стоят люди. Молчат. Хочется остановиться, поговорить с каждым.

– Я здесь.

Легкие шаги не оставляют следов на снегу. Белое платье, полынные волосы.

– Пойдем?

– Подожди, Марена, подожди…

– На костре будет больно. Очень больно. Гораздо хуже, чем когда тебя били. Зачем мучиться? Уходи сейчас.

Небо голубое-голубое, ни облачка. Первый погожий день за эту зиму. Снег блестит, поскрипывает под сапогами. Дышится-то как легко!

– А ты ведь еле ноги переставляешь. Вижу, что стоит тебе идти, держаться прямо. Зачем теперь твоя гордость перед этим миром? Что изменят лишние шаги?

– Подожди, Марена, подожди еще немножечко…

Сколько еще мигов-шагов-вздохов до поленницы? Каждый бесценен. Можно дышать, смотреть, слушать, запоминать.

Палач в таком же балахоне, как и прочие Братья Ревнители, только лицо скрыто не железной маской, а красным колпаком. Схватил за плечо, дернул к поленнице.

– Пора, – молвила Марена.

Яркий цвет колпака. Прикосновение к плечу человеческой руки. Едва ощутимый жар от горящего факела. Еще миг. Пожалуйста, Марена, еще один миг…

На красном кровь тоже незаметна. Палач, коротко хрюкнув, начал оседать на землю. Над алым колпаком, над еще подрагивающим, выпущенным из самострела болтом мелькнула бледная рука. Вольга не стал смотреть, как выглядит жизнь, которую Марена убирает в широкий рукав. Вторая стрела отшвырнула подальше упавший факел. А лесная чаща уже выпускала прятавшихся до поры зверей и оружных людей.

Болты самострелов, стрелы из луков. Одного балахонника свалил метко брошенный топор (из леса ли кинули?), троих сшибли волки. Отряд Братства, как докучливых мух рушником, прихлопнули.

Колени все-таки подломились, и Вольга сел прямо в снег. Солнечный свет дробился в каплях на ресницах. Плачу я, что ли?

Грозная, словно Магура-Перуница, приближалась Хельви. Подошла, посмотрела, размахнувшись, хлестнула Вольгу по и без того побитому лицу, а потом вдруг сама заплакала.

Позже герумка бродила по месту побоища, хладнокровно разглядывая трупы. Увидев болт своего самострела, выдергивала и делала новую зарубку на ложе самострела. Нахмурилась, разглядывая пронзенный факел, – не добыча! Палач удостоился крестика.

Через много лет Вольга встретил брата Готфрида. Священник усердно навещал свою лесную паству. Он рассказал, что сразу после войны Хельви вышла замуж. За день до свадьбы она отнесла свой самострел оружейнику.

– Ну, давай, чего там? – проворчал Эйнар. – Ага, мыши волокно на тетиве погрызли. Это пока мы у оборотней жили, наверное. А рыжая и не поглядела. Нет, никогда не стать девке справным бойцом. Одна Иса эрл только и была… Слышь, Вольга, а зачем ты Гризельду к дереву-то привязал? Ведь если б нас того, ей и не убежать было бы.

– Эйнар, в лесу ее все равно бы схватили. Да она бы и не побежала…

Гризельда плыла между бодрствованием и дремой. Спать больше не хочется, но слишком хорошо и уютно, чтобы открывать глаза.

– …мы ж тогда еле на ногах стояли, – неспешно рассказывал о чем-то Эйнар. – Куда нам против могучих бондов сдюжить. Погнали нас в три шеи, мы и побрели горестно. Двух стрелищ не прошли, рыжий Бьёрн молот показывает. На хуторе у кузницы спер, у порога стоял. Зачем нам молот? До другого поселения тащить, авось кто купит? Докуки больше. Но Бьёрн другое задумал. Собрал одежку, у кого что получше было, бороду расчесал – и обратно на хутор. А дело уже к ночи шло. И вот лупит наш рыжий в ворота и вопит, как на пожаре: «Отворите могучему Хлорриди[16 - Хлорриди – одно из имен бога Тора.], истребителю великанов!» Ох, бонды забегали! Ночь, гроза за окоемом погромыхивает, а в ворота рыжий мужик с молотом ломится. С перепугу даже забыли, что Тор-Громовик ездит на колеснице, запряженной двумя козлами, а пешком ему ходить не пристало. Да и неужто у смертного наглости хватит богом назваться? Точно, Тор! И харч тут же нашелся, и пиво. Бьёрн, добрая душа, один кусок в рот, другой в мешок… Эй, Гризельда! – вдруг заорал нордр. – Не спишь же ведь уже! Хватит отлеживать Вольге плечо, а меня вводить в грех зависти к другу!

Вчера Гризельда, обревевшаяся, мало что понимающая от горя и испуга, сама не заметила, как, словно маленькая девочка, уснула на коленях у Вольги, положив голову на надежное плечо смолена и крепко ухватившись за его куртку.

– Ой! – зардевшаяся девушка выскользнула из-под обнимающей руки. – Ты что… Вольга! Ты всю ночь так сидел?

Смолен не ответил. Скорчив дурашливую рожицу, перекувырнулся назад через бревно, поднялся, прошелся по поляне, размахивая рукой, которая должна была занеметь насмерть. Хоп! Выхватил из ножен меч. Вжик! Вжик! Принялся выписывать в воздухе замысловатые петли и зигзаги. Эйнар поглядел, ухватил секиру и боком, боком, на полусогнутых, принялся подбираться к Вольге. Прыг! Смолен замахнулся мечом, промазал, чуть не перевалился через широкое плечо присевшего нордра. Эйнар возмущенно заорал, завертелся, пытаясь сбросить соперника. Да что они, спятили оба?

Только когда парни, разом метнувшись навстречу друг другу в особо «удачных» выпадах, столкнулись лбами, повалились в снег и хором заржали, Гризельда поняла, что негодники просто валяют дурака, передразнивая неуклюжий бой новичков. Она не смогла сдержаться. Прижав ладони к лицу, мотая головой, заливисто смеялась, глядя на валяющихся в снегу, заходящихся от хохота горе-воителей.

Страх и боль боятся смеха.

Глава 20

Глава 20

В том доме было очень страшно жить…

А. Ахматова

– Ну, и что делать будем? – недовольно проворчал Эйнар. – Ничему-то тебя, Вольга, жизнь не учит. Барон Стюрхоф, чтоб ему черти углей сыпанули в такое место, чтоб через пасть повылазили, тоже тебя, чай, не на пытки поначалу зазывал. Может, удерем потихоньку, а, Вольга? Выманим Гризельду, а на привидение пусть священника натравливают.

– Я дал слово.

– Тьфу!

Назвать эту встречу случайной не смог бы даже дурень из сказок. Путников искали. Искали умело и неутомимо, как терпеливые наследники ищут припрятанные денежки окочурившегося старого скряги. И нашли.

Взяли без боя, без крови. Даже не обнажив оружия, просто окружили конями. Гризельде и Эйнару сразу предложили уйти. Рыцарю Готлибу фон Райну был нужен только Вольга Серебряное Пламя. Колдун.

Семью герума донимало привидение. Преследовало детей, а от колыбельки новорожденного сына рыцаря просто не отходило. Ни живущий в замке священник, ни монахи из соседнего монастыря не могли справиться с нечистью. Барон решился призвать ведающего.

Он не приказывал, не заставлял, а просил. Мирно и даже почтительно. Но рука в кожаной перчатке крепко сжимала рукоять плети, а в глазах, словно угли под слоем золы, рдела ярость. Бешеный гнев на колдуна, смерда, мальчишку, которого приходится просить. На людей, стоящих рядом и видящих это. На судьбу, устроившую такую подлость. Да еще и старая рана в боку к морозу разнылась… Гнев клокотал и бурлил, немного надо было, чтобы он вырвался наружу.

Вольга согласился отправиться в замок Вальдранд.

Путников поселили в восточной башне. Едва в коридоре стихли шаги провожатого, как Эйнар, на цыпочках подкравшись к двери, резко распахнул ее и выглянул наружу. Противу ожидания нордра, хозяева не подумали ни запереть невольных гостей, ни выставить рядом с их комнатами стражу. Похоже, в башне вообще никого больше не было.

Через два шага солнца странников позвали на трапезу. Слуга долго вел их по коридорам замка. Хозяева уже собрались в обеденном зале. Сам барон, его жена, трое детей. Монах, очевидно, домашний священник. Вольга оглядел их еще с порога, кланяясь, и принялся втихаря озирать зал. Это было правилом. Правилом, известным каждому, кому часто приходится прорываться с боем – из дворянского замка или кабака, все равно. Первый взгляд на людей. Взгляд быстрый, оценивающий и запоминающий. Сколько народу, как вооружены, позы, лица, сложение. Когда убедишься, что немедленной опасности нет, осмотрись, куда попал. Двери и окна, стены, мебель, мелочи вроде кочерги у камина и кружек на столе. Определить, как и откуда падает свет, обязательно посмотреть на пол и потолок. Потом снова оглядеть людей. Более пристально, каждого по отдельности.

Барон некрасив. Это из-за таких лиц гуляет по острову шутка, почему герумские рыцари так любят шлемы с забралами. Высок, худ, мрачен. Немолод. Чуть кривится на один бок. Воевал. Замок слишком ветхий для знатного вельможи, даже много лет пропадавшего в битвах и походах или при дворе; значит, из простых дворян, титул получил за службу императору Дитриху. Тот жаловал рыцарей, участвовавших в уничтожении пиратских прибежищ на Жадных островах.

Баронесса Ева. Тонкая фигура, лицо, заостряющееся к подбородку, словно вырезанное из голубоватого мрамора, огромные прозрачные глаза, светлые волосы, свивающиеся мелкими кольцами. Мера имперской придворной красоты. Как и положено знатной герумке, надменна. Гостей – да каких там гостей, подобранных на дороге наемников! – презирает, но терпит. Одета в платье, открывающее плечи, но с широкими рукавами, спадающими до кончиков пальцев. Вольга не любил подобные одеяния. Честному человеку незачем прятать руки.

Дети. Девочка лет двенадцати. Уже сейчас видно – станет красавицей. Такой же, как и мать. От отца ничего. Мальчики-двойняшки, помладше. Тоже совсем не похожи на Готлиба фон Райна.

Священник. Хорек. Мелкий юркий хищник. Ткань рясы, в которую он одет, новая, но кое-где уже заштопана. Изображает «святую бедность»?

Лица у всех бледные, но не той прозрачной белизной, которой так гордятся аристократы, а цвета грязного воска. Признак застарелой, глубоко сидящей хвори. Вся семья? И слуги?

Трапеза проходила в молчании. С наемниками вообще не принято вести беседы, даже если они удостоены чести быть позванными за хозяйский стол.

Блики от факелов и горящего в камине огня плясали по стенам, сплетаясь в причудливые арабески. Никто не заметил в этом мельтешении, как из угла выскользнул прозрачный дымчатый силуэт.

Довольное агуканье младенца раздалось на миг раньше яростного вопля баронессы Евы.

Колыбель младшего отпрыска фон Райнов больше напоминала сундук. Или же родители и вправду догадались спрятать младенца в схрон, чтобы и под присмотром был, и колдуну на глаза не попался?

У колыбели стояла женщина. В старинном герумском платье, в колпачке с вуалью. Еще одна жительница замка. Только вот сквозь нее, словно сквозь плывущий клочьями туман, можно было разглядеть каменную кладку стен.

– Не смей приближаться к моим детям!

Баронесса Ева разъяренной кошкой метнулась к колыбели, запнувшись о щербину в полу, упала, поползла, не вставая с колен. Тянулась вцепиться в призрака ногтями.

– А ну, кыш отсюда!

Вздымая обнаженную секиру, Эйнар заслонил баронессу собой.

Нельзя схватить того, кто бесплотен, словно прозрачная утренняя дымка. Нет смысла угрожать ему оружием.

Пучок сухой полыни, брошенный в камин, вспыхнул мгновенно. Нежить не выносит запаха и дыма окаянной травы.

