Повесть о трёх головах

Суженый

Пламя свечи отражалось в двух зеркалах, сотворяя анфиладу огней, причудливую и пугающую. Василиса, с трудом поборов страх, шёпотом произнесла слова заклинания: «Суженый-ряженый, приди ко мне ужинать». Прошептала, облизала пересохшие губы, вглядываясь в отражение. Ничего. Только цепочка мерцающих огоньков в зазеркальной мгле. Только вой волков в лесу да мертвенное сияние луны, пробивающееся сквозь клочья тяжёлых снеговых туч.

Василиса снова повторила магическую фразу, неотрывно глядя в зеркало. И в это мгновение большие часы в главном зале дворца пробили полночь. Огонь свечи резко всколыхнулся, на мгновение ярко осветив начавшую покрываться туманом зеркальную гладь. Василиса, сама не своя от страха, сняла с плеча заготовленный загодя рушник и протёрла запотевшее венецианское стекло. Из зеркала на неё смотрело худое, жёсткое лицо уже немолодого мужчины. Что-то было в этом лице отталкивающее, нечеловеческое… словно бы змеиное. Василиса разглядывала его будто заворожённая, не в силах оторвать взгляда от глубоких, тёмных, отсвечивающих красным глаз. И вдруг почувствовала, как сильные руки — нет, даже не руки, а лапы — обхватили её за талию.

«Чур сего места!» — истошно выкрикнула она затверженные слова оберега, но было поздно. Мощный взмах то ли плаща, то ли крыльев затушил свечу. Со звоном лопнули оба зеркала, усыпав пол девичьей светлицы острыми осколками. Упала на мощённый булыжником двор выбитая с треском рама. Из оконного проёма, взмахивая широкими крыльями и выдыхая пламя, вырвалось громадное чёрное тело, неся в когтях хрупкую девичью фигурку. Промелькнула на фоне луны трёхголовая тень. И разнёсся над заснеженными лесами и полями, наводя смертельный ужас на всё живое, пронзительный крик оборотня-змееморфа...

***

— Тихо, Бурушка, тихо. Не надо ржать, ещё, не ровен час, нечисть какую пробудишь. Дурное это место, мне и самому не по себе. Но надо потерпеть, молчком да тишком поближе подобраться. Дай-ка я тебе, пожалуй, и копыта тряпицами оберну, чтоб не услышал ни поганый змей, ни слуги его. Коль врасплох его застанем, может, и будет нам в бою удача.

Иван спешился, извлёк из заплечного мешка несколько холстин и не торопясь обернул каждую ногу коня. Потом достал последнюю краюху хлеба, половину её отправил в рот, запив остатком ключевой воды из фляги, а другую протянул Бурушке. Тот тяжело и прерывисто дышал, видно было, что дорога давалась ему с трудом. И дело было не в грузной ноше — царевич ехал налегке, не стал брать с собою доспехов, здраво рассудив, что в битве с огнеглавым змеем от них никакой защиты, одна помеха. Нет, сам здешний воздух как будто насквозь пропитался отравным духом болотных нечистот и чёрного колдовства.

— Пошли, родимый. Негоже тут задерживаться. Чему быть суждено — тому не миновать, — и Иван, вновь взобравшись в седло, тронул поводья. Лесная тропа вела вдоль подножия холма, поросшего кривым низеньким кустарником, и исчезала в зарослях на той стороне поляны. Значит, дальше подниматься в гору без дороги. Тяжко придётся коньку, но не бросать же его внизу… Где-то там, близ вершины, и должно быть логово змея. Ох и долго ж его пришлось искать! Сегодня будет ровно три года, три месяца и три дня, как пропала его наречённая, Василиса. Сколько было долгих и утомительных странствий, расспросов, сколько пришлось выслушать бабьих выдумок и мужичьего пьяного бреда, прежде чем добрался он до старика-отшельника, который своими глазами не раз и не два видел «огненную звезду, по небу в ночи летящу». А самое главное — видел, где она приземлялась. «Коль правду сказал дед, — думалось Ивану под неспешный конский шаг, — как дело кончу, надобно будет наградить его по-царски. Если жив останусь, конечно».

***

Подъём, которому, казалось, не будет конца, оборвался внезапно. Конь, прядая ушами, стоял перед островерхим частоколом, сделанным из могучих стволов вековых сосен. Дубовые ворота, окованные железом, были закрыты, а за ними виднелась черепичная крыша дворца. Спешившись, Иван ударил несколько раз в толстый брус навершием меча. Несколько мгновений ничего не происходило. Потом ворота сами собою распахнулись внутрь.

Ухоженный, но пустынный двор пересекала вымощенная камнем дорожка к крыльцу. Иван ступил на неё и, ведя Бурушку в поводу, пошёл осторожно, не спеша, оглядываясь по сторонам. И тут из невысокой пристройки, стоявшей справа от дворца, — видимо, конюшни, — раздалось тонкое ржание. Конь встрепенулся, задышал часто и шумно. Ржание повторилось. Бурушка вдруг рванулся, будто шальной, выдернул повод из рук хозяина и ускакал, скрывшись за приотворёнными воротами конюшни. Иван хотел было броситься за ним, но, заподозрив колдовскую ловушку, поостерёгся. Переведя взгляд на крыльцо, в недоумении протёр глаза. Там стоял неведомо откуда взявшийся мужчина, высокий и худощавый, с коротко стриженными седыми волосами. Его можно было бы даже назвать красивым, если бы не узкие сжатые губы и сощуренные ненавистью тёмные глаза.

— Ну что, молодец? Как там в ваших дурацких сказках говорится: бороться будем или бражничать? Нет, какое там бражничать — таким, как ты, ни хлеба, ни баб не надо, только подраться дай. Вот скажи — с чего вы такие агрессивные, люди? Что вам всё неймётся наш род со свету сжить? Хотя, по правде, за Василису должен спасибо сказать. Отменная вышла жена: заботливая, ласковая, так меня отродясь никто не ублажал. А какая мамка для моего первенца-змеёныша! Вы ведь так наших деток называете, да, царевич? — при этих словах рот оборотня перекосила кривая усмешка.

Иван продолжал приближаться с мечом в руке, стараясь не обращать внимания на издевательства змея. «Лжёт нарочно, мерзкая тварюка, хочет из себя вывести, чтобы твёрдости в руке не стало. Не выйдет, змеище. Главное — не пропустить тот миг, когда ты перекидываться начнёшь. Не будешь же ты драться со мной в человечьем облике...»

— Буду, Иванушка, буду. А ты думал, я змеем могу стать всегда, когда захочу? Это для вас такую байку мои собратья придумали — чтобы вы боялись и держались подальше. Чтоб наконец в покое нас оставили. Вот мысли мы чуем и вправду хорошо, тут ваши песенники не соврали. Так что повезло тебе. Иначе один выдох — и от щита твоего, железом окованного, и от меча дамасской стали, да и от тебя самого только горка шлака с пеплом осталась бы. А так хоть немного позабавлюсь, — в руке оборотня появился кистень на короткой рукоятке. Цепь в два локтя длиной оканчивалась тяжёлым шипастым навершием. «Моргенштерн, — вспомнилось Ивану заморское название страшного оружия. — Может, и зря я доспех не надел».

Длинный колющий выпад был внезапным и стремительным. Так, по крайней мере, показалось Ивану. Остриё с налёту пронзило пустоту и вошло глубоко в морёное дерево. Судорожно пытаясь извлечь меч, царевич услышал сзади голос оборотня.

— Не боись, Ванюша. Я сзади не нападаю и с безоружными не бьюсь. Так и быть, подожду, пока ты свою железячку из дверного наличника выковыряешь. Зря только красоту попортил. Ну да ладно, прощаю — я сегодня добрый.

Ещё рывок, и меч вновь в руке. Снова выпад, обманное движение и удар. Такой силы, что должен был бы перерубить тварюку пополам. Но вместо этого меч опять рассёк воздух, а Иван, потеряв равновесие, чуть было не упал. Змей спокойно наблюдал в стороне, усмехаясь. Убедившись, что Иван твёрдо стоит на ногах, он тут же молнией бросился на него и взмахнул кистенём. Шипы насквозь пробили подставленный щит, чудом не задев руку. Иван отступил на шаг и снова атаковал. Но на этот раз оборотень не стал уворачиваться. Цепь обвила лезвие меча, и клинок со звоном упал на каменную дорожку. Змей наступил на него и вновь ударил кистенём. Щит разлетелся пополам, а Иван упал, едва увернувшись от шипастой смерти, и, перекатившись, тут же вскочил на ноги. Издевательски улыбаясь, оборотень стал приближаться, тесня его к частоколу. Меч так и остался на дорожке.

— А кто говорил: с безоружными, мол, не сражаюсь? — отбросив бесполезные обломки щита, крикнул Иван.

— Так я больше и не сражаюсь с тобой. Мы уже сразились, и я победил — обезоружил тебя в честном бою, без всякого, заметь, обмана и колдовства. А ты думал, я чарами глаза тебе отвёл? Нет, Вань, это у нас, оборотней, такая реакция хорошая. Так что сражение окончено, вояка ты мой неудалый. А теперь я тебя просто добиваю.

Кистень снова просвистел в воздухе. Иван отскочил, и, споткнувшись о что-то торчащее из земли, с размаху плюхнулся на спину.

— Э, да ты совсем плох, богатырь! Никакой забавы с тобой, одна скукотища смертная. Может, принести тебе ту железку, что на дорожке зря валяется? Чтобы ты ещё раз-другой махнул ею, мне на потеху.

При этих словах Иван попытался пнуть врага в колено. Тот спокойно отступил на шаг, всё с той же гадкой, скользкой ухмылкой на лице.

— Упорный ты парень, Ваня. Не сдаёшься. А давай-ка я отпущу тебя на все четыре стороны, а? Коня и меч, само собой, не отдам — это моя законная боевая добыча, а ты иди себе, откуда пришёл. Только дорогу к моему дому забудь хорошенько, а не то… — и, взявшись левой рукой за шипастое навершие кистеня, оборотень потряс им в воздухе.

Иван не ответил. Ему было уже всё равно. Лёжа на земле, он смотрел, как низко кружит над двором большой ястреб, выслеживающий жертву. Внезапно птица камнем бросилась вниз — туда, где у крыльца копошилась крыса. Но и та была не промах. Не успев юркнуть в нору, она всё же ускользнула от ястребиных когтей и рванула к забору. Как раз в тот момент, когда змей сделал шаг. Тишину двора прорезал отчаянный писк придавленного сапогом зверька. Оборотень неловко пошатнулся и упал лицом вниз. Остриё шипа моргенштерна вошло ему в шею под самым кадыком. Приподняв голову, он нашёл угасающим взглядом Ивана и прохрипел: «Василису береги… дурик». Спустя пару мгновений над телом заклубился чёрный дым, и оно, рассыпавшись седым пеплом, исчезло в языках пламени. А у забора крыса удивлённо смотрела чёрными бусинками-глазами в безоблачное небо, где таял, растворялся без следа силуэт спугнутого огнём ястреба...

***

Вихрем влетел Иван в горницу, даже пыли с кафтана не отряхнул. Простоволосая, в одной рубашке вышла к нему Василиса. Только увидела на пороге — застыла, немая, с черепаховым гребнем в руках. Лишь смогла сказать: «Ванюша...» и отвела глаза. Ринувшись навстречу, горячо обнял её Иван.

