Праматерь Тьма: Солдатские байки

Солдатские байки: Глотка

Федор щелкнул пальцем по горлышку бутылки, и винная пробка поползла вверх. Подражая изяществу аристократов, он поймал ее и, оттопырив мизинец, поднес ее к лицу; с ироничным наслаждением вдохнул аромат.

— М-м-м, — протянул почти блаженно, — ну и дрянь же нам завезли в этот раз! — И по-солдафонски сплюнул себе под ноги.

В казарме третьи сутки почти никто не ночевал: бои на втором уровне шли затяжные, и солдаты возвращались сюда только в случае тяжелых ранений. Светлая шваль в этот раз драла остервенело, раненых было — успевай считай. Но, куда деваться: отсиживались-отлеживались в казарме пару часов, восстанавливаясь, регенерируя, — и снова в бой. Только снабженцам было плевать на эти блядские рокировки: война войной, а обед по расписанию. Даже ящик винца для бодрости духа нашли.

— Две тысячи пятнадцатый, — Аглая отбросила в сторону свой меч и забрала у Федора бутылку. — Дерьмовый был год, не виноград, а недозрелый изюм тогда собрали.

— Так и не пей, — встрял Фома, размашисто чиркая камнем вдоль лезвия. — Как будто одна тут, цаца.

И все же он, отложив свой меч, взял Аглаин, осмотрел придирчиво, достал из-за голенища ветошь и начал полировать клинок.

Дверь хлопнулась о стойку шконки. В казарму ввалился, опираясь на оголенный меч и схаркивая на ходу кровью, Степка.

«Совсем салага, — с жалостью глянул Федор, — вторая заварушка всего, а мрак его знает, переживет ли».

Аглая шваркнула бутылку на стол, дыхнула в замызганную кружку и, вытянув манжету рукава на самое запястье, прошлась по краям, смазывая остатки чьей-то подсохшей помады. Не ее: Федор за полтора века так и не видел, чтобы хоть раз накрасилась. Как будто и бабой никогда не была, а сразу солдаткой родилась, в бабском теле лишь по ошибке встряла. Тася — та вовсю марафетилась. Хоть на построение, хоть на резню, — ей до задницы было, хоть сам Война войди: пока реснички все не выправит…

— Войну… — Степка выхаркнул еще с полстакана крови, а все напряглись, подобрались, Фома привстал на полусогнутых; Аглая шумно хлебнула прям из горла. — Войну убили.

Бутылка кисляка раскололась, залив засранный за эти жаркие деньки дощатый пол. К запахам крови, пота и злости на светлых примешалась еще и спиртяжная вонь. Федор поморщился и встал; встал и Фома, оставив меч Аглаи лежать на матрасе. Все трое, не сговариваясь, вытянулись смирно и отдали честь.

— Да не пожрет тебя Глотка, старый Война.

Степка тоже старался кое-как вытянуться, запоздало отдал честь.

— Вольно, бойцы, — громко, но отчего-то хрипло скомандовал Федор, когда Степка уже почти ополз вдоль своего же меча. — Аглая, к оружию.

Аглая моментально призвала свой меч и на лету сменила его траекторию, отточенным движением вогнав в ножны. Федор взял свою портупею с мечом руками — он не любил применять волшбу к оружию, — на десяток сантиметров вытянул клинок, коротко приложился губами к прохладному металлу; резко задвинул в ножны по самую гарду.

— На позицию, — приказ Федора еще разлетается шепотом по углам казармы, как их с Аглаей и след простыл.

Степа садится на кровать рядом с Фомой, еще раз выхаркнув полный рот крови.

— А чего Федор-то раскомандовался?

В Степиной голове никак не укладывается: их ротного больше нет.

— Так а кто, — Фома криво скалится, — ты, что ли?

Резкая вспышка больно бьет по глазам. Тася, ненамного опытнее Степы, видимо, успела-таки сжать свой портал-амулет и сбежать до того, как в нее влетели заклинания и пули светлых.

— Везучая, — Степа пытается улыбнуться сквозь адскую боль, но Тася мигом отшивает:

— Глотка тебя дери, ско...