Призрак женщины растаял. Показалось ли Вольге, что видение горестно всплеснуло руками?

Эйнар опустил секиру и недоуменно выругался.

Баронесса Ева стояла, прижимая младенца к груди. Широкий рукав соскользнул, и Вольга понял, почему хозяйка замка Вальдранд прячет руки. У утонченной красавицы были широкие, привычные к труду ладони. Можно, голодая и прячась от солнца, добиться худобы и аристократической бледности, но широкую кость простолюдинки не сточишь. Когда-то барон фон Райн действительно очень любил эту женщину…

– Покиньте богомерзкое место сие!

Все оглянулись на отца Амброзиуса.

– Проклято оно! – надрывался монах. – Не иначе как на месте языческого капища замок воздвигнут! Грех! Нечистые древние божки бродят вокруг, смущают слабые души! Уходите! А замок оставьте тем, кто силой слова Божьего сможет его очистить!

Кулак Готлиба фон Райна обрушился на столешницу.

– Причем здесь древние боги, будь они все трижды прокляты?! Это Алисия фон Райн, моя прапрабабка! Я узнал ее! Она подбирается к моему сыну!

– Пойдемте, дети, – холодно бросила баронесса Ева. На мужа она даже не посмотрела.

Дети безропотно пошли за матерью. Девочка хотела было приостановиться на пороге, но баронесса Ева сильно дернула ее за руку.

– Не для простых людей место сие… – гнул свое отец Амброзиус.

– Замолчи! – рявкнул на него Готлиб фон Райн. Тяжело повернулся к Вольге: – Ты видел все. Берешься изгнать привидение?

– Нельзя прогонять тех, кто жив после смерти. Все равно вернутся. Уже чтобы отомстить. Я только могу попытаться сделать так, чтобы морок больше не тревожил тебя и твою семью, рыцарь. Неподалеку от замка есть кладбище?

– И еще нужны хроники… – тихо подсказала Гризельда.

– Да. А сейчас о привидении нам расскажите.

– …Она носится по всему замку! – говорил Готлиб фон Райн. – Много раз я, зная, что совершенно один в комнате, слышал за спиной шаги. Проклятая ведьма бьет посуду, путает у женщин пряжу, стоит оставить ту без присмотра, сдвигает вещи так, чтобы о них обязательно кто-нибудь споткнулся. Она следит за нами, подходит ночью к постелям. Кладет руку на лоб, и пальцы ее холодны, как лед, и воняют серой. Она высасывает из нас жизнь!

– Вот прознают, что никакой ты не колдун, и… – Эйнар запнулся, увидев входящую Гризельду. – И… И головы нам оторвут!

– Чтобы прогнать Навью нечисть, необязательно быть ведающим. Упырей и выползней обычные люди бьют. Надо только знать, что тварь подняло. По своей воли из земли не вылезают… На Смолене мороков людских мало… Гризельда, знаешь что-то? Расскажешь?

Гризельда помолчала, раздумывая.

– Привидения – это души, не нашедшие покоя. Смерть этих людей была внезапной. У них остались на земле важные незавершенные дела, или они жаждут отомстить своему погубителю, или сами ищут отпущения грехов…

– А еще курганные духи есть, – встрял Эйнар. – Те, что оружие и прочее добро древних конунгов стерегут. Торгрим Бурый Щит ходил славный меч из кургана добывать. Через три дня вернулся, меч принес. Веселый такой. Торгрим веселый, а не меч. А меч ржавый. Эх, хор-роший пир мы тогда устроили! Только потом подумали люди: чегой-то пир три дня как закончился, а Торгрим все такой же веселый ходит. У Хельги Вдовы теперь живет. На меч смотрит и смеется. А кому он нужен, ржавый совсем. Меч ржавый, а не Торгрим. А Торгрим веселый. Отдали игрушку дурачку блаженному. А бабу эту тот угробил, кто сам давно камнем накрылся. Или она кого-то. Вот вам и грех. Пусть с ним местный поп разбирается. А мы пойдем отсюда, а?

– Пойдем. На кладбище.

Но сразу отправиться к месту последнего упокоения фон Райнов не удалось. Столпились на небе мрачные тучи, с разбойничьим посвистом выпрыгнула из-за их спин лихая метель. По такой погоде не по погостам рыскать, а сидеть в тепле, потягивая славное пиво да рассуждая с добрыми людьми о жизни человеческой и прочих чудесах семи миров. Чем Эйнар и решил заняться.

Сноровисто разыскал по запаху кухню, подмигнул румяной кухарке, вызвался поворочать за длинную ручку стоящую на огне сковородку, усмирил двух поссорившихся поварят, скрутил из перьев ощипанной курицы хорошенькое украшение для волос, и вскоре был признан славным малым.

Когда на кухню спустился сенешаль [Сенешаль - управляющий именьем, замком] замка Вальдранд достопочтенный Хельмут, Эйнар приобнял владычицу кастрюль за округлый бочок, пошептал на ушко и получил заманчиво булькающий бочонок и две кружки к нему. Премногоуважаемый сенешаль милостиво принял предложение наемника отведать содержимое посудины.

Хочешь что-то узнать о давно ушедшем человеке – берись за историю его рода. Смолены и нордры слагают о прошлом былины и саги. Герумы – пишут хроники.

Триста лет назад, вскоре после завоевания Окаяна, император Карл повелел: любой герумский дворянин может получить титул, и будет тот передаваться по наследству безвременно, ежели рекомый дворянин совершит подвиг беспримерный, признанный таковым короной, или же докажет достаточную древность рода, или же славны и обильны будут деяния предков его. Подвиг, да такой, чтобы правитель его беспримерным признал, не всякому герою совершить удается. Те, кто могут особой древностью рода похвастать, еще при завоевании острова титулы имели. Остаются деяния славные. Не себе титул добыть, так хоть детям, внукам. Вот и скрипят в герумских замках перья по пергаменту, записывают ученые люди, какой дворянин когда на свет появился, в какой срок и на ком женился, во сколько лет этот мир оставил. То же и о супруге его. И дела их записывают, и дурные, и хорошие, ибо то, что при одном императоре недостойным считалось, при другом высшей доблестью назвать могут. Главное, когда время придет, о нужном рассказать, лишнее утаить. А так как никто не знает, когда в замок герольды короны нагрянуть могут, перебирают ученые люди листы летописей, что-то сверху кладут, что-то с глаз долой прячут. Чем старее рыцарский замок на Окаяне, тем большая путаница в хрониках его.

Вольга умел читать на языке Церкви и хорошо говорил по-герумски, но разбирать остроконечные буквицы ринкского письма так и не выучился. Два-три слова еще куда ни шло, но вот проглядывать многие листы хроник рода фон Райн… Гризельда предложила читать ему вслух, и смолен с благодарностью согласился.

Знати Ринка считалось зазорным знать грамоту, но императрица Бертильда Ольгейрдоттир быстро завела в столице островные порядки. На Окаяне все, от мала до велика, без различия пола и звания, легко сплетали и разбирали цепочки рун. А рыжеволосой правнучке императрицы нравилось сидеть в скрипториях.

Гризельда устроилась на невысокой кушетке, подобрав ноги и пристроив листы пергамента на колени. Вольга упирался локтями в стол, лоб – на сцепленные пальцы. Так было удобнее слушать.

Алисия фон Райн… Самая обычная герумская девица, в любом знатном семействе таких горсть за спасибо. Какая-то там по счету дочка, бесприданница. Светлые локоны, голубые глаза, лицо миловидное, но совсем обычное. Таким мышкам, не обладающим ни особой красотой, ни огромным богатством, ни знатностью, не умеющим драться за свое будущее, жизнь готовит два пути: или, пересидев короткий возраст невесты, удалиться в монастырь, или стать женой герумского рыцаря, слишком ленивого, чтобы добиваться благосклонности какой-нибудь придворной красавицы, но заботящегося о продолжении рода. Ни одному менестрелю не придет в голову посвятить такой женщине трогательную балладу, ее имя никогда не будет провозглашено победителем турнира, никогда не склонится перед ней копье с нанизанной на него короной Прекраснейшей Дамы. Да и не положено таким наблюдать за ристалищами с затейливо убранных трибун. В чем жизнь «брюха»? Рожать детей от законного мужа. Кто-то из них умрет во младенчестве, кто-то выживет, станет расти. Мальчишек заберут, как только те начнут ходить, ибо не пристало будущему рыцарю цепляться за женскую юбку. На девочек лучше вовсе не обращать внимания, не дай бог привыкнут к ласке. Ежели вырастут красавицами, свою долю получат, ежели нет – то нечего и расповаживать. Через несколько лет, отупев от одиночества, родов и смертей, мышка превратится в корову. Одна-две страстишки и сонное существование, незаметно обрываемое смертью. Снова взаперти, на этот раз под каменной плитой.

Что за тайна может быть связана с ее смертью? Такая не решится на грех. Ее незачем убивать, проще спровадить в тот же монастырь. Клад потаенный? Герумские женщины не вправе владеть имуществом.

Или внешний облик обманчив и Алисия не так проста?..

– Вольга! Я нашла…

– Много? – смолен проворно приблизился к Гризельде.

– Две строчки. Вот… «В лето 137 от Пришествия в Новые земли благородный рыцарь Готфрид фон Райн женился на девице Алисии Прейгель. В лето 144 от Пришествия в новые земли жена подарила рыцарю Готфриду фон Райну сына, нареченного Карлом». Дальше только про деяния самого Готфрида. Потом про Карла. Похоже, он был единственным наследником…

Две строчки в летописи на многих листах. Свадьба и рождение наследника на восьмом году замужества. Что не дает покоя душе женщины, жизнь которой была так пресна и сера, что даже в подробнейшей герумский хронике удостоилась она всего лишь двух фраз?

Гризельда зябко подышала на пальцы.

– Замерзла?

– Да, – ответила она почти виновато.

Вольга опустился рядом с девушкой на одно колено и, согревая, взял ее ладони в свои. Заметил, что обута Гризельда не в сапоги, а в мягкие меховые тапочки, какие носят в домах зажиточные люди с Матерой Земли. Лишний груз, сбереженный в дорожной суме от самой Лагейры. Дождались своего часа. Как же радостно, наверное, урожденной принцессе снять тяжелые дорожные сапоги, походить в мягкой обувке, переночевать среди стен, отдохнуть от дороги! Она ни разу не пожаловалась на усталость, тяготы пути, холод…

– Хочешь, останемся в этом замке подольше? Хотя здешние хозяева не слишком гостеприимны.

– Они боятся нас.

– Почему ты так решила?

– Нас поселили отдельно, в пустой башне. Вдоль побережья строить замки нельзя. Зимой холодные ветра превращают их в ледник. Весь замок не протопить, люди собираются в одном месте. Даже когда приезжает императорский двор, все набиваются в одну башню, как горошины в стручок. Сами же хозяева выбирают какую-нибудь комнату побольше, например, обеденный зал, и селятся все вместе, и господа, и слуги. Едят там, спят, занимаются своей работой. Мне рассказывали, что, если какой-нибудь женщине придет срок рожать, ребенок появляется на свет прямо на обеденном столе…

– Так, значит, сегодня мы трапезничали там, где фон Райны живут? Непохоже…

– Нет. Если семья и зимовала когда-то в этом зале, то это было очень давно. Сейчас, верно, в него и заходят-то редко. Он отсырел, совсем не убран. Даже воздух там какой-то неприятный… А живут, скорее всего, над кухней. Чад, запахи, зато тепло.

Шаги приближались. Уверенная поступь человека, который идет по своему дому. Замерли. Невидимка совсем рядом. Хозяин разглядывает гостей? Хищник – добычу?

Короткий смешок и смачное причмокивание обжоры, увидевшего лакомство.

Вольга мягко обхватил испуганную Гризельду за плечи.

– Тихо! – прошептал он. – Не бойся. Это не Алисия. Навьи бесплотны, как утренняя дымка. Когда она тянулась к младенцу, стенки колыбели проходили сквозь ее руки. Но даже если бы ступни ее были из плоти, это не женские шаги.

