Повести о главном

Глава 1

Резкий, как росчерк шпаги, как молния в ночном небе, запах свежезаваренного кофе проник в спальню, которая также служила хозяину дома и мастерской.

Этот горьковатый наглец, дай ему волю забрался бы в каждую комнату дома, но остальные двери были закрыты.

Хозяин дома и не помнил даже когда в последний раз открывал многие из них. В том уже слишком много лет не было нужды.

Половица скрипнула.

Половица в этом месте всегда скрипела.

В одной из закрытых комнат была её сестра, скрипевшая также возмущённо, когда хозяин дома наступал на неё, но сестра молчала так долго, что возможно уже и забыла, как скрипела когда-то.

Чашка с кофе перекочевала из кухни на рабочий стол.

Следом хозяин дома сходил и за кантуччи, обойдя в этот раз скрипучую половицу.

Печенье на вид было такое твёрдое, что его могло быть принято за обломок штукатурки.

Можно было попить кофе и на кухне.

Надо было бы попить на кухне, но он не любил пить кофе там, где стоял тот большой пустой стол.

Здесь же жили его творения, те, из них, которые он ещё не успел выпустить в мир, что начинался за порогом дома.

На поверхности стола виднелись следы его предыдущих трапез: крошки, высохшие пятна кофе и вина. Некоторые позволяли себе забираться даже на бумаги, многие из которых ждали своего часа так давно, что и сам их владелец начинал сомневался в их надобности.

Сомневался, но не выбрасывал.

Хозяин дома сделал глоток кофе.

Маленький.

С трудом откусил, разбрасывая крошки, кусок кантуччи.

Вновь сделал глоток.

Теперь можно было и продолжить работу – осталось совсем немного.

- Ты – Lupo. Волк. – произнёс хозяин дома, и в пустых глазах существа начала зарождаться осмысленность. – Твоя судьба – быть тенью между деревьями. Бояться огня человеческих костров, и выть на луну, потому что в ней ты будешь видеть отражение себя, своего одиночества. Тоска и ярость – суть твоя. Ты и твои братья будете сбиваться в стаи, чтобы унять эту тоску, а ярость вы направите на то чтобы очищать лес он тех, кто слабостью и глупостью своей может гибель ему принести.

Он провёл рукой по серой шерсти Волка.

Волк оскалился.

Потом открыл дверь.

Свежий ветер ворвался в дом.

Волк понюхал воздух, и его жёлтые глаза загорелись теми самыми тоской и яростью, что были вложены в него.

Беззвучно, как и подобает тени, он прыгнул в раскрытые ладошки мальчишки, что ждал его.

Дверь закрылась.

Хозяин вернулся к кофе.

Не спеша отпил немного, слушая, как откуда-то доносится протяжный волчий вой и счастливый мальчишечий смех.

Теперь наступала пора выпускать и брата волка.

- Ты – Cane. Пёс. Ты – брат и родич Волка. Твоя судьба – найти руку, которая будет гладить тебя по голове. Греться у чужого очага и охранять чужой сон, как свой. Твоё сердце будет биться в такт шагам того, кого ты выберешь. Верность – суть твоя.

Он почесал Пёс за ухом, там, где шерсть была особенно мягкой.

Открыл дверь.

Пёс долго стоял на пороге и пошёл лишь когда хозяин дома подтолкнул его к мальчишке, что, опустившись на корточки, принялся трепать мордашку своего друга.

Дверь закрылась.

Хозяин дома вернулся к недопитому кофе и недоеденному печенью.

Кофе успел остыть.

Хозяин подошёл к окну.

Посмотрел на улицу.

Солнце наполняло город своим густым, медовым светом.

Улица дышала жаром и жизнью.

По мостовой пробежал мальчишка.

Тот самый.

Волк бежал рядом – серая тень, то исчезавшая в проулке, то выныривавшая у самых ног.

Пёс нёс в зубах какую-то тряпку, и мальчишка хохотал, пытаясь отнять.

Две старухи в чёрном сидели на стульях у стены.

Одна перебирала чётки.

Другая лущила бобы.

На крыше над ними сидели Colombi, Голуби, о чём-то негромко ворковали.

В тени стоял, почти дремая Asinello, Ослик.

Хозяин вздохнул.

Прислушался к миру за окном и вернулся к рабочему столу.

Порылся в бумагах.

Нашёл гордость. Много.

Извлёк из запасов хитрость.

