Потёма

I

Не щадила судьба потомков Врана Великого, вот и царь Радимир почил, едва справив десятилетие своего правления. Случилось сие ранней осенью, когда над стольным Велирадом собралась хмарь, и несколько дней без перерыва и пощады заходился слезами боговластный Дияр. Царь ещё не смежил веки в последний раз, а уже разослали гонцов во все ведейские города, созвав князей на тризну. А как преставился, так заколотили помершего в погребальной ладье прямо в главной зале его хором, да закатили ему последнюю пирушку.

Ох, и немало мёда пролилось на доски последнего пристанища Радимира! А сколько славных витязей закончилось в пьяных побоищах или же попросту исторгнув наружу съеденное да выпитое вперемешку с кровью и внутренностями. И никто не разбирал, кто свой, а кто чужой — всех привечали, как родных, со всеми братались и сразу засасывали в бесконечный круговорот хмеля, еды вдосталь, краткого сна, драк, слёз, безудержного смеха и беспорядочного сношения с попавшими во взор девицами.

С каждым днём пировавших становилось всё больше, ибо прибывали из вверенных городов князья с дружинами, отчего уже чрез седмицу в зале было не продохнуть и не протолкнуться от обилия пьяных тел. Пасло хмелем, кислым застарелым потом, да и чего скрывать, мочой тоже, ибо иные особо напившиеся не стеснялись ссать прямо под себя. Воины беспрестанно соревновались, кто больше вольёт в себя или кто громче рыгнёт. Ещё боролись на руках, кидали топоры в стены, даже умудрялись перекинуться в кости — словом, развлекались, как умели.

Челядь не успевала толком прибраться за бравыми витязями, дык те ещё повсеместно жали по углам особливо красивых чернавок. И ежели б хоть один очухался от хмельного морока, да глянул бы по сторонам, то верно узрел бы празднославного Брежника, незримо ходящего средь веселья да завлекающего истощённых людей к продолжению попойки. Вот же он! Одному незаметно подсунет следующую кружку мёда, а иному откуда-то из-за спины выскажет сомнения в силе и стойкости, отчего тот, заведённый желанием доказать всем молодую удаль, тут же вскачет, точно в задницу ужаленный, и примется искать обидчика, попутно набивая рожи первым встречным.

Быстро величественный главный зал царского чертога опустился до грязного хлева. Тут и там багровела на полу засохшая кровь вперемешку с липкими пятнами мёда, под ногами валялись кости и объедки, да чернела нанесённая с улицы грязь. Но воины, ничуть не смущённые, продолжали пир, ведь столь великого царя надобно достойно проводить в сияющие чертоги богов. А ладья стояла, молчаливо напоминая, в честь кого вся пьянка, но никто, казалось, её не замечал.

Так и прошли десять дней прощального пира для царя Радимира.

***

В день похорон на рассвете отворились тяжёлые врата Велирада и выпустили наружу ход страдающих с похмелья людей, провожавших почившего правителя в царство мёртвых. Хотя какой там рассвет, коли пятый день никто не видал солнца, скрытого за плотной пеленой сизых туч. Дияр, видать, шибко расстроился смерти потомка, но оно и ясно — больно уж царя любили, что знать, что смерды. Туман устилал землю, померкли цвета. Потускнело злато и казалось ныне простой бронзой.

Впереди всех шаталась по размытой дождём дороге ладья с приделанными к ней колёсами, в коей покоилось тело Радимира. Тащили её четыре чалых лошади, подгоняемые стоящим на носу сотником Мишмой — пришлым с далёких земель басурманином. Он к долгим попойкам оказался непривычен, а потому с самого утра болел головой так сильно, что и сам чуял за левым плечом дыхание смерти. От того и шатался, хватаясь за борта, да бедных кобылок стегал почём зря, точно хотел, чтобы им было так же плохо, как ему. Чуть позади вели других лошадей — лоснящихся, красивых, откормленных. Мишма годами мечтал объездить одну из них, но с самого рождения им начертали пойти на заклание, а потому они принадлежали иному миру, ели досыта, резвились, и ни один всадник не примерял к ним свой зад. И сегодня настал день, когда их, наконец, отдадут хозяину.

Следом растянулась длинная вереница родни, приезжих князей, бояр и воинов, но немногие выделялись средь толпы, а пуще всех законная жена Радимира Потёма. Её длинные чёрные волосы скрывала тёмно-зелёная кичка с высокими рожками, украшенная златом и самоцветами. Минуло тридцать третье лето её жизни, но она по-прежнему оставалась молода и свежа. Худой вытянутый лик и нос с небольшой горбинкой делали её похожей на ворону, а потому рядом с мужем она смотрелась почти родной сестрой. Из-за сего многие в народе почитали её за ведьму, тем более что улыбалась она редко и куда чаще взгляд её чёрных очей отдавал холодом, а брови сходились в хмуром выражении. Увы, незримым оставался камень, висящий у неё на сердце.

Неотрывно следила она за ладьёй с телом мужа и в один миг почудилось ей, что изнутри короба, в коем его заколотили, послышались стуки. И тут же она вся выпрямилась, подобралась и хотела крикнуть, да токмо быстро морок сошёл на нет, и вновь безмерная печаль опустила её плечи.

В день, когда Радимира, ещё не успевшего остыть, положили в ладью, волхв Медведь, старший велирадский жрец Марны, собрал всех родных царя в главной зале, связал воедино взором суровых очей и вопросил: «Желает ли кто взойти на костёр с почившим?». Подбородок у Потёмы тогда дрожал, а сжатые губы всё никак не хотели размыкаться, дабы выкрикнуть заветное: «Я!». Вот и опередили её...

Она зыркнула на женщину, коя ехала по левую руку. На мышастой лошади сидела светловласая царская наложница Радуна. Коса её сияла, точно солнце, очи светились невыразимым счастьем, а лик озаряла радостная улыбка. Ведь именно она, не промедлив ни мгновения после рокового вопроса волхва, вышла вперёд и вызвалась сгореть. И вот тогда Потёма сжала кулаки и отвела назад занесённую для шага ногу.

Не токмо за слишком младую наружность народ при виде царицы смурнел, да шептался. За все семнадцать лет совместной с Радимиром жизни она так и не смогла подарить ему наследника. Её первенцем оказалась девочка, кою нарекли Прелепой. Потёма посмотрела на дочь, что ехала на своей кобылке чуть позади — как и прежде скромная, с заплетёнными в косу чёрными волосами, голубыми очами и румяными ланитами. Нежная и прекрасная, точно первый весенний цветок, она утягивала за собой взгляды мужских очей. А над ней парила соколиха, что следовала за Прелепой уже почти четыре года, но от коей та неизменно отрекалась.

Опосля многих попыток зачать царевича и чёрной череды мертворожденных, не выдержал Радимир и взял себе в наложницы молодку Радуну, коя уже через год подарила ему сына Белая. Ныне царевичу стукнуло осемь годков, и он ехал рядом с матерью, оглядываясь вокруг с любопытством дитятки, впервые узревшего большой мир.

Позже Радуна родила ещё двух здоровых дочерей, Злату и Летару, но их в силу совсем уж малого возраста оставили дома. И теперь Потёма взирала на соперницу за место в мужнином сердце, на её улыбку, и думала, как же та осмелилась оставить своих детей, да пойти вслед за любимым мужчиной в мир мёртвых. Достаточно царица навидалась князей, что за кусок власти и богатства, перегрызут друг другу глотки, и лишь Закон Врана Великого кое-как удерживал их от бесконечных междоусобиц, но когда перед очами встаёт царский престол, до коего рукой подать, многие ли удержаться от соблазна? Потому и важно Белая сберечь, да токмо кто ж справится лучше родной матери? А ныне сию роль вынуждена была взять на себя Потёма, и от того лишь беглого взгляда на Радуну ей хватало, чтобы крепче сжать вожжи, да скривить в злобе переносицу.

«А не хочешь ли и ты последовать за царём?» — спросил в тот день у неё волхв Медведь после того, как наложница вызвалась пойти на костёр.

«Нет, — ответила ему Потёма. — Без меня тут беспорядок разведут, да и о детях царских никто не позаботится. Радимиру и с одной бабой несладко придётся, а уж с двумя он, боюсь, чего доброго взмолится обратно его отправить».

«Выбор сделан, царица. Боги определят твой путь, но помни: коли оступишься где, не жди от них подмоги».

***

Меж тем, кончилась широкая серая равнина и начались холмы, усеянные древними елями и соснами. Те нависали над провожающими царя подобно своду, а из-за тумана, оползнем сходившего с круч, путь напоминал коридор, ведущий прямиком во владения Марны. Тут и там раздавалось карканье воронов, и в тиши древ сии звуки не предвещали скорой радости. Кони испуганно фыркали, но продолжали идти под уверенной рукой всадников.

Прелепа верхом ездила изредка, но не казала виду, сколь ей неудобно. Она вся напряглась, дабы не свалиться. Фелька, как всегда, кружила над ней. Царевна давно свыклась с её присутствием, тем более что отделаться от надоедливой птицы никак не получалось. Куда сложнее было смириться с тем, что Фелька говорила, и Прелепа понимала её слова.

Справа послышался быстрый стук копыт и из тумана показался медновласый князь Агней из соседней Остромки. От него жутко разило кислым потом и крепким перегаром, так что царевна невольно отвернулась. После пирушки в баню он явно не ходил, а небось вскочил на коня сразу, как очухался где-нибудь на полу. Бразды правления градом перешли к нему сей весной, аккурат перед двадцатилетием, что сделало его из князей самым молодым. Бороду он то ли не отпускал, то ли сама она у него не росла, но лик его украшали токмо лихо закрученные кверху усы. Да и волосы он стриг кратко, чем отличался от прочей знати, но выглядел при сём статно и красиво, особливо в красной свитке, кою и ныне надел.

Прелепа хоть и не смотрела на него, а маковкой чуяла, как он буравит её своими зенками. Любопытно, скольких девок он поимел на пирушке?

— Царевна, — громко и выразительно обратился Агней, — по сердцу ты мне очень. Спать не могу, всё о тебе думаю. Хочу сватов своих к Потёме послать. Пойдёшь за меня?

С той поры, как Прелепе исполнилось шестнадцать, знатные молодцы наперебой набивались ей в женихи. Отец даже забаву придумал — кто из них его на мечах одолеет, тому в жёны дочку и отдаст. Так никто и не справился. А теперь кто её сбережёт от назойливого сватовства?

— Ох, княже, как бы тебя не огорчить, — сказала она. — Да токмо женихов у меня целая очередь выстроилась, и всем я покоя не даю. Вот пообещаю тебе, а матушка не разрешит.

— С Потёмой я об том потолкую. А сама-то? Хотела бы мне женою стать?

Прелепа едва удержалась, дабы не поморщиться, поскольку князь подъехал поближе и её тут же обдало смрадом. Ей бы и хотелось сказать, как от него пасёт, но хорошо она помнила давнишний случай, когда какой-то мелкий боярин позволил себе отпустить колкую хохму по поводу усов Агнея, а уже через миг тот вонзил ему в живот кинжал и опосля гоготал до упаду, глядя, как обидчик истекает кровью и корчится в муках.

— Не время сейчас о таких вещах думать, — твёрдо ответила Прелепа. — Сперва отца моего проводим, а потом уже о свадьбе потолкуем. Мать по такому поводу прикажет достать раманийское вино из наших запасов.

— А к чему мне вино чужеземное? — Агней хитро улыбнулся и похлопал по висящему на поясе кожаному бурдюку. — У меня тут славная медовуха. Не желаешь отведать, царевна?

Прелепа губы в улыбке растянула и промолвила:

— Благодарствую, княже, но откажусь. Я на лошадке еле держусь, вот боюсь ежели чуть хлебну хмельного, так и вовсе свалюсь.

Агней рассмеялся.

— Добро, царевна. Вечером ещё свидимся. А к Потёме я потом обязательно подойду.

Прелепа кивнула, и тогда князь, наконец, отъехал в сторонку, а царевна смогла вдохнуть полной грудью чистого свежего воздуха. И сразу выдохнула, подумав, что без отца отбиться от очередного докучливого жениха у неё уже не выйдет.

***

Дорога забрала вверх, на холм, а вокруг взбухали бугорки могил, точно нарывы на теле земли. Тут же точно кто-то невидимый слегка подул на загривок малому царевичу Белаю, отчего он в страхе выгнул спину, схватился рукой сзади за шею и резко обернулся, но позади ехали лишь угрюмые всадники. Он развернулся обратно и выпрямился, гордо подняв подбородок, хотя тело его по-прежнему дрожало. Посему прилила к щекам краска, и он, дабы как-то унять охватившие его чувства, стегнул разок своего меска, подгоняя того идти побыстрее.

Он глянул на матушку, коя ехала чуть впереди. Когда умер отче, ему сообщили, что она уйдёт вслед за ним, и он старался всё время держаться поближе, дабы вдоволь насытиться её теплотой и любовью, но та совсем не обращала к нему взор.

Из вершины впереди выглядывало капище, огороженное высоким деревянным частоколом. Рядом притеснилась крыша жреческой землянки. Чуть дальше возвышался величественный бугор Вранова кургана. Кони, тащившие погребальную ладью, встали пред вратами на капище, за ними прекратили ход и остальные. Матушка взглянула на Белая впервые, как они тронулись в путь.

— Слезаем, — сказала она. — Время пришло.

Царевич вынул ногу из стремени, неловко перекинул её на другой бок меска и спрыгнул наземь, потеряв равновесие и едва не повалившись навзничь. Он быстро покрутил головой — не видел ли кто его позор? Прочие смотрели кто куда в разные стороны, и на него внимания никто не обратил. Белай выдохнул с облегчением и повёл меска к ближайшему дереву, дабы привязать.

Отсюда открывался просторный вид на окрестные земли. С той стороны, откуда они приехали, виднелись разноцветные крыши Велирада, да серебрилась за ними река Остань.

А правее, в полуверсте от холма высились тёмные кроны Поющего леса. Чуткое ухо царевича уловило доносившиеся оттуда отголоски весёлого праздника. За всю жизнь он не слышал столь прекрасных и волнующих сердце звуков не то струн, не то дудочек. И затягивал пронзительную песнь тонкий и нежный глас, что принадлежал, должно быть, самой красивой девице в мире. Белай завороженно уставился в черноту, притаившуюся вдали меж древ, и чуть не выронил поводья. Сам того не ведая, сделал шаг туда и сделал бы второй, но его остановила и освободила от наваждения упавшая на плечо рука. Белай обернулся. Над ним мрачно возвышалась царица Потёма.

— Не нужно ходить туда, — строго сказала она.

Белай едва не подавился слюной и опасливо кивнул.

— Я слыхал про Поющий лес, — промолвил он. — Говорили, что оттуда не возвращаются. Но кто поёт и играет там столь чудесно?

— Се никому не ведомо. Пойдём, Радуна хочет тебя узреть напоследок.

Она взяла его за руку и повела, но он вырвался и зло скривился.

— Я и сам дойти могу, — сказал он. — Уже не дитя неразумное.

Потёма взглянула на него сверху и усмехнулась.

— Какие мы самостоятельные. Ну, как скажешь, царевич, — промолвила она с лёгкой издёвкой и ушла, оставив его одного.

Не сразу Белай отыскал матушку средь толпы собравшихся на холме людей, что спешились и привязывали лошадей к деревьям. Заметив сына, Радуна сама подошла к нему, села на корточки, улыбнулась и взяла его ладони в свои.

— Хотела с тобой попрощаться, — сказала она тоскливо. — Но ты не должен печалиться. Проживи достойную жизнь и через много-много лет мы с твоим отцом встретим тебя в мире мёртвых, в чертогах богов, где никогда не кончается пир.

— А ты не можешь остаться?

— Уже не могу. Не тревожься, Потёма о тебе позаботится.

Белай обернулся и посмотрел на царицу — та стояла далеко и не могла его слышать, но следующие слова он всё равно промолвил тихо, почти шёпотом:

— Я её боюсь.

Радуна весело рассмеялась и погладила сына по голове.

— Вот и славно. Значит, будешь слушаться.

Радуна крепко обняла Белая, он тоже в ответ обвил руки вокруг её шеи, не выдержал, да и пустил слезу.

— Мы же ещё встретимся? — вопросил он с надеждой в голосе.

— Да.

Они расцепили объятия, но Белай вытянул руки, дабы напоследок коснуться маминых волос, лика, плеча — чего угодно — и сохранить сие прикосновение на кончиках пальцев до конца жизни. Радуна подарила царевичу прощальную печальную улыбку, а после её увели за собой две жрицы Марны, головы коих венчали рогатые шапки, а на шеях висели плетения из полевых цветов.