Текучим звериным движением смолен припал к полу.

Сотканные из тумана мороки могут только напугать. А любая нечисть-сыроядеца имеет плоть. Значит, даже будучи невидима глазу, выдаст себя. Скользнет вдруг почти неощутимый ветерок, потянет непривычным запахом, пыхнет жаром или мертвенным холодом.

Огоньки свечей, вставленных в шандалы вдоль восточной стены, упрямо отклонялись вглубь зала.

Словно проворная ящерица по камню, перебрался Вольга поближе к стене. Резко поднялся на ноги и приник к глубокой выщербленной щели меж камней.

Черный зрак по ту сторону стены перепугано закрылся веком и широко распахнулся снова. Кто бы ни подглядывал за сидящими в библиотеке, он никак не ожидал, что могут посмотреть на него. Ложный невидимка охнул, отшатнулся. Вновь зазвучали шаги – торопливые, убегающие.

– Человек. Только серой от него несет.

Гризельда скоренько подбежала к Вольге, принялась выстукивать стены кулачками.

– Старые замки изъедены тайными ходами, как тряпье молью. Сами хозяева не всегда знают про все из них. Если не сыщется карта…

– А карту может распознать только летописец или монах. Благородные герумские рыцари брезгуют учиться грамоте… Есть ходы, есть и выходы… Пойдем-ка, Гризельда, отыщем Эйнара, а потом я все-таки погляжу на здешнее кладбище.

– Вот ведь! – достопочтенный Хельмут с наслаждением прислушался к доносящемуся сверху шуму. – Господа, а лаются, как простые люди!

– Да ну! – заинтересованно протянул Эйнар, подвигая сенешаля к любимому занятию челядинов – сплетничать о хозяевах.

– Ага! – герум довольно почесал пузо. – Каждый день друг на друга орут. Барону б строптивую бабу за космы да поучить, но она ж его за такое мигом прирежет. Горда, стерва! Хотя откуда б в ней гордости взяться? Как за господина шла, всего богатства было – два платья. У моей и то больше! За красоту ее Готлиб взял, а теперь мучается. Только и глядит, куда женушка взор бросает. А дети появились, так вовсе взъелся. Баронессе, слышь ты, первых два раза рожать приспичило, когда нашего дома не было. Господин, конечно, и здесь живал, но больше на Жадных островах баронский титул себе зарабатывал. Брюхо бабе заделать дело нехитрое, и за один раз управиться можно, а все ж он всех троих ублюдками считает. Только самого младшего своим признает. На людях-то старших холит и наследство сулит, а как думает, что никто не слышит… Иногда утомится, замолкнет вроде, так хозяйка со скуки каждый его шаг хулить начинает.

Кладбище было невелико. Неухожено. Надгробия и простые могильные плиты с крестами теснились у ветхой часовни, словно нищие на паперти. Кое-где возле камней торчали из-под снега высокие сухие стебли бурьяна.

Метель улеглась, но небо неспешно кидало земле крупные пышные снежные хлопья. Беда для следопыта.

Вольга стряхивал снег с надгробий не только для того, чтобы прочесть имена усопших. Одна плита, расколотая длинной трещиной, студила руки холодом, чрезмерным даже для камня зимой. Хмыкнув, смолен вытащил из-за пазухи выпрошенный на кухне кусок теста и мешочек с солью. Густо посолив тесто, Вольга скатал длинный тонкий жгут и залепил им трещину.

Ненадолго задержался близ другой могилы. Носком сапога разгреб снег у основания камня. Ни один стебель травы не тянулся здесь вверх. Щедрым жестом сеятеля парень разбросал вокруг несколько пригоршней песка. Прошептал, наклонившись к самому надгробию: «Выйдешь, когда песок взойдет».

Теперь дети в близлежащих селениях будут меньше болеть, а взрослым перестанут сниться тягостные, выматывающие душу сны.

На редкость спокойный погост. Вся мелкая могильная нечисть, которой можно перекрыть пути солью или запереть, дав заведомо невыполнимое задание, укрощена. А тех тварей, в которых превращаются умершие люди, здесь не водится. Каким бы нравом ни обладали ушедшие из Яви фон Райны при жизни, покойники из них получились тихие и добропорядочные. Вот только Алисия…

Ее склеп прилепился у самой часовни. Пышный, но какой-то… равнодушный. Так богач бросает нищему, не глядя, первую попавшуюся монету: на, отвяжись только!

Вольга подошел поближе. Кованая дверца склепа была приоткрыта. От нее тянулись маленькие, полузасыпанные снегом следы. Странно… Могильная нечисть никогда не вылезает днем. Мороки не оставляют следов. И уж тем более не надевают туфель, которые им велики и все время норовят свалиться.

Дверца не заскрипела. Не слыхал я, чтоб выходцы из Нави петли смазывали. От порожка в темную глубину склепа вела каменная лестница. Наклонившись вперед, Вольга попытался разглядеть, где она заканчивается.

Сильный удар в спину отправил охотника за нежитью считать ступени.

– Дурное место! – сердито бубнил Эйнар. – Сколько по земле ни хаживал, поганей редко видел. Иду сейчас по коридору, темнотища, – хоть бы факел, тролли, дали! – и вдруг как захихикает кто-то и хвать меня за нос! Я отбиваюсь, да только со своей тенью так же драться можно. И тут меня за бока! Ну щекотать! А пальцы-то, чую, тонюсенькие, у добрых людей таких не бывает. Крадутся, подслушивают, а оглянешься – нет никого. Да и то сказать, чего тут нежити делать, когда люди турсов[17 - Турсы – злые великаны.] злей! Хозяева чуть не подраться успели, теперь баронесса служанок за какие-то промокшие туфли по щекам хлещет, те тоже на ком-нибудь злость сорвут. В лицо улыбаются, а за спиной шипят, чисто змеи ядовитые! Даже в семье нелюбье. Где ж это видано, чтоб родная кровь друг другу козни строила! Душно тут, как в кургане, душе душно! Попроси Вольгу уйти, а, Гризельда? Он гордый, слово, раз данное, нарушить не может, но тебе не откажет. Попроси, а? Куда он запропал? Сам, что ли, на этом кладбище закопался? Мочи нет…

Нордр метался по комнате, словно могучий морской зверь, брошенный отливом в мелкой луже на берегу. Бесцельно перекладывал вещи, постоял, нахохлившись, у окна и вдруг, проходя мимо двери, резким ударом распахнул ее.

Три пары детских глаз воззрились на гостей замка.

– Мы пришли поговорить, – сказала Эльза фон Райн.

Гризельда хотела улыбнуться, но вдруг до тоски ясно поняла: эти дети не поверят ее улыбке. Равно как и благодушным словам и всему прочему, чем взрослые привыкли приручать малышей. Девочка, едва достигающая макушкой небольшой Гризельде до плеча, два мальчика, верными стражами вставшие за плечами сестры – все они уже выросли. Господи, как давно и безвозвратно они выросли!

– Кто из вас принимает решения? – спросила Эльза, переводя взгляд серьезных голубых глаз с Гризельды на Эйнара.

Так говорит парламентер вражеской армии, принесший предложение немедленно сдаться.

Эйнар хотел было ответить, но Гризельда жестом остановила его.

– Это зависит от того, что вы хотите сказать.

– Хорошо, – девочка коротко кивнула. – Наш отец нанял вас для того, чтобы вы изгнали призрак Алисии фон Райн. Мы не хотим этого.

На сей раз бывалый нордр Эйнар открыл рот просто от изумления.

– Ваш колдун заперт в надежном месте, – продолжала девочка. – Мы отпустим его, как только вы уйдете из замка. Вы все поклянетесь, что никогда больше не вернетесь сюда. Если же нет, – голос ребенка был ровен и спокоен, – мы забудем место, где спрятали его. Ни вы, никто другой не найдет его скоро.

– Ах вы, маленькие злюки! – взвился Эйнар. – Так, значит? Верно говорят: в змеином гнезде только змееныши рождаются! Пусти, Гризельда! Сейчас я из них вытрясу, куда они Вольгу дели!

Мальчики четко, словно хорошо обученные ландскнехты, шагнули вперед, заслонив собой сестру. Руки близнецов одинаковым жестом легли на рукояти кинжалов.

– Подожди! – Гризельда почти повисла на разъяренном богатыре, удерживая его. – Мы сами собираемся уйти, – повернулась она к детям. – Но прежде я хотела бы перемолвиться с Алисией. Ведь вы как-то разговариваете с ней?

Тьма. Сырой холод. Боль, бьющаяся в виске. Подняв руку, Вольга потрогал ссадину. Не ударили. Сам стукнулся, когда падал. Опущенная ладонь натолкнулась на твердый острый угол. Повезло…

Тьма вокруг шуршала, шевелилась, попискивала. Жила.

Крохотная кожистая ладошка коснулась щеки Вольги. Смолен невольно вздрогнул, и сразу же множество маленьких лапок, длинных, покрытых жесткими волосками хвостов, пушистых усов начали прикасаться к его телу, топтаться, скользить.

– Живой, живой! – пищала и шуршала темнота. – Цел, цел!

Кто-то пискнул особенно громко и властно, и потаенные жители склепа стекли с Вольги, как вода.

– Слушай, слушай! – слова выделялись из эха тьмы, каждый звук слагали, как многоголосие в песне. – Мы хотим помочь, помочь тебе!

– Почему?

– Ты спас, спас человека одного из нас. Мы знаем, знаем. Он рассказал, рассказал.

Лит. Двуцветная крыса старого травника.

– Можно, я поднимусь? И… добуду немного огня? Просто чтобы посветить.

– Можно, можно. Возьми, возьми.

Под пальцы Вольге подкатили круглую гладкую палочку. Осторожно чиркнув огнивом, смолен зажег свечу.

Их было много. Серых и бурых, больших и маленьких. Сновали взад и вперед, вверх и вниз, поднимались на задние лапки, потряхивали пучками усов, разглядывали Вольгу черными блестящими глазками. Крысы.

Один крысюк был особенно велик и толст. Более темная на спине шерсть лежала как мантия. На лбу белело пятнышко. В форме трехрогой короны. Он единственный не суетился, сидел, опираясь на хвост, на краю чьей-то гробницы. В позе его было достоинство короля.

– Мы выведем, выведем тебя отсюда! – звуки снова бисером рассыпались по подземелью, пометались среди серого народца и, собравшись возле крысиного короля, обернулись звенящими словами.

– Благодарю. Но вряд ли человек сможет пройти вашими путями.

– Там есть, есть ход. Другой ходил, ходил. Человек, человек. Не такой, как ты. Злой, злой.

Последнее слово звучало не страхом, а гневом.

– Погаси, погаси огонь! Ты не должен, не должен видеть!

– Но я не смогу идти в темноте.

– Мы поведем, поведем тебя! Протяни, протяни руку!

Вольга задул свечу. Под ладонь скользнула гладкая меховая спинка. Дрогнула нетерпеливо: ну, идем!

Путь был долог. Крысы бежали ручейком, одна за другой, и если рука Вольги соскальзывала со спинки одной, под пальцы тут же нырял новый зверек.

Иногда приходилось вставать на колени и ползти в темноте по шершавому полу. Вряд ли виной тому были низкие своды подземного хода, скорее, извивы выступа на стене, по которому пролегла крысиная тропа. Ведь иногда Вольге приходилось тянуться вверх…

Случалось, что мелкие камешки вырывались из-под каблука и с тихим шорохом сыпались куда-то вниз. Бывало, что острый край камня упирался в плечо, и приходилось протискиваться, невероятно изгибаясь. Вольга старался не думать о том, что с ним станет, если он споткнется и упадет, упустит из-под пальцев живую путеводную цепочку.

Он шел, как слепец по большому городу, всецело завися от воли поводыря. Он мог слышать, чуять и чувствовать жизнь потаенного народца, но для взора его она была недоступна. Он не стал здесь своим, как мудрый книжник Иоганнес Верде, ему просто возвращали долг.