— Нет больше змея. Конец чудищу.

Василиса вновь посмотрела на него. Только сейчас он смог разглядеть её: округлилась, груди выдались вперёд, а вот взгляд… во взгляде будто бы и нет радости, один испуг и жалость, неведомо откуда и к кому.

— Что с тобой, люба моя? Неужто не рада мне, не счастлива? Собирайся, милая. К батюшке твоему поедем, благословения на свадьбу испрашивать.

Лишь на мгновение вспыхнула в её глазах счастливая искорка и снова сменилась растерянностью.

— Что ж ты наделал, Ванюша? Зачем дитя малое сироткой оставил?

Только сейчас заметил Иван в углу колыбельку. Только теперь почуял стоящий в горнице кисловатый дух пелёнок и сцеженного молока. Рука сама было рванулась к мечу — убить, извести под корень змеиное семя! Но столкнулся со взглядом Василисы, — яростным, укоряющим, — и угас порыв, на смену гневу пришла тоска. Такая, что и глаз не поднять, а не то что мечом рубануть.

— Так ты… добром с ним? Со змеищем поганым? Он же чудовище, нелюдь! — только и смог сказать он.

В этот самый миг ребёнок в люльке заплакал, и она, отбежав проворно, подхватила его, приложила к налитой груди. Иван с удивлением увидел, что нет у дитяти ни хоботов ядовитых, ни чешуи — младенец как младенец, вполне себе человеческий на вид, с голубыми, в мамку, глазами и светло-русыми волосёнками.

— Поначалу, как он, Тугарин-то, сюда меня притащил — плакала, домой рвалась. Только он не грозил мне и не обижал. Держал, правда, под замком, но кормил яствами не хуже, чем у батюшки во дворце, да по нескольку раз в день приходил ко мне в светёлку задушевные разговоры вести. Всё-всё про себя рассказывал, про сородичей своих тож, коих, почитай, и не осталось больше. Никакие они не чудища, а такие же, как мы, твари божьи. А что девок воруют издавна, так это оттого, что своих женщин у них отродясь не бывало. А добром кто ж девицу за змея отдаст?

— Тугарин… так, значит, звали его, — неласковым тоном промолвил Иван. — А змеёныш евойный что? Подрастёт — таким же оборотнем станет, как отец?

— Может, да, а может, и нет. Не каждое их дитя это наследует. Он мне много сказывал — про какие-то рецессивные признаки, про эту… как его… гетерозиготность, только я мало чего поняла. Он ведь шибко учёный был, не чета мне. Одно уразумела — не с каждой бабой у змея может настоящий змеёныш получиться. Нужно, чтобы часть семени змеиного в ней уже сроду была. И то не всегда выходит. Вот потому и тягают они девиц одну за другой, пока не найдут себе потребную.

— Да и прах их побери, вместе со змеёнышами ихними. Но ты-то… как ты могла? Мы ж обручены были, слово друг другу дали, — Иван снова начал выходить из себя.

— Не так всё просто, Иванушка, — вздохнула печально Василиса, отняв от груди младенца. — Он ведь мне в зеркале гадальном явился, через него же меня и похитить смог. А тот, кто из зеркала в ночь на святки тебе видится — тот суженый, и никак от этого не уйти. Поплакала я, погоревала, да и уступила ему: от судьбы-то куда денешься?

— Ну что ж, коли так, — жёстко проговорил царевич, — прости-прощай, любушка моя ненаглядная. Судьба — значит судьба. Живи себе, как знаешь, а я позор на себе нести да змеёныша поганого растить не желаю.

— Хоть ты и царевич, Иван, а дурак дураком! Это что же, значит, такое, — Василиса подбоченилась и гневно тряхнула головой, — жизнь всю мне поломал, семью молодую порушил, кормильца лишил — и в кусты? Не выйдет, мил дружок. Сам говорил: слово, мол, давали. Вот и держи теперь своё слово.

Она попыталась было схватить его за руку, но он вырвался. Сбежал по лестнице, грохоча сапогами, и выскочил на двор.

***

В конюшне было сумрачно и тихо. «Бурка! Бурушка!» — позвал Иван. И тут его глаза привыкли к темноте, и он их увидел. Бурка нежно покусывал за шею белую кобылу, стройную и легконогую, в украшенной самоцветами сбруе,, а та тёрлась мордой об его круп, помахивая хвостом. Иван сделал шаг вперёд, и тогда кобылка повернулась к нему и угрожающе заржала. Он потянулся было к поводу, но она попыталась укусить его за руку, обнажив длинные вампирьи клыки. Следы которых он, к своему ужасу, разглядел у Бурушки на холке.

— Тиамат! Тиаматушка, — раздался сзади голос. Василиса протянула кобыле кусок, с которого капало красным. — На вот, покушай, я тебе мясца принесла. Ты ж любишь свеженинку, с кровью.

— Э-это что такое? — ошеломлённо спросил Иван, хлопая глазами.

— Это кобылка моя, то бишь коневампица. Тугарина подарок. Шустрая — страсть! А ещё она, как полнолуние, в большую мышу летучую перекидываться умеет. Я раза два на ней летала — ух, здорово! Всем хороша, только её мяском кормить надо, как борзую или, скажем, кречета. Вижу, полюбился ей твой коник. Теперь не отпустит. У них, у коневампов, так заведено — одна пара на всю жизнь. Людям в назидание.

Иван некоторое время молчал. Потом почесал в затылке и смущённо сказал:

— Ты прости, я тут это… погорячился маленько. Как звать-то твоего змеё… мальчонку?

— Не моего, Ванюша. Нашего. Драго его зовут. Драго Тугаринович, — с улыбкой ответила Василиса. Потом спохватилась и смущённо исправилась. — Иванович...

Огневорот

— А роста тот змей был преогромного, крылами махнёт — солнце затмевает, огнём пыхнет — вся округа горит, хоботами ядовитыми пстрыкнет — реки отравные по земле текут, — голос няньки Пелагеи то и дело срывался на шёпот, словно она и сама была напугана тем, что рассказывала. Дети лежали на широкой лавке молча. Младший, Василько, таращил из-под волчьей шкуры большие серые глазищи, и не разобрать было, то ли он боится, то ли удивляется, то ли попросту думает о своём. Неведомо с чего попросил он Пелагею в который раз рассказать давнюю историю про то, как отец их, князь Иван, сразил в поединке крылатого змея, как свою наречённую невесту, их матушку то есть, из змейского плена освободил, а змеев терем сам занял и удел его себе забрал.

— Неправду баешь, — вдруг раздался из-за его спины голос Данилки, старшего. — Нету у змеев никаких ядовитых хоботов. И не бывало никогда.

Пелагея было осеклась, удивлённо подняв глаза. Потом опомнилась и накинулась на Данилку с упрёками:

— А тебе, малец, почём знать, есть ли, нету ли? Аль не выучили тебя, что перебивать негоже?

— Так ведь как есть неправду, — гнул своё в ответ Данилка, — вот и в книжице той, что на чер...

Он замолчал на полуслове, сообразив, что чуть было не сболтнул лишнее. Лазить на чердак детям строжайше запрещалось. Матушка говорила: лестница, мол, стара, ступени подгнили, не ровен час, обвалится. Вот только при этом глаза опускала стыдливо, словно недоговаривала чего-то. Как-то раз они с Васильком, тайком от старших, прокрались туда вместе, но ничего интересного в тот раз не нашли. Так, тряпки какие-то старые и здоровенный сундук. Дивный сундук, без замка, а заперт. И, как ни старались, отпереть не получилось. Даже сдвинуть с места не вышло, хоть и пихали его вдвоём что было сил. А тут ещё Василько от пыли расчихался, чуть было не выдал обоих, пришлось поскорей спускаться, пока не услышал кто.

В другой раз забрался на чердак Данилка уже один. И не оттого полез, что запретный плод сладок — не был Данилка озорником-неслухом, пустых шалостей вовсе не любил. Не из страха, что накажут, а вот просто не тянуло, сердце не лежало, да и матушку огорчать не хотелось. Но на чердак неведомая сила звала, манила неясно, как будто забыл там что-то, и не в прошлый раз, а куда раньше, давным-давно. Что такое бродило в его душе — не знал Данилка, но зову этому противиться долго не смог. Сундук ему, как и в прошлый раз, не поддался, зато в пыльном дальнем углу, под горой тряпья отыскал Данилка книгу.

В грамоте он уже давно был силён, шести годов от роду букварь осилил, с матушкиной помощью. Нравилось ему писаные буквы в слова складывать: словно узор какой плетёшь или кольчугу, наподобие отцовской. Однако читать в княжьем тереме было почти нечего, разве что уговоришь матушку иногда купить на торгу у заезжего купца свиток-другой со сказочными историями. А эта книга сразу Данилку приманила, хоть и было в ней чудных, незнакомых слов столько, что не счесть. Пыхтел, мучился мальчонка, пока одолел несколько страниц. Но какие там были картинки — загляденье, не то что блёклая мазня в ярмарочных свитках! И на первой же странице нарисован был во всей красе крылатый трёхголовый змей, изрыгающий из пастей выписанное яркой киноварью пламя.

«… Змеевид-перевертень обликом обычному человеку подобен во все времена, кроме как в ночь полнолунную, когда оный образ свой меняет, огнедышащим троеглавым змеем оборачиваясь. Для того переворота нет надобности ему ни оземь ударяться, ни слова чародейские молвить, ни иное волхвование творить. Однако ж и избежать его он не волен, ибо сей переворот натуре его змейской присущ.

Хитроумны зело сии твари, ловки и крепки на диво, а всё одно жить им на свете отмерено ровно тридцать лет и ещё трижды по три года, если раньше не убьёт кто, а убить их — не всякому смертному мужу по силам. По смерти же они дымом исходят и пеплом рассыпаются, потому как сжигает их дотла то пламя, что в их нутре пылает. Потому в наипервый переворот, что на девятом году жизни у них обыкновенно случается, змеёныша нагим в живой огонь бросают, дабы пламя его нутряное наружу исторгнуть, а инако сгорит в нём оный змеёныш и в прах обратится. Сей обряд у перевертней огневоротом зовётся...»

Много всего ещё было в той книжице. Но больше всего удивило Данилку, что рождаются змеи людьми и от людей. Ну, не от всех людей, конечно. Да что там люди — даже от змея не всегда оборотень родится, и бывают они только мужеского пола. А девчонки перекидываться в змей никогда не могут — так в книжке говорилось. И поделом, думал Данилка, в них змеиного и так довольно, язык что жало ядовитое. Взять хотя бы сестрицу младшую, Евдоську...

— Да вы меня слушаете?! — вернул его из задумчивости голос няньки. — Не иначе, задремали. И то правда, ночь уж давно на дворе, а я всё россказнями вам головы морочу. Ну-ка оба живо к себе да по лавкам, спать, не то батюшка ваш узнает, шкуру с меня спустит.