Степа не успевает понять, как Тася влетает в дальнюю стену и Фома телепортируется к ней, но она уже скулит под тяжелыми, с широким замахом, пинками. Фома бьет жестоко и, кажется, с каким-то упоением; наматывает ее косу себе на руку и выдергивает в стоячее положение.

— Не смей, — Фома рычит, — никогда, сука, слышишь? — не смей!

Он с силой встряхивает Тасю и, наконец, отпускает.

— Хер вонючий, — Тася плюет себе под ноги, и на этом потасовка заканчивается.

Степа знает: в другой раз Тася и ответит, но сейчас не время — светлые разносят, не до внутренних разборок.

Фома опускается на стул, который еще за Федором не остыл, и, поставив локти на колени, опускает голову на руки.

— Салаги.

Старый солдат молчит невыносимо долго. Хотя, кто не знает — ни за что не догадается, что он старый. Выглядит лет на тридцать с небольшим. Да все они, в общем-то, выглядят на тот возраст, когда подписали контракт с Мраком. Степа пытается свести края раны руками, чтобы прихватились поскорее: шутка ли, второй день без сна, и уже не первое ранение. Долго рассиживаться нельзя, надо поскорее обратно, на позицию.

Тася пинает винный ящик, он отвечает глухим звоном; достает оттуда бутылку и резкой отмашкой кинжала наискось отрезает горлышко — Степа так не умеет. Прикладывается к вину, как путник к воде.

— Ты, Таиска, — наконец продолжает Фома, — даже не знаешь, что чешешь. А коли не знаешь, так и чесало свое прикуси.

Тася и ухом не ведет, продолжает хлебать вино. Фома вышибает заклинанием бутылку у нее из рук и чуть не разбивает кулаком столешницу:

— Сидеть, сука! — он снова сцепляет руки, и повторяет уже тише: — Сидеть, я сказал.

Тася нехотя садится на соседнюю со Степой кровать.

— Вы двое, — Фома кивает на них поочередно, — вы вообще знаете, что такое Глотка?

Степа качает головой. Кто ж ее знает, эту Глотку. Оттуда не возвращаются. Впрочем, и дотуда вряд ли кто способен дойти. Она глубоко, на самых нижних уровнях мира Мрака, а никто дальше четвертого и не ходит: пятый уже во власти демонов, чьи имена надо знать, чтобы победить. Разве что вот казнили предателей, выдавая «билет» в самый низ.

Фома отводит взгляд и сокрушенно вздыхает:

— Простые говорят мифом: «Зевс сверг Кроноса». Только мы-то не простые. И живем будь здоров. Хоть что такое «хронос», знаете?

— Так просто? — Степа не верит, смотрит Фоме в глаза.

Тася закидывает ногу на ногу и склоняет голову набок. Степа думает, что, по-хорошему, ей бы вернуться, нечего за здорово живешь сидеть, каждый клинок на счету, каждое заклинание.

— Фома, хер ты ссаный, прямо скажи: чего надо? Нет никакой Глотки, просто ругательство. Сами себе придумали, пока тысячелетиями в этих казармах да боях кисли, а теперь разводите, — она делает эмоциональный жест, пытаясь обозначить, что же они «разводят».

— Пока ты не сходишь туда-обратно и не скажешь, что Глотки нет, она есть. И никогда, — Фома подрывается со стула и, подойдя к ней вплотную, грубо хватает за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза, — никогда не кляни Глоткой своих.

Он хватает свой меч и телепортируется прочь, кажется, еще быстрее, чем пару минут назад к Тасе.

— Все там будем, — она философски пожимает плечами и телепортируется следом.

Степа остается один в плотной тишине казармы, сосредоточенно сживляя мышцу за мышцей и глядя в светлый потолок, на котором мягко переливаются неяркими оттенками светильники-облака.

Солдатские истории: Мрак

Продвигались такими буераками, что, казалось, и сами мракобесы не знали об их существовании. Остановились в холмах да канавах — не лагерь, а одно название. Костров не развели: комдив не позволял палева даже на условно-безопасных стоянках. Лидия просто растянулась на земле, укрывшись потрепанным плащом; остальные — тоже. Спасибо, колдующий отряд поставил маскировочные шатры.