– Протяни, протяни руки!

Под ладонями сырое шершавое дерево.

– Толкай, толкай!

Еле тлеющие угли в жаровне слепили сильнее яркого солнечного света.

– Ты дошел, дошел!

– Спасибо вам.

– Теперь мы в расчете, в расчете!

Ни слова прощания. Только шорох множества проворных лапок в плотной, как глина, темноте.

Вольга склонился над жаровней, осторожно раздувая угли. Теперь можно оглядеться.

Закопченный потолок черен, как зимняя ночь перед Карачуном. Вдоль стен полки, уставленные склянками и горшками. Пол исчерчен полустертыми линиями, проведенными мелом, углем и охрой. Как же это называют? Пентаграмма. Посреди комнаты стоит бронзовый треножник.

Везде прилеплены оплывшие свечи, частью белые, частью самых мерзких цветов.

Запах сухих трав и свечного нагара не может заглушить другого – серы и чего-то еще незнакомого, но нет сомнений – живому существу это вдыхать никак не на пользу.

Прибежище колдуна ниди. Из тех, кто пытается призвать нечисть, обитающую за краем Яви. Кто же из местных до такого додумался?..

Угли в жаровне были притушены, но не залиты. Кем бы ни был хозяин потайной комнаты, он собирался скоро вернуться.

Демон сидел на высоком треножнике, установленном посреди пентаграммы. Одно колено он подтянул к груди и обхватил руками, другой ногой беззаботно покачивал в воздухе.

– Зачем ты звал меня? – спросил он почти добродушно.

– Изыди! Изыди, проклятый дух!

– А если не уйду? – демон разглядывал отца Амброзиуса, по-собачьи склоняя голову то к одному, то к другому плечу. Серебристые пряди рассыпались по воротнику черной куртки. – Ты же помнишь, я в замок сам явился, без твоего зова. Значит, прогнать меня ты не сможешь. А пентаграмма твоя меня не удержит. Да и стертая она какая-то…

– Что тебе нужно?!

– А тебе – что? Шастаешь по потайным ходам, в спальни пробираешься, людей пугаешь. Думаешь, уйдут рыцарь с семьей из замка? Не в подвале, тайно, дрянь всякую жечь и варить будешь, а наверху, где воздуха больше, дым и пар быстрее вытягиваются? И не помешает никто?

– Изыди, порождение ада!

– Философский камень ищешь? Богатства хочешь или жизни вечной? Так пока найдешь, сам себя отравами своими ухайдакаешь.

Демон чихнул, прикрыв нос сложенными ладонями.

– Изы-ииди!

– Хорошо. Но запомни, – демон потер пальцем голенище сапога, уничтожая почти незаметное пятнышко, – если ты и дальше семью рыцаря пугать будешь, зельями своими травить, я снова появлюсь. За тобой приду.

Отец Амброзиус уже ничего не говорил, только хватал воздух широко раскрытым ртом. Сделал шаг назад, другой, а потом развернулся и опрометью бросился из подземелья. Деревянный сандалий свалился с ноги священника, тот и не заметил. С грохотом захлопнул за собой дверь, но задерживаться, чтобы запереть ее, естественно, не стал.

Вольга соскочил с треножника. Как часто люди видят то, что хочет зреть их страх… Теперь неразумный колдун на какое-то время уймется. Жители замка Вальдранд станут спать спокойнее, поздоровеют. Если бы беда была только в этом…

Вольга поднялся по лесенке в три ступеньки. Переступил порог, и тут же две могучие руки, высунувшись откуда-то из стены, сгребли парня за плечи.

– Пошевеливайся, пошевеливайся, – приговаривал Эйнар, чуть ли не толкая Вольгу по узкому тайному ходу. – Эх, говорил же я, нельзя с этими герумскими владетелями, как с добрыми людьми… Барон решил, что колдовать, привидение изгоняя, ты и в застенке сможешь. Ну и мы с тобой, чтоб не скучно было, а я, значит, и от баронессы подальше. Хорошо, дети сказали. Так что пойдем отсюда поздорову. А условия договора мы выполнили!

Идущая впереди со свечой Гризельда обернулась.

– Ни барон фон Райн, ни жена его, ни… домочадцы никогда больше не увидят призрак Алисии фон Райн.

– Ты забыла упомянуть чад.

Гризельда не ответила. Пригнувшись под аркой перед тупиком, толкнула ладонью кажущуюся несокрушимой каменную стену.

Дверь отворилась легко. Кто-то уже успел отгрести лежащий перед ней снег.

Колдун сбежал. Тайно, трусливо. Что еще ожидать от смерда? Его спутники тоже бежали. Баронесса Ева… Она помогла, помогла им! Как она смотрела на бородатого варвара! Ни разу она не взглянула так на барона фон Райна, своего законного супруга, поднявшего ее из грязи, возвысившего до себя! Десять лет походов и сражений, десять лет лишений, вдали от дома… Плевать на Окаян, Жадные острова, пиратов! Мне нужен был титул, титул для тебя, Ева! Мой замок, владения, богатство – все тебе. Почему же ты глядишь ласково не на меня, а на пришлого наемника?

Я настигну его, Ева. Его и всех прочих. Верну в наш замок и брошу на растерзание голодным псам. Или к твоим ногам, как ты захочешь, Ева…

Свора взяла след. Полдюжины черных блестящих хищников стрелами рассыпались по заснеженному полю.

Раньше свора принадлежала барону Стюрхофу. Он купил собак незадолго до того, как его преждевременно посчитали мертвым, и хвастал, что заплатил за них столько, что на эти деньги можно было снарядить небольшой отряд лучников. И не считает, что переплатил. Щенков привезли из-за моря, из загадочной страны Озмир. Серые окаяновские псы слыли отличными сторожами и защитниками, но на охоте от них не было никакого проку. Длинномордых же южных гончих натаскивали единственно на травлю беглых рабов. Они легко настигали жертву, находили ее в любом укрытии и могли растерзать на месте или же пригнать к хозяину – смотря каков был приказ.

Барон фон Райн взял свору в уплату старого долга. По деньгам ему полагалось бы меньше, но наследники Стюрхофа с радостью поспешили избавиться от черных лоснящихся бестий, бесконечно преданных тому, кто смог подчинить их себе, и безмерно опасных для всех прочих. «Воскресший» барон хотел вернуть свору, но поздно – собаки уже признали хозяином Готлиба фон Райна.

Рыцарь из замка Вальдранд редко ездил на охоту. Глубокая рана в боку не позволяла долго трястись в седле. Собаки вольно шныряли по замку, копили жирок под черными блестящими шкурами, пугали слуг. Вечерами фон Райн часто сидел у огня, а свора собиралась вокруг. Барон Готлиб гладил своих любимцев по коротким прижатым ушам, заглядывал в отливающие красным глаза и говорил, говорил… Собаки внимательно слушали.

Иногда ворота замка открывались и свора вырывалась на волю. Рыцарь фон Райн следил за гончими из окна башни. С высоты они казались черными иглами, делающими проворные стежки по белому или цветному полотну. Барону Готлибу было все равно, какую добычу принесут его псы. Главное, они вернутся…

Но сегодня свора дождалась настоящей охоты. О, гончие чуяли запах двуногой, лишенной шерсти дичи, чуяли ее страх и растерянность. Настигнуть, окружить, пригнать к хозяину. Он будет доволен.

Свора неслась по следу. Вот впереди уже темнеет лес. Вот у кромки его копошатся три живых существа. Добыча. Двое бросились к деревьям. Не уйдут! Один замешкался, скованный страхом или отчаянием, обернулся…

Безмолвная речь хлестнула больнее плети.

«Изменники!»

Таким мог быть только Он, несущий на человеческих плечах собачью голову, славнейший из хозяев. Имеющий право повелевать. Он покинул раскаленные пески родины и ступил на холодные снега северного острова. Он принял обличье худого мальчишки с серыми глазами. Он был в гневе. Он презирал гончих.

«Подлые твари! Вы, кому боги судили быть помощниками и защитниками человека, хотите причинить ему зло?!»

Гончие жалобно скулили. Припав на брюхо, ползли к Хозяину и клали головы на лапы, моля о прощении.

Они вспомнили все. И манящие искры во мраке растекшейся над песками ночи, и странных двуногих зверей, повелевающих этими огнями, и первый брошенный кусок мяса, награду, и первые удары палкой, достающиеся непокорным. Первую охоту вместе, первую общую добычу. Он помогал гончим вспоминать. Древние памяти предков светились в зверином взгляде серых человеческих глаз. Все то, что не дано помнить людям.

Он протянул руку. Он прощал их. Повизгивая от радости, гончие подползали под ласкающую ладонь.

«Возвращайтесь к своему человеку», – велел Хозяин.

Свора устремилась обратно к замку. Гончие были очень красивы, когда бежали.

Сероглазый парень с седыми волосами смотрел им вслед.

– Почему, почему там вы стали слугами, а не друзьями? – прошептал он.

Костер в лесу развели, не опасаясь погони. Вольга умело заплел следы. Ни один человек теперь не в силах отыскать в чащобе путников, севших у огня на запоздалый совет.

– …Отупение и внимание лишь к себе самой часто были спасением для герумских девушек тех времен, – говорила Гризельда. – Ведь чувства гораздо сильнее, если о них задумываешься. Особенно горькие – обида, одиночество. Алисия не смогла уйти от них. Слишком живой она была, чтобы смириться, слишком слабой, чтобы бороться. Она мечтала о ребенке, чтобы было о ком заботиться. И умерла родами на седьмом году замужества. Но так сильны были любовь и тревога ее, что душа не смогла оставить этот мир. Никто не знал, но Алисия присматривала сначала за своим долгожданным сыном, потом за всеми детьми рода фон Райн.

– А почему так получилось, что три поколения о ней никто слыхом не слыхивал и вдруг?.. – изумился Эйнар.

– Навьи – создания чудные, – ответил на этот раз Вольга. – Веками могут, словно уголек, тлеть незаметно, а уж потом как раздует кто… Гризельда говорила, призраки страхом питаются. Значит, и любовью могут…

– А Алисию эту кто… раздул?

– Дети. Трое старших – необученные ведающие. Особенно Эльза сильна. Алисия жаждала опекать и заботиться, дети хотели, чтобы хоть кто-то в доме их любил. Чародеям надо опасаться своих желаний. Еще немного, и Эльза подняла бы из земли кости Алисии.

– Помоги вам Бог, дети, – прошептала Гризельда.

– Помолись лучше за их родителей. Сами себе сотворили они страшную участь: при жизни для своих детей тенями стать…

Все невольно взглянули туда, где далеко за деревьями, за снежным полем остался замок Вальдранд. И неуютно стало у костра.

– Й-эх! – прогоняя наваждение, передернул плечами Эйнар. – А знаешь, Вольга, кто по тайным ходам бегал и народ пугал? Тамошний поп! Я тебя в нише поджидал, а он туда шмыг, не глядя. Чуть не убился об меня. Но и кроме него в замке кто-то безобразничал…

– Кикиморы, – улыбнулся Вольга. – Духи домовые мелкие, проказливые. Любят хозяев выживать. Вот уж не думал, что они и до герумов доберутся… Хотя почему нет? В замках горниц нежилых много, самое кикиморам раздолье.

У ворот замка Вальдранд, упершись лбом в стену, стиснув кулаки, страшно рыдал Готлиб фон Райн. Вернувшиеся с первого неудачного лова псы виновато жались к ногам хозяина.

Баронесса Ева сидела в своей комнате. Заморская диковинка, большая редкость на Окаяне, мужнин подарок, круглое зеркало на длинной ручке отражало ее красивое бесстрастное лицо.

В замковой часовне, запинаясь через слово, молился отец Амброзиус.