Погребальную ладью царя распрягли, и теперь её толкали через врата на капище две дюжины воинов. Вокруг началась суета и столпотворение, и Белая едва не снесло людским потоком, ринувшимся кто куда. Царевич озирался кругом, ища, куда увели его маму.

Но очам предстало иное. Узрел он, как десять витязей забивают топорами четвёрку лошадей, коих привели на заклание. Их предсмертное, исполненное боли и ужаса ржание разнеслось вокруг и эхом прокатилось меж древ. От сего забеспокоились остальные кони, тут же заметались, силясь вырваться из привязей. Трава пропиталась кровью забитых животных, её багровые брызги оставили следы на лицах убийц, их одежде и руках. Тела лошадей порубили на куски и закинули в погребальную ладью царя.

Явился сам волхв Медведь — огромный плечистый мужик с длинной тёмно-русой бородой, облачённый в медвежью шкуру — и привёл с собой двух тельцов. Уже покрытые кровью воины подошли к ним, занесли топоры и разом опустили их кто куда: на головы, спины, бока, зады. Белай наблюдал за казнью, раскрыв уста и лишь слегка поморщившись от коротких предсмертных выкриков ещё живых тельцов. Их мясо тоже закинули в ладью.

Затем принесли куриц, но смотреть, как убивают их, царевич уже не стал. Он забегал вокруг в поисках мамы, пока не увидел, как её, облачённую в один простенький сарафан, жрицы ведут в свою землянку. За ними туда спустились князья: родной младший брат почившего царя Незамир из Лызьмы, албарский Печор и косаньский Славур, приходившиеся ему братьями двоюродными, да племянник по сестре чернореченский Люборад. Белай тоже хотел зайти, но его не пустили сгрудившиеся недалеко от входа дружинники, кои подняли щиты и стали стучать по ним мечами, издавая громкие короткие рычащие звуки.

Царевич не видел и не слышал, что происходило в землянке. Спустя какое-то время оттуда вышли князья, слегка вспотевшие, но довольные. Люборад поправлял пояс, удерживающий его порты. Один Незамир выглядел раздражённым и, выйдя, смачно сплюнул в сторону.

Следом жрецы вывели наружу и Радуну. Её коса наполовину расплелась, волосы выбились и торчали теперь кое-как. В уголке губ алел свежий кровоподтёк, всякая радость покинула её лик и взгляд. Её сарафан порвался у ног и шеи, грудь едва не вываливалась наружу. Дружинники прекратили бить в щиты и разошлись.

Белай потянулся к маме, хотел сказать ей что-то, да жрицы быстро увели её прочь в сторону капища. Царевич рванулся следом, но кто-то остановил его, схватив за шкирку. Се оказался главный велирадский воевода, боярин Сияр, отче царицы Потёмы. Несмотря на возраст, он сохранял прежнюю стать и могущество. В светлых волосах не блестело седин, и лишь сухое морщинистое лицо, видавшее и вольный степной ветер, и брызги солёных волн, говорило о том, что он человек многое переживший.

— Постой, царевич, — сказал воевода и положил тяжёлую руку на плечо Белаю. — Плохо, что ты сие узрел. Но не таи ни на кого злобы. Так надобно.

— Как надобно?

Сияр вымученно улыбнулся и похлопал Белая по плечу.

— Крепись, царевич. Нашу судьбу определяют боги. Всё сущее — их воля.

— Так боги отнимают у меня маму?

На лоб воеводы снизошла тьма.

— Ведома она Полымью, коя поджигает людские сердца. И огонь сей сожжёт изнутри, коли кто-то другой с тобой его не разделит. Ежели б матушка твоя за царём не пошла, зачахла бы от тоски. Всё одно судьба ей — пламень.

Белай опустил голову.

— И моё сердце тоже может загореться?

Сияр расхохотался.

— Не тревожься, царевич. Ты ж Вранович, тебе на роду написано брать всё, что пожелаешь. Уж с кем огонь разделить, найдёшь непременно.

Сияр повёл Белая к вратам на капище. Ладья с телом царя Радимира уже стояла внутри, наполненная кусками жертвенных зверей, мехами, оружием, златом и самоцветами. Медведь разломал топором короб, куда сам же и заколотил почившего. Сразу же оттуда на всю округу дыхнуло трупным смрадом, таким сильным, что все, кто рядом стояли, сморщились и отвернули носы.

Белай поднялся на носочках, дабы заглянуть в ладью и посмотреть на мёртвого отца. Сияр заприметил сие и посадил царевича себе на плечи. И узрел тот хладный, уже тронутый разложением труп Радимира — посеревший, подгнивший, пожираемый маленькими белыми червями. Ничего не осталось от вечно улыбающихся губ и век — смерть обнажила сокрытое под кожей, пририсовав царю оскал смертного ужаса. Белай едва сдержал уже поднимавшийся к горлу завтрак. Неужели всех ждёт схожая судьба?

Жрицы подвели Радуну к вратам. Она сделала осторожный шаг внутрь, и тут же лик её сильно переменился — губы растянулись в счастливой улыбке, а взгляд настолько переполнился радостью, что из очей потекли слёзы.

— Матушка! Отче! — воскликнула она. — Я иду к вам!

А дале Радуна точно ослепла — пошла вперёд, вытянув руки и переступив границу капища. Белай видел, как к ней подошли жрицы, взяли её под локотки и помогли подняться на ладью. А после накинули ей на шею верёвку, взялись с двух сторон и принялись душить. Задыхающаяся Радуна вцепилась в петлю, силясь освободиться. Очи её были обращены прямо к съедаемому червями Радимиру. Волхв Медведь подошёл к ней и замахнулся ножом.

А царевич Белай зажмурился, точно ежели не узрит последний миг своей матери, то она останется жива, хоть и знал, что от воли его ничего не зависит. И долго потом ещё корил себя за малодушие и трусость, кои не позволили ему узреть торжественное воссоединение родителей в мире мёртвых.

***

Уложив Радуну рядом с Радимиром, Медведь спустился с ладьи, а жрицы принялись набивать её соломой. За ворота на само капище зашли князья, царские родичи и ближайшие дружинники, а все прочие остались стоять за забором, ибо места на них всё равно не сыскалось. Потёма без всякого выражения глядела на работу служителей Марны, когда Сияр привёл к ней Белая. Она ошпарила мальчика строгим взглядом.

— Держись поближе, царевич. Не то, чего доброго, подловят тебя недруги и пошлют прямиком к отцу.

Белай кротко кивнул. Потёма подняла главу и узрела кружащего над ними одинокого ворона. Неужто отбился от стаи? Невольно она улыбнулась, тем паче, что сквозь непроницаемую пелену туч пробился солнечный лучик, осветивший ворона и окруживший его сияющим венцом. А значит се прилетел посланник Дияра, дабы забрать душу Радимира. Добрый знак.

Когда жрицы закончили укладывать солому, Медведь поджёг заранее заготовленную длинную лучину и прошествовал с ней к бритоголовому и чернобородому князю Незамиру. Тот принял её, подошёл к ладье и швырнул внутрь. Быстро пламя охватило солому, ветер ещё пуще раздул его, и к небу устремился высокий столб чёрного дыма.

Воины стали бить в щиты и совместно повторять: «Радимир! Радимир! Радимир!». По щекам Потёмы потекли слёзы, но она быстро утёрла их, пока никто не обратил внимания. Незамир смотрел на огонь, сложив руки на груди. Окинув взглядом тех, кто выкрикивал имя царя, он фыркнул. Белая пробила дрожь, он затрясся, точно в безмерном ужасе. Лик Прелепы омрачила печаль.

Вдруг соколиха, доселе спокойно сидевшая на заборе недалеко от царевны, резко устремилась ввысь. Прелепа крикнула ей, бросилась вперёд, вытянув руку, но не успела ухватить взмывшую птицу. И весь собравшийся люд наблюдал, как над загоревшейся ладьёй схватились меж собой ворон и соколиха. Их бой продлился недолго. Соколиха быстро, аки пущенная стрела, пронзила ворона, отчего тот рухнул прямо в костёр, и пламя проглотило его без остатка, токмо чёрные перья ещё медленно кружились в воздухе.

Потёма наблюдала за происходящим, пребывая в немом ступоре. Вокруг разнеслись шепотки витязей и князей: «Сие знамение… недобрый знак… конец Врановичей…». Белай прижался поближе к царице, и та обняла его за плечи, точно родного сына.

Всеобщий ужас прервал зычный смех князя Незамира.

— Ну что вы скисли?! — воскликнул он. — Ещё одна жертва для моего брата! Сами боги послали этого ворона, чтобы его дух указал Радимиру дорогу к предкам.

Первым очухался князь Агней. Он оттянул пальцем ворот свитки и натужно усмехнулся.

— А ведь точно! — сказал он, пытаясь убедить прежде всех себя самого. — Проводник сие. Правильно Незамир толкует.

Раздался общий облегчённый выдох. Потёма бросила благодарный взгляд на Незамира, а потом с укоризной взглянула на дочь.

— Держи свою птицу в узде, — сказала она Прелепе. — Не то она отправится на костёр вслед за вороном.

— Я ей не хозяйка, — сдавленно промолвила царевна, вся сжалась и поникла.

Соколиха, исполнив кровавое дело, принялась кружить над ней, точно метя каким-то проклятием. Прелепа подобрала камень, кинула в неё, но та спокойно увернулась, выбрала ветку повыше на ближайшем древе и уселась там.

— Как же считать сие благим знамением?! — воскликнул албарский князь Печор, скрывающий за повязкой отсутствие правого ока. — Ежели, как ты молвишь, ворон сей посланником богов был, так тем паче смерть его ещё ужаснее! Разгневается Дияр, помяните моё слово. Гибель ждёт Врановичей! Скажи, Медведь, неужто я неправ?

Волхв в задумчивости поглаживал бороду.

— Я жрец Марны, мне ведома её воля. Что на уме у Дияра, спрашивать не меня нужно. Ворон — его птица, истолковать сие знамение мне тяжко.

— Не раздувай понапрасну беспокойство, Печор, — сказал Незамир. — Особенно если пути богов тебе неизвестны. С чего бы вдруг Врановичам пасть? Я Вранович. И ты тоже. И Славур, и даже отчасти Люборад. — Он взглянул на Белая и улыбнулся. — В конце концов, у нас есть сын Радимира.

— И что же, нами дитя править станет? — В оке Печора загорелось яростное пламя. — Доверимся решениям несмышлёныша?

Белай вышел вперёд, скинув с себя лежавшую на плече руку Потёмы.

— Я не какой-то несмышлёныш! — воскликнул он. — По закону царь!

Печор рассмеялся.

— Спору нет, престол твой по праву крови. Токмо царь сильным должен быть, а ты небось и меча пока толком держать не умеешь.

— Отец говорил, что царь в первую очередь должен быть мудр, — возразил Белай. — А кому воевать за него — всегда найдётся.

— Для мудрости опыт нужен. — Печор сплюнул. — А опыт с возрастом приходит. Нет уж, покуда не повзрослеешь, будь ты хоть трижды Вранович, я за тобой не пойду.

Белай сжал кулаки, но вдруг рука Потёмы вновь легла ему на плечо.

— Оставь, царевич, — сказала она. — Сей бой тебе не выиграть. Правы князья, царское бремя — тяжёлая ноша, и пока тебе её не снести. Посему нужно избрать наместника, кто заместо тебя править станет, покуда тебе не исполнится шестнадцать.

Белай насупился и отвернул лик в сторону. Потёма наклонилась к нему и прошептала на ухо: «Не бойся, я позабочусь о том, чтобы ты получил своё». Он посмотрел на неё с выражением крайнего недоверия.

— Мне уже никто не поможет, — сказал он, храбрясь, но глас его всё равно прозвучал сдавленно. — Я остался один и должен сам решать свои дела.

Потёма села пред Белаем на корточки и с тоской взглянула ему прямо в очи.

— Не ты один сегодня потерял близких.

— На что ты его подговариваешь?! — воскликнул царский племянник Люборад, малого роста, да большой удали. — Хочешь престол мужа занять и Ведеей от имени его сына править?!

Потёма встала, выпрямилась и гордо вздёрнула подбородок.

— А ежели и так, то что? Или же предложите кого получше?

— Незамир тоже Вранович, да к тому же дядька Белаю, — высказался порожский князь Горавид, высокий, толстый, безбородый, но с длинными пышными усами сорокалетний муж. — Он из лызьмянского болота процветающий край сделал, чем не годен в цари?

Печор, Люборад и Славур согласно закивали. Задумались лишь пригорский князь Буйнар и хенальский князь Летор. Первый был молод, высок и плечист, второй стар и напоминал маленького пухлого снеговика.

— Ты не серчай, княже, — обратился к Незамиру Летор, коего уважали за пожилую мудрость, — но ясности в тебе нет. Хорошо, коли царь понятен подданным. А ты иногда и речи ведёшь настолько мудрёные, что я ни бельмеса не разумею, токмо зенками хлопаю, аки дурак какой. А страшно до жути, когда в толк не возьмёшь, чего там на уме у царя, и сидишь, гадаешь, то ли он великий мудрец, то ли последний безумец.

Незамир в ответ, чуть прищурившись, ощерился в улыбке.

— Не бойся, Летор, я не сержусь. Даже нахожу твои слова весьма лестными.

— Ежели Незамир сядет на престол, то уступит ли его потом? — сказала Потёма. Сердце её бешено колотилось в груди, умоляло отступиться, но она продолжала переть вперёд. — Муж, раз взявший власть, не отдаст её просто так, тем паче, что власть сию по закону держит. Вам-то какое дело, какой из Врановичей править будет? Токмо Радимир желал, чтобы его сын царём стал. И по праву он уже царь. Потому Белаю решать, кому управление Ведеей до срока доверить.

Сказав сие, Потёма умолкла, и слышался ныне лишь треск сжираемых огнём досок погребальной ладьи.

— Дитятко разве разберётся? — покачал главою Буйнар, большой и плечистый. — Думается мне, се князьям лучше решить.

— Белай посмышлёнее многих, — заявила Потёма. — Да и нет у вас иного царевича. Во что мы превратимся, ежели от Закона Вранова отступаться начнём?

— Важно не упустить тот миг, — задумчиво произнёс Незамир, глядя куда-то в сторону, — когда следование догмам перестаёт быть благородством и становится невежеством. Однако, Потёма права. Что толку бодаться сейчас, если в итоге править всё равно Белаю. Раз она так хочет нести на себе царственное бремя — пускай.

Потёма с улыбкой опустила пред князем главу. Сзади к ней подошёл Сияр и шепнул на ухо: «Ты уверена, что сдюжишь?». Потёма в ответ слабо кивнула.

Печор вновь сплюнул и зыркнул на царицу исподлобья.

— Так что же, нам теперича тебя слушаться?

Сияр выступил вперёд, загородив дочь широкой спиной.

— Ежели Белай решит, что делами его заведовать должна Потёма, так вся велирадская рать на её защиту встанет. Ты, князь, подумай, нужна ли тебе ссора со мной.

— Ежели, Сияр… Ещё ничего не решено.

— Хватит говорить за меня! — воскликнул в сердцах Белай и топнул ногой. — Я ваш царь, и я решу, будет кто-то вместо меня править али нет!

Все замолкли и посмотрели на него. Под падающими сверху взглядами он сразу как-то скукожился, поджался, уменьшился. С таким-то ростом ему небось вообще казалось, что вокруг одни исполины, а как с ними сладить — сам многомудрый Устар не разберётся. Белай повесил нос, потом опомнился и вновь поднял лик, смело глядя князьям прямо в очи. Кто-то смотрел в ответ сурово, а иные просто улыбались.

— Ладно, — сказал он уже спокойно. — Я мал ещё и многого не разумею. Пусть тогда Потёма меня всему обучит. Она же и править от моего имени будет.

Сияр с вызовом бросил ухмылку Печору.

— Теперича решено, княже. Ну так что, будешь ссориться?

Печор сплюнул, но промолчал. Посмотрел на воеводу недолго, махнул рукой, да и отошёл подальше. Потёма облегчённо выдохнула, лик её воссиял, точно она сбросила наконец-то с плеч тяжкий груз, что тащила от самого дома.

Возражать никто не стал. Так рядом с пылающей погребальной ладьёй царя Радимира жена его Потёма приняла бразды правления Ведейским Царством.

***

Тризну справляли в поле у стен Велирада. Мужчины устроили меж собой состязания: бой на мечах, на кулаках, стрельба из лука, бег, метание топора. Из города привезли столы, стулья, бочки с вином и мёдом, да принялись разливать по рогам. А тучи над их головами всё сгущались, грозясь вот-вот излиться дождём.

Потёма наблюдала за всем со стороны. Бравые воины рассыпались по равнине, отовсюду слышался пьяный смех и крики, удары топоров и мечей. Она же сидела одиноко во главе одного из столов и заливала горе вином.