Василько нехотя пошевелился, высунул из-под шкуры босые ноги и протёр глаза. Соскочил на пол, шагнул, и тут его повело в сторону, он согнулся в три погибели, схватился за грудь, закашлялся. Из носа упали на дубовые половицы вишнёво-красные капли. Нянька подбежала, подхватила под микитки, запрокинула голову. Данилка смотрел недоуменно — никогда прежде у братца носом кровь не шла, да и вообще редко какая хворь цеплялась, здоровья был отменного, на зависть старшему, а тут… Покраснел, дрожит, дышит тяжело. Нянька на руках его в опочивальню понесла. Данилка тащился следом. Страшно было и тоскливо — а ну помрёт братец? Но лишь только нянька, уложив Василька на постель, отправилась за лекарем, младший приподнял голову, подмигнул озорно — здоров и весел, как будто и не было ничего.

— Ты что, Василько? — удивился Данилка. — Зачем притворялся?

— Да я не притворялся, — как-то виновато, с недоумением в голосе, ответил брат. — Сам не знаю, как так вышло. Встал, а в голове вдруг зашумело и жарко стало, словно на горячей печи лежу. А когда нянька меня несла, так разом всё и прошло.

Пришёл лекарь, седой косматый травник, по отцовскому приказу взятый ко двору. Долго ощупывал-обслушивал Василька так и эдак, цокал языком удивлённо. После пожал плечами, дал младшему выпить сонный отвар и ушёл. Вскоре Василько уснул, задышал шумно и ровно, как и лежащая рядом с ним Евдоська — та даже не пошевелилась, ни когда в опочивальню нянька прибежала, ни когда лекарь зашёл, так и сопела в две дырки, свернувшись калачиком.

Только Данилке не спалось. В окно заглядывала луна, яркая и почти полная. Никто б не заметил, а вот он видит, что ещё не совсем круглая — такой уж остроглазый от рождения. Матушка говорит, в отца это у него...

Данилка бросил взгляд на соседнюю лавку, где, тепло укрытый, крепко спал младший брат. В свете луны его лицо вдруг показалось страшным: нелюдским и бледным, словно у мертвеца. Был бы Данилка поменьше, может, и перепугался бы. А он с луной давно уже дружит. Нравится ему, глядя на её светлый лик, подумать о чём-нибудь своём. К примеру, о том, отчего отец так странно к нему относится. Вроде и любит, заботится, не обижает, а всё равно как будто чужой — ни слова ласкового, ни даже улыбки от него не дождёшься. С Васильком и даже Евдоськой он совсем другой. Правда, младшие — они на то и младшие, чтобы их больше ласкать да баловать.

Что-то большое и чёрное пронеслось по небу, закрыв луну почти наполовину взмахом широких крыльев. Орёл, наверное. Только разве орлы летают по ночам? Надо будет у травника спросить, он-то наверняка знает. С этой мыслью и заснул Данилка. А ещё с мечтами о завтрашней ярмарке, на которую его обещались взять...

***

Широкая посадская площадь повсюду, куда хватало глаз, была уставлена шатрами и лавками торговцев, нахваливающих что есть силы свой товар. На пятачке под дубом скоморохи зазывали народ посмотреть представление «про то, как удалой Иван-князь сразил в честном бою Змеище поганое». Где-то неподалёку гонялись за вором, утащившим шёлковую шаль с возка заезжего гостя. Шум стоял неописуемый, Данилка едва уши не затыкал, в то время как его матушка пробивалась сквозь толпу к шатрам, где расположились купцы из самых далёких стран. Не с руки княгине вообще-то по рынку расхаживать и с гостями торговаться, но отец всегда матушке уступал, когда на ярмарку просилась: какое-никакое, а развлечение, да и случается не каждый день. На одном стоял твёрдо — чтоб лицо скрывала, дабы никто её не признал, и дружинников чтоб с собой не меньше десятка. Ну и двух девок-прислужниц, покупки носить, это само собой.

Не в первый раз бывал на торгу Данилка-княжич, многое было ему не в новинку. А всё равно просился каждый год, хотелось поглядеть на заморские диковины, на дивно одетых людей — греков в туниках из тонкой шерсти, персов и булгар в чалмах, варяжских гостей в мехах и коже… Всякий раз, будучи на ярмарке, матушка покупала и ему, и брату с сестрой нездешних сластей и игрушек. Отец, правда, морщился, напускал строгий вид, выговаривал матери: мол, забалуешь их почём зря. Но ни разу не приказал отнести купленное назад. Лишь глаза отчего-то мрачнели.

Дойдя до купеческих рядов, матушка свернула вправо. Остановилась у лавки чернобородого, страшноватого вида купца в мохнатом малахае и пёстром полосатом халате. Приказала служанкам и охране отойти на пару шагов. И заговорила с ним очень тихо. Данилка было попробовал прислушаться, но напрасно: ни слова было не разобрать. И тут чужак сам пристально посмотрел на него — да так, что впору было обуглиться под этим взглядом, обжигающим и будто пронизывающим до костей.

Матушка тоже оглянулась на Данилку, жестом подзывая его. Отчего-то боязно стало, но Данилка не дал волю испугу, сделал вид, что ничуть не страшно, и не спеша подошёл к навесу, под которым гость разложил свой товар. Вопросительно глянул на мать, но она молча отступила чуть в сторону и слегка кивнула: не робей, мол.

— Ну, здравствуй, старший княжич… Данила, — слегка коверкая слова на чужеземный манер, произнёс купец. — Давно мне хотелось самому на тебя поглядеть, да всё было недосуг.

— Здравствуй и ты, купец, — всеми силами стараясь побороть дрожь в голосе, произнёс Данилка. — Моё имя ты, вижу, знаешь. А как тебя величать?

Сказал и чуть повернул голову в сторону матери, стараясь поймать хоть какой знак: хорошо ли сказал, учтиво ли, не уронил ли семейной чести? По старшему сыну обо всём роде судят, так ему и отец, и мать не раз говорили.

— Керимом меня зовут, — отвечал между тем чужестранец, после чего, заученным жестом торговца обведя содержимое прилавка, живо протараторил. — Не робей, отрок, посмотри, вдруг приглянется что.

На грубо сколоченном прилавке лежали покрытые чужеземной резьбой дудочки и свистульки, маленькие детские луки с колчанами, полными заострённых палочек-стрел, деревянные мечи и расписные щиты, фигурки людей и зверей, вырезанные из камня, дерева и кости… Будь Данилка помладше, у него бы глаза разбежались, но он уже хорошо знал, что не нужно купцу свою охоту до товара показывать, не то взвинтит цену до небес. Да и не очень-то привлекало его увиденное — тоже мне, диво дивное, от таких безделушек, что ни год, каждый второй стол на ярмарке ломится.

— Что, не по вкусу мой товар, Данила-княжич? — будто прочитав его мысли, с ухмылкой проговорил купец и уставился на него испытующим взглядом. — Ладно, так и быть. Для такого покупателя у меня кое-что получше найдётся.

— А это мы посмотрим, получше или нет, — войдя в роль, чуть надменно отвечал Данилка. — Давай, показывай, что там у тебя такое.

Купец хитро подмигнул и достал из-под прилавка… маленькое солнце. Словно кусок живого огня, полыхнуло оно у него в руке, ослепив неистовым блеском. Данилка даже зажмурился сначала, однако, спохватившись, тут же открыл глаза. На ладони чужака лежал золотой трёхголовый змей. Размером он был почти с Данилкин кулак, а сверкал так, что глазам было больно. Но Данилка, поборов себя, смотрел и смотрел в упор на жгучую диковину. Наконец купец, нарушив молчание, вкрадчиво сказал:

— Вижу, вещица тебе по нраву. Что дашь за неё?

Ох и пройдоха же этот купец! Как будто цены собственному товару не знает! Однако и Данилка не промах, не позволит себя за нос водить.

— Больше, чем у меня есть, всё одно не дам. Не по Сеньке шапка, не по кошелю товар, — сурово, подражая отцовскому тону, ответил он. В кошеле, что висел на его поясе, лежало несколько серебряных монет и россыпь медяков. Не так уж мало, конечно, но где это видано, чтоб за золото серебром платили, да ещё меньшим весом?

— Не за всякий товар деньгой платят, — произнёс Керим, сверкнув чёрными глазами. — За иной и жизнь отдать не жаль.

Жизнь? Да куда он клонит, чужеземец проклятый? Морочит, видно, зачаровать хочет! Ну уж нет ему! Данилка поднял на купца гневный взгляд, собрался было выпалить что-то обидное в ответ, но тот, словно предчувствуя, рассмеялся от души: не с издёвкой, а по-доброму, как будто был Данилке старым другом. Черты лица разгладились, смягчились, и сразу стало видно, что на самом деле он молодой, только с виду кажется старше.

— Да, верно мне про тебя мать говорила: весь в отца, — добавил он загадочно. — Он же знает, конечно?

Последние слова были обращены к матери. Данилка удивлённо взглянул на неё. Что он такое должен знать? Мать стыдливо отвела глаза.

— Вы что, так до сих пор ничего ему и не сказали?! — в голосе Керима, пусть и негромком, бурлило возмущение. — А если бы семя в нём проросло — просто смотрели бы, как он гибнет в муках, вместо того чтобы помочь ему стать самим собою?! Ладно князь Иван, что с него взять. Но ты, женщина, как ты могла? Он же твой первенец, твоя кровь родная!

Данилка стоял ни жив ни мёртв, ничего не понимая. Он готов был броситься на Керима с кулаками — по какому такому праву этот безродный чужеземец ругает матушку? Но мать, вместо того чтобы сказать слово в свою защиту, расплакалась навзрыд.

— Иван… он сказал: раз уж так вышло, пусть живёт, но если вырастет нелюдем — тогда, мол, пропади он пропадом. И не велел ему сказывать, — чуть слышно отвечала княгиня. Крупные слёзы катились по её щекам, капали наземь, прожигая насквозь дорожную пыль.

— Мы поверили вам! — купец уже не скрывал своего гнева. — Мы не стали мстить за собрата, мы отступились, доверившись уговору. А вы были готовы загубить собственное дитя, только бы утаить от него правду! Вот какая цена вашему слову и вашим клятвам! Тьфу!

Дружинники, до сих пор стоявшие поодаль, начали угрожающе приближаться. Засверкала на солнце извлечённая из ножен сталь. Керим смотрел на них и улыбался беспечно, словно блаженный, держа в руках фигурку золотого трёхглавого змея. А потом вдруг, метнувшись быстрее молнии, хватил ею по макушке ближайшего дружинника так, что тот свалился без чувств прямо купцу на руки. Швырнув его телом в оторопевших соратников, которые едва успели убрать мечи, Керим ловко вскочил на лошадь, запряжённую в ближайший возок, одним ударом ножа перерезал постромки, и, ударив в бока кобылы босыми пятками, во весь опор понёсся прочь, разгоняя диким свистом попадающихся на дороге людей.

— Держи его! Держи!!! — выйдя из оцепенения, заорали дружинники. Но было уже поздно — дерзкого торговца и след простыл...

***

Последние лучи закатного солнца пробивались сквозь щели в заколоченных досками окошках чердака. В их свете, словно бестолковая мошкара, роились пылинки. Данилка сидел на куче тряпья, глотая слёзы. Почему, почему всё так плохо? Князь-отец, как узнал, что на базаре случилось, кричал на матушку громко, дружинников — тех и вовсе пообещал с позором прогнать со службы. Мать ему в ноги кинулась, стала умолять о чём-то, но этого Данилка уже не услышал — его отволокли наверх и заперли с прочими детьми, чтоб не подглядывал и не слушал, чего не положено. Василько и Евдоська сидели по углам притихшие, грустные, словно тоже чуяли неладное. Никому ни играть не хотелось, ни истории придумывать и друг другу рассказывать, ни даже драться. Как будто умер кто-то.