Дети собрались в бывшей обеденной зале. Рассеянно укачивая младшего братишку, Эльза рассказывал близнецам длинную интересную сказку про отважного рыцаря и прекрасную, но бедную девушку. История слагалась на ходу и потому рассказчица часто сбивалась и замолкала. Братья тихо подсказывали ей. Много испытаний ждет героев сказки, но конец все равно будет счастливым. Дети знали это. Все трое. А как же иначе?

Блики огня в камине и сумрак играли в странные игры. Если бы кто-то зашел сейчас в комнату, ему могло бы показаться, что рядом с детьми сидит призрачная женщина в старинном герумском наряде.

Глава 21

Глава 21

Рок приходит не с грохотом и громом…

М. Цветаева

Гризельда давно уже научилась готовить пищу на костре. Вкусная каша получилась, рассыпчатая. Парни ложками помахивали да нахваливали. Остатки, вытерев со стенок горшка снегом, бросили подальше от костра – птицам, всякой мелочи лесной угощение.

Заталкивать горшок в котомку всякий раз было испытанием терпения и ловкости. Пузатый, гладкий, он, казалось, нарочно раздувался, желая подольше поглядеть на мир, который закрывали от него грубой холстиной. Ткань с трудом налезала на выпуклые бока, но легко соскальзывала, стоило чуть зазеваться. Спустись сейчас с неба огнедышащий дракон, и то б Гризельда его не заметила.

Вольга легонько тронул ее за плечо.

– К нам идут.

Старик. Кругленький такой, румяный старичок в одежде герумского торговца. Откуда такому в Дудочном лесу, вдалеке от проезжих дорог, взяться? Идет, не боится. Даже улыбается незнакомцам радостно, словно добрых соседей или старых друзей повстречал. Жаль, кашу всю съели, угостить нечем… Что у нас еще есть? Вяленое мясо, сушеные ягоды…

Вольга поднял Гризельду на ноги и, обняв за плечи, сделал шажок в сторону. Теперь между ними и нежданным гостем плясало пламя костра. Эйнар посмотрел на Вольгу, на пришельца, хмыкнул, подбросил в огонь хвороста и встал по другую сторону от Гризельды. Одна его рука как бы невзначай легла на древко любимой секиры, другая теребит гайтан. Серебряный крест и молоточек Тора позвякивают друг о друга.

Гризельда вдруг поняла, что выглядывает из-за плеч парней.

– Не ждал снова увидеть тебя, Светлейший, – медленно произнес Вольга.

– Дурак потому что, – спокойно ответил старичок, усаживаясь у костра и протягивая к пламени руки. – Хуже тех, кто крестами на меня машут и «Изыди!» вопят. Умные-то ко мне сами приходят. Договоримся по-хорошему – и живут в свое удовольствие. А им-то цену повыше твоей платить приходится. Не передумал, а?

– Нет!

– Ну и опять дурак. И не поумнел за столько-то лет. Но сейчас у меня дело другое. Вещица одна у вас есть. Забавная такая безделушка, очень любит, чтобы люди с ней играли. Может, займетесь? Это очень просто, скажешь «да» – и любое желание исполнится. Да не одно! Соглашайтесь! С этим-то, – Светлейший указал пухлым пальцем на Вольгу, – и разговаривать нечего. Еще когда власть над миром предлагали – отказался. Теперь-то что нажил? Только шкуру драную. Вы-то, я думаю, поумнее будете. Вот ты, девонька. Слушай, что скажу. Четыре месяца назад, когда вы уходили в Воронец, в Лагейре умер император Дитрих. Знаешь, какова была его последняя воля? «Ежели правнучка моя, принцесса Гризельда, согласится оставить монастырь прежде, чем минет дюжина десятков дней с часа моей смерти, корону отдать рекомой Гризельде». Каждый день герольды взывают у стен обители святой Феклы. Сегодня – последний. Завтра будет поздно. Пожелай, и ты успеешь в Лагейру к сроку. Твой прадед до последнего мига жизни помнил о тебе, а тебя не было рядом. Исполни же его последнюю волю! Твоя семья ждет тебя, Гризельда. Империя ждет вас, Ваше Величество.

Голос Светлейшего набирал силу, гремел, отражаясь от сводов церемониального зала замка Дракенцан. Янтарная императорская корона, горностаевая мантия. Люди – подданные! – склоняются в почтительных поклонах. Никто больше не посмотрит косо на некрасивую императрицу Гризельду, не скажет худого слова. Свобода, уважение… И… острые мышиные зубы, перегрызающие нитку затащенных в пыльный угол, забытых простых «глазастых» бус.

Император Дитрих любил правнучку. Но никогда не отдал бы ей власть над Империей.

– Я не Беркана Ольгейрдоттир. В императрицы не гожусь.

– Красавицей станешь. Такой, что вовек не забудут.

Красавицей… Другое лицо, волосы, поступь, стан. Что останется от Гризельды Бреминг?

Полная некрасивая девушка молча покачала головой.

– В монастыре сдохнешь! – выплюнул Светлейший. – Дура! Что еще от бабы ждать? Но ты, воитель? Возьми забаву, потешься. Имя твое по всему миру прогремит, богатству короли позавидуют!

– Тю! – махнул рукой Эйнар. – Слава, богатство… Плох тот воин, кто не может добыть их сам.

– Девки тебя любить будут!

– А они меня и так любят, – хмыкнул нордр. – А с этой штукой ласку покупать, все равно, что к продажной идти, которой не я, а мои деньги милы. А то еще хуже, – Эйнар нахмурился, – свободную снасильничать. Вали-ка ты отсюда, старый человек, а то вдруг забуду, что у меня в Сэгарде дедушка твоих годов.

– Просчитался ты, Светлейший, – тихо сказал Вольга.

В руках смолена что-то переливалось, ослепляло золотым блеском, затопляло непроглядной чернотой.

– Не с теми игру начал. Пора и прекратить. Помоги, Огонь Сварожич!

Вольга швырнул Зеркало Полночных Глаз в огонь.

– Отдай! – взвыл Светлейший.

Поздно. Взметнулось вверх живое веселое пламя, показалось: рыжебородый могучий муж хохочет торжествующе, схватив, комкает в богатырских ладонях проклятый артефакт.

Дикий вопль хлестнул Дудочный лес. Светлейший столбом застыл по ту сторону костра. Облик его менялся. Был благодушный старик – стал величественный правитель… пухлощекий ребенок… женщина с ликом святой… она же, но хитрая, порочная… могучий воин… мерзкое чудовище… черный козел… нечто, чему на земле названия нет…

– Пожалеешь!

И нет Светлейшего, сгинул.

Кострище холодное осталось. Угли черные, золой и снегом чуть присыпанные, а среди них – ничего.

Глава 22

Глава 22

Все души милых на высоких звездах.

Как хорошо, что некого терять…

А. Ахматова

– Сегодня еще в лесу ночевать придется, – сказал Вольга, стирая со снега рисунок. – А завтра, если с пути не собьемся, к печищу выйти должны. Я там не бывал, только слышал. Переночуем, а там и до Шумного тракта всего ничего останется.

– Эх, хорошо прошлись! – сладко потянулся Эйнар. – Даже в радость, что из-за этих герумов чумовых круг по лесу закладывать пришлось. Слышь, Вольга, я, пожалуй, и дальше с тобой. Вдвоем себе подвигов поищем. Вот только Гризельду проводим. Радуйся, рыжая. Двух седьмиц не пройдет, как дома будешь.

– Я рада.

Она шла от родника, легко неся на плечах резное коромысло.

– С полными ведрами, хозяюшка.

– Благодарствую, люди добрые.

Улыбнулась спокойно и приветливо. Ровные зубы спорили белизной с мелким речным жемчугом, которым искусно была расшита двурогая кика, покрытая багряным вдовьим платом.

Ее звали Потвора. Она вместе с маленькой дочкой Зорянкой жила в просторной ладной избе, окруженной пятью такими же – добротными, новыми. Пустыми.

Старухи издавна пугали неслухов и капризников: «Вот ужо заберет тебя лесной Хозяин!» Вот и забрал… Ой, ой, все печище забрал! Чем провинились?

Боги были благосклонны к роду, живущему в печище Опушница. Много детишек рождалось, все вырастали, женились счастливо, своих чад заводили. До того род разросся, что решил младший сын старейшины свою семью увести, новое печище поставить. Дело славное. Кто хотел на новом месте счастья попытать, собрали пожитки, простились с родичами. Вывели за околицу белого жеребца. Идти за ним людям, пока не остановится конь, не ударит копытом, знаменуя, что здесь новому поселению быть.

Хотели огнищане у реки поселиться, к Опушнице поближе, но белый конь повернул в чащу. Долго шел: день, и ночь, и еще день, не останавливаясь. Плакали дети, с трудом переставляли усталые ноги старики, женщины с надеждой смотрели на предводителя: может быть, здесь остановимся? Боги не осудят… Не выдержало сердце Людоты. Положил руку на холку белого жеребца, останавливая, вонзил в землю хлебную лопату. Здесь печищу быть!

Отвоевали у леса немного землицы, поставили избы. Поле вспахали, огороды завели. Хорошее место. Кругом бор сосновый необобранный, грибов, ягод, дичи всякой вдосталь, земля неистощенная хорошо родит, ключи бьют, в самые жестокие морозы не затворяются. Имя печищу пока не давали – будет время, само придет. Звались людотичами. К Опушнице и другим селеньям тропы торили. Славно жили. Только белый жеребец печально головой качал. Кони звери вещие, многое наперед знают, только рассказать не могут.

Потвора уже в новом печище родилась, Опушницу и не помнила вовсе. Здесь выросла, заневестилась, замуж вышла, ребеночка родила. Не знала, что в чертогах небесных Желя и Карна, плакальщицы вечные, уже имена людотичей вспоминают.

Как бы ни далеко печище от жилых мест стояло, а вести до него доходят. Эта черной тучей набежала: Моровая Дева по Окаяну гуляет. От такой напасти одно избавление – опахивание. Собрались ночью женщины и девушки, оделись в рубахи новые белые, волосы распустили, впряглись в соху. Никакое зло через борозду, ими вокруг печища проведенную, не переступит. Тянули, старались. Лесная земля нетронутая неохотно поддавалась. С десяток шагов оставалось. И услышали тут людотичны дикий крик. Видят: бежит к ним с холма женщина простоволосая в драной рубахе, а в руке платок красный огненный. Моровая Дева! Изо всех сил рванули людотичны соху, но поздно, поздно… Пробежала Моровая Дева по невспаханной земле, ворвалась в печище, огненным платом махнула. Стегнул он Потвору по глазам, а дальше…

Дальше Потвора помнила не себя, а другую какую-то женщину, к которой изредка по-соседски забегала. Вот эта женщина, страшная, растрепанная, с черными кругами под глазами, прислонившись спиной к чужому крыльцу, грызет засохшую до каменной твердости краюху хлеба; вот, чуть не плача, пытается разжечь огонь, но кремень после каждого удара выпадает из пальцев; вот, протянув руки, идет к ней страшный упырь – высох, как жердина, бледный, а в бороде земля…

Как Потвора, муж ее Добрыня, маленькая Зарянка и другие людотичи, выжившие в мор в печище, ослабевшие, полубезумные от болезни, смогли продержаться и дальше, не умереть от голода, не стать добычей хищного зверья и нежити, ведомо лишь богам. Людям об этом размышлять недосуг было. Только оправившись, помогая друг другу, устраивали они честное погребение умершим родовичам, выхаживали уцелевшую скотину, пытались сделать запасы на зиму. В Опушницу идти боялись. Пусть прежде жаркое летнее солнце, проливные осенние дожди, лютые морозы зимой изничтожат заразу.

На другую весну, когда подсохли лесные тропы, заговорили о том, что уходить надо. Не любы люди новому месту. Зря Людота белого жеребца остановил. Вот оно как бывает, когда волю богов под себя перегнуть хочешь…

Уйти, уйти скорей со злого места и забыть, словно и не было его никогда.

Увязали пожитки, сложили на возы, собрали скотину. Пошли из печища, глаза стыдливо пряча, словно покинутые родные избы вслед с укоризной глядели. Потвора вместе со всеми шла. Добралась до околицы и поняла вдруг – уйти не может. Муж и дочка с ней остались.