«Да, работы им немало будет».

Радовало одно: они почти дошли. Передышка после длительного марша, рывок…

— К оружию!

Лидия моментально вскочила, оценила источник угрозы. Ее задача была держаться подальше, не геройствовать. Поискала глазами таких же — с рубиновыми заколками в волосах, убедилась: все они бросились врассыпную, рассеиваясь в строю, сливаясь с общей массой. Она проворно оттиснула пару бойцов, вклиниваясь ближе к краю стремительно равняющейся шеренги. Колдуны замыкали тыл, на бегу бросая в «рубиновых» дополнительный щит и заливая сверху «Благом».

Идея, честно говоря, была дерьмом. Но кто бы Лидию спрашивал. До комдива она вряд ли дослужится: Крессидий имел славу незыблемого столпа и оплота всей армии Света. Ее потолок — ротный.

«Если выживу».

Лидии относительно повезло: втиснулась она аккурат между тяжелыми мечниками и дальнобоем. Из козырей — полная разгрузка Арвона: в ночь перед маршем своими руками чаровала каждый патрон «Небесным светом». Вот только из-под кирасы умудрись достань.

Их, похоже, ждали. Ничем другим это было не объяснить. Лидия водила глазами от фланга до фланга: мракобесы брали в кольцо, и имя им — легион. Комдив взвыл: «Щитыыыыы», — так отчаянно, что почти каждый боец потерял ценный миг — припал к своей реликвии, чтобы не дрейфить. Щиты подняли с запозданием.

«Ну, дела. Крессидий. Утратил Великую Веру».

Лидия спешно одернула себя: не сомневаться, не отвлекаться. Задача была предельно четкой: следить за боем, стоять всегда спиной к колдунам, отстреливаться редкими заклинаниями, «плавать» в строю в случае прямых атак.

Она еще раз пересчитала рубины и только в своем фланге насчитала с десяток.

«Так дело не пойдет: нас всего две дюжины — надо рассеивать».

Лидия стала потихоньку кидать в меченых тонкие нити чар: достаточно, чтобы заставить обернуться. И они оборачивались. Ловили ее взгляд. Ловили ее знак: левее, правее, в другой фланг, в другую шеренгу. Да, прямое нарушение. Да, шло бы оно и ехало: она не хотела ползти одна по третьему уровню, где даже волшба толком не работает — только оружие.

«Да и с того половина чар слетит».

Воздух еще удерживали колдуны, а вот авангард дрогнул. Демонологи мракобесов на этот раз призывали не наспех, а четко, под тяжелым прикрытием, в полную мощь. Под ногами затрясло: это были тхары.

«Мерзкий рой, — теперь и Лидия приложилась к реликвии, одновременно пуская под ноги благословенную «Твердь». — Покойтесь без мира, твари».

Она почувствовала, как слетело «Благо»: колдуны направили все силы на два фронта — воздух и земля.

— Плииии! — голос Крессидия наконец пролетел привычным воодушевляющим громом.

Колдуны отпустили воздух, и во все стороны по мраку полетели снаряды и патроны, осветив проклятое место чистотой. Лидия ухмыльнулась вою мракобесов: тяжко им придется сращивать эти раны.

«Если выживут».

Долго Лидия не думала: колдуны слегка выдохнули, и она, обернувшись к одному из них, подала условный знак рукой. Пока в рядах Мрака царил хаос, шанс проскочить был велик. Колдун засомневался: приказ был — пока не возьмут спуск, но она немного прессанула и повторила. Некогда ждать, второго шанса не будет.

«Да, прямое нарушение. Да, шло бы оно и ехало».

Рядом с ней и другими мечеными соткались из воздуха их двойники, а настоящие они — Лидия прислушалась к своему телу: да, стали невидимыми. Она еще раз кинула невесомые лучики в каждого бойца своего тактического отряда и сноровисто двинула к спуску.

В редкие мгновения, когда мог отвести взгляд, Крессидий смотрел вниз: его копья, его щиты и мечи втаптывали в грязь свои же: в этой лютой резне было не до церемоний — удержаться бы.