Белай бегал где-то среди дружинников, без особой радости наблюдая, как те месят друг другу морды тяжёлыми кулаками или упражняются на мечах. Пару раз он сам попробовал выстрелить из лука, но получалось у него покамест паршиво — стрела то недолетала до цели, то просто выпадала из слабых пальцев, да и тетиву натянуть силёнок не хватало. Воевода Сияр попутно учил его правильно стоять и держать оружие.

За стол к Потёме сел Незамир, снял с пояса рог и наполнил его мёдом из ближайшей бочки. Царица невольно засмотрелась на его обритую главу, ровной линией переходящую в мощную шею. Он был на три года младше Радимира, её ровесник, но в отличие от брата носил на лике неизгладимую печать усталости.

— Почему же ты не участвуешь в играх, князь? — спросила у него Потёма.

— Посмотри на них. Только что соревновались в беге, и что ты думаешь? Люборад бежал медленно, но пихал соперников в спины и ставил подножки. Их не волнует вызов, который им бросают. Они не стремятся испытать себя, узнать пределы своих сил, понять, чего стоят на самом деле. Для них важна лишь победа любой ценой. Формальное первенство. Титулы и звания им важнее внутреннего содержания. Я не хочу участвовать в этом фарсе.

— Признай, ты, как и прочие, просто не желаешь быть вторым.

Незамир поморщился и отпил из рога приличный глоток, после чего утёр губы рукавом.

— Кто не сражается, тот не проигрывает, — сказал он.

— Но и вершин не достигает. А без сего уважения среди знати не заслужить.

— Можно подниматься медленно и спокойно или же бежать, сломя голову, сбивая дыхание, да ещё вечно что-то кому-то пытаться доказать. Зачем? Я всё про себя знаю, а пояснять остальным не вижу смысла. Какое бы представление обо мне ни составили окружающие, оно будет неверным. Человек сложнее даже суммы того, что думают о нём все знающие его люди. Если в чьих-то глазах я неудачник, это не значит ничего. Какое мне дело до их мнения? Я иду собственным путём в жизни, не оглядываясь по сторонам и не пытаясь никого впечатлить. Я живу для себя. Не для других.

Потёма промолчала и отпила немного вина, глядя в кубок.

— У тебя есть долг, как у князя, — не шибко твёрдо произнесла она. — Не получится жить для одного себя. Такая радость доступна лишь простолюдинам.

— Каждый человек так или иначе связан с обществом. — Незамир усмехнулся. — Между князем и простолюдином разница невелика. Ткни обоих ножиком — потечёт одна и та же кровь. Мы отличаемся лишь условиями, в которых рождаемся на свет и растём. Мы привыкли считать чернь людьми второго сорта лишь потому, что им не повезло с родителями. Но в итоге все мы происходим из одного источника. Сравняй условия — и не увидишь разницы.

— Так, может, откажешься от княжеского звания, что принесло тебе все блага, коими ты владеешь?

Незамир усмехнулся.

— Только полный идиот откажется от подарков судьбы.

В очах Потёмы забегали кошачьи искорки.

— Уж не знаю, когда перестала понимать твои слова, — сказала она. — Иль ты нарочно говоришь так сложно?

— Какое из моих слов тебе непонятно?

— А вот, скажем, «идиот». Что сие значит?

— Так раманийцы зовут необразованных и невежественных людей, живущих как бы вне общества, не играющих в его жизни никакой роли.

— Как Агней?

— Как Агней.

Оба рассмеялись.

К ним подбежал весь взмыленный, потный и задыхающийся витязь из числа велирадцев. Он согнулся, опёрся на колени, пытался отдышаться и говорить одновременно — сбивчиво и обрывочно.

— Царица… там всадники… человек двадцать… едут к нам…

Потёма тут же вскочила с места. Неспеша поднялся и Незамир, в несколько больших глотков осушил рог и повесил его обратно на пояс.

С востока со стороны холмов в самом деле приближались всадники. Проехать им предстояло ещё не меньше, чем полверсты, но лошади шли не скоком и даже не рысью, а обычным шагом, посему угрозы не представляли. Потёма и Незамир подошли к Сияру — тот стоял впереди всех и, прищурившись, вглядывался вдаль.

— Кто сие? — спросила Потёма.

— Стяги лихалейские вроде, — ответил Сияр. — Волкон.

Потёма сжала кулаки, сморщила переносицу.

— Посмел всё-таки…

— Не стоит забывать, что он ведейский князь и имеет право приехать, — произнёс Незамир.

— Он предатель и цареубийца! — воскликнула Потёма. — Едва он подъедет, его надобно схватить и повесить. А тех из его людей, кто решится встать за него, убить вместе с ним.

— Я бы не спешил с расправой, — Незамир почесал бороду. — Вины за смерть Радимира на нём нет — я уже говорил, что это была случайность. К тому же убить его всегда успеется. Я бы сперва выслушал, что он скажет.

Потёма медленно выдохнула.

— Так что же мне, простить ему смерть мужа?

— Волкон послужил лишь орудием в руках богов, — сказал Сияр. — О чём бы Ярос тебе ни кричал, но верно судьба положила Радимиру тогда погибнуть.

— Волкон стрелял по своей воле, — не унималась Потёма. — Он мог и не натягивать тетивы.

— Он беспокоился, что Радимир не справится с волком, — возразил Незамир. — Разве попытка спасти царя — преступление?

— Неосторожность — преступление. Он знал последствия и всё одно выстрелил. Пусть платит за промах.

— Не дай гневу управлять твоими решениями. — Незамир нагнулся к царице и шепнул ей на ухо. — К тому же Волкон может оказаться полезным.

Она посмотрела на князя и прищурилась.

— Чем же? Разве что в качестве удобрения для сада.

Незамир что-то ещё нашептал ей, отчего она несколько раз задумчиво кивнула, а в конце возмущённо расширила очи.

— Вот ещё! — воскликнула она. — Не много ли чести?!

— Подумай, царица. — Незамир пожал плечами. — По мне это лучшее решение.

Несмотря на еле сдерживаемую ярость, Потёма всё же и впрямь задумалась, ожидая приближения лихалейских всадников. Те же, доехав на расстояние полёта стрелы, встали, и вперёд двинулся один лишь их предводитель — князь Волкон. Но и он вскоре спешился и приближался к царице на своих двоих, ведя коня за уздечку. Его длинные тёмно-русые волосы были заплетены во множество косичек, под очами давно залегли тёмные полумесяцы, лик исхудал и обветрился от длительных походов и скачек. Не так давно он отметил двадцать пятый прожитый год, а в его бороде уже белело несколько седых волосков. Но всё же он шёл, гордо выпрямив спину, раскинув плечи и показывая молодую силу и стать.

Он остановился в нескольких шагах от Потёмы, а его внимательный взгляд ощупал всех присутствующих, точно кого выискивая. Задержался он лишь на Белае, что стоял рядом с царицей и с потаённой злобой смотрел на лихалейского князя. Волкон склонил перед ним голову.

— Приветствую, царевич, — сказал он глубоким хриплым голосом, после чего обратился уже к Потёме. — И тебя, царица.

— Не серчай, княже, — ответил ему Сияр, — но тебе тут не шибко рады. Зачем пожаловал?

Волкон кратко глянул на него.

— Тризну по царю справить, — ответил он и обернулся в сторону холмов. — На сами похороны мы не успели.

— Тебя там никто и не ждал, — сказала ему Потёма. — Виданое ли дело, чтобы родичи убитого провожали его, деля стол с убийцей?

Волкон промолчал. В очах у него темнела снедающая его вина.

— Нечего мне сказать в оправдание. Стрелял я. Но не Радимира хотел поразить. Пусть новый царь рассудит. И наказание определит. Кое сочтёт справедливым.

— Покуда Белаю шестнадцать не стукнет, заместо него Потёма править будет, — сказал Сияр. — Такое решение царевич сам принял. Посему ей решать, как с тобой поступить.

Волкон едва дёрнулся вперёд, а Сияр сразу же схватился за меч и на пару пальцев вытащил его из ножен. Лихалейский князь уразумел всё и остался на месте.

— Так скажу. Коли хочешь голову мне рубить — руби. Но людей моих не трогай. Ни при чём они. И царя своего проводить право точно имеют.

— Незамир толкует, ты без злого умысла стрелял, — сказала Потёма. — Всё так?

Волкон посмотрел на лызьмянского князя и неопределённо промычал.

— Целился не в Радимира, — произнёс он спустя несколько мгновений молчания. — Друзья мы с ним были. Не желал я ему смерти.

— И всё ж ты в ней виноват.

Волкон ещё пуще помрачнел, но согласно кивнул.

— Тогда слушай мою волю. Тризну я всем вам справить дозволяю. Но после тебя в кандалы закую и в темницу посажу, покуда не решу, как с тобой дале поступить. Согласен?

Лихалейский князь снова кивнул, смиряясь с грядущей судьбой. Потёма улыбнулась.

— Вот и славно. Тогда зови своих людей к столам и играм.

Волкон вскочил на коня, развернул его обратно и поскакал к своим дружинникам. Потёма облегчённо выдохнула.

— Вижу, ты меня всё-таки послушала, — произнёс довольный Незамир.

— Да, хоть и высокой ценой се далось. Тяжко закрывать уши от криков Яроса, стоя напротив убийцы мужа.

— Ты сама говорила, что царское бремя очень тяжёлое. Теперь знаешь, почему и насколько.

***

Вместе с лихалейцами пить стали больше и громче. Волкон не сказал своим людям, что ждёт его в конце тризны, дабы не омрачать их настрой.

Четвёрка дюжих мужиков погнала к речке смеющихся служанок, иные соревновались в метании копья, закуски со столов исчезали быстрее, чем появлялись новые. Потихоньку тризна переместилась в город, а там и обратно в хоромы, кои уже успели прибрать и привести в порядочный вид. Как раз лопнули спелые тучи, и полил дождь, точно сок из раздавленного плода. Последние столы и бочки под крышу заносила уже изрядно вымокшая челядь.

Незамир почти ничего не ел и не пил. Он сел в сторонке с найденным где-то чёрным котом и теперь гладил его, держа на руках. Тот, на удивление, не пытался вырваться, а спокойно лежал, подъедая иногда кусочки мяса, кои Незамир подавал ему со стола.

К вечеру Белай повелел и ему налить мёда, а веселящиеся пьяные дружинники с радостью исполнили требование. Питьё шло в горло тяжко, но он упорно продолжал глотать, точно от сего зависела вся его жизнь. Воины кричали: «Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна!». Осушив полкружки, он сильно захмелел, заикал, размяк. Очи у него наполовину закрывались, а заметившая сие Потёма в одно мгновение вырвала его из окружения пьянчуг, взяла под руки и повела в опочивальню отсыпаться.

Шагал Белай еле-еле, всё время падал, и новоявленной царице приходилось постоянно придерживать его и вновь ставить на ноги. Оказавшись в опочивальне, он тут же рухнул на ложе, точно брошенный тюфяк, и засопел, разливая слюни. Потёма хотела уже воротиться, да в дверях столкнулась с Прелепой. На лике дочери царица сходу прочла крайнее беспокойство, а та ещё и грызла ноготь большого пальца, точно хотела подчеркнуть, сколь ей тревожно.

— Поговорить надобно, — сказала Прелепа.

Потёма выглянула наружу, убедилась, что рядом никого нет и запустила дочь в опочивальню к Белаю. Царевич дрых так крепко, что его бы не разбудили самые громкие скоморохи.

— Говори, — сказала Потёма и уселась на стоящий рядом стул.

— Князь Агней хочет ко мне свататься.

— Что?! — в голосе царицы прозвучало искреннее возмущение. — О, боги! Его же банник в лицо никогда не видел! С ним и стоять-то рядом страшно.

— Да! — Прелепа заметно расслабилась и вся раскрылась, увидев, что мать её поддерживает.

— Нет уж, сего я не допущу. Хотя… — Потёма нахмурилась. — Агней всё-таки князь. Отказать ему непросто будет, тут веская причина нужна, иначе он сочтёт сие за оскорбление. Ежели токмо…

— Токмо что?

— Ежели токмо мы тебе другого жениха не найдём.

Прелепа вновь напряглась и натянулась, точно струна на гуслях. Потёма жалела дочь, но понимала, что так или иначе той придётся смириться с ролью чьей-нибудь жены. Таков удел всех женщин. И тем удивительнее для неё стал согласный кивок Прелепы.

— Хорошо, — храбрясь, произнесла царевна. — Кого предложишь?

— Сложно. Большинство князей женаты, а кто нет — те болваны и пьяницы. Я могу попробовать послать гонцов кому-нибудь из дальних правителей. Вожди скольнов, думаю, с радостью взяли бы тебя в жёны.

— У нас нет времени! — воскликнула Прелепа. — Агней посватается не сегодня, так завтра. Обручить меня нужно как можно скорее.

— И где я тебе в сей миг жениха найду? Из-под подола что ли вытащу?

Белай всхрапнул, и обе женщины с тревогой взглянули на него. Но он не подавал признаков пробуждения, и они вернулись к разговору, перейдя на полушёпот.

— Не обязательно князь, — чуть ли не взмолилась Прелепа. — Сойдёт и знатный боярин.

— Вот ещё. — Потёма фыркнула. — Царскую дочь и боярину. Обойдутся. Нет, нужен кто-то благородный, рассудительный, смелый и живущий достаточно далеко, дабы Агней тебя не донимал.

Они замолкли, крепко призадумавшись.

— А как насчёт… — Прелепа едва подала голос.

— М?

— Как насчёт князя Волкона?

Очи Потёмы расширились, и она едва сдержала рвущееся из неё возмущение. Прелепа заметила, как переменилась в лике мать, и постаралась тут же оправдаться.

— Да, знаю, он вроде как отца убил, но он же не нарочно. Все про сие толкуют. Они дружили очень. Да и я, когда маленькая была, часто на него засматривалась. Как-то даже пошутила, что вырасту и за него замуж выйду.

Потёма сморщила носик в презрительном выражении.

— Не могу сказать ничего против, — сказала она. — Окромя того, что он мрачный, как наш Медведь, но хотя бы не буйный.

В разуме у царицы тут же вспыхнули слова, что днём нашептал ей Незамир, когда Волкон подъезжал к ним. «Привяжи Лихалей узами крови. Жени его на Прелепе». В тот миг она тут же отмахнулась от сей мысли, но теперь, когда царевна сама просилась замуж за лихалейского князя, передумала. Взгляд её смягчился. И в самом деле, как ни крути, из сего брака можно извлечь выгоду. И раз уж Прелепа сама предложила…

— Хорошо. — Потёма махнула рукой. — Я одобряю. Волкон ныне целиком в моей власти. Так что выйдешь за него замуж. Обещаю.

Прелепа бросилась к матери, обняла её, выражая всю свою благодарность, и расцеловала в щёки.

— Благодарю, матушка! Ты моя спасительница!

Потёма улыбнулась и погладила дочь по голове. Но всё ж ощутила острый укол боли, ведь ей предстояла разлука с ещё одним родным человеком.

***

Волкон оторвался от общего празднества, вышел на крыльцо и, глядя на дождь, достал из кармана деревянную трубку для курения. Набив её лихалейским зельем, он прикурил от щепки, кою зажёг у ближайшей свечи. Затянулся, задержал немного дыма в груди и медленно выдохнул.

— Что у тебя там такое, князь? — услышал он позади милый женский голос.

Волкон обернулся — пред ним стояла царевна Прелепа с застывшим на мягком лике любопытством. Он улыбнулся ей и приподнял трубку.

— Так лихалейские волхвы курят матёрку, — сказал он. — Потом общаются с духами и богами.

— И о чём хочешь спросить у духов?

— Как поступить должно.

Он отвернулся и посмотрел вдаль сквозь пелену дождя. Наступило молчание, лишь шум тысяч разбивающихся капель заполнил воздух вокруг. Пахло сырой землёй да палыми листьями. Где-то вдалеке сверкнула молния и следом прокатился гром.

— Разреши и мне попробовать, — попросила Прелепа после того, как Волкон затянулся во второй раз.

Князь протянул ей трубку.

— Матёрка в голову сильно даёт, — предупредил он. — Не увлекайся.

Прелепа приняла трубку, припала к ней губами, слабо затянулась и сразу же закашлялась. Улыбаясь и морщась одновременно, она вернула её Волкону, коего вовсю разобрал смех.

— Ну и гадость твоя матёрка, — сказала она. — Лучше уж мёда выпить!

— От мёда голова болит. — Волкон затянулся в третий раз и высыпал остатки зелья на землю. — Да и тяжелит он.

Царевна коснулась пальцами виска и пошатнулась, едва не упав, но князь успел быстро подхватить её.

— Эк тебя развезло. Иди-ка спать.