А в середине минувшей зимы Добрыня ушел в лес на охоту и уже не вернулся.

– Эх, горе! – всплеснул руками Эйнар. – Так, значит, ты тут одна сидишь? Иди в Опушницу, к родичам. Чай, тропы не заговорены. Хочешь, проводим?

– Нет, – покачала головой Потвора. – А дом как бросить? Его мой отец ставил, я здесь родилась, жила. Я уйду, с кем изба останется? Кто домового кашей угостит? С кем половицы говорить будут? Для меня сиротство – горе, для него – погибель верная. А печище? Пока я здесь, жива память людотичей.

– И не страшно одной? А если б не мы, а лихие люди набежали?

– Не боюсь, – тихо ответила Потвора. И, помолчав, добавила: – Чего мне теперь бояться…

Ближе к ночи добродушная гостеприимная Потвора вдруг забеспокоилась, заозиралась, а потом взяла да и выставила гостей ночевать на сеновал.

– Ступайте, люди добрые. Я летом сена накосила. Тепло, мягко.

Это смерзшееся-то, прихваченное морозом сено мягкое? А тепло… лучше тогда в лесу под елкой, костерок запалив…

Так путники и сделали.

– Что скажете? – коротко спросил Вольга.

– Не пойму я! – развел руками Эйнар. – Что под бочок к себе почивать положит, не ждал, но чтобы вовсе из дома выгнала…

– Потвора здесь одна, – сказала Гризельда. – Не может же порядочная женщина ночевать в доме с незнакомыми мужчинами.

– Потвора смоленка, для нее обычаи гостеприимства святы. Скорей, сама бы улеглась под открытым небом, чем погнала за дверь попросивших приюта. И уж тебя-то, девицу, точно оставила в доме.

– Я б решил, что она дружка ночью ждет, – хмыкнул Эйнар. – Если б было ему, дружку этому, явиться откуда. Пойдем, что ли, посмотрим?

– Да.

– С ума сошли, бесстыдники? – возмутилась Гризельда, но парни уже шагали к дому.

Жутко выглядело печище ночью. Покинутые дома обступали избу Потворы, словно упыри случайно забредшего на буйвище живого. «Пойдем, пойдем с нами, теперь ты наш!»

Окна в смольских избах прорубают как можно выше, чтобы дыму из печи вольготней выходить было, а зимой снега в избу не наметало. Кусочек света, завязший в туго натянутом бычьем пузыре, прилепился под самой крышей.

Парни даже не переглянулись, будто сговорились обо всем заранее. Эйнар наклонился, уперся руками в стену, Вольга легко забрался ему на спину. Как раз в окошко заглянуть. Охальники…

Смолен комом свалился в снег.

– Эйнар! Дверь!

Дверь изнутри на засов заложена оказалась. Чего еще ждали?

– Руби!

Секира и меч обрушились на доски, разнося их в щепу.

Сени. Еще одна дверь, в горницу. А оттуда женский голос ласковый, разомлевший:

– Добрынюшка… Любый…

Что делаем мы? Как смеем?

Эта дверь просто от удара сапогом вылетела.

Гризельда в сенях бестолково ухватила Вольгу за плащ и влетела в горницу вслед за смоленом. Больно ударилась локтем о косяк, ахнула, отрываясь; чтобы не упасть, уцепилась за что-то, подняла глаза и увидела.

Посреди горницы словно костер пылал. Огромный, сияющий жарким багрянцем раскаленного металла змей обвивал неподвижную Потвору. Нельзя было поразить гада, не повредив женщине. Эйнар взревел, но не медвежьим рыком берсерка. К гневу… обида, что ли?.. примешалась. С оружием в руках парни осторожно обходили Потвору и змея с двух сторон. Кажется, это называется «клещи». Клещи… Мастер Бартоломью подхватывает клещами красную от жара заготовку, бросает ее в бочку с водой. Холодная влага усмиряет ярость раскаленного металла.

Ведро стояло тут же, у двери.

Белое облако пара заполнило горницу. Голова огромного гада вынырнула из него, зависла над Гризельдой, разевая пасть с острыми кривыми клыками. И тут же исчезла, словно змея со всей силы дернули за хвост. Пятясь, Гризельда натолкнулась на дверь. Сени. Холодный воздух! Девушка распахнула наружную дверь.

Вернувшись в избу, еще успела увидеть: серый змеиный хвост, похожий на гадючий, но гораздо больше и толще, утягивается в дымоход. Вольга метит по нему мечом. Эйнар, враз ставший неуклюжим, пытается уложить на лавку лишившуюся чувств Потвору.

– Мамонька…

С печки смотрела заспанная Зарянка.

– Гризельда, малую возьми! – выдохнул Эйнар. – Эх, вот же ведь…

– …Гад этот Огненным Змеем прозывается. Летает к женщинам, чьи мужья умерли или в дальней отлучке. Влезет такая пакость в дымоход, отведет глаза, любимым человеком прикинется. Несчастная рада-радешенька, привечает гада, а тот из нее силу жизненную сосет. Хорошо, если в печище дока сыщется, распознает Змея, а не то…

Потвора, всхлипнув, закрыла лицо руками, Эйнар, уронив на стол нож и твердый древесный сучок, из которого вырезал пряслице, придвинулся, обнял женщину за плечи, утешая. Зарянка посмотрела на рыдающую мать, сама скривила было ротик, собираясь заплакать, но вместо этого влезла на лавку и, насколько ручонки достали, обхватила Потвору и Эйнара.

Пряслень покатился было по столу, но скоро завалился на плоское донышко. На округлом его боку резчик нордрскими рунами нацарапал смольское имя Потвора.

Снится Гризельде сон.

Крохотный лохматый старичок, присев у изголовья, разбирает ее волосы на пряди и проворно плетет мелкие косицы.

– Скоро ли замуж соберется, Люб? – спрашивает он у огромного, с овцу ростом, рыжего котищи.

– Мряу! – отвечает тот, перекатывая по губе стебель остролиста. – Месяц в девках не проходит. Не люблю я зимние свадьбы, лапы на снегу мерзнут. Но ладно уж, заслужила. Ты, доможил, крепче любовь плети да подлиннее! Чтоб дней счастливых – что зерен в колосьях было!

Гризельда улыбается во сне.

Много смольских сказок услышала от мачехи Исы, в памяти сохранила и правнучке пересказала Беркана Ольгейрдоттир. Была среди них и про доброго духа доможила, по ночам заплетающего в мелкие косицы волосы девушек, своего суженого встретивших. И про кота Люба, брачного ложа хранителя, к будущим женихам и невестам присматривающегося. Ох, забавно, что такое снится! Но пусть, пусть…

Гризельда улыбается.

Эйнар не умел сидеть без дела. Сейчас, расположившись на крыльце, он мастерил из досок саночки для Зарянки.

– Слышь, Вольга, мы когда отсюда?

Из избы доносился голос Потворы, объясняющей что-то Гризельде. Веселым стал он за последние дни. Ну что ж…

– Что, уже надоела?

– Не, наоборот. Я тут подумал: обойдется ведьма без своей побрякушки. Да и Зеркало ты всё равно сжег. Поживем здесь хотя бы до весны. А то что Потвора одна с дитем посреди леса. Вдруг еще змей какой заявится. Обидит…

– Оставайся, Эйнар.

Нордр обеспокоенно заерзал.

– Не назовут люди славным делом, если Эйнар Удача спутников на полдороге бросит.

– Не назовут люди славным делом, если Эйнар Удача оставит без защиты женщину и ребенка.

– Эйнар! Эйнар!

Зарянка, в своей косматой шубке похожая на ежонка, подбежала, обхватила нордра за крепкую шею.

– Ох ты, птичка проворная! А смотри-ка, что я для тебя сделал.

Оказалось, что на санках можно кататься с горки и по двору, вручив привязанную к ним веревку Вольге и Эйнару, и даже таскать новую игрушку за собой, уложив на сиденье запеленатое в платок полено. То-то радости!

– Спасибо, Эйнар Добрый! – крикнула Зарянка, пробегая мимо.

– Вот славная какая! – нордр растерянно почесал в затылке. – Не ладно, что без отца растет. А Потвора… Я таких прежде не встречал. Я, может, женюсь. Она ж не виновата, что…

– Оставайся, Эйнар.

И снова дни, ночи под крышей. До того часа, когда то ли переменившийся ветер, то ли новый облик месяца, то ли неведомое внутреннее чутье подсказали: пора. Собрать расползшиеся по дому вещи, сложить их обратно в котомку. Поблагодарить хозяев. Выйти на крыльцо.

Лакомка-солнце облизывало блестящий снег. Перемазавшись по уши, сияло, довольное. Хорошо в такой день начинать путь. Или продолжать прежний.

Эйнар на прощание обнял Гризельду.

– Удачи тебе, рыжая. Хочешь верь, хочешь нет, но и на погребальную ладью всходя, тебя вспомню. Полюбилась ты мне, сестренка.

Снял с гайтана серебряный молоточек Тора, вложил его Гризельде в ладонь.

– Хоть ты и добрая христианка, а все ж еще один защитник не помешает.

Напоследок Вольга с Эйнаром скрестили руки в коротком воинском пожатии. Смолен что-то тихо сказал нордру.

– Вестимо! – гордо топорща усы, ответил Эйнар. – По-другому и думать не моги!

Потвора, держа за руку Зарянку, стояла рядом, молчала и улыбалась спокойной укромной улыбкой счастливой женщины.

И снова шаг вперед по свежепроложенной лыжне, навстречу солнцу; черные ветви деревьев, словно заключенные в хрусталь; глоток морозного воздуха; взгляд через плечо; двое счастливых людей вскинули ладони, прощаясь, а пальцы их опущенных рук накрепко переплетены. Зарянка, загодя забравшись Эйнару на плечи, тоже машет ладошкой. Еще несколько шагов. Снова оглянуться. Но теперь только две заснеженные ели тянут друг к другу пушистые лапы.

Глава 23

Глава 23

Я дышу, и значит – я люблю!\

Я люблю, и значит – я живу!

В. Высоцкий

Хотели засветло добраться до идущего через весь остров Шумного тракта, но не сумели. Заглядевшись на красногрудого снегиря, Гризельда оступилась на склоне и кубарем покатилась в овраг. Невелико горе, снег мягкий, словно пух. Голова, руки, ноги целы, но одна лыжа пополам переломилась. Пока искали подходящую деревяшку, пока Вольга строгал ее ножом, стемнело. Ночью по лесу людям ходить заказано.

Посреди заснеженного ельника неожиданно отыскалась избушка. Зимнее прибежище для лесорубов, охотников и просто забредших в чащу путников. Не ахти какие хоромы, но ночь в тепле скоротать можно.

Вольга запалил в очаге припасенные тут же дрова. Отсыревшее дерево занялось, но горело пока плохо, дымно. Путники вышли на крыльцо переждать угар. Чтобы не мерзнуть, разожгли еще один огонь, тут же, на улице.

– …А когда наступает зима, – рассказывал Вольга, – Озем и Сумерла засыпают, обняв друг друга крепко-крепко, ибо великая нерушимая любовь живет в сердцах суровых владык подземного царства…

Богам проще. У них есть вечность. Почему же столь скаредны они, когда отмеряют срок смертным? Последняя ночь дороги. Дороги, равной жизни. Завтра будет Шумный тракт. И сколько бы еще ни продлился путь, куда бы ни вел он, – в Лагейру, в обитель на Хрустальном озере, в другой какой монастырь, – это будет уже другая дорога. И другая Гризельда пройдет ее. Прежняя, доживающая последние часы, навсегда останется здесь, на заснеженной поляне, у костра, которому подмигивает с неба золотой глаз Вечного Пса. Навечно заслушается она сказкой о великой любви.