«Позже, — пообещал он себе, — я опла́чу каждого своего бойца. А пока — копья, мечи и щиты. Не бойцы».

Почти любуясь переполохом и потерями, что нанес его стрелковый взвод, он уловил легкие абрисы, стремившиеся к спуску; пригляделся — и ужаснулся, заметив рубиновые отблески.

— Пехота, в атаку! — он скомандовал прежде, чем успел додумать мысль об этой дерзкой девчонке.

«Прикрою. Но вернется — сквозь строй пущу!»

Когда же она вышла из-под контроля? На них напали быстро, зло, слаженно: даже сам Крессидий не успел собраться, смутил своих бойцов. А Лидия поначалу исполняла приказ неукоснительно: он тратил бесценные секунды, проверяя, выискивая ее в строю.

«Моя ошибка: велел колдунам ждать ее знака, не моего».

Арьергард смог прорвать кольцо, и он тут же скомандовал:

— Волшба! «Свет»!

Колдуны бросили все оставшиеся силы, чтобы осветить поле битвы и версту окрест почти белой долгой вспышкой. Светлым только на пользу, а вот солдаты мрака едва на ногах устояли от такой чистоты. Многие и рухнули.

«Многие — замертво».

Из спуска выхлестывалось запоздалое подкрепление, и Крессидий вознес короткую бессловесную молитву за дерзкую, своевольную Лидию, которая вместо смирения и выполнения приказов импровизировала не в свою партию.

Он отдал приказ добивать: после первого залпа перевес скачками возвращался к ним, и Великая Вера дивизии прессовала солдат противника. Появилась краткая передышка: пока его мечные пары и легкие стрелки окружали оставшиеся отряды Мрака, он представил, как несколько дней спустя Лидия зайдет в свою казарму, устало повалится на ближайшую кровать и швырнет рюкзак со священной «ИХТИС» в сторону тумбы — с нее станется, ни трепета в этой девке, ни смирения, даром что светлая.

— Пленных не брать, — последний приказ Крессидий отдал шепотом, но он разнесся по всему полю, ломая волю самых стойких солдат Мрака.

Солдатские байки: Рыба

В последний день июня Лидии выпала великая честь — пост у одного из костров во время дневного бдения, коих по всем Кущам до четвертого Неба было разведено множество. Стояли парами. Антон бдел как положено: в коленопреклоненной позе, молитвенно сложив руки, смиренно опустив голову. Его губы шевелились; на самых глубоких частях псалмов срывался на шепот. Лидия стояла вольно, глядя прямо в пламя — символ великомученических смертей римских христиан в первом веке.

Солнце еще не прошло зенита, и до большой торжественной трапезы нужно было найти в голове ровно столько мыслей, чтобы не вожделеть пищи вместо смирения духа еще хотя бы полдня. А в идеале — до самой трапезы. Лидия подумала, что опуститься на колени и скорбеть о погибших, перебирая псалом за псалмом — не самая плохая идея.

«Если бы я их знала».

Антон снова громко зашептал:

— Свет мой, спасение мое; не убоюсь я ни врага, ни тьмы, ни смерти — во имя Твое…

«Воистину неофитское рвение».

Лидии дали наставление: адаптировать этого паренька в новой реальности. Дебютировал он поздно, чуть за двадцать. Жил себе, жил — и вот, пожалуйста: магия какая-то. Ни в школу его, ни среди простых не оставить — уж слишком он был категоричен.

«Инквизитор».

Дочитав псалом, Антон одарил ее неодобрительным взглядом.

— Не суди, — резко оборвала Лидия, — ты ничего не знаешь.

— Так расскажи.

Антон поднялся и посмотрел уже без осуждения. Лидия перевела взгляд на Ихтис: она висела в воздухе в полуметре над костром, и жар пламени не плавил ее, но лишь дополнял светлыми отливами плавные металлические линии.

— Прими как факт: в жизни всякое бывает, — она еще раз скользнула глазами по парню: совсем еще мальчишка. — Нужно уметь уважать это.