Независимости и наглости при такой гордости и не могло быть мало.

Насыпал и много чего ещё из разных текстов.

Прибавил пушистые лапки и милые ушки.

Хвост.

Как без хвоста?

Хвост – это основа основ.

Большой пушистый.

- Ты – Micina. Кошка. Твоя судьба… - создание не стало дослушивать, мяукнуло и пошло к двери.

Не к той, что вела наружу, к одной из закрытых дверей внутри дома.

- Глупое создание, выход не там. – сказал Кошке её творец и отворил правильную дверь.

Но та дверь не интересовала Кошку.

Кошка хотела знать, что за выбранной ей дверью.

Пришлось открыть – слишком настырно скребла она её своими когтями и слишком призывно мяукала.

Побродив на открытой комнате, Кошка улеглась на диване и уснула.

Хозяин думал выгнать наглое создание на улицу.

Передумал – всё же сам её такой и создал.

Поспит да там сама на улицу попросится, на свободу.

Стоило хозяину вернуться к рабочему столу, как Кошка уже скреблась в другую комнату.

Пришлось открыть и её.

Затем ещё.

И так вскоре были открыты все двери в доме, и Кошка стала бродить по ним с видом хозяйки, мешать работе, играться с материалами.

Иногда Кошка забиралась на подоконник – посмотреть на мир, что был за окном.

О чём тогда думала кошка было неведомо, но даже когда открывалась дверь на свободу, когда хозяин дома выпускал новое своё творение в мир, даже тогда Кошка выходила из дома лишь на пару шагов, смотрела на мир и возвращалась в обратно.

Так и живёт с тех пор та Кошка в доме вместе со старый игрушечником Maestro di Dio.

Глава 2

Мир умирал.

Тихо.

Молча.

Как умирает неумолимо, молча, фреска, с которой солнце выжигает весь цвет. Неспособная ответить ветру, что вырывает из неё целые куски, бросает вниз их, в песок.

И так год за годом.

Век за веком.

Пока от былой красоты, величия былого не остались лишь осколки, и картины старой не разглядеть, не понять замысел творца, что во фреску он вложил.

Мария стояла на краю, и её мир был разделён надвое.

Справа – paese. Старый, каменный, с узкими улицами.

Когда-то дома там были цвета охры, терракоты, выгоревшей умбры.

Теперь – как выбеленные кости. Цвета, жизни почти не осталось.

Слева – La Calce, что даже хуже этого бесцветья. Стена, с которой содрали фреску, оставив только шершавую поверхность.

Но самое важное разделение проходило внутри неё самой.

Правая сторона её лица была маской из стянутой, мёртвой кожи – шрам от виска до подбородка, памятник тому дню, когда La Calce лизнуло их уютный мирок, их paese и утащила с собой кусок её плоти, её прошлого, и её сына.

С той поры весь мир Марии теперь помещался в её левом глазу.

И глаз тот был карим – тёплым, глубоким, как старая кора дерева.

Этим единственным глазом она впитывала остатки мира. Им она помнила цвет волос своего мальчика – не просто «светлые», а цвет мёда, залитого солнцем на сосновой доске. Им она сейчас смотрела на прощание.

Донато, бывший учителем географии и занявший должность картографа, в их небольшом отряде, стоял чуть в стороне, сверяя что-то в своих записях, картах. Его пальцы, тонкие и нервные, дрожали. Не от страха. От предвкушения. Он хотел отправиться уже с прошлой группой, но на должность картографа тогда заявился более молодой и крепкий Ренато, сын Амелии, - не хотел позволять брату без него уходить.

Лука – резкий, дерзкий, молодой. Он, как и Мария, как и старший, отвечал за военную мощь отряда.

Было ещё несколько добровольцев.

Мария не запомнила их имён. Когда-то ей было бы за это стыдно.

Когда-то.

Не теперь.

Их провожали не как героев.

Среди них не было героев.

Их провожали как провожают родных в последний путь – тихо, без слёз, с мрачной торжественностью.

Горстка людей, что оставляет свои имена на стене собора, среди имён других, что ушли до них и не вернулись.

Горстка людей, которые подобно старой оливе, цепляются за жизнь даже когда всё вокруг мертво, и песок, и солнце, и нет надежды никакой.

Они просто не знали, не научились, – как это сдаваться.

Принесли цветы.

Бумажные.

Не для того, чтобы дать в руки.

Чтобы оставить на границе.

Среди них – один, от которого у Марии сжалось всё внутри.