А может, не монастырь, не уединение кельи, книги и богоугодное рукоделие, а балы, турниры, поездки по стране? Может быть, если рыжеволосая принцесса перестанет прятаться среди пыльных свитков, ее заметят и полюбят? Или не ее, а власть и богатство? Найдется же хоть кто-нибудь, хотя бы как тот барон… Все равно. Все равно лучшим на свете останется добрый, внимательный, ничего не понимающий Вольга…

– Не плачь, Гризельда. Наверное, я рассказал грустную сказку. Прости, я не думал… Слишком привык жить в лесу, один.

«Да, Вольга, да, ты и вправду отвык жить среди людей, забыл их, если до сих пор не понял: я люблю тебя!»

– Что? – поднял глаза смолен.

Я ничего не сказала вслух. Может, зря не сказала, не говорила прежде? Еще можно не ответить, свернуть, спрятаться в хитросплетении слов. Еще можно оставить все как есть. Нет. Поздно. Сегодня последняя ночь прежней Гризельды. Значит, можно все.

– Я люблю тебя, Вольга. Наверное, очень сильно. Я не знаю… Я никого прежде так не любила. Мне ничего не надо от тебя. Просто чтобы ты был. И чтобы знал… Не хочу, чтобы это умерло со мной в монастыре.

– Гризельда, Гризельда… Слишком часто ты слушала сказки Берканы.

Он будет говорить. Ласково и убедительно. Обовьет паутинкой утешительных слов, пригладит, обратит все в сказку, в небылицу. Последний подарок перед завтрашним днем, Шумным трактом, проливом Бергельмир, обителью святой Феклы… Утром прошлое станет чудесным сном. Но пока еще ночь – настоящая! – и надо успеть сказать все, нельзя уносить это с собой…

– Я люблю не миф, не сказку моей прабабушки, а человека, с которым шла по дорогам Окаяна.

Вольга коротко вздохнул, как всхлипнул.

– Гризельда… Высшее, единственное счастье – никогда не разлучаться с тобой… Я тоже люблю тебя… Как страшно… Я оборотень, ведьмак, убийца. Ты не знаешь, сколько на мне крови. И сколько ее еще будет…

– Я шла с тобой через остров, видела дела твои, слышала слова. Я знаю твою душу. В ней нет зла. Я люблю тебя таким, какой ты есть, ты нужен мне такой.

– Ты будешь меняться, стареть, а я останусь прежним…

– Что с того, Вольга? Ведь я люблю тебя, а не себя.

– Гризельда, Гризельда… Однажды ты уйдешь… навсегда. Я отправлюсь за тобой за Порог, но и там мы не встретимся.

– Пока я жива, я останусь с тобой. Что мне время? Что мне старость? Ее боятся красавицы, влюбленные в свою прелесть. Что мне смерть? Мы ведь возвращаемся, Вольга. Я вернусь к тебе, вырвусь из ада, брошу рай, пройду через Ничто, но вернусь. Мы встретимся, мы узнаем друг друга. Только ты снова дождись меня, Вольга.

Подняв руки, Гризельда завязала свои бусы узлом. Два синих шарика прильнули друг к другу. Теперь они разлучатся, если только порвется нить.

Правнучка Берканы наконец решилась взглянуть в глаза Вольги. Разве может во взоре человеческом такое счастье смешиваться с таким отчаяньем? А еще с остатней решимостью. Словно снова шагал он с обрыва над бушующим морем, прижимая к груди доверившуюся ему девушку, укрывая ее плащом, чтобы не видела она разверзшейся бездны. Мне не страшно…

– Перед Лесом, землей и небом, – медленно произнес Вольга, – перед Смоленой и Вечным Псом, перед богами, перед живыми и умершими клянусь. Клянусь дорогой домой и именем женщины, приведшей меня в этот мир, кровью своей и памятью клянусь тебе, Гризельда, дочь Бьерна, нарекаемая нынче женой моей, хранить любовь и верность вечность и после нее…

– Amen.

Двое у костра не заметили, как к ним подошел третий. Священник. Одетый только в длинную плотную сутану, но непохоже было, чтобы он мерз. Низко опущенный капюшон скрывал лицо.

– Amen, – повторил священник, благословляюще простирая руку. – Да свершится.

Я стану светом,

Я стану тенью,

Я стану ветром,

Дождем осенним,

Следом звериным

По первой пороше,

Сказкой старинной,

Песней дорожной.

Я стану камнем,

Гончарной глиной,

Памятью стану —

Тебя не покину.

Если кто-нибудь смог бы в эту странную, чудесную венчальную ночь заглянуть в небесные чертоги, он увидел бы, как Пречистая Дева, ласковая Фрейя нордров и улыбчивая смольская Лада стоят рядом и беседуют, словно три подруги на свадьбе четвертой, любимой.

А думал ли ты, что в первое после свадьбы утро, оставив спящую любимую, жену водимую, будешь волком рыскать по поляне, разыскивая следы странного монаха?

Лес не любит беспечных. Не оставляй за спиной то, чего не можешь объяснить.

Монах мог идти через лес в свой монастырь. В какой и откуда? Почему в одной сутане?

Почему ни единого следа не осталось на снегу? Не по верхушкам же деревьев пришел сюда монах.

Чутье, не то, что позволяет распознать в тугом переплетении запахов каждый, а то, что вдруг приказывает эти запахи ловить, подвело Вольгу к большому плоскому камню.

Гризельда проснулась от того, что Вольга гладил ее по волосам.

Поежилась сладко, не желая открывать глаза, отпускать хороший сон. И вдруг поняла: не снится! Явь! Правда!

И был рассвет, и ясное, счастливое утро. И вправду новая Гризельда, положив голову на плечо Вольги, расчесывала волосы костяным гребнем. Их теперь полагается заплетать в две косы, так делают замужние смоленки. Да, смоленки, ведь, по обычаю Окаяна, супруги уходят в род более малочисленный. Позже, когда она родит ребенка, волосы надо будет убирать под высокую двурогую шапочку-кику. Ее украшают бисером, шитьем, мелким речным жемчугом.

Вольга улыбался счастливо, благодарно.

Смеясь, заплетали косы вместе, каждый одну. Из-под пальцев Гризельды плетение выходило ровное и гладкое, Вольга путался в прядях, коса пушилась и лохматилась.

Концы кос, чтобы не расплелись, Гризельда стянула разрезанной пополам девичьей налобной повязкой.

– Пойдем?

– Подожди, лада. Показать тебе кое-что хочу.

Камень со сколами слишком гладкими, чтобы получились сами собой. Вольга осторожно отгреб снег. Гризельда склонилась над плитой.

Сверху высечен крест. Не канонический, принятый сорок лет назад Всеземельным канклавом, единый для всей Империи, а хищный, больше похожий на двуручный меч, такой можно увидеть на старых нордрских надгробиях. Дальше глубоко вырубленные в камне буквы:

«Отец Мартин.

Помяни нас, стоя у престола праведных.

Ты был хорошим соседом.

Шагай смело. Ты не споткнешься на Мосту».

И высеченное в камне изображение окаяновской ромашки, цветка неприхотливого, первым появляющегося на местах старых пепелищ, любимого островными девушками за то, что, даже будучи сорванным и вплетенным в венок, он седьмицу сохраняет жизнь и свежесть.

– Святой Мартин Волчий… – выдохнула Гризельда, прочитав надпись.

– Отец Мартин.

– Проповедовавший волкам.

– Одному.

– Говорят, рядом с ним часто видели дикого зверя.

– Они так и не успели договорить при жизни отца Мартина.

– О нем рассказывают легенды, но никто не знает, где его могила. Даже Божьи Псы.

– Сюда приходят. Смотри, камень чистый. Кто-то счищает с него мох и лишайник. Это делают люди. Оборотни не знают знаков на могилах.

– Что за Мост? – тихо спросила Гризельда.

– Это смольская легенда. Души умерших отправляются в Ирий по звездному Мосту. Хороший человек пройдет свободно, не споткнется.

Гризельда провела пальцами по неровному граниту.

– Спасибо, отче…

Крупная красивая сосновая шишка лежала на снегу. Слева от большого плоского камня. Что белке до камня? Вот шишка – это хорошо, никак в кладовочке лишней не будет. Но рядом с камнем и вожделенной добычей стоят люди. Забирали бы камень, если он им так понравился, и шли, оставив шишку. От нетерпения белка сердито зацокала. Один из людей поднял голову. А, старый знакомец! Тогда тем более проваливай, понимать же должен!

О, наконец-то ушли! Проворно спустившись из гнезда, белка схватила шишку. Рядом на снегу лежала горсть орехов. Хорошие, крупные, такие растут только на юге леса. Тоже в кладовочку!

Закончив труды, белка со свойственным ее племени любопытством спустилась посмотреть на камень. Что привлекательного нашли в нем люди?

Камень как камень. Весь испещрен мелкими незнакомыми следами. В двух местах покрывающий его ледок подтаял отпечатками человеческих ладоней.

Глава 24

Глава 24

Я честно плачу за все,

Чтоб развеялась тьма,

В день, когда мы отыщем Дом,

Дом на склоне холма.

Е. Созник (Линвен)

Шиповник у дома Магдалены изменился. Вместо розовых цветов и зеленых листьев – тяжелые белые снежные бутоны. И шипы не видны.

– Я должен, – сказал Вольга.

– Я пойду с тобой.

– Это быстро.

– И мы вернемся на Окаян.

– В наш дом.

Как перед неведомой пока опасностью, как перед прыжком через пропасть, как перед вечной разлукой, как во время лесного венчания сплести пальцы, прижаться плечами, замереть на миг.

Дверь открыл старый слуга, похожий на ворона. Безмолвно, жестом пригласил он гостей следовать за собой.

Магдалена сидела в высоком кресле, нахохлившись, зябко пряча руки в широкие рукава отороченного песцовым мехом красного платья.

Ставни на окнах были закрыты. Пламя камина и десяток свечей не могли разогнать густой сумрак.

– Пришли, – мрачно посмотрела ведьма на странников. – Не ждала вас до весны. Вижу, одно дело сделали.

Шаркая разношенными башмаками, вошел старый слуга. На маленьком подносике он нес тонкий изящный кубок.

– Поставь, – велела Магдалена. – Что ж, ведьмак и принцесса, пожалуй, я даже выпью за вашу любовь. После. Сейчас о деле. Вы добыли Зеркало?

– Да. И поняли его сущность. Эта дрянь… Она обретала власть только над тем, кто хотел ею владеть. Пламя уничтожило Зеркало. Ни Аранеус, ни кто-либо другой уже не доберется до него.

– Ты воистину не знаешь нашей жизни, Вольга. Аранеус мертв уже два года. В то время, как ведающие собирались в крестовый поход против Черного Ведуна, он повздорил в кабаке из-за шлюхи и, пока пыжился, грозя наслать на врага медленную проказу, получил мясницкий нож в брюхо. Кто-то в Лагейре постарался, чтобы пакостник не вылез из могилы. Крест повыше, чем ставят епископам, да и другие средства… Хотя можно было бы обойтись и без этого. Не думаю, что хозяин ада так просто отпустит того, кто на каждом углу вопил, будто Сатана у него на побегушках.

Вольга вздохнул-всхлипнул. Коротко, резко, как от сильной внезапной боли.

– Аранеус мертв. Проглот, заклятые керкиры. Считается, что этих тварей легче поразить волшбой, чем оружием.

– И барон Стюрхоф. Лучший мечник острова. Тебе же достаточно было одного слова, чтобы от него не осталось даже пепла.

– У ведающих хорошая Верховная. Ты умеешь пользоваться властью, Магдалена.

– Я всего лишь вернула долг. Да, Серебряное Пламя, я не забыла той партии в мудреную барекскую игру. И хотела, чтобы и ты наконец понял, каково это – ждать, пока твою судьбу решит чужая забава. В моей игре уже ты был фигурой на доске. Было очень забавно наблюдать за тобой… За вами. На какой день вы наконец признали свою любовь? И кто открылся первым? Наверняка принцесса. Не смогла больше терпеть.

– Ведьма! Ты заставила ее?..