Откровенничать настроения не было. Да и когда оно было-то? За десять лет службы она так и не подружилась ни с кем. Многие солдаты делились сокровенным, поддерживали друг друга, подпитывали Великую Веру. А Лидия… строила карьеру. Старший сержант — это хорошо и быстро.

Антон не отворачивался: ждал рассказа. Лидия машинально подбросила в костер пару веточек.

— Ты знаешь, что случилось в этот день?

Антон кивнул. Да и как не знать, в самом деле: первоосновы рассказывают в самом начале погружения.

— А что ты знаешь о «рыбах»? — она указала на символ над костром.

— Древний символ христианства, знак переклички своих.

Лидия с удовлетворением отметила, что парень не шпарит по заученному и, хоть не копает глубоко, говорит осмысленно.

«Может, и заберу в свой отряд».

— Их вообще немало. Но есть и особенные, настоящие артефакты.

Глаза Антона зажглись искренним интересом, но он тут же потупился. Лидия усмехнулась: все страхи новичка были в этом неловком жесте.

— Те, тринадцать?

Лидия кивнула: они самые. Одна — Христу, остальные — Апостолам.

«Только они этого уже не увидели».

— Да. Древние «ИХТИС».

— Так они же все древние? Две тысячи лет прошло, а?

Она задумалась, как объяснить разницу между древностью и Древнестью.

«Да никак. Сам поймет. Наверное».

— А зачем солдаты Мрака крадут их у нас? — наивный вопрос Антона вызвал горькую усмешку. — Им-то с них что?

Что-что… Лидия хотела сказать: никому с них ничего. Но за такую ересь ее в Фонтан на седьмом Небе отправят. Она многозначительно протянула в надежде на природную сообразительность парня:

— Артефакты…

Антон помолчал, обдумывая услышанное; вновь опустился на колени и зашептал псалмы. Лидия вернулась взглядом к пламени, будто оно могло дать ответ на невысказанный вопрос.

Солдатские истории: Минута молчания

Огни уже погасили, и Тадеуш прикрыл глаза — все равно ничего не видать, так и толку. На Большой площади яблоку негде было упасть: все хотели послушать речь Великого Магистра и посмотреть на правосудие.

— Солдаты Мрака! — начал речь Великий Магистр, — Служители!

Голос, усиленный «Хъусынад», летел далеко, гораздо дальше самой площади. Тадеуш слушал внимательно, ощущая каждое слово, каждый звук всем телом.

— В эту знаменательную ночь, когда Чернобог окончательно берет верх над Белобогом, мы традиционно начинаем двухнедельные пиры.

Столы накрывались богато во всех районах, и Тадеуш бы ни за что не пошел на Большую — не любил он толпу, — но этот год стал исключением.

— От лица всего мира Мрака я благодарю каждого из вас за верность своему делу и вклад в общее благополучие.

В мыслях Тадеуша цепочкой пролетели вспышки воспоминаний — вот он уходит от мощного взрыва, вот пьет из какого-то ручья воду с кровянистым привкусом, а вот — ползет в высокой траве в Райских Кущах, чтобы добраться до хранилища. Он делал все, что было в его силах.

— Я благодарю адвокатов за обилие сделок, ревизоров за бесперебойное и качественное снабжение, бойцов за доблесть и отвагу, исследователей за инновации в синергии волшбы и технологий.

Тадеуш подумал, что год и правда был неплох. Простые вовсю развивали паровые машины, которые и сами по себе казались каким-то чудом. И когда старшина принимал первую партию новомодного оружия, Тадеуш ждал с нетерпением ребенка перед фейерверком, когда уже можно будет опробовать на полигоне.

— Сейчас, в этот самый момент, выразим же уважение друг другу и почтим всех павших минутой молчания.

В темноте пронесся шорох от склонившихся в едином порыве голов. Тадеуш дышал едва слышно, чтобы никому не мешать, и вспоминал всех, кто был рядом в этом году. Тех, кто пойдет с ним в «завтра», и тех, кто навсегда останется в этом, почти ушедшем году.

«Как Эрик».

Дали традиционный Карачун-свет: черно-багровые, едва светящиеся струйки зазмеились по-над головами толпы, слегка рассеивая плотность мрака, позволяя видеть тех, кто рядом. Минута молчания завершилась, и по телу Тадеуша пробежал озноб.