— Спать не хочу, — Прелепа взглянула наверх и прищурилась. — Где Фелька?

— Фелька?

— Соколиха, что вечно рядом со мной летает. Ух, проклятущая! Ей бы сейчас спуститься, да начать мне нравоучения читать. Никакого спасу от неё нет.

— Так чего не пристрелишь?

— Пытались уже. Несколько лучников в неё стрелы пускали, так ни один не попал. А она ещё точно чует, что в неё целятся, и взлетает повыше.

Царевна вдруг быстро и обеспокоенно задышала. Она схватилась за голову и в ужасе распахнула и без того немалые очи. Прелепа метнулась в одну сторону, в другую, потом взялась за плечи князя и с тревогой сжала их.

— А вдруг никогда она меня не оставит?! Так и будет кружить до самой смерти, а опосля телом моим полакомится?!

Волкон перехватил ладони царевны, ощутил их мягкость и нежность, да так на мгновение и застыл, позабыв, что вообще сказать хотел, глядел ей в очи и потихоньку в них тонул и тонул. А она точно вдруг успокоилась, нашла в его лике ответ, плечи её расслабленно опустились, взгляд посветлел, а губы растянулись в улыбке.

— А может ты мне поможешь, князь? — прошептала она.

— Я? — искренне удивился Волкон. — Чем же?

— А пристрелишь её. Слыхала я, ты отличный лучник.

Волкон помрачнел, отпустил ладони царевны и отшатнулся от неё.

— Больше никогда в жизни лука не коснусь, — сказал он.

Прелепа не сразу поняла, какую ошибку совершила. Лишь спустя несколько мгновений она уловила смысл сказанных Волконом слов.

— Прости, князь. Не хотела я тебя обидеть, правда. Забылась просто. Матёрка ещё твоя морочит…

— Я на тебя не в обиде, — тут же оборвал Волкон. — На таких красавиц обид не держу.

И они замерли, глядя друг другу в очи и всё в них читая, общаясь лёгкими движениями пальцев и еле заметными подёргиваниями губ. Не помня себя, Волкон протянул руку и легонечко коснулся щеки царевны. Сие касание вдруг больно и резко кольнуло, отчего Прелепа вся зарделась, вздрогнула и быстро заморгала, точно токмо проснулась. Волкон поспешил убрать руку, но не отвёл взгляд.

— Никак я и тебе в сердце запала, а, княже? — спросила Прелепа и засмеялась.

Волкон сморгнул с очей наваждение и печально улыбнулся.

— В сердце у меня темно. И холодно. Не понравится тебе там, царевна.

— Неужто не касалась его Полымь?

— Касалась. И сожгла дотла.

Прелепа положила ладонь ему на грудь.

— Коли ты в нём как в темнице, так отчего же не пустишь кого с тобой потомиться?

— Я отца твоего убил. Зачем вообще говоришь со мной?

Царевна отдёрнула руку, точно обожглась, и сделала шаг назад. Она сдвинула брови, но лишь уподобилась насупившемуся котёнку.

— Ведомо мне, княже, что в смерти отца моего ты не повинен. Так зачем сам на себя наговариваешь?

— Не было тебя там. Моя стрела. Мои руки. Значит, и вина моя.

Прелепа упёрла кулачки в бока.

— Ну-ну. Думай так, ежели совсем скиснуть жаждешь. Тоже мне князь — чуть что, сразу бичевать себя взялся. Дед мой Сияр верно сказал — коли боги положили отцу судьбу сию, так не миновал бы он её никак. Ладно уж, раз хочешь один тут стоять, так я мешать не стану.

Сказав сие, царевна развернулась и пошла обратно в зал. Волкон помыслил было что-то промолвить, приподнял руку, дабы остановить, но одёрнул себя и передумал. Токмо стоял ещё и смотрел ей в спину, а потом наблюдал, как она, взяв полкружки мёду, устроилась в тёмном уголке, опустила главу, и плечи её слабо подрагивали, пока на стене за ней плясали пьянствующие тени.

***

Тризна кончилась, когда вымотанные воины повалились кто куда, и по всему залу раскатывался многоголосый храп. Теперь сие напоминало поле битвы — куча сваленных едва ли не друг на друга тел, сломанные скамьи, снова кровь вперемешку с мёдом, грязью и остатками жратвы. Немногие тогда остались на ногах. Прелепа давно ушла спать, Незамир выглядел трезвым и сидел за одним из столов, всё ещё наглаживая своего кота. Волкон стоял на крыльце и наблюдал за тем, как потихоньку светлеет небо после ночного ливня.

Там-то его и поймала Потёма, коя подошла к нему в сопровождении воеводы Сияра и сотника Мишмы.

— Время исполнять уговор, князь.

Волкон не противился. Он дал связать себе за спиной руки, хоть и заметил, сколь необязательно было тратить верёвку, ибо убегать от предначертанного не собирался. Сияр всё же узел завязал крепкий, но должное пленнику отдал — тот от слова своего не отступал.

Когда лихалейского князя уже собирались уводить, с улицы навстречу к ним вышел один из его дружинников — дюжий воин племени басмутов по имени Пеким. Еле разлепляя косые сонные очи, он не сразу уразумел, почему вдруг связанного Волкона велирадцы куда-то уводят. А токмо осознал, так вмиг протрезвел и встал прямо на их пути.

— Чего делается! — воскликнул он. — Почто князя нашего полонили?!

— Сам я сдался, — произнёс Волкон. — Уйди, Пеким. Хуже сделаешь.

— Как же так, князь?! — не унимался Пеким. — За что?!

От криков лихалейца проморгался и разлепил очи Агней. Он приподнялся на локтях и глянул в сторону выхода, дабы узреть, что там случилось.

— Сам знаешь за что, Пеким, — огрызнулся Волкон. — Не мешай. И остальным передай тоже. Пусть не тревожатся.

Агней усмехнулся. Он окончательно пробудился, поднялся на ноги, заметил на столе нетронутую кружку с выдохшимся уже мёдом, схватил её и отхлебнул несколько глотков. Потом подошёл к стоящим в дверях.

— Так-так, — сказал он, широко улыбаясь и подкручивая ус. — Вижу, правосудие царское всё ж работает.

Потёма неприязненно взглянула на остромского князя, но промолчала. А Агней уже разошёлся вовсю, да и на голодный желудок хмель сразу ударил ему в голову. Он подошёл к Волкону и, ухмыляясь, принялся корчить ему рожи.

— Ну что, дострелялся, охотник? Поделом!

Пеким метнулся к Агнею и грубо оттолкнул того от Волкона.

— Не смей оскорблять нашего князя! — воскликнул лихалеец.

Агней оскалился. Он схватился за рукоять меча и скривился от гнева.

— Ты на кого руку поднял, чернь? — угрожающе вопросил Агней.

— Остыньте оба, — вмешалась Потёма. — Дайте пройти уже.

Пеким с Агнеем нехотя расступились, но всё равно зло поглядывали друг на друга. От криков в дверях стали просыпаться и другие воины. Кто-то увидал, как Пеким отталкивает Агнея, как Потёма, Сияр и Мишма уводят прочь связанного Волкона и, не разобравшись в ситуации, завопил: «Лихалей! Наших бьют!». Едва услышав сей выкрик, Пеким выхватил меч и замахнулся на Агнея, но тот успел быстрее. Вскоре острие клинка остромского князя вышло из спины басмутского витязя.

— Братцы! Лихалейцы восстали! — закричал первый из очнувшихся велирадцев, схватил топор и тут же вонзил его в грудь дрыхнущего рядом дружинника Волкона.

Началась резня. Пробудившиеся лихалейцы брались за оружие и вступали в схватку за себя и своего князя, а велирадцы с удовольствием убивали тех, кого почитали за чужаков. Иные воины: остромцы, лызьмянцы, приреченцы, порожане, пригорчане и прочие — все выбирали сторону и бились либо против одних, либо против других. На пол лилась кровь, падали отрубленные пальцы, валились выпущенные кишки. Кто-то отступал назад, споткнулся о всё ещё спящего велирадца, упал и получил топором в живот. А следом и велирадец, не успевший толком открыть очей, лишился головы.

— Прекратить! — вскричала Потёма. — Стойте! Немедленно!

Но никто её не слышал.

— Хватит! — орал Волкон.

Но и его слова тонули в шуме и ярости, кои охватили царский чертог. Над развернувшейся сечей слышался восторженный смех людогубителя Яроса, что испивал проливающийся багряный сок. Уже не разбирали где кто, а рубили друг друга в иступлённом безумии.

Сияр влетел в сию кровавую баню, схватил первого попавшегося за плечи и отшвырнул его в сторону, другому дал кулаком в нос, третьего повалил наземь умелой подножкой.

— Прекратить! — кричал он. — Остановите сражение немедленно!

Кто-то замахнулся на него топором, причём не лихалеец даже, а кто-то из прочих ведейцев. Сияр проткнул его мечом прежде, чем тот успел завершить удар. Так воевода и сам не заметил, как его затянул в себя хоровод клинков и топорищ, как он сам, защищаясь, принялся резать не токмо пришлых витязей, но даже и тех, кто под ним ходил.

Уже и князья давно проснулись, приладились к рубилищу. Люборад оскалился, явно наслаждаясь убийствами; он слизывал попавшие на губы красные брызги. Горавид отпихивал всех от себя, как и Буйнар. Печор и Славур на пару пробивались к выходу, расталкивая людей и лишь по случаю тыкая в чью-нибудь сторону мечом. Лишь Незамир точно не замечал ничего, тихо продолжал сидеть за столом в отдалении от всех и что-то шептал своему коту. Никто, казалось, и не видел его, и не подходил, и не нападал, точно вовсе не в мире сём он находился.

Пуще всех веселился Агней, хохотал и с удовольствием размахивал мечом. Клинок его вздымался и опускался, и он подчас даже не видел, в какую сторону и кого сечёт. Но вдруг взгляд его зацепился за знакомый милый лик, и он остановился.

Прямо перед ним стояла, метая молнии очами, царевна Прелепа. Похоже, шум сражения разбудил её, и она вышла из своей опочивальни поглядеть, что творится.

— Довольно! — воскликнула Прелепа. — И так уже пролили немало лишней крови!

И резня прекратилась. Воины, точно очнувшись ото сна, остановили уже занесённые для удара руки, раздался звон роняемого на пол оружия. Иные в ужасе схватились за голову, оглядывая усеянное трупами и залитое кровью поле сражения. Царица Потёма, коя могла лишь беспомощно наблюдать за безумной сечей, стояла, в ужасе расширив очи. Волкон упал на колени и осел. По его щекам потекли слёзы. Сияр пытался отдышаться и смотрел на свои вымокшие в крови ладони. Тут и там резали ухо стоны тяжело раненых.

В той битве полегло сорок два воина — такую цену заплатила Ведея за пленение князя Волкона.

***

Тела погибших после вывезли на телегах за город, свалили в одну кучу, да сожгли. Не нашлось среди них никого из знатных — одни простолюдины, умело обращавшиеся с мечом, да топором, кои попали в княжеские дружины за высокое владение ремеслом душегубцев. Мстить никто никому не стал, ибо все уразумели, сколь сама по себе ужасающа была та битва, да и поди разбери теперь кто кого там погубил.

Оставшихся в живых лихалейцев всех повязали, да заперли пока в бане. Самого же Волкона бросили в темницу, где заковали в кандалы, избили ногами, а потом облили холодной водой, да так и бросили мокрого. Он же, стискивая стучащие зубы и пытаясь унять зябкую дрожь во всём теле, силился смириться. К вечеру его одолела горячка. Он засыпал, просыпался, вновь засыпал, и так всю ночь, перестав различать сон и явь.

Ему являлось разное. Приходил князь Незамир, что-то пытался втолковать, но он мало чего запомнил, токмо, что нужно делать, как Потёма повелит. Мол, ежели он пред ней склонится, так и жизнь сохранит, и краю его ничего угрожать не будет. Потом явилась царевна Прелепа, кормила его хлебом и квашеной капустой, поила липовым чаем, натирала хреном, да ещё и принесла покрывало укрыться. К утру Волкону чуть полегчало, и он хотя бы стал здраво соображать.

Тогда-то и пришла его навестить уже сама царица. Сперва в темницу вошло четыре воина, поставили маленькую скамью пред измождённым Волконом, полулежащим у прохладной каменной стены. Следом зашла Потёма, присела и осмотрелась вокруг.

— Что ж ты, княже, так царицу встречаешь? — она вскинула руки. — Сыро у тебя тут, темно, грязно, небось и крысы ещё бегают.

— Прости, что не вырядился. — Волкон еле выдавил слабую ухмылку. — Как-то времени не нашлось.

Потёма улыбнулась.

— Ладно, шутки в сторону, — сказала она, — Прямо скажу, что большой приязни к тебе не испытываю. Людей твоих мы в бане заперли. Мои уже наготове — один приказ, так сожгут её вместе со всеми. Но посоветовали мне тебя в покое оставить, ежели клятву дашь против Ведеи меча никогда не подымать.

— Лихалей тоже Ведея, — хрипло произнёс он высохшими губами. — Глупо себя самого в сердце разить.

— Мне от тебя слово нужно. Иль погубить всех хочешь?

— Коли тебе так спокойней… Клянусь.

— А в верности царю своему Белаю поклянёшься?

— Клянусь.

— А мне?

Волкон закрыл очи, чуть подождал, пока хоть сколько-нибудь слюны скопится в устах, смочил совсем пересохшее горло и с трудом проговорил:

— Клянусь.

Потёма заметила сие, кивнула одному из воинов, и вскоре лихалейскому князю принесли колодезной воды в кружке. Он всё осушил тремя жадными глотками и сразу же ощутил прилив сил.

— Тут порешали, — продолжила царица. — Но ещё одно дело к тебе есть. Слово нынче дёшево стоит, так что и другой совет мне дали. Кровью тебя к Велираду привязать. Да не тревожься ты, убивать никого не стану, коли не вынудишь. Другое у меня на уме. Дщерь свою Прелепу хочу за тебя замуж выдать. Вижу, что по сердцу ты ей, да и волнуюсь я. Радимир умер, и теперь грызня начнётся. Не по нраву князьям, что ими баба помыкать станет. Тут и за Белаем одним не углядишь, ежели ещё и за Прелепу волноваться примусь, так вообще покоя не найду. Забери её, увези подальше и приглядывай. Тогда сын ваш царю племянником придётся, какая-никакая, а всё ж родня. Всяко другое отношение будет. Ну как, согласен?

— А ежели откажусь?

— Ну так я баньку-то сожгу.

— Тогда зачем согласия просишь? Нет у меня выбора.

— Тут ты верно говоришь. Но неужели не хочешь на царской дочке жениться? Не наказание ведь сие, а великая милость. Другие меня не поймут совсем. Да токмо я теперь в тебе одном не сомневаюсь. Знамо, что ты за человек. И что Радимира убивать не хотел. Понимаю всё. Но царствование твёрдости требует. И жестокости. Коли добром мою волю кто исполнять не пожелает, я силой заставлю. Благо, верных служителей тоже хватает. Но ты и впрямь Радимиру всегда другом был, и слово своё держал. Самое драгоценное тебе вверяю. За неё вон Агней свататься рвётся, так что не тебе, так ему Прелепа достанется. Такой судьбы для неё хочешь? Али тебе всё равно?

Волкон крепко призадумался. Измыслил, как милая царевна выходит замуж за пьянчугу и буяна Агнея, и от сего образа сделалось ему тошно. Он помотал головой, отгоняя видение и вместе с тем отказываясь его принимать. Потёма удовлетворённо улыбнулась.

— Добро, князь. Хорошо, что миром с тобой порешали.

Останься у Волкона силы, он бы горько рассмеялся.

II

Не успел лихалейский князь выйти из темницы, а о предстоящей свадьбе талдычил уже весь Велирад. Одного из своих людей, дружинника Лохаря, Волкон отправил домой гонцом, дабы тамошний воевода не беспокоился, почему они задерживаются с возвращением в Карчин.

Стали готовиться к торжеству. Подсчитывая оставшиеся припасы после тризны по Радимиру, Потёма лишь стискивала зубы покрепче и прикидывала, хватит ли их на зиму. А ведь ещё полагалось собрать порядочно приданого для жениха — как-никак не купчиху какую замуж выдавали, а царскую дочку.

Забот прибавилось. В первый же день Белай потребовал растолковать ему, отчего Потёма его любимую сестру выдаёт замуж за убийцу отца. Какая милость отступнику!

— Знаешь ли ты, как далеко от нас Лихалей? — спросила царица.

— За целую тысячу вёрст на северо-восток, — ответил Белай.

— Верно. А какие народы там проживают?

Тут царевич стушевался.