Сложенный из жёлтой бумаги, той самой, на которой её сын когда-то учился выводить буквы. Мальчишка, сложивший его, уже не помнил, как выглядят настоящие лепестки. Он сложил цветок из памяти о памяти. И этот жалкий, несуразный клочок был самым красивым и самым страшным, что она видела за последние годы.

Краем своего карего глаза она заметила движение.

К ней, неторопливо, подошла старая Амелия, потерявшая обоих сыновей в предыдущем походе.

Она не взяла Марию за руку.

Она подняла свою руку и на секунду, легче дуновения, прикоснулась кончиками пальцев к её шраму. Не к живому глазу – к мёртвой, изуродованной ткани.

- Пусть тебе повезёт больше, чем им. – прошептала Амелии, и её голос звучал как шелест сухих листьев.

Благословение?

Мария больше подобное не верила.

Старший отряда, человек с лицом, на котором усталость вытеснила все другие эмоции, махнул рукой.

- Вперёд.

Мария сделала шаг.

Не было хруста, не было звука.

Звуки paese не оборвались. Они затихли, запутавшись в белой вате.

Только ветер злей стал.

Только солнце стало беспощадней.

Мария не оглянулась.

Она шла, и её шаги оставляли следы на белом грунте.

Новые следы среди множества уходящих в даль.

Звук шагов был странный неправильный.

- Здесь нет эха.

- Это самое простое из того, чего тут нет, ragazzo. – буркнул в ответ Луке Донато и остановился чтобы сделать какую-то пометку в журнале.

Потом нанёс пометку рядом со множеством аналогичных.

Пока их маршрут совпадал с маршрутами большинства групп, что были до них, и можно было не беспокоиться о припасах и ночлеге – впереди их ждал базовый лагерь. На их маршруте он было всего один. А после Донато должен был повести их по маршруту семьдесят первой группы, а там отклониться и от него.

На вопросы о том, с какой вероятностью именно их группа найдет ответ на то, что же происходит, старый картограф отвечал одно и тоже.

И этот длинный, витиеватый ответ сводился к тому, что Донато не знал.

Никто не знал.

Они могли либо просто ждать пока исковерканный осколок их мира погибнет окончательно, либо попробовать найти что-то что спасёт если не их мир, то хоть бы людей, его населяющих.

Свет надежды вёл их.

Даже не сам свет – тусклый отблеск огонька маленькой спички на грязной стене зимнего переулка.

Остатки зданий, иногда попадавшиеся на пути, и пока ещё служившие хоть какими-то ориентирами, напоминали скорее скелеты, черновые наброски самих себя.

С годами от них оставалось всё меньше, и приходилось ориентироваться на знаки, оставленные другими группами, с которыми всегда так долго и так тщательно сверятся, а потом ещё более тщательно, повторно сверяется Донато.

Кто-то заплакал, обнаружив, что уже не может различить в окружающей их белизне тот клочок, откуда они родом.

Всегда находился тот, кто плакал.

И всегда находился тот или та, кто пытался его утешить.

Донато оглянулся.

Мария даже не посмотрела в сторону плачущих.

Плакали двое.

Девушки.

Мануэлла и Ана.

У Мануэллы Донато преподавал когда-то. Она плакала беззвучно, лишь дергались плечи.

Мария, что прошла рядом, не удостоила этих двоих даже взглядом.

Лука обернулся, но тоже ничего предпринимать не стал.

Донато скользнул взглядом по остальным.

Надежды на помощь не было.

Вздохнув, старый картограф пошёл к девушкам.

Когда они наконец добрались до базового лагеря, люди повеселели.

Немного.

Всё же хоть что-то живое, человеческое в этом чуждом им мире.

Лука против воли тоже начал улыбаться.

Утром, когда отряд собирался продолжить путь, недосчитались Мануэллы и Аны.

Свежая цепочка следов бежала обратно, туда где в белизне была затеряна paese.

- Если ещё кто хочет обратно – никого не держу. – буркнул старший.

Больше никто не хотел.

Отряд продолжил свой путь.

Когда они наткнулись на остатки семьдесят первых, Мария лишь поправила на плече винтовку.

Не все искали в La Calce спасение.

Многие убивали.

Из отчаяния, из страха, из чего-то ещё… не важно.

Убивали.

Убийцы уже далеко – семьдесят первая шла перед ними с отрывом в декаду.

- Merda! – ругнулся Лука, зачем-то снимая винтовку с плеча.