Про странные речи купца и про золотого змея ничего не рассказал Данилка брату и сестре. Всё равно не поймут, малы ещё. Да он и сам, по правде говоря, ничего не понимал. К ужину их выпустили, но ни матери, ни отца не было в трапезной за столом, одна лишь нянька. Евдоська заканючила: где, мол, матушка, где тятя, — а нянька только губы поджала и наказала сестрице не хныкать, а глотать кашу, не то придёт бабай и Евдоську заберёт. Так вот и ужинали, молча и невесело. Потом ещё с Васильком припадок случился, точь в точь как вчера — слабость одолела и кровь носом пошла. Прибежавший старик-травник сказал, что у братца жар, уложил его в постель, напоил отварами, тепло укутал и строго наказал не вставать, пока он не дозволит. А после Данилка ускользнул из своей светлицы и тишком да молчком прокрался на чердак.

Книга лежала там, где он её и оставил — в углу, под горой старых тряпок. Он открыл её, но буквы не желали складываться в слова. Даже картинки не радовали. Смотрит Данилка на страницу, из глаз солёные ручейки медленно текут, капают на жёлтый пергамент — того и гляди, поплывут чернила, и уже ничего будет не прочесть. Ну и пусть. Ну и ладно.

— Негоже книгу портить, — тяжёлая рука легла ему сзади на плечо. Данилка вздрогнул, обернулся. Керим! Как он пробрался сюда, лиходей чужеземный! Бежать надо, кричать, звать на помощь!

— Не надо кричать. Да и не дозовёшься никого. Князь Иван по всему посаду с дружиной меня ищет. Долго искать будут — им мои друзья помогают, дорогу подсказывают! — рассмеялся купец. — А мать твоя спит крепким сном, до самого утра не проснётся.

Он помолчал немного, поглядел в глаза Данилке и произнёс как-то невесело, со вздохом:

— Поговорить нам с тобой надо, Данила-княжич. Давно уже пора.

Данилка обречённо кивнул. Хотел бы чуженин этот его убить или украсть — давно бы уже это сделал, а не тратил время на разговоры. Пусть говорит. Может, хоть от него узнать удастся, что такое творится на свете. Отчего разлад у отца с матерью, отчего стал хворать братец Василько, отчего он, Данилка, в последнее время чует: нависло над ними всеми что-то чёрное, тяжкое, недоброе.

— Про всё расскажу, — снова ответил на его мысли Керим. — Если сам про это знаю, конечно. Тебе сколько лет, Данила?

— Одиннадцать зимою будет, — недоумевая, зачем купцу это знать, ответил Данилка.

— Значит, родился ты вскоре после того, как я твоего отца навещал последний раз. В этом самом тереме. Я тут много раз был, все входы-выходы знаю. И тот, тайный, что с подножия холма прямо в хоромы ведёт — тоже. Твой отец мне только одному его и показал. Очень мы были с ним дружны...

— Чего ж поссорились нынче? — с вызовом произнёс Данилка. Про тайный выход он услыхал впервые, но показывать своё любопытство не хотел.

— Не ссорились мы, — отчего-то снова грустно вздохнул чужеземец. А потом ни с сего ни с того спросил. — А вот скажи, сколько лет князь Иван этой землёй владеет?

— Ну… с тех пор, как змея в поединке одолел, — при этих словах Данилка увидел, как рот Керима перекосила кривая усмешка.

— А когда это было, знаешь? Нет? А я тебе скажу. Ровно десять лет и три дня тому назад.

Данилка удивлённо поднял брови. Руки сами собою сжались в кулаки. Хотелось броситься на незваного гостя, молотить его изо всех сил, кусать до крови… да только всё одно не поможет. Он ведь правду сказал, по глазам сразу видно, и теперь хоть убей его до смерти — ничего не изменишь. И не забудешь.

— Так что же, мой отец… — только и смог произнести мальчик.

— Да. Тот, кого эти фигляры базарные Змеищем поганым называли. И никто его в поединке не одолел — уж точно не этот дурень, князь Иван, кишка у него тонка. Просто время его смерти подошло. Возраст вышел. Мы рано умираем.

— Тридцать лет и ещё три по три, — повторил вслух читанное в книге Данилка, и тут до него дошло окончательно. — Мы?! И ты тоже, выходит?..

— И я, — широко улыбнулся Керим. — И ты. Может быть. А может, и нет.

Он замолчал, а Данилке вспомнились слова из книги: «наипервый переворот, что на девятом году жизни у них обыкновенно случается». Нет, не быть ему змеем. Только всё равно люди пальцем тычут и за спиной шепчутся — теперь-то он понимал, о чём: «Змеёныш! Приёмыш! Чужая кровь!» Всё равно отец… так непривычно назвать его просто «князь Иван»… под разными предлогами не берёт его с собой в стольный град, когда ко двору великого князя ездит, хотя брата Василька уже несколько раз возил. Всё равно отдаст он Данилку во мнихи, как тот подрастёт, или ещё куда уберёт его с глаз долой, лишь бы не сделать своим наследником… И так стало тоскливо — хоть волком вой, даром что луна ещё не вышла. Керим, видно, уловив Данилкино настроение, ободряюще похлопал его по плечу.

— Нет, — вздохнул Данилка, подняв на купца грустные глаза. — Поздно уже для первого переворота. Не передался мне отцовский дар.

— Может, нет, а может, и да, — задумчиво произнёс Керим. — Бывает, это с запозданием приходит. И приметы… тоже дело такое — когда они есть, а когда и нету. Так что всё может быть. Но это без испытания не проверить. Не боишься?

— Огневорот? — выпалил Данилка. И тут же осёкся — боязно нагому в огонь, больно это, наверное. Даже настоящему змею.

— Он самый, — усмехнулся Керим, — Хочешь, попробуем? Сегодня день подходящий. Луны только дождаться...

Несколько минут оба молчали. Потом Керим достал что-то из просторного кармана халата. Золотая фигурка змея тускло сверкнула в последнем закатном свете. А купец загадочно подмигнул и поднёс её к крышке стоящего неподалёку сундука. Того, который Данилка с Васильком ни открыть, ни сдвинуть не могли. И крышка с тяжким скрипом откинулась назад.

На негнущихся ногах подошёл Данилка к заветному сундуку. Заглянул внутрь. Гора книг и свитков возвышалась почти до самого верха. Керим достал один пергамент, стряхнул пыль, разгладил бережно, пригляделся, улыбнулся, будто старому другу.

— Это всё — твоего отца, — показал он на содержимое сундука. — Он среди нас самый учёный был. Его так и прозвали — Книжник. Всю жизнь над книгами корпел, тайны разгадать пытался...

— Какие тайны?

— Ну, например, как так получается, что даже от обычного отца может змеёныш родиться, а у змея рождается не всегда. Отчего женщины в змей обращаться не могут. Как узнать, от которой женщины может родиться змей, а от которой нет...

— Разгадал?

— Да. И мне рассказал в последнюю нашу встречу. А теперь вижу, что и записал. Вот в этом самом свитке. Теперь это всё твоё… Драго.

— Драго?

— Так тебя при рождении нарекли. Это уже князь тебе другое имя дал. Как будто от смены имени люди забудут, кто ты и чей ты. Или будто от этого змеиное семя в тебе усохнет.

— Так ведь и усохло, я же не… — он начал было и умолк под пристальным взглядом Керима.

— Глупости, — отмахнулся купец. — Не может оно усохнуть. Если есть оно — пробьётся, никуда не денется. А теперь слушай главную тайну. Змеиное семя в женщине живёт, притом далеко не в каждой. Хоть и прорасти в ней не может. Но только от матери зависит, может её сын стать змеем или нет. А от кого она понесла, вовсе не важно. И твой отец первым понял, по каким приметам узнать, может ли девица родить змея. Нескольким нашим верный совет дал. А вот сам себе долго найти подходящую невесту не мог… Теперь понял, почему мы за твоей матерью во все глаза следили, даже тогда, когда его не стало?

— А что ж он её похитил? Что ж добром не посватался? — возмутился мальчик.

— Угу. Добром. Пришёл бы к великому князю в палаты и сказал — отдай, мол, государь, свою дочь за меня, змея-оборотня, которого твои богатыри всё поймать и убить пытаются, да никак не выходит. И тот, конечно, обрадовался бы безмерно и сразу же отдал. За отродье бездны, за тварь адскую… как там ещё люди нас называют? Слышал же, что они про нас говорят: и неурожай-де из-за нас, и непогода, и мор с лихорадкой, и война. А ты говоришь — добром посватался. Самому-то не смешно ли?

Нет, не смешно было ему. Стыдно за свою глупость недалёкую… и ещё грустно. Грустно и жалко. Всех — и отца своего сгинувшего, и матушку, и князя Ивана. И змеев, которых безвинно со свету сживают, и простых людей, которые по неведенью и со страху зло творят.

Серебристый лунный луч скользнул по сосновым половицам. Керим, не говоря ни слова, достал из сундука большое медное блюдо. Поставил его на пол и поместил в середину золотую фигурку змея. Порвал на мелкие лоскуты несколько тряпок. Обложил ими фигурку, и на ошмётках тут же заплясали язычки пламени. Керим щёлкнул пальцами, и пламя взвилось в рост человека, загудело жарко.

— Время испытания пришло. Пойдёшь ли в огонь? Станешь ли искать в себе дар? — обратился к нему купец.

— С-стану. И огня не убоюсь, — почти не стуча зубами от страха, ответил мальчик. Стащил с себя одежду, остался нагишом. Закрыл глаза. И шагнул прямо в пламя...

***

Он очнулся в темноте от холода. Только лицо горело, словно на солнце пересидел. В воздухе пахло палёной шерстью, как будто поросёнка смолили. Прикоснувшись пальцами к щеке, почувствовал что-то маслянистое и склизкое.

— Живой? Это хорошо, — склонившись над ним, произнёс Керим. — Не трогай пока, я тебе на лицо целебное снадобье наложил. Ожёгся ты знатно...

Драго приподнялся на локтях, огляделся в темноте чердака. Сквозь щели пробивался лунный свет, оставляя белёсые полосы на полу. На блюде всё ещё стояла золотая фигурка, присыпанная пеплом. Вот и всё. Ничего не вышло. Нет у него дара. Мало того, что оставаться ему всю жизнь змеёнышем-изгоем, так ещё и ни за что ни про что...

— Не грусти, парень, — снова словно бы подглядев его мысли, подбодрил Керим. — Есть ли дар, нету ли — всё равно ты сын своего отца. И дело его — тебе продолжать.

— Какое дело? — удивлённо спросил Драго.

— Твой отец мечтал, что когда-нибудь люди перестанут нас гнать и истреблять. Мечтал, что примут нас такими, какие мы есть, что не нужно нам больше будет девиц красть и пугать их до полусмерти, а станут по своей воле за нас выходить. Но для этого надо, чтобы больше людей правду узнало. Книги — хорошее дело, конечно, да много ли народу грамоту знает? А ты — старший княжич, твоё слово, как вырастешь, будет вес иметь. Даже если князь тебя в обитель отдаст, как ты боишься.

Драго встрепенулся. Неясная догадка шевельнулась в его голове.