— Что же ты, не знаешь даже, кем правишь? — Глас Потёмин прозвучал с грозным укором. — Басмуты, вятники, ангузы, черменцы, хохоры — и ещё боле их дальше, куда взор наш уже не дотягивается. Тысячи и тысячи людей, коих в узде удерживает лишь власть ведейского князя, правящего в Карчине. Волкон уважение местных вождей заслужил, и они по доброй воле ему дань платят. Уберем его, так сия людская рать подымется, а мы удержать её не успеем. Пока длань свою туда протянем, Лихалей уж свободной от Ведеи землёй станет. А край сей доход нам немалый приносит, там и злато имеется, и пушнина, и камни самоцветные. Нет, лучше привязать их к Ведее покрепче, единым с нами народом сделать, дабы не лихалейцами себя почитали, а такими же ведейцами. И тогда мы сможем у них власть менять, как нам вздумается. Пусть и там кровь Вранова прорастёт. Ты на досуге-то покумекай как следует. Время пройдёт, племянник твой лихалейским князем станет. Громко нам Ярос приказывает, но ежели слушаться его, таких дел наворотить можно, что и за всю жизнь не разгребёшь. Дияр — наш бог. А он в правлении всегда к мудрости взывает.

Белай во все уши слушал Потёму и впитывал каждое слово, изумляясь здравости её суждений. Когда она закончила, он с виноватым видом потупился, а после и вовсе уставился в пол. Царица улыбнулась — принял царевич её слова. Согласился он и с тем, что Волкон — князь достойный и потому в мужья для Прелепы годится. Нашептал ему на ухо премудрый Устар и о том, что не виноват лихалейский князь в гибели царя. Лишь неминуемый рок!

***

Куда сложнее пришлось Потёме с вечноярким князем Агнеем. Она сидела в главном зале и принимала велирадцев, выслушивая их просьбы и решая тяжбы, когда он смерчем ворвался в сопровождении трёх своих дружинников. Лик его побагровел от гнева, а рука крепко сжимала рукоять меча, висевшего на поясе.

— Я на царевне жениться хотел! — сходу заявил он без приветствий. — А её дикарю лихалейскому отдают?! Позовите его сюда, я клинком докажу, какую ошибку ты совершила, царица! — Последнее слово он произнёс с едва скрываемым презрением.

Та в ответ лишь прикрыла очи рукой, точно её резко пронзила головная боль.

— Уж пред тобой, княже, я отчитываться не должна, — сказала она. — Ты сосвататься толком так и не удосужился, а мне вопрос надо было решить поскорее.

— А у дщери ты спросила?! Каково ей с убийцей отца своего придётся?!

— Прелепа сама захотела замуж за Волкона выйти.

Агней придержал следующее ругательство и вытаращился на Потёму так, что лик его, казалось, вот-вот лопнет. Он тяжело и громко задышал, раздувал грудь, точно пузырь, и даже дружинники поглядывали на остромского князя с беспокойством.

— Она мне обещала, — процедил он сквозь зубы. — Выходит, ничего не стоит бабье слово?

— Что она тебе обещала — не моё дело. Свадьба сия Ведее выгодна, с какой стороны ни глянь. Посему я её одобряю, и как мать, и как царица. Знаю я, чего ты хочешь. Остромка-то твоя не бог весть сколько злата приносит, вот ты за приданым-то и охотишься. Но толку от такого замужества для Велирада никакого. А вздумаешь смуту наводить, так я на тебя управу найду, не сомневайся. Закон Вранов для всех един. Я междоусобиц княжеских не допущу — на ус себе накрути.

— Ты не забывайся, Потёма. Правишь лишь покуда Белай не вырастет, а у самой тебя никаких прав сие место занимать нет. Думаешь, пойдут за тебя головы рубить?

— А может и пойдут, — спокойно произнёс стоявший рядом воевода Сияр, пристально глядя на Агнея. — Ты за всех-то не суди, князь.

— Ты, Сияр, славный воин. Говорят, мол, ни одной битвы не проиграл. Да токмо каждому свой предел положен. Ты стар уже. Уходит твоё время, а моё ещё всё впереди.

— Так-то оно так, да людей у меня всё равно больше. И опыта боевого. А ты в скольких походах побывал?

Рука Агнея дёрнулась, готовая выхватить меч из ножен, но столкнулся он с угрожающим взглядом Сияра. Проступили на лбу у него хладные капельки пота, он и обмяк сразу. А воевода стоял недвижим, подобно истукану, точно не чувствовал никакой угрозы. Сия непоколебимость нанесла могучий удар по решимости Агнея, потушив горевшее в нём пламя. Крепко призадумался князь, да так и ушёл ни с чем, роняя по дороге тихие ругательства.

— Ох и нахлебаемся мы с ним горя, — сказал Сияр, а Потёма молча с ним согласилась.

***

Свадьбу лихалейского князя и ведейской царевны справляли через седмицу после похорон. Всё прошло, как полагается. Утром Прелепа посетила баню, напросившись к духу-хозяину в гости и принеся ему в дар свежий веник и ломоть хлеба с солью. После омовения подружки провели её в опочивальню, где одели, причесали и заплели косу.

Среди гостей собралась вся велирадская знать и приезжие князья, окромя Летора, что покинул Велирад сразу после резни в царском чертоге, да Агнея. Тот сослался на какие-то срочные дела и ускакал к себе в Остромку вместе со всей дружиной на следующий день, как объявили о свадьбе. Потёма за то его простила и даже выдохнула с облегчением.

Сам обряд провели на берегу реки Остани. Воевода Сияр, как дедушка невесты, за неимением отца привёл её к берегу, где ждали жених и жрица плодородной Нарты. Сия старенькая и немощная с виду бабка сумела-таки перерезать горло жертвенному ягнёнку, набрать его крови в рог и дать испить по глотку брачующимся. После она весьма крепко связала их руки верёвкой, и они скрепили уста поцелуем. Тут же к Прелепе подлетели подружки, окружили её, быстро расплели косу и упрятали волосы под красной рогатой кичкой.

Гости расступились, Волкон взял невесту под руку и повёл её меж ними. Прелепу закидывали зерном, а она смеялась и всех благодарила. Приглашённые скоморохи затянули песню, прыгали, рассказывали былички и восхваляли подвиги жениха в кратких действах. На рушнике молодожёнам поднесли огромный, богато украшенный каравай. Они отломили по куску, причём у Прелепы получилось больше, после чего его понесли через всех гостей, начав с Потёмы, потом Белая, Сияра, князей и так далее.

Потихоньку празднество перенеслось в главный зал царских хором. На стол подавалось мясо, рыба, сыры, соленья, много мёда и остатки запасов раманийского вина. Пели, плясали и веселились даже простые горожане на улицах Велирада. Иные бояре, кто не из жадных, даже поделились с ними мёдом из своих погребов. Град украсился последними полевыми цветами.

Уже вечером пьяная толпа подхватила молодожёнов на руки и отнесла их в гостевую опочивальню, где ныне расположился князь Волкон. Затворив двери, некоторые остались сидеть под ними, ожидая, когда конец невинности царевны закрепит сей брак среди богов.

Прелепа присела на ложе, устеленное мягкой периной. Она уткнула взор в пол, не понимая, что ей делать. При свете свечей она показалась Волкону такой хрупкой, уязвимой, слабой, что он не смог подавить в себе жажду отдать жизнь ради её защиты. Он стоял и молча смотрел на её смущение, точно она прекрасный туманный морок, что развеется от любого неосторожного движения.

— Чего же не решаешься подойти, княже? — спросила Прелепа и обняла себя за плечи. — Иль совсем не люба тебе?

Волкон устало вздохнул, отошёл в сторону и сел на стоящий рядышком сундук.

— Ты красива, царевна, — сказал он. — Не в тебе дело. Просто сердце моё — камень.

— Что же сделало его таким?

— Зачем тебе знать? Лишние заботы.

— Я ведь теперича жена твоя. С кем, как не со мной, тебе все печали и радости делить?

— Боюсь, нет у меня для тебя радостей. Одни печали.

— А пущай так. Любую ношу с тобой разделю.

Волкон кинул на Прелепу взгляд, полный неисчерпаемой тоски и тяжести, но уголок его губ всё равно слегка вытянулся в подобии усмешки. Точно всю жизнь тащил он за собой целое стадо упирающихся лошадей, а теперь сия нежная милая девица предлагала ему помочь.

Он встал, подошёл к окну и распахнул ставни. Тут же поток прохладного ночного воздуха ворвался в опочивальню, ударил в лицо, всколыхнул волосы. Волкон сделал глубокий вдох и увидал, как на подоконник приземлилась соколиха. Никак та самая Фелька? Птица смотрела на князя, точно хотела проникнуть ему в голову, а он смотрел на неё в ответ с любопытством. А после она залетела в комнату и уселась на столик.

— Ты что! — воскликнула Прелепа. — Её ж теперь не выгонишь! Закрой ставни, а то мало ли, что ещё запустишь.

Она токмо привстала, дабы подскочить к окну, но князь уже затворил ставни обратно, и царевна вновь уселась на ложе.

— Воздуха свежего захотелось, — сказал Волкон.

Он обернулся к ней, смотрел неотрывно несколько мгновений, отчего она зарделась и отвела взгляд, точно в мыслях он уже всё с ней сотворил, но думы его бродили совсем в иных дебрях.

— Никуда уж нам друг от друга не деться, — сказала Прелепа.

Волкон по комнате туда-сюда прошёлся, покумекал про себя что-то, да уселся обратно на сундук.

— Хочешь услышать, как отец твой погиб?

Прелепа смотрела на свои коленки и сцепила руки меж ног.

— Хочу.

Волкон глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Недолго он молчал и в комнате стояла тяжёлая давящая тишина, кою нарушал лишь треск свечного огонька.

— Мы в Лызьмянских угодьях охотились. Сие ты знаешь. Радимир, Незамир, я, Агней, да Люборад. Мы в лес глубоко ушли. Преследовали лося, здорового. Люборад в него стрелу всадил, но не свалил. Дошли до большого камня. А оттуда на нас волк выскочил. Прямо на Радимира. Он нас вёл, вот и принял удар.

— Сие я знаю. Дядя Незамир рассказывал.

— Ага. А рассказывал ли он, что сам меня выстрелить попросил? Когда волк Радимира на землю повалил. Говорит мне: убей его. Я лук достал, стрелу наложил. А дальше всё точно в тумане. В очах поплыло. Не помню ни как тетиву натягивал, ни как отпускал. Когда очухался, увидел Радимира. Он над мёртвым волком с мечом стоял. А из бока у него стрела моя торчала. Понимаешь? Выходит, стрелял я, когда он волка поборол уже. А зачем — сам не знаю. Точно морок какой одолел. Вот мне говорят все, мол, боги так порешали. Я и сам оправданий ищу. Но не могу найти. Как ни глянь — виноват.

— Но ведь ты сам говоришь, что морок.

— Ну морок, и что? Я в царя своего не поверил. В то, что он сам справится. Послушался Незамира, и вот как вышло.

Волкон глубоко вздохнул и отвернулся. Прелепа встала с ложа, подошла к нему, присела на колени, взяла его ладонь и положила себе на щёку. Когда её нежной кожи коснулись его огрубевшие пальцы, царевна едва-едва вздрогнула, да он и сам подобрался.

— Ежели тебе прощение нужно, так я тебя прощаю. Я, Прелепа, дочь Радимира, прощаю тебя. Не один ты больше. И думать забудь в одиночку свою ношу нести. Чем смогу, во всём тебе подсоблю. Вместе со всем справимся, всё преодолеем.

Волкон улыбнулся одними губами, когда очи его так и оставались полны печали.

— И за что же мне такая жена замечательная?

— Всем боги воздают. Вот и тебе не одни ж мучения сносить.

Она встала и потянула его за собой в сторону ложа. Он аккуратно высвободил руку.

— Не серчай, царевна. Не выйдет у нас сегодня ничего. Спать ложись. Завтра рано утром в дорогу. А я на сундуке посплю.

Расстроилась Прелепа, но возражать не стала. Посему в сию ночь молодожёны вместе не спали, и сидевшие пред их дверьми гости так там и захрапели, не дождавшись, когда дойдёт до дела.

***

На рассвете у царских чертогов собрались оставшиеся в живых десять лихалейцев, не считая князя — он подошёл позже, притом один, без жены. Вскоре к ним присоединился воевода Сияр, ведущий под уздцы запряжённого коня, и царевич Белай с меском. Оба вызвались проводить гостей до ближайшей росстани, то бишь почти до самых холмов. На деле же проводить им хотелось одну лишь Прелепу, ибо в тот миг навек отрывали от себя любимую внучку и сестру. Потёма ограничилась одним лишь присутствием на отъезде. Конюхи запрягали две телеги с припасами, клетками с курицами, да приданым: целым сундуком с тканями, серебром, златом и украшениями.

Вскоре появилась и Прелепа, одевшаяся, как настоящая царевна: в голубую шёлковую рубаху с узорами рожаниц, порты, дабы удобно было ехать верхом, белое платье, богато украшенное серебряной и золотой вышивкой, да такой же белый роскошный кокошник с самоцветами. Волконовские дружинники смотрели на неё с восхищением, ибо она явилась перед ними, точно путеводная звезда после страшной бури. Сам же князь посмеялся над нарядом.

— Кому ж красу сию показать хочешь? — спросил он, натянув улыбку. — Никак лисам, да медведям?

Прелепа надула губки и, ничего не ответив, решительно отвернула лик. Пара безбородых ещё юнцов из челяди с трудом вынесли один за другим два больших тяжёлых сундука с личными вещами царевны и погрузили их в телегу. На крыльцо вышла кормилица Малка, приведшая пятилетнюю малютку Злату и держащая на руках совсем ещё кроху Летару, коя и говорить-то толком пока не умела. Злата сразу бросилась к Прелепе, обняла её, опоясав своими маленькими ручками, и чуть ли не заревела.

— Не уезжай, сестрица! — воскликнула она. — Не покидай и ты нас!

Прелепа обняла её в ответ и принялась гладить по голове.

— Я бы и не уезжала, да должно мне за мужем идти, — сказала она. — Но ты не печалься. Я вас обязательно навещать буду. В следующем году приехать постараюсь.

Злата подняла на неё заплаканные очи.

— Обещаешь?

— Обещаю.

После она подошла к Малке, потрепала по головке Летару и поцеловала её в лобик. Потом взглянула на Потёму и поклонилась ей.

— Вот и покидаю я дом, матушка.

Потёма стояла, не дрогнув, несколько мгновений, но всё ж не удержалась и обняла дочь.

— Будь счастлива, — сказала царица. — И береги себя.

— И ты.

Расторопный конюх подвёл Прелепе её лошадку по кличке Рысь, и помог царевне на неё взобраться. Оседлали коней все остальные. Впереди двинулся Волкон, рядом с ним Сияр, Белай и Прелепа, а за ними уже лихалейцы. Иные велирадцы выстроились вдоль дороги, провожая царевну и гостей. Мужики даже поснимали шапки. Дозорные отворили врата, и кто-то из них крикнул: «В добрый путь, царевна!». Прелепа обернулась, в последний раз взглянула на родной град и улыбнулась ему на прощание.

Когда немного отъехали, она заметила, что Белай точно на новые похороны собрался.

— Что-то ты насупился, братец, — сказала она. — Не рад за меня?

— За тебя я рад, — ответил Белай. — Да за себя не очень. У меня из родни лишь вы с сёстрами и остались. Вот ты уезжаешь, а вырастут Злата с Летарой — тоже замуж выйдут и дом покинут. И останусь я один-одинёшенек.

— Ну что ты, Белаюшка. Я же навещать тебя буду. Да и ты однажды обязательно жену себе возьмёшь, так что в одиночестве не зачахнешь. Ты царь всё-таки, так что от друзей и советников ещё спасу не найдёшь.

До росстани добрались быстро. Впереди высились холмы, меж коими петляла протоптанная дорога, а по левую руку стоял непоколебимой стеной Поющий лес, откуда и теперь раздавалась таинственная песня. Белай задумчиво смотрел на него, но чарам уже не поддавался.

— Внучку мою не обижай, — сказал Сияр Волкону напоследок. — Не то я с тебя сторицей взыщу.

— Внучка у тебя зубастая, — ответил Волкон. — Сама кого хочешь обидит.

Сияр посмеялся, пожелал путникам удачи и развернул коня. Они с Белаем поехали обратно в Велирад, а лихалейцы с новой княгиней двинулись дальше.