– Нет. Все ведьмы, обещающие приворот, – обманщицы. Можно пробудить желание, но не любовь. Да если бы это было возможно, неужели я отказалась бы от тебя? Ты был бы верным псом у моих ног, забыл бы обо всем. Тогда, в Лагейре, когда я позвала и ты пришел, я думала, что все же смогу уговорить тебя. Но ты предпочел забыть меня, отвыкнуть от Магдалены из Лагейры, ставшей сильнейшей из ниди. Империя проклинала Лагейрскую Ведьму, а я ждала, когда ты придешь. Хотя бы для того, чтобы остановить меня. Не захотел, не смог? Таким, как ты, нельзя иметь привязанностей в этом мире!

– Магдалена… Ты ведь знала? Уже когда мы уходили?

– Да. Потому что я знаю тебя. Я выхаживала тебя, когда ты получал раны, выслушивала, когда не мог молчать. Я знаю тебя, как никто в этом мире, лучше, чем твой вожак, ведь для него ты навсегда останешься несмышленым волчонком. Лучше, чем Гризельда. На какой день пути вы наконец посмотрели друг другу в глаза, чтобы понять все? Неужели ты вправду думал, что изнеженной принцессе, домоседке, так понравится бродяжничать? Что ни жизнь ей не дорога, ни честное имя? Ради проглота, керкиров, оборотней, колдунов шаталась она по дорогам, мерзла, мокла, ела непонятно что, спала на земле? Девчонке нужен ты. А с тобой все сразу было ясно. Ровно пес на хозяйку глядел, был бы хвост, вилял бы. Надо же, рыжая толстуха, ни красоты, ни обхождения, а кого к рукам прибрала…

– Прощай, Магдалена.

– Опять уходишь. А ведь мог остаться. Что ж, – ведьма поднялась, – сказка завершена в лучших традициях. Злодеи побеждены, бедный, но благородный рыцарь женится на принцессе. Но что получу я? Ты не выполнил уговор, Серебряное Пламя.

Бледная рука вырвалась из широкого рукава. Острой головкой нападающей змеи мелькнул кинжал.

Боли нет. Только холод в животе, только что-то лишнее, мешающее. И широко распахнутые глаза Вольги, растерянность тонет в ледяном отчаянии. Так уже было… В логовище, когда я говорила, что уйду в монастырь. И не понимала почему… Еще не понимала…

Голос Магдалены. Спокойный, ровный.

– Не выдергивай. Это заговоренный кинжал, он удерживает в ней жизнь.

Я умру? Как же это можно, сейчас?..

– Не бойся, ей не больно, – сказала Магдалена.

– Ты можешь спасти ее?

– Нет. Но ты можешь. Выпусти на свободу свою силу, ведьмак. Всего лишь согласись. Подумай. А я пока выпью за вашу любовь. Какое странное чувство, заставляет человека сделать то, на что он не согласится ни из гордыни, ни из страха… Даже жаль забирать тебя у нее. Но ты ведь знаешь, кто рождается у ведающего и простой женщины. Опасно, опасно. Впрочем, я сама говорила, что любовь неуправляема. Но можно воспользоваться тем, что она дает. За любовь! – Магдалена отпила из кубка. – Сладкое вино… Поторопись с решением, ведьмак. У твоей жены нет вечности в этом мире.

– Гризельда будет жить долго и счастливо? Слово, Верховная?

– Ты еще торгуешься… А ведь уже согласен на все. За нее ведь ничего не жалко: себя самого, жизни своей, души, свободы – все мало, не правда ли? Ну хорошо, хорошо… Слово, ведьмак.

Как жаль… Жаль слишком быстро рухнувшего счастья. Жаль остающуюся здесь Гризельду. Но я соглашусь. Сейчас я соглашусь на все. Предать, чтобы спасти. Черный аспид за плечом шипит довольно. Зря радуешься.

Вольга склонился над Гризельдой. Провел пальцами по щеке, поцеловал в лоб, в слабо улыбнувшиеся губы. Накрыл ладонью руку, сжимающую завязанные в узел бусы.

– Закрой глаза, мой пламяцвет. Не бойся. У этой сказки будет счастливый конец.

Завтра на рассвете какой-нибудь стражник ужаснется, обнаружив во дворе замка Дракенцан крепко спящую принцессу Гризельду. Придворные, челядь, а потом и весь город долго будут шептаться не то об ангелах, носивших непорочную деву к Господнему престолу, не то о феях, забиравших правнучку императора Дитриха в свое царство. Быть может, родится красивая легенда. Восхищение и страх перед свершившимся чудом надежно замкнут все вопросы и сомнения. Сама же Гризельда Бреминг никогда не вспомнит, ни как и почему оказалась на замковом дворе, ни где пропадала прежде, ни какие сказки рассказывала ей прабабушка Беркана… Прости, Гризельда, я слишком жаден, я заберу всю память, всю боль.

Ох, ведающие всех мастей, думали ль вы, что сильнейший из вас в Яви всего три кудеса сотворит – исцеления, перемещения… И забвения.

Может быть, тот завтрашний перепуганный и растерянный страж, склонившись над спящей принцессой, еще успеет заметить, как со двора клочком сумрака скользнет седой зверь. Волку труднее добраться из Лагейры до Дудочного леса, но медлить с обращением нельзя.

Многому учит волкодлачья стая волчонка, только начинающего выходить на Тропу. И одно из главных, первых наставлений: нельзя долго оставаться в одном обличье. Оборотень не зверь и не человек. И он же оба вместе. Нельзя, смешав равные доли воды и молока, отделить одно от другого. Но если чего-то добавить? Незаметно, потихоньку, но подстраиваются мысли, чувства, повадки под выбранный облик. И иссякает другая доля оборотнической сущности. Был волкодлаком – стал зверем. Или простым человеком.

Только очень старые, уставшие от жизни оборотни навечно принимают волчий облик. Половина хитрых неуловимых одинцов, про которых охотнику друг другу с почтительным ужасом легенды рассказывают, такие вот старики.

Будет теперь на Окаяне еще один. В самую глухую чащу забившийся, никогда своих владений не покидающий. Зря люди зверей несмышлеными считают. Есть у зверя мысли, есть чувства, есть память. Есть умения, но только те, что для выживания важны. А зачем волку колдовать? Да и не сумеет он, даже если захочет. Как не сможет избавиться и от памяти, неотвязной, словно кровавый след на снегу. Прости, Гризельда…

– Прими знак власти, Верховный, – сказала Магдалена.

Вольга поднял глаза.

Что случилось?

Обруч с шлифованным гагатом выскользнул из рук ведьмы, упал на пол, покатился в угол. Согнувшись дугой, Магдалена вцепилась в край стола. Рассыпавшиеся волосы закрыли лицо, но белые дрожащие пальцы выдавали страдание.

– Сладкое вино… – прошептала Магдалена. – Слишком сладкое… Я все думала, Вольга, о чем забыла, когда тебя в поход снаряжала. Спросить, спросить надо было, почему мы, ведающие, сами себя спасти не можем… Эх, старик, старик, рухлядь балахонная… Добыл-таки ведьму…

– Не скоро думала я прийти в этот дом.

Голос Марены, как всегда, бесстрастен. И тиха поступь.

– Люди. Пытаются натравить меня на других, даже когда я стою с ними рядом. Будто от этого им станет просторней в мире. Я забрала старика. Чрезмерная радость не всегда служит жизни. Кого еще? Сыграем? – на раскрытой ладони богини Смерти появился плоский камешек, одна сторона которого была зачернена. – Сыграем.

Взлетев в воздух, галька перевернулась несколько раз и упала на узкую бледную ладонь.

– Смотри, Вольга. Белый цвет. Одна из них точно останется жить. А вторая?

Новый камешек взлетает, подкинутый, переворачивается…

Бросок! Неловко, с колен. Не через комнату, через сгустившиеся плотные миги бытия. Видеть только крутящийся в падении камешек, движущийся куда быстрее, чем протянутая к нему рука.

Упал. Со всей силы, локтями и коленями приложился о каменный пол. Больно… Ничего, зато пальцы правой, неловко подвернутой под грудь руки сжимают маленькую плоскую гальку, одна сторона которой зачернена. И ничто, никто во всех семи мирах не сможет теперь отобрать ее.

– Верни камень, Вольга, – сказала Марена.

– Нет.

– Глупец! Ты даже не знаешь, чью судьбу поймал!

– Все равно. Одна останется жить. Вторая теперь тоже.

– Хочешь снова обмануть Смерть, двоедушник?

– Прости, Марена.

– Когда-нибудь мы встретимся в этом мире, и ты скажешь, что жалеешь о сегодняшнем дне.

– Это мой выбор.

– Безумец, – повторила Марена, отступая.

Если бы кто-нибудь из оставшихся в комнате живых мог поднять голову, он увидел бы, что бледная полынноволосая богиня улыбается.

Пролив Бергельмир не замерзает даже в самые лютые морозы. Какой бы крепкой ни выдалась зима, с Ринка на Окаян всегда можно перебраться по воде. Но мореходы этого не любят. Кому охота болтаться среди мрачных волн, словно бобу в кипящей похлебке, и ни за что ни про что получать по морде когтистой лапой зимнего ледяного ветра? Другое дело за деньги. За деньги Альв Кубышка самого Рорика Изменника ловить отправится, не то что двоих приблуд с Матерой земли на остров отвезет.

Вон они, сидят у борта рядышком. Парень и девка. Смолен и нордри. Парень высокий, худой, собой пригожий, только лицо бледное, шрам через переносицу тянется да волосы совсем седые. Девка некрасивая, рыжая да к тому же, кажись, хворая. На кнорр ее смолен на руках принес, теперь сидит скособоченная. Парень все ее от холодного ветра закрыть старается. Говорят между собой тихонько, странно. Альв раз мимо проходил, услышал.

– Гризельда, Гризельда, рыжий осенний листик, что за добрый ветер принес тебя ко мне?

– Я дала клятву. Бабушке. Я исполняла ее последнюю волю. Я должна была сказать тебе: «Я не ошиблась в выборе, Вольга».

Зачем справному молодцу такая квашня кривая? Кто ж их, молодых, разберет… Только что поженились? Или, наоборот, от воли родительской бегут? Все равно. Что за дело честному стенстрандскому купцу до северных островных варваров? А и было б дело – что за корысть? За перевоз хорошо заплатили, и ладно.

Кнорр повертелся у прибрежных скал Окаяна, примериваясь, и нырнул в бухту. Обычно Альв Кубышка не заботился о взятых на корабль людях. Довезли тебя до места, так поблагодари, полезай через борт и бреди по колено, по пояс, а то и по горло в воде к берегу. Но сегодня в кошеле позвякивали славные столичные гольдены, и кормщик был доволен и благостен. Пристроил через борт на берег широкую доску.

Смолен снова подхватил свою рыжую на руки.

На берегу их ждали. Высокий белобородый зеленоглазый мужчина и женщина на сносях, неприкрытые косы которой были свернуты так, что напоминали пушистые, стоящие торчком ушки.

ПОСЛЕ РАССКАЗАННОГО

Садитесь ближе к огню, дети мои и дети моих детей. Я вижу, как блестят ваши глаза, как цветут улыбками лица. Вы ждете сказку. Хотите, я поведаю вам про Кленовый Лист и Серебряное Пламя? Разное говорят про них. Кто-то молвит, что властитель северных лесов Серебряное Пламя встретил и полюбил человеческую девушку с рыжими волосами. Кто-то скажет о лесунке Кленовый Лист, уведшей в свои владения баенника с берегов Смолены. Может быть, изначально были они духами зеленого шума или вовсе никогда не жили на земле, только серебристый иней приникал поздней осенью к порыжевшим листьям. Никто не скажет правду, никто не помнит правды. Но в песнях и сказаниях, что поют и говорят на северном острове Окаяне, Серебряное Пламя и Кленовый Лист всегда вместе.

Предыдущая книга цикла - Спутники Марены.

https://author.today/work/363631

Дальше идуит рассказы. И первый из них - Рорковый меч.

https://author.today/work/232698