— А можно я тебя ещё кой о чём спрошу? Это все змеи чуют, о чём другой человек думает, или ты один такой?

— Молодец. Сразу видно, в отца умом пошёл. Все мы такие, не я один, — Керим вдруг повёл ухом, подошёл к заколоченному окошку, поглядел в щель. — Так, пора мне. Князь с дружиной возвращается. Давай-ка и ты к себе, а то хватятся, искать начнут.

Он приподнял три доски в углу, приоткрывая потайной узкий лаз. Спустился в него до пояса, осторожно перебирая ногами по невидимым сверху узким ступенькам. И, словно спохватившись, достал из кармана халата фигурку, завёрнутую в странную плотную тряпицу.

— Это тебе. От отца. Он просил тебе отдать, когда подрастёшь. Только берегись — от неё всё, что может гореть, загорается. Через эту тряпицу её всегда бери, а то и руки тебе спалит. Нам, змеям, такие штуки не страшны, у нас от рождения огонь внутри. — Он чуть помешкал и продолжил. — Мать свою береги. Она хоть и невеликого ума, но сердце у неё доброе. Да и князь Иван… не всякий бы на его месте молвы и наговоров не побоялся, не всякий бы стал растить чужое дитя, как своё. Прощай, Драго. Свидимся ещё.

Хлопнула крышка. Потайной лаз закрылся. И в то же мгновение раздался на дворе топот копыт и послышались снизу громкие, сердитые голоса.

***

— Ты где был, неслух? — накинулась на него нянька, когда он вошёл в детскую спаленку.

— По галерее гулял, на луну смотрел, — ляпнул он первое, что пришло в голову. И тут увидел, что Евдоська, вместо того чтоб спать без задних ног, сидит, облокотившись на подушку, и тревожно таращится в полумрак, сверкая глазёнками, а над лежащим Васильком склонился травник. У Василька на голове лежал широкий рушник, с которого стекали на пол капли. В изголовье его постели стояла кадка с водой, в которой плавало что-то белое — наверное, куски льда из ледника. Брат дышал тяжко и натужно, то и дело слегка постанывал.

Наконец травник поднялся. Обернулся к няньке и что-то шепнул ей на ухо. Нянька только в лице изменилась и руками всплеснула. А потом оба вышли. Нянька даже забыла приказать ему, чтоб спать ложился. И доброй ночи не пожелала.

Дождавшись, пока стихнут шаги, Драго — или теперь уже снова Данилка? — на цыпочках подошёл к Васильку. Тот, казалось, был без памяти. Но едва Данилка наконец решился выдавить из себя никчёмный вопрос: «Как ты, братец?», — Василько, не дожидаясь его слов, приложил ему палец к губам.

— Худо мне… совсем… — проговорил брат изменившимся, глухим голосом и прижал руку к груди. — Здесь… жжёт...

В окно заглянула краешком полная луна. Луч её упал на край Васильковой постели. Он вздрогнул вдруг, будто от испуга, закашлялся, держась за грудь. И выдохнул прямо в лицо Данилке густую струю серного дыма.

Молнией подлетел Данилка к окну и распахнул его настежь. Скомкав, швырнул на пол, прямо посреди спальни, толстую пуховую перину со своей постели. А после достал из-за пазухи золотого змея и, развернув волшебную тряпицу, бросил его в складки перины. Льняная ткань тут же стала тлеть, а через мгновение огненный смерч взметнулся почти до самых стропил. А он уже тянул, волок, тащил бесчувственного Василька к огню. И, собравшись с силами, толкнул брата в пламя. В сторону раскрытого окна.

Задрожали мелкой дрожью стены и пол. Истошно завизжала от ужаса Евдоська. А он, опрокинув кадушку с ледяной водой на пылающий костёр, успел ещё заметить, как угасли, шипя, последние огненные языки в спальне. И как мелькнула в лунном свете за окном трёхголовая крылатая тень, отправляясь в свой первый полёт.

Танец над степью

Пролог

Девочка хворала. Пунцовый румянец всё сильней проступал на её щеках, она дышала часто и неглубоко, временами хрипела, пуская с губ пузыри розовой пены. Сюрэлгэн не отходила от неё, то и дело смачивала прохладной водой кусок овчины, прикладывая его к пылающему лбу годовалой дочки, но жар не утихал, а, казалось, даже усиливался. Малышка уже и не кричала — просто тихо догорала в беспамятстве. Матери казалось, будто и в юрте стало невыносимо жарко. Айгеле, птичка моя золотая, что с тобой? Как мне спасти тебя, доченька?

Слёз не было — видно, уже выплакала все. С прошлой ночи, как взошла на небо полная луна, хворает Айгеле. Не играет с клубками шерсти, как прежде любила, не бегает по юрте на нетвёрдых ещё ножках, не визжит радостно, когда пастуший пёс облизывает ей босые пятки. Сперва просто лежала в уголке, тихая, грустная и серьёзная, глядя на полог юрты серыми глазёнками. Потом, когда поднялся жар, плакала — сначала тихо, потом всё громче и надрывнее. Теперь вот даже не плачет.

Воды в бурдюке остался последний глоток. Сюрэлгэн в последний раз увлажнила овчину, положила девочке на лоб. Тоненькая струйка стекла по разгорячённой щеке, будто слеза. Надо идти к ручью, пока совсем не стемнело. Оглянувшись ещё раз на дочку, Сюрэлгэн подхватила мех и вышла из юрты.

Чуть торчащий из-за горизонта краешек закатного солнца затапливал высохшую степь сверкающей бронзой. Стелились по ветру серебристые метёлки ковыля, кое-где неопрятными рыжими клочьями торчали соцветия бородача. До ручья было довольно далеко идти, к тому же в сотне шагов от юрты путь перерезал широкий овраг, и Сюрэлгэн прибавила ходу — не хотелось оставлять дочку надолго одну. Хорошо, что Байсак ускакал с отарой на далёкий выпас. Недолюбливал он Айгеле, да и с чего было ему любить байстрючку? Сюрэлгэн зачала её от заезжего краснобая-торговца, поддавшись на подарки да на сладкие слова. А когда добился он своего, так сразу и след его простыл с первым же караваном — чего и ждать от купца, обманщики они все… Родные, как узнали, что она в тягости, сразу выгнали с позором. Голодала, побиралась чем могла, побои терпела, мёрзла ночами. Добро хоть Байсак сжалился, приютил. Да и жалость ли то была? У него молодая жена недавно умерла, а одному в степи трудно. Трудилась Сюрэлгэн по хозяйству от зари до зари, а от Байсака даже доброе слово редко перепадало, не говоря уж о ласке. Хотя попользоваться ею никогда не брезговал...

За этими невесёлыми мыслями не заметила она, как дошла до ручья. Плеснула прохладной влагой на разгорячённое от быстрой ходьбы лицо, наполнила бурдюк чистой водой до краёв. И тут налетевший порыв горячего ветра принёс отчётливый запах гари. Она обернулась — туда, где маленькой тёмной точкой на золотисто-рыжем степном ковре виднелась юрта. И обомлела от ужаса.

Степь горела. Весь горизонт, покуда хватало глаз, перекрывала огненная стена, над которой клубился густой чёрный дым. Ветер нёс огонь прямо на дом. Сюрэлгэн подхватила бурдюк и побежала — не поднимая глаз, не разбирая дороги. Длинные стебли ковыля словно бы хватали за ноги, не пускали, шуршали зловеще. Быстрее, ещё быстрее… успеть, успеть! Споткнувшись о кочку, упала, расшибив в кровь колено. Сначала даже не почувствовала — поднялась, помчалась дальше. Потом боль накрыла её жгучей волной, бежать стало почти нестерпимо, но она бежала, бежала… бежала...

От дыма уже было почти не продохнуть, когда безумной орлицей ворвалась Сюрэлгэн в юрту. Подхватила дочку на руки, и опрометью обратно. Главное — до оврага добраться. Он глубокий, огонь через него не перевалит — а если и пройдёт, то не сразу. Сто шагов. Не оглядываться. Горячее дыхание ветра в спину. Душно, душно...

Стена огня накрыла мать и девочку на полпути к оврагу. Последний вопль потонул в треске пламени. А потом на степь опустилась ночь.

***

— Ну что ты, дурашка? Гари никогда не нюхивал? — Илдей-охотник, спешившись, ласково потрепал коня по морде, потом потянул за повод. — Пойдём, нам туда. Не задалась у нас с тобой охота сегодня, может, хоть на пепелище дармовым мясцом разживёмся. Жалко зверушек, конечно, но их уже не спасти, а моим ребятишкам тоже кушать что-то надо. Пошли, может, на жирного тарбагана набредём. А повезёт, так и на сайгака.

Но коня было не сдвинуть с места, стоял как вкопанный. Плюнув на это дело, Илдей привязал животину к росшему неподалёку кусту терновника, а сам, принюхиваясь, двинул по выгоревшей стерне в сторону дальнего оврага, где его зоркий взгляд уже высмотрел какие-то подозрительные пятна. Крупное что-то — уж не верблюд ли, отбившись от стада, попал в огненную западню и не сумел выбраться?

Но это был не верблюд. Чёрные, страшные остатки сгоревшей дотла юрты, истлевшие кошмы, из которых кое-где торчали куски обугленных жердей. Людей не было. Илдей вздохнул было с облегчением: спаслись, видно, хозяева. А потом посмотрел чуть вдаль, в сторону оврага. Нет, не спаслись...

Женщина лежала ничком, вцепившись в землю обгоревшими, скрюченными пальцами, как будто закрывала собой кого-то. Илдей с трудом заставил себя приблизиться, чувствуя, как к горлу подступает тошнота, осторожно перевернул. Мертва.

Чёрная кошма, лежащая в нескольких шагах от тела, чуть заметно зашевелилась. Илдей отвёл взгляд от застывших черт покойницы. Годовалая девочка стояла на четвереньках и пристально смотрела на него. Большими глазами, серыми, как осеннее небо над степью.

1.

— Стар и млад, честный люд, торопись на правый суд! — выкрикивал в толпу Ждан, высоко размахивая шестом с повязанными поверху огнистого цвета лентами. — Душегубец, тать и вор, ждёт вас смертный приговор!

Присловье это Ждан сам придумал. Даже и не сочинял нарочно, само на ум пришло. Глядит — ан складно получилось. Князь, как в первый раз услышал, усмехнулся, но ни слова против не сказал. Ждан решил: раз не запрещает, значит, можно. С тех пор всегда этими словами и созывал на княжье судилище народ.

Оно, конечно, не всякий суд правый, известное дело — каков судья, так он и судит. Да и люди всякие есть, кто и обмануть может ловко, так свяжет концы, что никакой судья вовек не догадается. Вот только князя Василия не обманешь. Посмотрит он тебе прямо в лицо, обожжёт взглядом — и сам всю правду выложишь, никакие заплечных дел мастера не понадобятся. А коли и не расскажешь, прочитает у тебя в душе, словно по писаному, все твои помыслы у него как на ладони.

Сегодня разбирал князь дело о смертоубийстве. Зажиточный торговец Богша помер ночью. Думали, что преставился от старости, а труп возьми да и почерней. Ясное дело — яд. Схватили старшую невестку Преславу, чьей стряпнёй под вечер угощался бедный Богша. Сейчас она стояла перед судом, дородная и гордая, хоть и в изодранном сарафане.