***

Засыпала Нарта, и потихоньку увядала жизнь вокруг. Сестра её Марна схлестнулась с ней в ежегодной борьбе, забирала зелень у листьев, высушивала их и отдавала всю силу иглам своих сосен и елей, кои повсюду росли на путях её царства. Пасмурное небо наводило на тяжёлые мысли и давило на головы. От слабого промозглого ветра становилось зябко, но не сие беспокоило Прелепу. На долгой дороге отбила она себе седлом весь зад, а потому непрестанно ёрзала, пытаясь усесться поудобнее, да никак не получалось. Затекла спина, хотелось упасть навзничь и лежать так недвижимо до следующего утра. Но она, стиснув зубы, не давала никому узреть своё неудобство. Нытьём уважение у суровых лихалейцев не заслужить.

Изредка останавливались на короткие передышки — покормить и напоить коней, перекусить самим, да справить нужду, а потом сразу в путь. К вечеру, когда остановились на ночлег и разбили небольшой лагерь в ложбинке рядом с обочиной, Прелепа не могла ни сидеть, ни стоять. Всё тело ломило, потому она постелила себе на траве холстину и улеглась прямо на неё, поражаясь, как у мужчин ещё остались силы что-то делать. Одни пошли за дровами для костра, другие на охоту, третьи к близлежащему озеру наловить рыбы. А потом ещё разделали добычу, развели огонь, да пожарили. Прелепа уже чуть отдохнула и теперь изнывала от голода, а потому с великой благодарностью приняла истекающую соком утиную ножку.

Она ела молча, а дружинники меж собой перекидывались шутками и историями, мечтали о возвращении под тёплые бока жён, да обсуждали, как будут вести хозяйство. После ужина лихалейцы разбились по парам и определили порядок слежки за костром. Прелепа долго ворочалась, всё никак не могла уснуть на твёрдой земле после целого дня в седле. Фелька, что целый день летала где-то наверху, следуя за ней, теперь уселась рядом. Дозорные у костра сидели чуть поодаль и поглядывали на царевну с подозрением, а она, отчаявшись поспать, легла на спину, раскинула руки в стороны и стала смотреть вверх.

Фелька сказывала ей про звёзды. Мол, каждое светило на небе — или бог, или герой, столь доблестный, что заслужил место в золотых чертогах. Висят они так далеко, что и разумом не вообразить, и среди них где-то есть и Вран Великий, и, возможно, её отец. А ежели внимательнее на их расположение посмотреть, то можно и вовсе из нескольких звёзд составить образ, именуемый созвездием, что поведает о славных деяниях прошлого. От рассказов соколихи царевна начала потихоньку клевать носом, но та не затихала и не давала уснуть окончательно.

— Вот же присела на уши, — почти шёпотом произнесла Прелепа. — Ты бы лучше что-нибудь полезное рассказала. Как мне расположение дружины княжеской заслужить хотя бы?

Фелька посоветовала смотреть, да слушать, что вокруг творится. Про нужды людей вызнавать и давать им необходимое.

Снов той ночью Прелепе не снилось, а потому чудилось ей, что токмо она очи прикрыла, как её сразу и разбудили, но звёзды почему-то ушли, и небо потихоньку светлело. Тело точно и не отдохнуло вовсе. Она с трудом пошевелилась и встала, съела краюху хлеба и остатки мяса, да с помощью Волкона кое-как взлезла на Рысь.

В сей день солнца в зените они не увидели, ибо небо заволокло тучами, и на них обрушился могучий ливень. Поднялся ветер, такой сильный, что едва не срывал с всадников шапки. Волкон приказал остановиться в густой кленовой роще до конца бури. Пока они ждали, Прелепа вся вымокла и продрогла. Ей хотелось реветь от количества навалившихся бед. И как все прочие так стойко сносят походные напасти?

Ночью спали не на земле. Лихалейцы срубили несколько деревьев, сложили брёвна вокруг костра, отогрелись, просушились и токмо после разлеглись на толстых стволах. Вскоре кто-то захрапел, с листьев близлежащих деревьев упало на лик царевны несколько капель, и она не сдержала слёз. Вновь не получалось уснуть, было зябко, сыро, а спать на бревне — сущая пытка. Она лишь тихо всхлипывала так, чтобы никто не слышал. До самого конца ей не хотелось выдавать слабости и уязвимости.

Вот так, продрогшей, разбитой и невыспавшейся Прелепа и встретила утро нового дня. Волкон объявил, что к вечеру они должны прибыть в посёлок Ружа, лежащий по ту сторону Чёрной речки, и царевна боле всего на свете возжелала добраться туда поскорее. Уж вряд ли кто из землепашцев откажет в постое князю и царской дочери. Хоть одну ночь она проведёт под крышей и в сухости. Она даже загодя решила, что не станет требовать место на печи, а уляжется на полатях.

Боль в спине, ногах и заду не утихала, а день ото дня лишь усиливалась. Из-за сего Прелепа вообще не замечала ничего вокруг, полностью погружённая в себя. А меж тем, они покинули холмы и леса, выехали на просторную равнину и ехали теперь в окружении высокой травы и полевых цветов. Фелька то летела впереди, то устраивалась на какой-нибудь ветке, то кружила над головой.

— Да не верти ты, — услышала Прелепа обрывок чьего-то разговора. — Токмо хуже сделаешь. Смотри пред собой, и довольно.

Она обернулась. Позади неё ехали двое: один вроде бы Дарён, могучий темноволосый витязь из исконных ведейцев, ежели она ничего не спутала, а второй, кажись, Послед — он был самым старым в княжеской дружине, тоже ведеец. Дарён пытался повернуть голову то влево, то вправо, но всякий раз морщился от боли и возвращал в прежнее положение.

Прелепа остановила Рысь и преградила дружинникам дорогу.

— Я услышала ваш разговор, — сказала она. — У тебя что-то случилось с шеей?

Дарён глядел на неё точно кролик, загнанный волком, аж сглотнул от напряжения, но всё-таки ответил, кое-как роняя слова:

— Да вот чёй-то болит с самого утра… Как встал, так голову повернуть не могу…

— Жди здесь.

Почуяв заминку, едущий впереди Волкон остановил весь ход. Прелепа же спешилась, подбежала к телеге с вещами, запрыгнула на неё, открыла один из своих сундуков, порылась внутри и извлекла какую-то маленькую деревянную шкатулочку. Волкон и все остальные с любопытством наблюдали за ней.

Она вернулась к Дарёну и попросила его слезть с коня. Тот молча повиновался. Внутри коробочки оказалась зелёная мазь, кою Прелепа принялась растирать по шее дружинника в том месте, где он жаловался на боль.

— А что там? — спросил Дарён с лёгкой тревогой в голосе.

— Зверобой, мята, горчица, сосновые почки. Просто травы. Мазь согреет и снимет боль.

Пока она мазала шею Дарёна, Послед и ещё один дружинник, басмут Салим, смотрели с подозрением. Волкон стоял рядом, сложив руки на груди.

— Верно говорю тебе, сукуса она, — сказал Салим. — Ты же видел сам, как одним словом остановила она резню в царском чертоге.

— Дык она ж не порчу наводит, а лечит вон, — поспорил Послед.

— А птица её? Видал ты когда-нибудь, чтоб так себя вели соколы?

К ним подошёл, ведя под уздцы коня, один из самых молодых воинов в дружине — Орлан, у коего ещё даже не росла борода, а на щеках и подбородке выступал мягкий пушок.

— Что вы как бабы базарные, — в сердцах сказал он. — Ну ты, Салим, погляди на неё. Какая ж она сукуса? Сукусы твои старые все да страшные, как кикиморы болотные, а царевна вон диво как хороша.

— Не ведись на красу женскую. — Салим сплюнул. — Ладная она баба, спору нет. Да токмо держать востро ухо надобно с ней всё равно.

Волкон, наконец, обернулся и бросил грозный взгляд на своих людей.

— Не забывайтесь, — сказал он. — О княгине лихалейской говорите.

— Не думал, князь, что околдовала тебя она?

— До свадьбы мы раз говорили. На тризне. Я матёрку курил.

Салим закрыл очи и покачал головой.

— Кончал бы ты с матёркой, князь. Не кассян ты, как-никак, сожрут тебя духи. Открывает нараспашку душу она, вот и пролезла туда змеёй княгиня-то твоя.

Волкон усмехнулся.

— Она ж со мной курила. Замуж сама захотела. — Он с печалью взглянул на жену. — Скорее я к ней в душу забрался.

Когда Прелепа закончила, она подождала ещё немного после чего спросила у Дарёна, чувствует ли он, как греет мазь. Тот кивнул, на что царевна улыбнулась и убрала коробочку обратно в сундук. Когда Дарён опять взлез на коня, он повертел головой и радостно воскликнул: «А полегчало!». Теперича дружинник совсем иначе на царевну смотрел, без страха, а с восхищением скорее.

Едва двинулись дальше, Волкон подъехал к Прелепе.

— Откуда травы знаешь? — спросил он.

Прелепа как-то стушевалась, забегала очами, а щёки её стыдливо зарделись.

— Да я так… — точно оправдываясь промямлила она. — У нартовских жриц училась. Они про травы разные всё знают, ну а меня любопытство снедало тоже, я и расспрашивала.

Волкон обернулся и окинул взором своих дружинников, кои ехали чуть поодаль.

— Уже толки про тебя ходят. Мол, сукуса ты.

— А кто сие — сукуса?

— Так лихалейцы ведьм кличут.

Прелепа мрачно воззрилась на дорогу.

— Вот значит, что про меня судачат, — тихо произнесла она.

— Ты не подумай. Мне всё равно. Хоть ведьма, хоть чудище лесное. Я по делам сужу. Но они-то люди суеверные. Да и опасную ты дорогу выбрала. Забыла закон деда своего Яровида?

— Помню, — процедила Прелепа. — Несправедлив сей закон. Коли кто-то ведает и умеет больше прочих, так он должен целиком себя в жречество обратить?

— А по мне верно всё. Силу волховскую человеку боги дают. Справедливо им на услужение её и поставить. Свободный колдун опасен. Сегодня он тебе корову вылечит, а завтра… Порчу нашлёт.

Прелепа не нашлась, что ответить.

— За себя не беспокойся, князь, — произнесла она с обидой в голосе. — Никакая я не сукуса. И ни тебе, ни людям твоим зла никогда не причиню.

Она чуть притормозила Рысь, уйдя назад и дав таким образом понять, что разговор окончен.

***

Ружа оказалась крупным посёлком в целых пять дворов. Селяне здесь выращивали пшеницу, лук, чеснок, свёклу, редьку, репу и капусту, а после продавали в Чернореченске и Лызьме. Едва путники обогнули холм, за коим текла Черная речка, как сразу увидали на той стороне дома, стоящие не дале, чем в ста саженях от берега. Как токмо они пересекли широкий деревянный мост, навстречу им высыпали жители — дюжина мужиков, столько же баб, да несколько детей.

— Здравы будьте, — поприветствовал их Волкон. — Мы снова к вам. На ночёвку.

— Здравы будьте, княже, — ответил самый пожилой из селян, видимо, староста, сминая в руках шапку и на каждом слове как-то слегка кланяясь, из-за чего казалось, что он шатается туда-сюда. — Как же, ждали, когда вы обратно поедете. Мы в доме для вас печку освободим. И для людей ваших все полати да сундуки. Сами в сараях на сене поспим, с нас не убудет. Всё, как и на прошлом вашем постое.

— Благодарствуем, добрые люди, — отозвался Послед. — Добром отплатим, в накладе не останетесь.

— Так что там с царём-батюшкой, жив-здоров? — спросил староста.

— Увы, почил Радимир, — ответил ему Волкон. — Вместо него Потёма правит. Жена его. Покуда сын Белай не подрастёт.

Волкон жестом подозвал Прелепу подъехать к себе.

— Се жена моя, — сказал он ружанам. — Прелепа Радимировна, царевна ведейская, а ныне княгиня лихалейская. Ей лучшее место выделите.

— Ох ты ж, — опешил староста, изумлённо разглядывая прекрасную царевну. — Конечно, конечно, не тревожьтесь. У нас на печке вы оба разместиться сможете, места хватит.

Он мимоходом глянул на остальных селян, но те совсем не выглядели приветливо. Их лики закаменели, а во взглядах натянутой тетивой зрело напряжение. Прелепа решила, что гостям они совсем не рады.

Волкон щедро отсыпал ружанам злата из сундука с приданым, так у них и вовсе очи заблестели, и они заносились вокруг гостей, точно те все как один царские дети. Ради высоких особ, зарезали трёх куриц, зажарили их на вертеле и подали с соленьями. Уплетая горячую еду, Прелепа ликовала. Токмо после ужина, насытившись вдоволь, она поняла, что вокруг стоит тишина, и ни других кур, ни коров не слышно. Да и не видела она никакой скотины.

Потом растопили баньку, и все лихалейцы с дороги ещё смогли умыться, а местные женщины взялись выстирать их одежду. А едва вышли, для них открыли бочку с медовухой. Лихалейцы чуть ли не толкались за право быстрее наполнить рог хмельным. Пить отказалась лишь Прелепа. Сказала, что не по нраву ей, когда разум в тумане бродит.

После баньки да с чистой одёжкой спать на печке бок о бок с Волконом царевне было приятно, тем более что и пахло от него теперь скорее свежей травой, а не кисло-острым застоявшимся потом. От остальной избушки их скрывала тонкая серая занавесь. Она положила голову ему на грудь и слышала, как быстро стучит княжеское сердце. А потом приподнялась и взглянула ему в очи. Они улыбнулись друг другу, коснулись кончиками носов, слегка потёрлись ими, а потом неожиданно для себя потянулись и поцеловались — впервые по-настоящему, в порыве чувств, а не по велению обычаев, как на свадьбе. И хоть от князя несло хмельным, царевне поцелуй пришёлся по вкусу.

Волкон, видать, и сам подивился случившемуся, а потому смотрел на жену, точно не понимая, спит он али нет.

— Никак взаправду в тебе сила колдовская, — сказал он.

— Как знать. — В очах Прелепы блеснул хитрый огонёк. — А откуда ружане вас знают? Старик тебя и впрямь ждал.

— Мы здесь уже были. После охоты той в Лызьме. Раненого Радимира везли. Сперва вместе с Незамиром, потом мы тут остались. Он сказал, мол, чтоб ждали. А то весь гнев Потёмин на нас обрушится. Ну мы и сидели здесь. Пока он гонца не прислал.

— Выходит, выручил тебя дядя.

— Выручил. — Волкон сонно зевнул и улёгся на спину, положив руки под голову. — Мы к ним на шею присели… всё съели… выпили…

Договорив, он широко зевнул, а Прелепа залезла на него сверху, наклонилась, коснулась его губ пальцами. За печкой раздавался храп спящих с ними в одной хате дружинников. Орлан, Салим и маленький коренастый ведейский воин Смелар уснули сразу, да и сам князь уже еле-еле держался наяву. И даже несмотря на лежащую прямо на нём царевну, он закрыл очи и сразу провалился в царство сумрачного Дреморы.

— Княже? — тихо прошептала Прелепа и похлопала Волкона по щекам. — Ты как в такой-то миг уснул?

Спящий князь не реагировал. На мгновение Прелепа запамятовала, как дышать, и отчаянно затрясла его за плечи.

— Проснись, — шептала она, ощущая, как страх сжимает ей горло. — Проснись, прошу тебя. Проснись.

Послышался скрип медленно открывающейся двери избушки. Прелепа замерла. На коже у неё выступил липкий противный пот. Раздались чьи-то осторожные шаги, заскрипела половица. Царевна невольно задержала дыхание, боясь двинуть даже пальцем. Она уже уразумела, что скорее всего в медовуху добавили сон-траву или что-то похожее. От мысли, что сейчас лихалейцы спят беспробудно, и ружане легко могут перерезать их всех, она и сама чуть не лишилась последних оставшихся крох жизни.

Лестница на печку застучала и вскоре занавесь отъехала в сторону. Из темноты на Прелепу смотрели два горящих безумием ока старика — старосты Ружы. Его тёмный, очерченный слабым лунным светом облик занял собой весь проём. Блеснуло лезвие ножа. Прелепа тяжело задышала, ощущая, как проваливается в бездну.

— Прости уж, доченька, — искренне сказал старик. — Ежели б и ты мёду хлебнула, так ушла бы без боли.

В уголках его очей замерцали слезинки.

— Ты на нас не серчай. Урожай у нас никаким вышел. Скотину всю княжьи дружинники съели, что до вас приезжали. А вы запасы доели. Да, злата вы нам дали. На то, чтоб зиму пережить, хватит, токмо… — Его голос затвердел, отныне он говорил с напором и злобой. — Вы, знатные, всегда приходите, берёте, берёте и берёте. Вам всегда мало, вы как ненасытные звери. Надоело! Мы весь год трудимся на полях, чтоб потом за жалкие гроши продавать урожай, коего нам остаётся совсем чуть. Ваши сундуки трещат от злата, а вы! Вам всегда мало! Провалитесь вы все! Теперича нашим золотишко будет! Теперича мы погуляем!