— Однако, не все было гладко: мы не раз терпели поражения в боях, мы потеряли контроль над несколькими значимыми артефактами; и с особенным прискорбием я сообщаю о тех, кто вместо честной службы совершал преступления.

Додали света над эшафотом, и Тадеуш вглядывался в солдат, совершивших в этом году самые мрачные, самые тяжкие преступления. На эшафоте было всего три фигуры.

— Эльвинг Ларсдоттир, — начала глашатая, и от ее звонкого, хрустального голоса Тадеуша снова пробрал озноб. — Измена. Покушение на Великого Магистра Ногая.

Эльвинг стояла прямо, и даже за сотню метров, не видя ее лица, Тадеуш чувствовал: она раскаивается только в одном, в своей неудаче. Несломленная, гордая, готовая ко всему.

— Приговор, — продолжила тем временем глашатая, — изгнание в средний мир; в неснимаемых браслетах из композита манаблока.

Пока исполнитель подходил к изменщице, чтобы преломить ее меч, Тадеуш перевел взгляд на второго преступника. Эрик был одет в обыкновенный костюм, а его волосы не были забраны в привычный хвост. Тадеуш не желал ему участи Эльвинг — лишиться неисчерпаемого долголетия еще куда ни шло, но манаблоки… В них не просто нельзя колдовать — в них любая попытка волшбы становится истязанием, заставляя невыпущенную магию въедаться в плоть и кровь жгучим ядом.

— Эрик Терульдсон, — Тадеуш думал, что был готов услышать имя друга, но ошибся: ноги подкосились, и он устоял только благодаря плотной толпе. — Измена. Выдача разведке Света сведений о местоположении и охране Серпа Последнего Дня.

Тадеуш совсем по-простецки поднял глаза к невидимому небу и молился:

«Пошли ему смерть, пусть будет смерть, пожалуйста, пусть будет смерть».

— Приговор: однозарядный амулет-портал на десятый уровень.

Тадеуш закрыл глаза. Он знал: исполнитель сейчас точно так же преломит меч Эрика, а затем перекинет через его голову тонкую серебряную цепочку с амулетом.

Он заставил себя открыть глаза. Не время трусить: он видит Эрика в последний раз. Десятый уровень — это Глотка. Оттуда не возвращаются. Тадеуш мысленно протянул руку к эшафоту, едва ощутимо касаясь виска Эрика. Тот почувствовал. Дернул головой. Поймал взгляд в сотне метров от себя. И только после этого медленно поднес руку к амулету. Уже накрыв его ладонью, Эрик медленно кивнул, и лишь потом сжал кулак, телепортируясь в неизвестность.

Солдатские истории: Тася

Тася тащила вусмерть пьяную Аглаю. Та брыкалась, мычала, пару раз заехала Тасе под ребра. Как она напилась? Ах, да: Федор предупреждал. Эта старая сука на Карачун-Колядах бухает как не в себя сколько он ее помнит. А началось это и вовсе до него.

Аглая в очередной раз дернулась.

— Хорош, зараза, — Тася рыкнула, понимая всю бесполезность диалога. — Еще раз рыпнешься — тут и брошу.

Фома еще сказал: обычно они позволяли ей спать прямо на столе, где срубило. Они-то праздновали, а не поминали. Ну а ходить туда-сюда за просто так, чтоб кому-то одной было мягко спать, никто не хотел — и так сойдет. Аглая и не злилась. Просыпалась — и снова к кубку.

«И так все две недели, м-мать».

Тася не любила полуночничать. Пирушки — те любила. Но не засиживалась. Всегда уходила слегка навеселе чуть за полночь.

— А то моя карета в тыкву превратится, — отшучивалась под всеобщий хохот.

Даром, что кареты никакой и не было. До Мрака у нее вообще ничего не было: съемный угол в ссаном клоповнике, да зарплата в полторы минималки.

Тася с усилием отогнала непрошенные воспоминания: не хватало еще настроение себе портить, хорошо ведь сегодня посидели. И любимой текилы было — пей не хочу, и не казнили почти никого.