— Она, она его отравила, клянусь! — кричала Малуша, младшая невестка. — Хотела, чтоб всё добро тестево ей с мужем досталось. А после бы и мужа своего, Незвана, извела тем же зельем. Вы поищите, поищите у ней, да не по амбарам и сусекам, а в подпечке поглядите — небось отравы всякой полно!

Незван стоял здесь же, рядом, нескладный, похожий на большого телёнка. Он не вступался за жену, да и вовсе не говорил ничего — качал головой невесело, плечами пожимал: видите, мол, люди, каково на свете бывает. Глядя на него, думал Ждан: вот ведь угораздило на этакой тварюке жениться. Ну да ничего, выведут её сейчас на чистую воду, у князя со смертоубийцами разговор короткий...

И точно, поднял князь правую руку — знак всем замолчать.

— Значит, говоришь, в подпечке поискать надобно? — произнёс он с расстановкой, обратившись к Малуше. — И отколь же тебе ведомо, в котором месте сношеница твоя отраву прячет?

Малуша, до сих пор стоявшая подбоченившись и выпятив грудь, вдруг как-то сникла, пропала, словно дух из неё вышел. А князь между тем продолжал:

— А я скажу тебе, женщина, откуда! Или, может, сама расскажешь, как пришла ты тайком к деверю своему Незвану прелюбодейничать, пока жена его Преслава на торжище была, как после отраву ей в подпечек подложила! Как после ты той отравою тестя сгубила, в вечерю ему подсыпав незаметно. Как Незвана улещала сладкими словами: Ратмирка-де мой мужичонка ледащий, станешь-де хозяином отцовского добра — уйду к тебе жить, а супружницу твою под казнь подведём!

Малуша стояла побледнев, ни жива ни мертва. А Незван вдруг бухнулся на колени, заголосил истошно:

— Не вели казнить, княже! Не по злому умыслу смертоубийство попустил, по одной только дурливой похоти! Околдовала меня Малуша, приворожила — по всему видать, ведьма она!

Та в ответ лишь плюнула в его сторону и гордо отвернулась.

— Взять обоих! — прогремел княжий бас. Схватили Незвана и Малушу дружинники, скрутили и потащили со двора. Тем и кончился суд. А что будет после, Ждан и так наперёд знал. Горе злодейке, горе и тому, кто свидетельствует ложно или с умыслом правду скрывает. Отведут их по княжьему приказу в поруб и оставят до ближайшего полнолуния. А в полнолунную ночь выведут на двор, привяжут к столбу и оставят. Слетит с неба крылатый трёхголовый змей, выпустит жаркое пламя, воплями огласится полночь, а поутру лишь косточки обгорелые будут лежать у почерневшего столба. И князь будет после того весь день мрачен и суров, и всяк будет бояться попасться к нему лишний раз на глаза. А Ждану будет князя донельзя жаль, потому что нелёгкий это дар — людские души насквозь видеть, и вдвойне трудное дело — самолично криводушие и злодейство карать. Нету у князя ни ката, ни лобного места, ни острой секиры. Сам судит, сам и приговор вершит. Иначе нельзя.

Потому что князь Василий и есть тот змей.

2.

После судилища разбредался понемногу посадский люд. Князь, окружённый дружинниками и свитой, молча сидел на своём месте, погружённый в мрачные думы. О чём он думал, Ждану было неведомо. Да и не его малого ума это дело. Государевы заботы трудны, и нет им числа. К тому же совсем недавно постигло князя Василия горе — рожая ему сына, умерла княгиня, да и ребятёнок оказался не жилец, через три денька тоже помер. Осталась у него только дочь, так ведь девчонке стол не передашь. А ещё говорят, что и князю самому жить на белом свете недолго осталось — живут змеи-оборотни всего-навсего тридцать лет и ещё трижды по три года. А наследника нет как нет...

Площадь уже почти опустела, когда с дальнего конца улицы донеслись крики и топот копыт. В облаке пыли было не разобрать, кто мчится, видно было только, как разбегается народ во все стороны, чтобы не потоптали. Лишь когда ворвались неведомые всадники на площадь и, словно по команде, разом остановились перед князем, Ждан смог их разглядеть как следует. Они были в полном облачении дружинников, покрыты пылью с головы до ног, а кое-кто и ранен.

— Здрав будь, Тур! — воскликнул князь, обращаясь к одному из них, судя по всему, командиру — пожилому воину с окладистой седой бородой и шрамом на левой щеке. — Что такое случилось, что ты оставил службу на заставе и самолично явился сюда? Поведай всем.

Ну надо же! Сам Тур-воевода! Ждан с раннего детства столько слышал о прославленном герое, про то, как он силён, смел и в бою удачлив. Не единожды отражал Тур иноземные набеги, случалось, что малой дружиной побивал вдвое-втрое большие силы врагов. Уже несколько лет он командовал приграничными заставами, боронил рубежи родной земли с юга от набегов степняков-кочевников. Конечно, князь и так уже знает, какое дело заставило славного Тура примчаться с порубежья: прочёл его мысли, будто раскрытую книгу. Но раз всё равно просит вслух сказать, значит, хочет, чтобы услышали все.

— Беда, княже! — выдохнул Тур. — Степняки и раньше частенько набеги рядили, да только мира-ладу меж племенами у них отродясь не было: одни нападут, другие замирятся, а собрать силы в один кулак никак не могли. Вот и колошматили мы их поодиночке в хвост и в гриву. А намедни, случилось дело, в степи на их разъезд нарвались. Кого перебили, кто разбежался, а этого молодца взяли как языка.

Только сейчас заметил Ждан, что один из верховых, без брони, в драном полосатом халате, был крепко прикручен верёвками к седлу, а лошадь его держал под уздцы дюжий дружинник. Тур между тем продолжал:

— Поговорили мы, значит, с ним по душам, плёточкой шелковой да железом калёным. И порассказал он нам кое-чего интересного. А ну-ка, кизячная душа, повтори нашему пресветлому князю, что ты нам на допросе баял!

Князь Василий предостерегающе поднял руку, хотел остановить. Но пленник уже выкрикивал, рвано, бессвязно, коверкая слова:

— Конец вам, землееды! Был ваш степь — будет наш! Отлу-бика идёт, Отлу-бика летит, всех вас в прах обратит!

— Будет! Заткнуть ему рот немедля! — вскричал князь, вскочив с места. — Посадить в яму и стеречь как зеницу ока! Воинам, что пленника доставили, в награду каждому гривну серебром и два дня передышки, а после — обратно на порубежье. А ты, воевода Тур, иди-ка ко мне в чертог, потолкуем. Серьёзный у нас разговор будет.

Дружинники, перерезав верёвки, стащили полонного с коня и поволокли со двора. Недоуменно смотрел им вслед Ждан. Почему князь всполошился, отчего сразу велел, чтобы заставили кочевника замолчать? Неужто испугался его похвальбы? Да нет же, быть того не может...

3.

Введя воеводу в обширный покой, князь сделал знак дружинникам, что стерегли двери: подите, мол, прочь. Ни к чему сейчас лишние уши, только панику разводить. То, что прочёл он в мыслях у воеводы и особенно у полонянина — угроза страшная, смертная. Воевода и не знает ещё всего, а сердцем верно чует: быть беде. И не надо ему пока лишнего знать, только растревожится зря. Страх душу мертвит и руки сковывает, а на него, Тура, сейчас, считай, вся надежда.

— Садись, воевода. Значит, пленник тебе поведал, что объединились степняки? Что объявилась у них правительница, грозная Отлу-бика, и вот-вот поведёт свою несметную орду на нас войной? Так?

— Не только, княже. Вытянули мы из этого гада ещё кое-что. Будто бы баба эта, что ими теперь правит, она… как бы сказать… — воевода замялся, подбирая нужные слова. — Ну в общем, такая же, как ты, пресветлый князь. В полнолуние в змея обращается. И мысли людские насквозь видит.

Значит, знает. Не очень верит чужаку, но всё равно уже знает. Князь бы и сам не верил, если бы не увидел в мыслях у брызжущего слюной полонянина, как летит над залитой лунным светом степью трёхглавое стройное тело, извергая пламя. И, в отличие от воеводы, знал он ещё кое-что: такого не бывает на свете. Женщина, какова бы она ни была, обращаться в змея не может. Или?..

Князь перевёл взгляд на окно. Облака к ночи разбежались, и над ближним лесом вовсю сияла луна. Почти полная, совсем чуток осталось. Обычный человек, может, и не различил бы, а вот змею чуять время переворота самой природой положено. Стало быть, завтра...

— Значит, так, Тур-воевода. Своих бойцов на порубежье отправь, а сам оставайся здесь. Дело у меня к тебе будет. Труби общий сбор, собирай большую рать, да как можно скорее. Не жалей казны, время дорого. Через месяц без малого, за три дня до следующей полной луны, надлежит тебе со всем войском выйти к южной окраине Последнего леса.

— А ты как же, княже? — растерянно произнёс Тур.

— А я вас там встречу. Надобно мне повидать кой-кого да разузнать кое-что… — князь помолчал, а потом добавил. — В помощники себе отрока моего возьми, Ждана. Он парнишка хоть и зелёный совсем, но расторопный и смышлёный. И честный.

4.

Дверь в отшельничью хижину была закрыта. Князь Василий подошёл к ней вплотную, прислушался, дома ли хозяин. И лишь почувствовав знакомый с малолетства узор мыслей, уверенно постучал. Дверь отворилась.

Стоявший на пороге человек выглядел намного старше князя, но с тем же успехом мог быть и одного с ним возраста, и даже заметно моложе. Густая копна тёмных волос нависала над морщинистым лбом, курчавая борода, хоть и длинная, была ровно подстрижена.

— Как ты умудряешься стричь её так пригоже, человече? — усмехнулся князь. — Или тебе её мавки озёрные ровняют каждую луну? А расплачиваешься с ними за услугу чем?

— Вестимо чем — змейским запретным знанием. А то простых людей они к себе на дно уже довольно перетаскали, а вашего брата оборотня всё никак заманить не могут. Вот я им про ваши повадки всё и рассказываю, — усмехнулся в усы хозяин. А потом шагнул через порог и крепко обнял пришедшего.

— Братец мой, Василько!

— Данила, брат мой!

— Это же сколько годов я у тебя не был!

— Да давненько. Хорошо, что наконец долетел, хвала небесам. А то я уж собирался отставить на время свой обет и сам тебя навестить. Ты ведь знаешь, зачем?

— Знаю. Без тебя и твоей книжной мудрости в этом деле никак. Оттого к тебе за советом и примчался, как только луна позволила.

— Это хорошо. Заходи, не стой на пороге.

В хижине было сумрачно. Только толстая сальная свеча, стоявшая на грубо сколоченном столе, освещала разложенный на нём длинный пергамент. Князь Василий умел читать и писать, но, взглянув на рукописные строчки, заполнявшие лист прихотливыми округлыми завитками, только недоуменно почесал в затылке: язык ему был вовсе неведом.

— О чём тут? А то мне без толмача не уразуметь, — спросил он брата, присев на толстую дубовую колоду с оструганным верхом, служившую вместо скамьи.

— Толмач тут не поможет, вымер народ, что на этом языке говорил, — ответил Данила, а потом достал из-под низа большого пергамента малый и показал Василию. — Добро, отец разгадал хоть малую часть и записал то, что удалось прознать.