Прелепа, наконец, очухалась и отчаянно закричала. Старик тут же навалился сверху и зажал ей уста рукой.

— Не кричи, — прошептал он и занёс нож для удара. — Не дёргайся. Я сердешко тебе проткну, быстро умрёшь.

Прелепа зажмурилась и само течение времени для неё точно встало. Каждый удар сердца звучал в голове, аки стук незваного гостя, что ломится ночью в дверь.

Пронзительно прокричала Фелька и влетела к ним воздушной охотницей. Соколиха сразу же вцепилась когтями старику в очи, а тот заорал и замахал ножом, другой рукой пытаясь прикрываться от её атак. Прелепа воспользовалась заминкой, согнула ногу в колене и со всей силы ударила ружанского старосту в грудь, отчего тут кубарем скатился вниз, пересчитав собой каждую ступеньку.

Всё стихло, токмо продолжали мирно храпеть дружинники. Прелепа переползла к краю, дабы глянуть на старика. Тот лежал в проёме между печкой и стеной, согнувшись пополам, а глава его так вывернулась, что смотрела себе куда-то за правое плечо.

Прелепа спрыгнула на пол и быстро осмотрелась вокруг. Завидев бадью со студёной водой, кою лихалейцы поставили себе, чтоб с утра с похмелья сразу освежиться, она схватила её и вылила целиком на дружинника, что спал рядом — юного Орлана. Тот сразу же вскочил, утёр рукой воду, стекавшую на лик маленькими ручейками, и тревожно завертел головой. Прелепа положила ладони ему на щёки и обратила очи к себе.

— Орланушка, спасай, — сказала она. — Ружане нас убивать собрались.

Дружинник метнул быстрый взгляд на мёртвого старика и, похоже, сразу всё сообразил. Он вскочил с сундука, на коем дрых, и схватил лежащий рядом топор.

— Князя буди, — сказал он. — Остальных я выручу.

Он бросился на улицу и побежал к соседней избушке, а Прелепа схватила бадью и понеслась в сторону реки. Набрав воды, она вернулась обратно, втащилась на печку и вылила всё на Волкона. Очухался он мгновенно, и Прелепа сбивчиво, судорожно стала ему всё пояснять.

— Ты уснул, а я так испугалась… А потом на печку к нам старик тот забрался с ножом… Я уж думала всё, убьёт, но тут Фелька… В общем, отбилась я, Орлана разбудила, так он других спасать побежал… Вот… А потом к реке спустилась, воды набрала и…

Волкон крепко взял её за плечи и уверенно посмотрел прямо в очи.

— Всё, царевна, — сказал он спокойно. — Дальше я сам. А ты здесь жди.

Он взял свой меч и тоже покинул избу вслед за Орланом. С улицы доносились крики, но всё, что могла, царевна уже сделала. Оставалось ждать, когда сия кошмарная ночь закончится.

Прелепа села на печке, закрыла лик руками, и весь испытанный ужас вкупе с усталостью да отчаянием разом обрушились на неё. Токмо ныне она, наконец, разрешила себе поддаться чувствам, а потому заплакала во всю силу, позволив горькому потоку излиться из себя до последней капли.

Фелька села рядом с ней. Прелепа впервые взглянула на соколиху не враждебно.

— Благодарю, — проговорила царевна и погладила птицу пальцами по головке. — Благодарю тебя. Прости, что бранила и прогоняла. Прости. Клянусь, отныне никогда тебя не обижу. Теперича ты мне ближайшей подругой стала.

***

Лихалейцы вырезали всю Ружу подчистую. Сами потеряли трёх человек — ружане всё-таки успели зарезать ведейца Улыбу, черменца Исама и хохора Рашима во сне прежде, чем Орлан прибежал на помощь. Женщин и детей сперва согнали в сарай, а когда разобрались с мужчинами, то князь зашёл внутрь и долго молча на них смотрел. Те не смели издать ни звука и токмо затравленно смотрели на Волкона, ожидая судебного слова. Матери сидели, крепко прижав к себе маленьких детей, кои тихо всхлипывали.

— Всех убить, — велел князь.

Дружинники исполнили приказ, не дрогнув. Женщины кричали, дети тоже, и сей безысходный ужас разнёсся по округе, спугнув птиц с насиженных мест.

Потом Волкон приказал выкопать яму, свалить туда все тела и сжечь. Недолго наблюдал он за работой своих людей, а после ушёл прочь, встал у берега реки и смотрел на пролегающую по воде дорогу лунного света. Сзади к нему подошла Прелепа. Она заметила, как рассержен и опечален одновременно был князь, но и сама полыхала мрачными чувствами.

— Зачем всех умертвил? — спросила она. — Ладно мужчины, но женщины и дети…

— Так надобно, — нехотя промолвил он.

— Надобно?! Да, их мужчины покусились на нас, но вот так!

— Они бы всё равно не выжили.

— Ты не оставил им даже шанса! — Царевна полностью перешла на крик. Не снесла она давления Яроса. — Они могли дойти до города, найти там работу, обустроиться! А ты просто лишил их жизни!

Волкон резко к ней обернулся, в очах у него застыл гнев.

— Думаешь, мне сие по нраву?! — Князь и сам перешёл на крик, и царевна прежде не видела его столь разъярённым. — Думаешь, я зверь?! Они не остановили мужей! Они знали, что те собираются делать! И всё равно рискнули! Они решили, что наше убийство их спасёт! Но не сие злит меня больше всего. Они посмели покуситься на тебя! Думаешь, женщины не убили бы нас? Дай им нож, они всех прирежут. Не раздумывая. Допустим, они бы и выжили. Но что тогда? Матери бы побирались на улицах. Может, продавали бы себя. А дети вырастут. Захотят отомстить. Нет. Опасность лучше всего пресечь на корню.

— Так ты просто струсил?

— Думай, как хочешь.

Прелепа задохнулась от возмущения. Волкон же отвернулся, давая понять, что не желает боле продолжать разговор.

— Не думала, что ты жесток, княже. Верно и правда у тебя сердце каменное?

— Здесь тебе не тёплые опочивальни Велирада! — вновь вспылил князь. — Мир жесток, царевна. Смирись. Убивай или убьют тебя. Землепашцы решили, что они ровня князьям. Какая ещё судьба могла их ждать? Боги всем положили своё место. Они со своего решили сойти. И поплатились. Всё.

— Ты ведь не такой, — заговорила царевна уже сдавленным голосом. — Я знаю, что ты не хочешь быть таким…

— Уйди, царевна, — грубо ответил Волкон. — Оставь одного.

Прелепа сжала кулачки, топнула ногой, возмущённо промычала, но всё ж развернулась и побрела обратно к избушкам.

***

Прелепа думала, что после всего не сможет уснуть и проведёт очередную бессонную ночь. Посему она налила себе медовухи с сон-травой, сделала три глотка, легла обратно на печь и прикрыла очи. А открыла их уже утром, точно в один прыжок преодолев кривой путь через царство Дреморы и очутившись сразу в следующем дне. Она привстала и потянулась, впервые за последние дни выспавшись и отдохнув. Волкона рядом не было — судя по всему, он и не возвращался спать.

Прелепа слезла с печки, обнаружила бадью со свежей водой и умылась. Потом вышла на улицу, дабы улыбнуться солнцу. Волкон сидел на скамейке рядом и смотрел вдаль. В руке он сжимал свою трубку — уже пустую. Лихалейцы кормили лошадей, заново их запрягали, грузили в телеги имеющиеся в посёлке припасы.

Собирались спешно — всем хотелось поскорее покинуть Ружу. Прелепа, выспавшаяся и воодушевлённая обещаниями к вечеру быть в Лызьме, уже не испытывала неудобств, а посему открыла для себя радость любования осенью. Леса вокруг, обряженные в жёлто-красное, услаждали взор. А вскоре привычная, вытоптанная копытами тысяч коней дорога сменилась на аккуратно выложенные и подогнанные друг к другу камни. Прелепа никогда ничего подобного не видала и не сдержала удивлённого возгласа.

— Места здесь топкие, царевна, — пояснил ей Орлан. — Болота кругом. Вот князь Незамир и приказал надёжную дорогу камнем выложить, чтоб любой путник легко проехать мог.

Путь, конечно, стал проще, удобнее и понятней, да токмо всё равно мошкара болотная житья не давала. Не усталость, так гнус — Прелепа потеряла всякую надежду провести спокойный день в поездке и мечтала… уже не оказаться в Карчине, а вернуться домой. Её постигло глубокое разочарование в князе, и теперь она не знала, как быть дальше. Может, сбежать от него? А потом она вспомнила, что ежели откажется от брака с Волконом, то её отдадут Агнею, и ей каждый день придётся жаться от страха перед его буйствами. Посему, стиснув зубы, она решила всё же попробовать принять князя и его решения.

Рысь махала хвостом туда-сюда, да и сама царевна отчаянно отгоняла от себя надоедливых мошек. В конце концов, она велела остановиться, вновь залезла в свой сундук, вытащила оттуда склянку с благовонным маслом, натёрлась им и предложила остальным сделать то же самое. Мазали лишь открытые участки кожи, но даже так еле-еле хватило на всех. Опосля она вручила всем по пучку сухих трав, их подпалили, и едкий запах защищал от гнуса уже лошадей. Лихалейцы восхитились тем, как здорово царевна снова им помогла.

— Как же вы в первый раз тут проехали? — спросила она.

— Обмазались берёзовым дёгтем, — ответил Дарён. — Отмываться от него потом — та ещё пытка.

Ближе к вечеру встретилось им несколько людей, выкапывающих турф, и пара повозок с бурым железняком, кои прибились к лихалейцам и вместе поехали в город. Вскоре леса и болота кончились, а вокруг засверкали в лучах заходящего солнца прозрачные озёра. По правую руку струилась великая река Земея, на коей стояла Лызьма. Город показался, когда из-за горизонта выглядывала лишь макушка солнца, а во врата лихалейцы въехали уже в сгустившихся сумерках. За весь день Прелепа ни словечком не перекинулась с Волконом.

По размерам Лызьма почти не уступала Велираду. На окраинах ютились приличные одноэтажные дома, а в серёдке высились роскошные боярские терема в два этажа. Княжеские хоромы так и вовсе уходили вверх на целых три этажа, затмевая собой даже царский чертог. Прелепа задумалась, видел ли отец дом своего брата? Человек он был гордый, уж точно захотел бы отстроить себе хоромы побольше. И без того главный зал Велирада легко вмещал в себя сотню человек, сколько же тогда мог принять княжеский дом Незамира?

Но даже не размер домов поразил её, а то, что часть городской стены была выстроена из камня и посему выглядела неприступной. Неужто дядя настолько богат? Он, как и все прочие князья, платил десятину Велираду, но оставшихся средств, видать, хватало, дабы поднять город. Прелепа вспоминала незамировских дружинников — у иных и на меч-то средств не нашлось, а потому они ходили с топорами или вовсе с копьями. Отец-то её, напротив, дружину свою вооружал лучше всех: и мечи каждому на заказ, и броню, и кольчуги, и для коней защиту. Ближников своих одаривал щедро, а те сразу всё пропивали или проигрывали в кости. Незамир же, видать, ко всему подходил иначе. Дружине платил не больше необходимого, а остальные средства вкладывал в развитие Лызьмы.

У княжеского дворца их встретил местный воевода по имени Горней — уже немолодой, но всё ещё высокий и статный муж с такой же обритой, как у Незамира, головой. Сам князь всё ещё гостил в Велираде и собирался вернуться лишь через несколько дней. Горней предложил лихалейцам разместиться у стен главного зала, а князю с царевной выделил опочивальню. Волкон сразу поведал ему о случае в Руже, и воевода пообещал передать всё князю Незамиру, дабы тот предложил каким-нибудь людям заселить пустующие дома в следующем году. Заодно посетовал, что урожая там не пошло, ведь город частично кормился посёлком, а значит и лызьмянам придётся зимой подзатянуть пояса.

В главном зале на стене за княжеским престолом висело изображение всех ведейских земель, выжженное на большой прямоугольной доске. Прелепа засмотрелась на диковинку, а вот Волкон, казалось, совсем не впечатлился.

— Его изготовили три раманийских землемера, — пояснил он. — Всю Ведею пешком обошли. Потом начертали. Он и для Радимира такое сделал. Подарить хотел. После той самой охоты. Может, Потёме отдаст.

Прелепа не пожелала ему отвечать, а лишь отвернула носик и ушла прочь. В ожидании пока растопится баня, она отправилась гулять по дворцу, разглядывая резьбу и росписи. Её привлекла одна комната, набитая свитками и книгами, где старушка-горничная мыла пол.

— Что здесь? — спросила Прелепа у неё. — Какое собрание рукописей!

— Ой, княже заумно сию комнату зовёт, — ответила горничная. — Не по-нашему как-то, баблотекой чё ли. Собирает тут всякие грамоты, кои раманийцы с собой возют.

Прелепа взяла один из свитков и развернула его. Пергамент испещряли незнакомые буквицы, кои царевна совсем не понимала. Неужели дядя мог сие прочесть?

— Мне он трогать ничё не разрешает, — пожаловалась горничная. — За грамотами сам ухаживает. Грит, они ему дороже злата.

За ужином Прелепе удалось поболтать с дружинниками. Они с удовольствием делились с ней историями, перебивая друг друга, подшучивая и смеясь. Она хохотала вместе с ними, явив собой благодарную слушательницу. Пуще прочих её внимания добивался Орлан, а когда Дарён сказал, что тот видать княгине в любовнички набивается, он раскраснелся и притих. Хмурился один Салим, всё ещё смотревший на Прелепу настороженно. Волкон ел и пил молча.

Спали князь и царевна порознь. Он, едва войдя после вечерней пьянки в комнату, шатающийся, упал на пол, да так там и уснул. Прелепа одна устроилась на мягком ложе. Сей ночью она снова выспалась и утром чувствовала себя прекрасно.

Горней выделил лихалейцам в дорогу ещё припасов, и те двинулись дальше. Они шли вдоль Земеи, а по левую руку, точно огромные лужи, блестели в лучах солнца одно за другим озёра, на другом берегу коих высились дремучие леса. Но к концу дня вид сменился, очередной изгиб реки оставил её позади, местность начала бугриться, и путники вновь оказались среди холмов. У подножия одного из них и остановились на ночёвку.

У костра Прелепа спросила у Орлана, почему Салим так на неё смотрит.

— А ему кассян как-то нагадал, что причиной его гибели сукуса станет, — ответил юный дружинник. — Вот он теперича вообще всех баб сторонится. Так, на всякий случай.

— Кто такой кассян?

— Так басмуты волхвов своих называют. Вятники их кайшанами зовут, хохоры башами.

Прелепа грустно вздохнула.

— Как много мне ещё предстоит узнать про Лихалей. Наверное, и языки учить придётся.

Орлан рассмеялся.

— Ой, да не. Лихалейцы все по-нашему балакают. Вредничать токмо могут. Хохоры на нас в обиде, ибо когда-то сами Лихалеем правили, пока Вран их не разбил, а посему порой толкуют меж собой на басурманском своём наречии, чтоб ты не понял. Гордые они. Но князя уважают, посему с ним по-ведейски говорят. Ангузы — другое дело. Они до сих пор против нас воевать пытаются и наш язык токмо для оскорблений и угроз используют, хотя знают хорошо.

Вновь началась череда ночёвок под открытым небом. Ночью ветер обдувал голову, и на утро нос Прелепы забился соплями. Весь следующий день она шмыгала, чихала и высмаркивалась. Благо хоть дождей не шло, но Нарта засыпала всё глубже, а вместе с тем уходило из мира тепло её любви. Большинство птиц покинули сей край, деревья оголились, и возникло ощущение, точно вот-вот и настанет конец времён. Лишь дума о том, что и лютая зима — сон Нарты — не вечна, вселяла в Прелепу жизнерадостную искру.

Волкон, меж тем, точно и вовсе не замечал её присутствия. И всё сильнее и сильнее раздувал Ярос уголья её злости. Ежели раньше князь хотя бы пытался заговорить с Прелепой, точно между ними не произошло размолвки, то ныне и вовсе оставил любые попытки. Всё, чего она алкала — извинений, уважения и признания её, как жены, но Волкон оставался упрям. Дружинники, кому она уже по нраву пришлась, порой подъезжали к нему замолвить за неё словечко, а он молча всё выслушивал, кивал, но ничего не менялось. Как-то ей даже удалось подслушать кусочек разговора между князем и Последом.

— …а то тяжко как-то вокруг, разумеешь, князь? — говорил старый дружинник.

Волкон неопределённо промычал и кивнул.

— Вы б с ней помирились чё ли.

— Я с ней не ссорился.