— Да свет меня дернул жалеть тебя, а! — не сдержалась она на очередной выбрык Аглаи. — Ну ничего, почти дошли, сейчас в кровать тебя брошу и выдохну.

Аглая опять помычала.

Тася усмехнулась. Вспомнила свой прошлый Новый Год. Не тут. Там. Елки, гирлянды, огни, суматоха в сувенирных, толпа в продуктовых, перепалки в изнурительных очередях и ее последние семьсот рублей. Как раз на баночку икры. До зарплаты — вечность. На кредитке — ноль. И как назло! Проворная домохозяйка выгребает из холодильника все остатки в свою тележку.

Тася тогда расплакалась от обиды. Правда, наутро, вдоволь нагулявшись по бесплатному морозу, обмениваясь «новым счастьем» с совершенно незнакомыми людьми, она даже была рада, что у нее до зарплаты целых семьсот рублей.

Тася потрясла головой, выметая этот сор из памяти; перехватила свою норовистую ношу поудобнее. Еще половина квартала — и родная казарма.

Не пролежав и получаса, Аглая бормочет уже узнаваемо:

— Вина…

— Какая еще вина, спи давай, — Тася сидит слишком удобно, чтобы вставать: закинув ноги на стол, покуривая неторопливо.

— Дура, — Аглая вдруг садится на кровати и абсолютно трезвыми глазами смотрит на Тасю. — Налей, говорю.

— Дура, — Тася соглашается спокойно, — умная бросила б тебя спать хлебалом в салате.

— Дура и сквернословка, — отмахивается та. — Таисья Фоминична внебрачная.

Тася заливается искренним смехом:

— Советы бывалой алкоголички подвезли?

— Ну, беспутная, — Аглая рывком встает, будто и не пила вовсе, — продать бы тебя Свету, а.

Тася не успевает увернуться от беззлобного подзатыльника — не удар, а так, огладила шутливо. Аглая досадливо морщится и сбрасывает Тасины ноги со стола. Призывает влажный ветерок, очищает столешницу; придирчиво осматривает кружки, стаканы, бокалы. На всякий случай проходится чистящим заклинаниям и по ним. Останавливает взгляд на кубке их ротного.

— А что, — безразлично тянет Тася — лишь бы не молчать, — Война всегда на Большой площади празднует?

— Раз в сто лет, — так же безразлично отвечает Аглая.

Немного помедлив, она наливает в этот кубок игристого. Поднимает, как за здравие. Тася любуется темным, почти черным нефритом, из которого выточен кубок. Аглая, кажется, занимается тем же самым: вглядывается в едва различимые жилки. Молчание душит Тасю, и она вновь подает голос:

— Ну что ты там, вязь руническую ищешь?

Аглая на удивление кивает, садится рядом.

— Вот, смотри: эти змейки складываются в каллиграфическую, почти идеальную «Т».

Тася смотрит, обводит указанный квадратик пальцем — нефрит холодный, гладкий, чувствуется шелком по коже.

— А вот тут, — Аглая протягивает от узора тонкую магическую ниточку ровно по диаметру чаши, — жилки складываются точь-в-точь в скандинавскую эйваз.

Тася обводит и эйваз: чуть вверх, и резким горизонтальным зигзагом вниз. Аглая забирает кубок и осушает его до дна — быстро и жадно.

— Опять нажрешься?

Аглая очищает и ставит кубок и телепортируется.

«К нашим», — думает Тася, снова закидывает ноги на стол.

Какое-то время она крутит в голове мысль о телепортации: мерзкая штука, и не хочешь — тошнит через раз. А уж настолько упившейся... Но тишина делает свое дело, и Тася вспоминает свой первый и последний передоз. Галлюциноз был мощный: Ад, Рай, демоны, доспехи, звуки пирушек где-то вдали и она, сидящая в тишине темной казармы, задрав ноги на стол и неспешно покуривая.

Тася задирает рукав водолазки и тушит окурок на внутренней стороне предплечья, аккурат между бледными полосками вен. Ожог заставляет ее сжать челюсти плотно, до еще одной точки боли.

Ничего не меняется.