- А вам никто и не обещал лёгкую прогулку, ragazzo. – бросил Донато и пошёл к телам. – Если хотите – вы ещё можете вернуться, может, даже дам успеете догнать. Некоторые люди оказываются очень быстры, когда дело касается дам.

- Вы говорите на основе личного опыта, vecchio, или в книжках каких своих прочитали?

- Зависть – один из смертных грехов, ragazzo.

Лука собрался что-то хлёсткое сказать в ответ, но был оборвал старшим:

- Проявите уважение к нашим товарищам, помолчите.

После того как Донато изучил то, что осталось от записей и карт семьдесят первых, он долго зарисовал направление следов убийц, потом ещё дольше что-то рассчитывал сверял со своими старыми расчётами.

И только после начал спорит со старшим, утверждая, что нужно не возвращаться, а двигаться по измененному маршруту.

Старика мало волновало то, что по инструкции полагалось вернуться в базовый лагерь и оставить там запись об обнаружении враждебно настроенных людей.

Paese должна была получить знание, чтобы строить маршруты уже с учётом этой информации.

Paese не волновала Донатоа.

Старого картографа волновало, что его расчёты оказались верны и нуждались лишь в корректировке.

И он её получил.

- Упрямый осёл! – вспылил Донато, понимая, что старшего не убедить.

- Безумный дурак. – рыкнул тот в ответ.

Но старик и не подумал умолкать.

Кого иного за такие слова следовало бы хорошо поколотить.

Кто иной и поколотил бы старика, не сделав скидки на седины, но не старший.

- Если ты так хочешь продолжить путь – сам и иди, а мы – возвращаемся. – дождавшись, когда старик выдохнется, сказал старший.

- Чёрт с вами. – махнул рукой Донато. – Сам пойду, я не в том возрасте, чтобы ждать ещё дольше.

- Но свои карты отдашь. Мы должны знать координаты.

- Свои?.. Свои не отдам. На картах семьдесят первых всё обозначу.

Перенос координат не занял много времени, и старый картограф, даже ничего не сказав на прощание, пошёл в одному ему известном направлении.

Мария пошла следом.

Пошёл и Лука.

- Pazzi! – ругнулся старший, и остатки отряда пошли обратно по своим же следам.

«Мария, эта упрямая…» - Лука оборвал себя, чтобы не оскорбить женщину.

Даже в мыслях.

Оскорблять женщину, даже в мыслях, тем более в мыслях – дело низкое. Лука не мог себе позволить опуститься до такой низости.

Только не Лука.

Следы.

Каждый забирал с собой частичку цвета, постепенно обращая сапоги в непригодную для ходьбы несуразицу.

Чтобы хоть немного снизить износ Донато, придерживаясь выбранного направления всё же старался выбирать участки где La Calce было не таким острым, жадным.

Первая смена обуви прошла незадолго до того, как на них с оглушительными криками напала группа каких-то дикарей вооружённый копьями с огромными лезвиями.

Лука продемонстрировал отменное владение винтовкой.

Мастерство Марии осталось вне конкуренции.

Одного дикаря оставили в живых – старому картографу требовалась информация для корректировки маршрута.

Ничего больше старику не требовалось.

Тланештли был огорчён.

Глупые-глупые дикари убили своей странной магией всех его друзей.

Убили во время приветственного танца.

Глупые-глупые дикари, не знающие о том, что людей надо приветствовать, восхваляя Тлоке Науаке, Владыку Близкого и Далёкого, Того, кто рядом и везде, чья плоть и есть весь мир окружающий.

Дикари не умели даже говорить – из их ртов вырывались звуки будто рот говоривших был залит патокой или языки распухли и отказывались слушаться своих хозяев.

Тланештли пытался объяснить этим глупым-глупым дикарям, что те помешали его великой миссии и теперь весь мир может погибнуть.

Тланештли рисовал им, как детям, на картинках рассказывая историю мира, и свою великую миссию.

Рисовал мир таким, каким его создал Тлоке Науак.

Рисовал пять прекрасных лун на небосводе.

Рисовал людей.

Рисовал счастливые улыбки на лицах.

Стирал луны, стирал людей, рассказывая о Тлакатеколотль, злом колдуне, что пришёл уничтожить всё созданное Тлоке Науаке.

Самый старый из глупых-глупых дикарей, что носит блестящие стекляшки на лице, показывал рисунки.

Рисунки были неправильные.