— Твой отец?

— Ну вестимо. Не твой же.

Братьями Василий и Данила были лишь по матери. И если Василию отцом приходился правивший до него и сгинувший разом с матерью в одночасье от морового поветрия князь Иван, то родителем Данилы был Тугарин, книжник и оборотень-змей. Похитил он их мать, княжну Василису, ещё девицей под час святочного гадания и утащил к себе в терем. Тот самый, в котором теперь жил и из которого правил своим уделом Василий-князь.

А мог бы и не править, и вовсе не жить на свете. Если бы тогда, в далёком детстве, брат не прознал, отчего вдруг занедужил Василько, и не провёл над ним в нужный час страшный змейский обряд, что зовётся огневорот. Хворым мальчонкой упал Василько в живое пламя, трёхглавым огнедышащим змеем восстал из него. А не стал бы оборотнем — так и спалил бы его нутряной огонь дотла, только пепел бы и остался. С тех пор неразлучны они были с братом, пока по совершеннолетии не сказал тот приёмному отцу, что уходит в отшельники, дабы его, Ивана, законный сын унаследовал княжеский стол. Горько плакала тогда мать, вслед за ней убивалась сестра Евдокия, да и Васильку было тошно на душе. А Данила только обнял их по очереди, взвалил на плечо котомку и был таков...

— Что задумался, братец? — вырвал его из воспоминаний голос Данилы.

— Детство вспомнил. И как ты меня в огонь толкнул тогда… — откликнулся Василий. — Так о чём в этом пергаменте говорится?

Можно было, конечно, и просто в уме у брата это подглядеть. Так хорошо понимают они с братом друг друга, что впору и забыть: Данила, хоть и от змея рождён, сам ни оборачиваться не может, ни в мыслях читать у другого. Но лучше пускай растолкует словами, а то и упустить что-нибудь недолго. Данила помолчал немного, словно взвешивая, что сказать.

— Помнишь, брат, я в детстве тебе рассказывал, отчего я, змеев сын, обернуться змеем не могу, а ты можешь, хоть отец твой — обыкновенный человек?

— Кое-что помнится, конечно, — ответил Василий. — Будто бы змеиное семя через мать, а не через отца передаётся. Мне только одно до сих пор невдомёк: отчего тогда женщины сами змеями не бывают, если всё идёт через них?

Вместо ответа Данила взял с полки чистый свиток берёсты. С левого краю заострённой палочкой нарисовал под ним два значка, круг и полукружье. И над кругом титло изобразил. С правого краю изобразил такие же два значка, только без титла. А посерёдке между ними вывел два круга. И титло поставил только над одним.

— Смотри, пускай вот это будет мой отец, Тугарин, — сказал он, указывая на два значка слева. Потом показал на пару знаков с правой стороны и добавил. — А вот это твой. Полукружье есть мужеское начало, круг — женское, а титло — знак змея. А между наших двух родителей, твоего и моего — это матушка, княгиня Василиса. Два женских начала в ней — змеиное и простое. Если они встречаются, простое всегда глушит змеиное, не даёт ему пробиться и показать себя. Оттого-то так редки змеи-оборотни.

— Погодь, так это что же, — перебил его князь, — в каждом муже есть мужское и женское начало разом?

— Да, так и есть, — подтвердил Данила, — а в жёнах и девах одно только женское. И гляди, что выходит: если мальчонка змеиное начало от матери получил, к примеру, как ты — быть ему змеем, потому как женского простого начала в противовес у него нет, а мужское, что от отца ему досталось — то не в счёт. Вот смотри, каково у тебя.

И он нарисовал ниже, с правой стороны, точно такую же картинку, как до того у Тугарина. Потом добавил слева другие круг и полукружье и, указывая на них, сказал.

— Это я. Простым началом в мать пошёл.

На берёсте оттиснулась ещё пара кружков: оба одинаковые, без титла.

— А вот каково у сестрицы нашей, Евдокии. От матери у ней простое женское начало и от отца тоже простое.

— Откуда знаешь? — засомневался Василий. — Почему не быть ей наполову змеёй, как матери?

— Отец мой давно уж записал, какими приметами змеиное начало девицу наделяет. А мне тот свиток в наследство достался. Вот у супруги твоей покойной, Светояры, все приметы налицо были: и глаза серые, со льдинкой, и персты на руках длинные да тонкие, и ноготки заострены от природы… Я ж тебе тогда недаром её одну из всех невест присоветовал. А в нашей Евдоське нету ничего от змеи. Ну вот ни на столечко.

— Стало быть, детки её тоже все обычными людьми будут. Так что не быть на нашем столе змеиной династии. Я ж Евдоськиному старшенькому, Будимиру, княженье передать собрался: мне-то самому не так долго и осталось, а наследникам у меня теперь не бывать, — горестно вздохнул Василий.

— Погоди ты, братец, заживо себя хоронить. Поживёшь ещё на белом свете, глядишь, и наследники будут, — Данила улыбнулся, будто бы уверен был, что так оно и выйдет, — Но ты ж не затем сюда ко мне примчался, чтоб на судьбину свою горькую жалиться?

Василий молча кивнул, а брат продолжил:

— Знаю я про эту степняцкую владычицу. Как-никак почти на порубежье живу. Сам долго не мог понять, как такое может быть. В тех рукописях про змеев, что отец мой всю жизнь по крупицам собирал, да и в его учёном труде тоже, говорится ясно: не бывает змей женска полу. А отчего так, не сказано. Ведь может же случиться и так, чтобы два змейских начала в одной деве сошлись: одно от матери, другое от отца? Редко, но может. Вот была бы у меня, скажем, другая сестра. Моему, а не твоему отцу дочь, — и он нарисовал на берёсте два круга, поставив над обоими по титлу.

— Может, да видно, не случается, — заметил Василий. — Или, скорей, мешает что.

— Вот и я призадумался — что такое может мешать? Долго думал, пока не подвернулся мне в отцовском сундуке среди прочих рукописей вот этот свиток, — Данила убрал берёсту на полку и указал на пергамент, что по-прежнему лежал на столе. — Бывали, оказывается, случаи, когда в семье, где отец змей и сын тоже, девочки дивной смертью умирали, едва год проживши. Сперва жар их снедал, а потом будто серным огнём истлевали изнутри. И пеплом по смерти рассыпались.

— Погоди, так это же… — изумлённо воскликнул князь.

— Вот и я о чём. Точь-в-точь и с тобою бы такое было, если бы не огневорот. Я и подумал: а что, если у девиц, коим два змеиных начала досталось, первый переворот не в девять лет, как у змеев мужеска пола, а в год от роду случается? И единственное спасенье для такой...

— Если кто её в огонь кинет?

— Или если пламя само её нагонит, — задумчиво произнёс Данила. — Степной пожар, к примеру...

5.

Широкий тракт, изгибистой серой лентой пролегавший между полями, кончился в одном из сёл. Дальше пошли малые лесные дороги, а кое-где и узкие тропы. Войско растянулось, пошло черепашьим шагом, один из обозов вовсе в болоте увяз, еле вытащили. Ждан ехал вместе с Туром почти в авангарде и потому слыхал все донесения, что приносили воеводе конные разъезды разведчиков. Всё чисто, всё тихо, ворога не видать — да и с чего бы? Леса кругом. А до степи пока ещё доберёшься, весь зад седлом собьёшь. Ждан верхом ездить умел с малолетства, но в таких дальних походах никогда не бывал, вот и нажил себе на мягком месте кровавые мозоли в первый же день. Сейчас-то всё уже поджило, да и пообвыкся, а поначалу ратники то и дело над ним посмеивались: кто это, мол, тебе иголок в седло натыкал или крапивы в порты наклал?

Ему хотелось спросить у Тура, долго ли ещё идти, но обратиться всё не решался: тот был сурового нрава, крутого, спуску никому не давал, а Ждану тем паче. Как определил князь Ждана к воеводе в подручные, так ни минуты покоя не было отроку, весь час носился по разным делам, большим и малым, разносил приказы, передавал известия, отвозил то, привозил это… Конечно, нужная служба, важная, вот только муторная больно и суматошная. Потому-то Ждан всей душою рвался в поход, потому так радовался, когда наконец подтянулись последние дружины и рать выступила в путь. Но как же спросить, чтоб не рассердить ненароком воеводу?

— Скоро уже на месте будем, — неожиданно сам обратился к нему Тур, отведя взгляд от неба. — Видел птицу? Вон там, высоко, под облаками. Это степной орёл, они в лесах не живут. Значит, близко Дикое Поле.

Неужели? В радостном волнении Ждан даже чуть подпрыгнул в седле.

— А как же мы князя отыщем? Лес-то велик. Неужто всю окраину прочёсывать станем?

— Про то не тревожься, отрок, — усмехнулся в бороду воевода. — Князь наш — не иголка в стоге сена, чтоб его искать. Сам нас найдёт, вот увидишь.

— Найду, конечно. Уже нашёл, можно сказать, — произнёс во весь голос неожиданно вышедший из придорожных кустов высокорослый, широкоплечий путник. — А ну-ка, воевода Тур, гони сюда мои доспехи и меч, да коня прикажи подать!

Войско встало, замерев от неожиданности. А потом по колонне пронёсся выдохом дружный возглас:

— Князь! Князь Василий вернулся!!!

И как один человек, услышав радостную весть, взревело войско:

— Ворога — одолеем!

На выходе из леса можно было удобно расположиться на ночлег, но князь приказал, не задерживаясь, идти дальше. Хотя до последней заставы было ещё почти полтора десятка вёрст, её укрепления могли сослужить добрую службу под час сражения. А в том, что будет оно — уже никто не сомневался. Вернулся очередной отряд разведчиков, уже побывавших на порубежье, донесли — из степи бежит на заставу тьма зверья, большого и малого, никогда прежде такого не было. А раз бежит зверь, значит, что-то его гонит. Это мог бы быть огонь, но запаха гари никто из разведчиков не учуял. Стало быть, дело в другом — идёт на нас несметная орда. Враг.

Серебристым морем стелилась под ноги степь. Колыхался волнами ковыль, кое-где мелькали среди него ярко-алые пятна маков. Точь в точь как та кровь, что не сегодня-завтра обильно оросит иссохшие степные травы...

6.

Стан разбили у последней заставы. Если не будет в бою удачи, можно отступить за её частокол и продержаться хоть сколько-нибудь. Вдруг да подойдёт подмога. По приказу князя Василия разосланы были гонцы ко всем соседям, с просьбой о помощи оружием, да только особой надежды на это не было. Недолюбливали соседние правители князя-змея, побаивались его, то и дело чинили тайные козни, хотя его, Васильевы, дружины были для них главной защитой от набегов с юга. Как купцов оборонить от разбоя надо или казной помочь на строительство храма в стольном граде великого князя, так «мы единокровные братья навек», а как со степняками воевать, так пусть сам справляется, змеиное отродье. Крепко всё же сидит в людях страх перед нами, подумал Василий. Верно когда-то брат Данила сказал: много ещё воды утечёт, прежде чем поймут они, что змеи-оборотни — те же люди… только другие немного. А пока своими силами справляться надо, ничего не поделаешь.