Много линий.

Все неправильные.

Глупый-глупый дикарь со стёклышками на лице думал, что к Тлакатеколотль его могут привести эти линии.

Глупый-глупый дикарь ничего не смыслил в жизни.

Махал руками, как мелкая обезьянка, что-то клёкотал.

Этот глупый-глупый дикарь был забавным.

Страшная женщина-шаман и её ученик не были забавными.

Они не нравились Тланештли.

Тланештли грустил, когда смотрел на них – вспоминал смерть друзей.

А ещё Тланештли боялся этой страшной женщины-шамана.

Таких, мёртвых внутри, у них изгоняли из племени, чтобы смертью, что носят у себя внутри они не заразили других, чтобы не сделались они страшнее Тлакатеколотль.

Мария постоянно ловила на себе взгляд Луки.

Попадаясь, парень спешил отвести глаза.

Это походило на какую-то странную игру, правил которых Мария не знала.

И не хотела знать.

Ей просто было жаль парня.

Хороший в общем-то парень вырос.

Безотцовщина.

Палма, его мать, в могилу унесла тайну об отце мальчишки.

Говорили всякое. Иногда упоминали даже старого картографа.

Мария слухам не верила.

Слухи часто лгали.

Лука приостановился, чтобы взъерошить копну своих золотых волос, вновь задержал взгляд на Мария. Вновь поспешно отвёл, когда понял – заметила.

Таким мог бы вырасти её сын, если бы La Calce не забрала его в тот день.

Также радовал бы её своей золотой шевелюрой.

Смотрел бы такими же карими, как и у матери глазами.

Лука заметил за собой, что начинает злиться.

Но Лука даже не смог чётко сформулировать, на что он злился.

Сам на себя?

На старика Донато? Который полностью отдался своей последней страсти – поиску – и, если воспринимал кого-то, так это спасённого им дикаря. Правда, не было видно, что они понимали друг друга, скорее они просто двигались к одной цели.

На этого дикаря? Только благодаря ему они были живы, ведь тот каким-то свои, звериным, чутьём находил, почти сгинувших в La Calce, порой причудливых, неведомых, в которых они пополняли запасы еды и питья, латали чем было обувь, одежду.

На Марию?.. на Марию Лука не мог злиться… она была в своём праве… она и так ждала долго. Дольше, чем можно было представить. Она и сейчас ждёт. Только чего? Он ведь ей не сможет помешать, когда Мария наконец решит убить Донато, виновного в гибели её сына.

Но если Лука не сможет её остановить, то зачем он вообще пошёл следом?

Зачем?

Что бы что?

Как убедить мать, потерявшую ребёнка, что случившееся с её сыном – просто стечение обстоятельств?

Тогда ведь не их paese потеряла не только её сына.

Они потеряли всех, кто был в старой школе, всех, кто ждал, когда придёт их Донато, и начнёт рассказывать о мире до La Calce, начнёт показывать картины и карты давно пропавших мест, рассказывать о мире, которого уже нет.

Люди приняли это. И не винили Донато.

Они понимали.

Мария не приняла.

Не простила.

Лука видел, как она смотрела на старика своим карим глазом.

И это взгляд его пугал.

Когда испуг проходил, Лука начинал злиться на себя.

За трусость.

Он – мужчина.

Он не должен бояться.

Тем более женщин.

Но он боялся.

Боялся, но шёл следом за Марией и старым Донатом, единственным кого Лука мог назвать своим отцом.

Фреска гибла.

Для того чтобы поддержать порядок хотя бы в родном мире приходилось идти на жертвы.

Человек срезал куски фрески в одном месте и прилаживал их там, где когда-то был его дом.

Давно.

Он понимал, что делает тоже самое, за что им был убит владелец этой башни.

Но разве был иной путь?

Был ли он в этом мире, покинутом его творцом?

Человек губил чужие миры, губил чтобы хоть немного продлить агонию собственного мира, которые верно и забыл уже его.

Он был труслив и слишком слаб, чтобы найти в себе силы и остановиться самому.

Человек не мог.

Не после всего, что было сделано.

Не после всех этих жертв.

Остановиться значило предать.

Признать, что всё это не имела смысла.

Длить, длить агонию, наблюдая за тем, как всё новые куски меркнут и рассыпаются.

Находить ещё живые участки, срезать, пытаться приладить к тому, о котором он заботился. Отчего этот кусок фрески больше походил на мозаику – слишком много разных кусочков, слишком разных было собрано в нём.

Вон школа с большим участком земли – он её нашёл не так давно. Эта школа послужила хорошей заменой той, в которой он сам когда-то учился, и которая уже померкла, ставь лишь тенью самой себя.

А вот тот мост он взял в самом углу. Там даже людей не было. Он там уже никому и не нужен был.

Голубую лазурь воды он черпал совсем рядом. Её пока хватало. Людей там уже не было. Уже не было.

Кошка, мяукала недовольно, наблюдая за происходящим.

Человеку было не до её жалоб – он спасал свой мир.

Тланештли заплакал, увидев, что Тлакатеколотль сделал с телом Тлоке Науаке, сделал с некогда прекрасной фреской мира.

А рядом с плачущим Тланештли лежал Тлакатеколотль, так и не успев воспользоваться своей магией – магия страшной женщины-шамана оказалась сильнее.

Донато сидел рядом с дикарём.

Сил подняться у старого картографа не было.

Да и не было в том нужды.

Ответы – вот они.

Истина – вот она.

Фреска.

Лука несколько раз силился что-то сказать, но умолкал.

Любые слова были слишком мелкими и незначительными в сравнении с происходящим.

Он посмотрел на Марию, как будто бы она могла сказать, что дальше.

Что дальше?

Вот она – Фреска их мира.

Осыпается, гибнет, но красок ещё хватает, ещё можно попробовать спасти их родину, их paese.

Вот та школа прямо как та, что была у них – её надо в первую очередь забрать.

Вон те поля. Тоже забрать.

И вон то.

И вон то.

И то.

Их paese будет жить.

Лука почувствовал, как губы его начинают кривиться в улыбке.

Кошка.

Выскользнула из какого-то угла.

Оглядела всех, жалобно стала мяукать, надеясь, что будет услышана хоть в этот раз.

Скрылась вновь.

- Я покажу как надо. - остановила Марии руку паренька, уже готового снять прекрасные луга, полные цветов.

И коснулась Фрески.

И под мягкими движениями пальцев там, где только что властвовала La Calce, рождались новые миры, новые краски.

Сглаживались трещины, забываясь, исчезая.

Ветер вновь становился тем беззаботным юнцом, что был рождён, когда Тлоке Науак вошёл в Фреску, став частью его став тем миром, который они все считали своим домом.

На рассвете башню покинули трое.

Отец и сын, которых ждала длинная дорога домой.

И дикарь, который нёс в себе историю о том, что Тлоке Науак живёт в каждом, нужно просто найти смелость его разглядеть.

А где-то мальчишка с золотыми волосами бежал на встречу матери с охапкой полевых цветов.

Радость и любовь сияли в её карих глазах.

Глава 3

Легко на тот свет попасть – каждому живущему дорога та открыта.

Невозможно выйти.

Стоит на выходе крепость.

Скучают, бездельничают diavoletti, что раньше выход сторожили, крепостью той теперь закрытый.

Одно развлечение только и есть у них, начальством дозволенное: небылицы слушать от желающий свет солнца вновь увидеть; как есть лишь один путь к тому солнцу – чтоб не поверили diavoletti небылице, ославили рассказавшего её вруном.

Музыкант один заявился к ним.

С гитарой.

Одет прилично.

Чуть пузат, но в годах его – то уже не страшно.

Diavoletti видели таких довольно, осмеяли сразу, ожидая долгой песни, истории о принцессах и принцах, о драконах и прочих чудесах, а музыкант им говорит:

- Diavoletti, спустился я к вам за любимою своей, за Бьянкой, а нет её, сбежала, видно. Теперь вот нет и мне смысла тут быть, отворяйте мне ворота, да выпускайте побыстрее.

- Как сбежала? Такого не бывало. Это всё – враньё. – последовал ответ, и тут же язык один из diavoletti прикусил, да поздно, за что подзатыльник тут же получил.

- Враньё – вы говорите? Так?

Помолчали diavoletti, а ведь правило всё ж надо соблюдать.

- Твоя взяла.

Открылись ворота, к жизни, к свету.

Махнул рукой он и пошёл.

Вышел на поверхность, жилетку расстегнул, выпустил украденную им душу.

- Что смотришь на меня ты, Бьянка, недовольно? Домой вернёмся, там покормлю, а пока – увы. – развёл руками музыкант и огладил он кошку.

Та заурчала и глаза закрыла, позволив на руки себя взять.