Солнце уже с утра палило нещадно, и в княжеском шатре стало душно. Он откинул полог и вышел наружу. Стоявшие у входа на страже гридни расступились, пропуская князя. Вокруг бурлила обычная походная жизнь: кто-то точил меч или секиру, кто-то жарил на вертеле добытую накануне дичь, а кто-то молил всех ведомых ему богов, чтобы позволили выйти из скорой сечи живым и невредимым. А уж что сеча будет, в этом теперь никто не сомневался — вдалеке, за несколько вёрст от заставы раскинулся огромный вражий стан. Проникнув в мысли пленника, которого накануне захватили разведчики, выведал князь, что вражья орда собрана из разных племён, каждое стоит особно, но друг с другом ладят и дисциплину держат железную. Дело доселе неслыханное, ранее грызлись кочевники между собою по любому поводу, будто голодные собаки за кость. И много их очень, почти вдвое больше, чем нашего войска. Тяжёлая будет битва, долгая и кровавая...

Залюбовавшись полётом степного орла, услышал он вдруг топот копыт. Кто-то мчался по стану во весь опор, окружённый облаком пыли, крича: «Дорогу, дорогу!» И только когда очутился верховой почти у самого его шатра, признал в нём князь своего отрока Ждана. Мальчишка соскочил с коня, взмыленный, запылённый и только и смог произнести: «Послы… послы!»

Вскоре показалось и само неприятельское посольство на вершине ближнего холма. Пятеро могучих стражников, вышагивающих гордо и бесстрастно, седовласый воин на приземистой крепенькой лошадке, размахивающий белым полотнищем, и рядом с ним, на буланом красавце-жеребце — другой, стройный и юный, в лёгких доспехах.

Они приблизились. Спешились. Седой заговорил:

— Отлу-бика, наша верховная правительница, послала нас сообщить, что желает видеть князя-змея Василия и говорить с ним.

Вместо ответа князь подошёл к его молодому спутнику, держащему под уздцы буланого. Молча посмотрел ему прямо в лицо. И спокойно встретил ответный взгляд льдисто-серых, до самого дна в душу проникающих глаз.

«Здравствуй, Отлу-бика. Зачем хитришь, отчего не называешь себя?»

«Здравствуй, Василий-князь. А к чему? Ты и так меня узнал».

«Проверяла, значит. Ладно. Говорить здесь будем или в шатёр пойдём?»

«Разницы нет, разговор будет недолгий. Мой народ умножился, а пастбища истощились. Нам не хватает места, скоро начнём голодать. Отдайте нам земли на полдень от вашего Последнего леса и вокруг него, и мы вас не тронем».

«Ты печёшься о своём народе, а я о своём. Не отдам».

«Не о народе, о себе. Боишься, скажут: уступил бабе, поддался».

«Ты бы уступила на моём месте?»

«Нет. Но я на своём месте, не на твоём».

«Будет сеча, много погибнет. А тем немногим из твоих, что останутся, новые земли без надобности будут».

«Можно без сечи. Малой кровью».

«Как?»

«Ты знаешь, как. Поединок. Только ты и я».

«Я не дерусь с женщинами».

«С женщиной и не будешь. Змей со змеем. Сегодня в полночь. Над ближним озером».

«Согласен. Кто упадёт — того войско отступит».

«Да. Прощай».

Всё так же молча села она на своего буланого, сделала знак седовласому воину и стражникам, и вся посольская процессия двинулась прочь. А он смотрел им вслед, пока не скрылись они полностью в облаке густой пыли.

7.

— Княже! — робко заглянув в шатёр, спросил Ждан. — Прикажешь броню тебе подать? Воевода Тур по твоему приказу войско в боевой порядок построил. Все одного тебя ждут. Ропщут — где, мол, это видано, на ночь глядя битву начинать?

Князь Василий ответил не сразу. Сперва подошёл к угловому ларцу, достал какую-то грамоту, запечатанную большой княжьей печатью.

— Не надобна мне сегодня броня. А войско приказал построить, чтобы козней каких враг не учинил, пока я с их владычицей в небе биться буду.

Змей против змея? Тогда понятно, отчего броня без надобности. В змеином обличье оборотень от хвоста до головы… да нет, до всех трёх голов в чешую закован, а она прочнее булата и твёрже диаманта. Правда, говорят люди, что подбрюшье у змеев всё равно мягкое, да только кто ж посмеет проверять?

— Слушай меня, отрок, — между тем продолжал князь. — Если я возьму в поединке верх, битвы не начинайте. Стойте против них и ждите команды. Но если я упаду с небес, живой ли, мёртвый ли — пускай тогда Тур заставу спалит дотла и рать от порубежья отведёт к Последнему лесу. А ты цепляй на копьё белую онучу и вот с этой самой грамотой скачи во весь опор прямо во вражий стан.

— К ворогу в лапы? — не смог скрыть изумления Ждан.

— Не бойся, тебя не тронут. Попроси, пусть проведут тебя к Илдею. Ты его сразу признаешь, это тот седой степняк, что в их посольстве был. Он у них второй человек в орде и этой Отлу-бика заместо отца. Отдашь ему грамоту и скажешь на словах — князь Василий-де уговор исполняет.

— А после того?

— Догоняй наших и домой вертайся. Остальное уж не твоего молодого ума дело. Всё ли хорошо понял? Повтори тогда, что тебе приказал.

Ждан кивнул. Повторил слово в слово княжий наказ. Но потом не выдержал.

— Княже, а с тобой что же?

— Обо мне не тревожься, — сумрачно произнёс князь. И, не глядя на отрока, стал не спеша раздеваться. Ждан спешно вышел из шатра и, вскочив на своего гнедого, поскакал к Туру: передать, что приказано. А за его спиной распахнулся полог шатра и рванулся в ночное небо, навстречу луне и звёздам, крылатый трёхглавый змей...

Ждан отыскал воеводу, где и ожидал: на малом пригорке, перед рядами срединного пешего полка. Задыхаясь, сбивчиво пересказал всё, что слышал от князя. Тур выслушал сумрачно. Ничего в ответ не сказал и перевёл взгляд в небо, где, освещённый полной луной, неспешно взмахивал крыльями огнедышащий змей. Ратники тоже не могли отвести глаз от удивительного зрелища. И тут из вражьего стана взвилась вверх огненная искра. Змей испустил громадный сноп пламени и понёсся ей навстречу.

Казалось, всё войско, и Ждан разом с ним, затаило дыхание. Ни живы ни мертвы следили ратники за тем, как парят высоко в небе два змея. То один, то другая время от времени извергали огонь, но до стычки дело так и не доходило.

— Давай, княже! — не выдержав, крикнул кто-то из воинов. — Надери задницу этой ихней владычице!

Рать огласилась одобрительным гулом, некоторые стали подбадривать поединщиков, стуча в такт древками копий по щитам. Из вражьего стана тоже донеслись крики и шум. Но крылатые змеи, казалось, не слышали этого, а всё кружили и кружили над маленьким степным озерцом, в стороне от поля будущей битвы. Чарующим было это кружение, дивным и ни на что не похожим. В лунном свете серебром сверкала чешуя одного, бронзой отливало гибкое тело другой. То приближались они друг к другу почти вплотную, то разлетались вновь. То один поднимался выше, то другая. И ни один не решался напасть первым… или не желал?

— Гляди-ка ты, — удивлённо произнёс, как показалось Ждану, всё тот же голос. — Ровно не бьются насмерть, а брачный танец танцуют.

И в это самое мгновение змея-степнячка ринулась в атаку.

Два крылатых тела столкнулись в воздухе со всего размаху, исторгая могучие реки пламени. Яркий огонь резанул по глазам, на несколько мгновений затмив луну. Ждан закрыл глаза, но и сквозь веки пробивался жгучий, яростный свет, пришлось заслониться руками. А когда отнял ладони от лица, увидел, как, сцепившись воедино, падают вниз две постепенно угасающие огненные звезды, как в свете луны переплетаются два гибких змееподобных тела, то ли в смертных объятиях… то ли в любовных. Так, не отрываясь друг от друга, и рухнули они наземь.

Без единого звука смотрели на это ошеломлённые воины. Потом, опомнившись, крикнул кто-то:

— Братцы! Бей ворогов! Отомстим за князя!

И кое-кто уже рванулся было с места, ломая ряды, но прогремел над рядами ратников могучий бас воеводы Тура:

— Отставить! Держать строй, ослушнику — смерть!

И тут увидел Ждан, как во вражеском стане задвигались, замельтешили огни. Словно судорога прошла по передним рядам. А затем огни начали удаляться — медленно, не спеша. Враг отступал.

Ждан что есть силы пришпорил коня и галопом ринулся вслед отступающим. Надо догнать их, надо выполнить последнюю просьбу князя. Он нёсся, не разбирая дороги, не обращая внимания на крики, летящие вслед. У него есть приказ. Остальное — неважно. Или?..

Пролетев половину пути, Ждан остановил коня. На мгновение задумался, а затем, снова пришпорив скакуна, помчался влево, к малому степному озерцу. Догнать отступающее вражье войско и передать кому надо княжью грамоту он ещё успеет.

Берега озерца оказались болотистыми и труднопроходимыми. Спешившись, Ждан проломился сквозь тростниковые заросли к самой воде. Всмотрелся в предрассветную мглу. Завидев нагое тело, лежащее среди зарослей камыша на другом берегу, собрался было бежать кругом, но передумал, сбросил с себя одежду и рванул вплавь. Чёрная, словно смолистая, вода расходилась кругами от сильных гребков. Скорее, скорее...

Он чуть было не ушёл под воду, поскользнувшись на вязком илистом дне. Барахтаясь, наполовину проплыл, наполовину пробежал последние несколько шагов. Ухватился обеими руками за облепленное грязью и кровью тело, робея, окликнул:

— Княже!

Князь Василий чуть слышно застонал и открыл глаза.

Эпилог

Выбравшись из прибрежных кустов на равнину, она оглядела свои кровоточащие, изрезанные тростником ноги. Приложила к самой большой ране целебную траву. Поглядела на тёмное ещё небо, в восточной стороне которого еле заметно пробивался красноватый отсвет будущей утренней зари. Плохо, конечно, что, упав в воду, обратно в змея уже не перекинешься, но ничего. Она доберётся до своих даже нагая, не пропадёт. Степь для неё — дом родной.

Всё вышло почти в точности так, как она замышляла. Вот разве что с князем загвоздка вышла: превратившись от холодной воды обратно в человека, нахлебался он изрядно, и пришлось вытаскивать его, бездыханного, на берег, а потом долго выгонять воду из груди, чтоб не захлебнулся насмерть. А в том, что его найдут, и найдут скоро, она не сомневалась, не таковы они, эти землееды, чтобы своего властителя просто так бросить. Жив будет наверняка. И самое главное уже сделано. Ещё там, в небе, когда падали они вниз, сплетясь в неразрывное целое всеми частями своих змеиных тел.

Чутьё, никогда не подводившее её прежде, нашёптывало — две новых жизни зарождаются в ней. Пока всего лишь две малых искорки, но скоро начнут они, медленно вызревая внутри, наполняться жизненными силами. И когда окрепнут, начнут ещё в утробе откликаться на мысленный зов. Вот тогда и можно будет, дождавшись полнолуния, лететь на север, подумала она. Её народ получил то, в чём так нуждался. А ты, князь Василий, раз так мечтал о наследнике, получишь сына, который будет ни в чём не хуже тебя, и дочь, во всём равную мне. И другие наши дети тоже унаследуют твой и мой дар. Все до единого.