Прелепа еле сдержалась от возмущённого выкрика. Одно она поняла точно — сие война, и кто первый даст слабину, тот падёт в зависимость от другого. И меньше всего ей хотелось стать тихой покорной рабой князя. А значит, либо он сдастся, либо она ни единого словца боле никогда ему не скажет.

***

Следующие три дня прошли спокойно, не считая того, что по-прежнему царевна с трудом переносила ночёвки на земле. К долгому сидению в седле она уже потихоньку привыкла. На четвёртый день они пересекли Земею по широкому деревянному мосту. Тут, к великому огорчению царевны, никто не жил, ибо отсюда далеко ехать как до Лызьмы, так и до Хеналя. Назавтра Дияр ниспослал ливень, и пришлось спешно строить из палок и шкур навесы, дабы переночевать хоть под какой-то крышей. Спать вместе с Волконом Прелепе совсем не хотелось, но и просить остальных соорудить для неё отдельное место — тоже. Пришлось всё-таки устроиться под боком у мужа. Волкон напился и быстро уснул, а царевна прижалась к нему и думала, как же ей быть.

Рядом на шкуре устроилась Фелька.

— Говорила ты мне, что Волкон достойный муж, — тихо сказала соколихе Прелепа. — А в итоге такой же, как и прочие. Да и не нужна я ему вовсе.

Фелька ей ответила, что сердце князя зачерствело, но не в конец, исцелить его можно — сие Прелепа и должна исполнить. Он её в обиду другим не даст и жизнь свою положит, дабы её защитить, коли в том нужда возникнет. Царевна в ответ тяжко вздохнула и закрыла очи. Дождь барабанил по шкуре, лежащей поверху навеса. Звуки разбивающихся капель странным образом успокоили, и Прелепа быстро уснула.

Князь обещал, что завтра они прибудут в Хеналь, а значит она вновь, наконец-то, поспит на сносном ложе под прочной крышей и в четырёх стенах.

***

Сон, что снился Волкону сей ночью, преследовал его уже последние несколько лет и успел сильно измучить. Он видел себя в какой-то жуткой пещере, вокруг разливалась горящая вода, а на скале впереди сидела на коленях Весена, его погибшая возлюбленная. Руки её были раскинуты в стороны и так прикованы цепями к скалам по бокам.

А позади, смеясь, стоял с плетью в руках сам Ярос, Великая Пагуба. В последние дни бог приобрёл лик царя Радимира. Он широко размахивался и бил Весену по спине с громким хлопком. Она вскрикивала от боли, а Волкон, плача, падал, кланялся до самой земли и умолял всесильного бога пощадить её. Но Ярос лишь повторял одно и то же: «Се твоя вина, князь! Се твоя вина!». И бил снова.

Вздрагивая, Волкон просыпался посреди ночи, уходил курить матёрку, потом ложился вновь и уже не видел снов. Но когда он нынче открыл очи, то дождь снаружи ещё шёл, костёр не горел, а холод столь плотно пронизывал воздух вокруг, что, чудилось, высунешь руку из-под покрывала, она тут же и замёрзнет. Князь осторожно повернулся и увидал, что царевна спит рядом. Дабы не тревожить её, он просто снова закрыл очи, в надежде, что не вернётся в тот сон вновь.

Утром дождь уже не шёл, токмо отдельные капли падали с краёв шкуры. Прелепа ещё спала, но её соколиха внимательно глядела на него, и Волкон помыслил, что птица сия куда разумнее, чем кажется. Он встал, вышел на улицу, вдохнул воздуха и потянулся за трубкой, но в последний миг передумал и убрал руку. Ныне он уже и не помнил, когда последний раз встречал рассвет без матёрки или хмельного. Да и засыпал с ними.

Остальные вскоре тоже проснулись, спешно перекусили и двинулись дальше. Прелепа в дороге много говорила с Орланом, и сие не ускользнуло от внимания Волкона. Он приметил, как юный дружинник смотрел на царевну — с обожанием, — но ничего делать не собирался. Оно и понятно — пламенная юность играла с Орланом злую шутку. Но зато он точно защитит её даже ценой жизни.

Куда сильнее князя волновал грядущий переход через перевал, что ангузы звали Мальбэй — Злой Путь. Летом пройти там было нетрудно, но ближе к зиме холод и ветер угрожали жизни. И хотя Нарта ещё не уснула окончательно, там наверняка уже намело снега по колено. Лошади не потянут всадников, а значит идти придётся спешившись. Сдюжит ли царевна? Волкон сомневался.

Всю дорогу он оборачивался и смотрел на неё, иногда задерживая взгляд дольше, чем необходимо. Вертел головой, едва услыхав её звонкий смех над очередной хохмой кого-то из дружинников. На привале за едой тоже не сводил очей, но стоило ей самой на него посмотреть, тут же отворачивался и делал вид, что болтает с соседом.

Вскоре показался небольшой, в два двора, посёлок, но его проехали без остановки, ибо до города оставалось рукой подать. Люди здесь выращивали пшеницу, ячмень и рожь. Сейчас уже весь урожай собрали. Готовое зерно возили на телегах мельнику, чья мельница стояла на берегу речки Сребры, коя много южнее впадала в Земею. Там же, выше по течению, раскинулся на обоих берегах Хеналь.

Князь Летор уже ждал их. Поскольку он уехал ещё до того, как объявили о свадьбе, то даже удивился, увидав Волкона не только живым, но и женатым на царевне.

— Воистину чудные дела в мире делаются, — промолвил он, увидев лихалейского князя и Прелепу вместе.

Гостей приняли радушно. После обязательной бани и ужина, они улеглись спать. Волкон вновь устроился на полу, освободив для жены ложе. Меньше всего ему хотелось, чтобы из-за него она испытывала неудобства и лишения. Но Прелепа отчего-то с каждым днём дулась на него всё сильнее и сильнее, а он никак не мог взять в толк почему. Вроде он старался не трогать её лишний раз, ничем не тревожить, давать ей всё необходимое, но царевну сие токмо пуще злило.

Несмотря на то, что Волкон выпил две кружки мёда, Дремор всё равно наслал на него злой морок. Вновь он увидел Яроса, стегающего плетью его возлюбленную. Он уже собирался, как и всегда, молить его о милости, как вдруг заметил, что Весена сменилась Прелепой. Теперь уже его жена сидела на коленях, прикованная к скале и плачущая. А Всегубитель размахнулся для жестокого удара.

— Неееет! — закричал Волкон и бросился на выручку царевне.

Но что может человек против бога? Князь и помыслить не мог о том, чтобы бросить Яросу вызов. Посему он закрыл собой Прелепу и принял удар собственной спиной. После он сразу же проснулся и обнаружил, что уже утро. Прелепа всё ещё спала. Волкон тихонько встал, покинул комнату и вышел на крыльцо. Едва он достал трубку, как к нему, улыбаясь, подошёл маленький седовласый Летор.

— Чую разлад у вас с царевной какой-то, — сказал он. — Обидел её чем-то?

Волкон усмехнулся.

— Не рада она мне, — ответил он. — Не такой я, как она ждала. А может и обидел чем. Её поди разбери.

— Ну, с бабами осторожней надо. Они создания чуткие, коли слово с думой где разойдётся — сразу поймут. Ты вот открыт с ней, али так сяк?

Волкон нахмурился и неопределённо промычал.

— Рассказал ей, что на охоте той приключилось. Отвратить хотел. Не вышло.

Летор от души расхохотался.

— Ну ты дурак, князь! Девок наоборот привлекать надо, а ты отвращать пытаешься. Вот и на кой оно тебе?

— Не знаю. — Волкон пожал плечами. Он так глубоко задумался, что совсем забыл забить трубку матёркой. — Не заслужил я её. Она… хорошая. Добрая, умная, красивая. Своенравная очень. Смелая. Жизнь нам всем спасла. А за мной лихо по пятам ходит. То ангузы, то медведи, то ещё какая напасть. Тревожно мне за неё. Не подхожу я ей. Понимаешь? Ей бы в чертогах жить, да горя не знать. Мне её и как жену-то трогать боязно. Авось всё ж передумает? Развода потребует. Так я её на руки нетронутой верну.

— Н-дя… — протянул Летор, поглаживая короткую белую бородёнку. — А она чего хочет? У неё спрашивал?

Волкон ничего не ответил. Он потянулся было за коробком с матёркой, но одёрнул руку и убрал трубку за пазуху.

— Слушай, князь. Просьба к тебе есть. Хочу царевну на зиму здесь оставить. Разрешишь? Присмотришь за ней?

— Как о дочке родной позабочусь, — ответил Летор.

— Ах вот значит как! — раздался за их спинами звонкий девичий голос.

Князья обернулись. Позади стояла Прелепа, гневно сдвинув брови и сложив руки на груди.

— Совсем от меня избавиться решил, князь? — спросила она Волкона. — Обуза я для тебя, да?

Она решительно подошла вплотную к мужу и взглянула ему прямо в очи.

— А вот не дождёшься. Нет уж, я с тобой пойду до самого конца и не отстану, пока не окажусь в Карчине. Там теперича моё место — по праву! Тебе придётся смириться.

Прелепа развернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа Волкона. А он и не знал, что сказать. Токмо стоял и смотрел ей вслед, ужасаясь той пропасти непонимания, что нынче их разделила.

***

Позавтракав, лихалейцы собрались и покинули Хеналь. Горы, что высились на горизонте, приближались. Днём уже начался подъём, а на закате Прелепа обернулась, и равнина далеко позади открылась перед ней во всю ширь. Небосвод ощущался ближе и больше, а царевна удивилась, что и сама не заметила, как поднялась так высоко. Она увидела, что лихалейцы выглядели хмуро, и спросила у щербатого вятника Гуряя, в чём дело.

— Впереди Мальбэй, — ответил тот. — Ой, дурное место. Много смертей. Но зимой, а летом — хорошо. Завтра через него пойдём, тяжело будет.

Прелепа, уловив общее настроение, и сама забеспокоилась. Найдя более-менее ровное место, разбили на нём лагерь. Ветер здесь гулял вольно, и Прелепа куталась в шкуру, сидя у костра. Наконец-то она увидела, зачем брали с собой куриц. Все дни пути их кормили зерном, и они несли яйца, кои лихалейцы теперь собрали да сварили. Орлан объяснил, что во время перехода через Мальбэй устроить привал не выйдет, а потому перекусывать придётся на ходу. Каждый получит по два яичка, коими предстояло довольствоваться от завтрака до самого ужина, когда они окажутся на той стороне гор. Самих же куриц забили и пожарили на вертеле. Поужинав мясом, часть ещё оставили на утро.

Семь куриц за дни пути снесли двадцать два яичка, посему Прелепе вместо двух досталось аж четыре. Она спрятала их в карман свитки и на рассвете вместе с остальными отправилась в путь после плотного завтрака. Быстро показался первый снег. Здесь Волкон приказал спешиться и дале всех лошадей вели под уздцы. Подъём стал круче. Солнце ещё не вошло в зенит, а ноги Прелепы уже задеревенели. Она трижды пожалела, что так храбрилась в Хенале и требовала взять её с собой, а не осталась на зиму в городе. Ветер гнал холодную позёмку снега и швырял в лицо маленькие твёрдые снежинки, кои кусали, точно комары.

Низину скрыла завеса метели, посему ныне даже красивый вид не услаждал взор. Что впереди, что позади — сплошная белая пелена, густая и непроницаемая.

Царевну поставили в самую сердцевину хода. Впереди шёл Дарён, и его широкая спина худо-бедно, но уберегала её от ветра. Толща снега выросла до середины голени, ноги вязли, каждый шаг ощущался немыслимым подвигом. Пару раз Прелепа так лишалась сил, что падала, но её тут же подхватывал шедший рядом Орлан, поднимал и помогал идти дальше. Рысь у неё забрали — теперь лошадку вёл Послед вместе со своим конём. Фелька сидела в одной из телег под шкурой.

Кокошник царевна сняла — от холодного ветра он никак не защищал. Вместо него лихалейцы дали ей плотную меховую шапку. Она, впрочем, оказалась велика и всё время норовила слететь, посему приходилось придерживать её рукой.

Очи слезились, в носу всё замёрзло, лицо горело от холода. А ведь ещё только осень! Откуда-то со спины слабыми отголосками доносилось ржание лошадей, тащащих телеги. Смелар и Салим орудовали перед ними лопатами, раскидывая снег в стороны, дабы колёса в нём не вязли. Ещё два дружинника, Гуряй и черменец Рамас, у коего не хватало нескольких зубов, толкали телеги сзади.

— Надо было сани брать! — кричал Смелар.

— И как бы втащил ты их по камням на гору? — отвечал ему Салим.

Когда солнце заметно перевалило на западную сторону, подъём кончился, началась краткая равнинная часть. Прелепа уже с трудом держалась на ногах, ей хотелось упасть в снег, расплакаться и не двигаться. После стольких ночёвок на твёрдой земле, сидении целыми днями в седле, мук от сырости, холода и ветра ей мнилось, что ничего хуже с ней уже не приключится, но перевал не зря назвали Злым Путём. Ежели б не идущие впереди Волкон, Орлан, Послед и Дарён, прокладывающие сквозь снег какую-никакую тропу, она бы уже давным-давно сдалась, ведь даже так идти всё равно было трудно.

Вдруг сзади раздались беспокойное ржание лошадей и крики дружинников. Прелепа обернулась. Пришлось прищуриться, дабы хоть что-то разглядеть сквозь метель. Вновь раздался крик, и она, забыв про боль и усталость, поспешила на выручку, закрывая лик от бьющего в лицо снега. Орлан её окликнул, но она уже скрылась в метели.

— Медведь! — закричал Рамас.

Оказалось, что и в самом деле сюда, на гору, взобрался косолапый и, изголодавшись, напал на них. Салим валялся в снегу, а вокруг, точно разлитый ягодный взвар, алели кровавые пятна. Сам медведь рычал и ходил вправо-влево перед дружинником, не решаясь сразу нападать, поскольку против него тут же встали с мечами и топорами наперевес Смелар, Гуряй и Рамас. Они тыкали оружием в сторону зверя и рычали, надеясь прогнать его. Но медведь, уже почуявший запах крови, не собирался отступать.

Салим пытался отползти назад, и Прелепа обрадовалась, что он жив. Но увидать, где именно он ранен и откуда идёт кровь, не смогла. Медведь встал на задние лапы, громко зарычал и собирался обрушиться всей своей мощью на бедного басмута, но Прелепа выскочила перед ним и раскинула руки в стороны.

— Уходи! — крикнула она. — Прочь! Здесь ты еды не найдёшь!

Все увидели, что медведь встал вновь на четыре лапы, не решившись ударить Прелепу. Он походил перед ней, грозно на неё рыкнул, но царевна не дрогнула. Он замахнулся лапой, но и тогда она не сошла с места и не шевельнулась. Медведь развернулся и побрёл прочь.

Едва он скрылся в метели, Прелепа бросилась к раненому Салиму. Оказалось, что медведь подрал ему руку. Четыре глубоких пореза сочились кровью, он стонал от боли, но, похоже, жизни его ничто не угрожало. Гуряй и Смелар помогли ему подняться на ноги. Они быстро нашли где-то кусок ткани и перевязали рану.

— Идти сможешь? — спросил у Салима Смелар.

Тот в ответ кивнул.

Сквозь метель к ним вышли Волкон, Послед, Дарён и Орлан.

— Что случилось?! — Волкон пытался перекричать метель.

— Медведь напал! — ответил Смелар. — Салима за руку цапнул!

Волкон быстро осмотрелся, видимо, высматривая зверя, и подошёл к Салиму. О чём-то с ним переговорив, он обернулся и взглянул на Прелепу. Но говорить ей ничего не стал.

Куда больше царевну взволновал взгляд Салима — полный восхищения и благодарности. Она улыбнулась, он кивнул ей. Прелепа поняла, что отныне он перестанет её сторониться.

***

Когда лихалейцы перевалили на другую сторону гор, и дорога пошла вниз, идти стало заметно проще. Снег потихоньку сходил на нет, сменяясь обычной осенней промозглостью. Подземный зверь Ящур пожрал солнце, и все божества и духи собрались на небе, дабы осуждающе взирать на него целую ночь, пока он не выплюнет проглоченное светило обратно. Ветер стих, позволив путникам зажечь лучины.

Волкон еле шевелил ногами, но радовался, что удалось пройти через перевал без жертв, не считая раненой руки Салима. Прелепа выбилась из сил окончательно и остаток пути Дарён нёс её на своей могучей спине. Когда спустились, остановились на ночлег и развели костёр, царевна обработала рану Салима одной из своих мазей. Волкон тихо сидел в сторонке, наблюдая за ними, потом достал трубку, взглянул на неё и нахмурился. Движение вышло у него само собой, он ни на миг не задумался, когда потянулся за куревом. Подумав ещё немного, он сунул трубку обратно за пазуху и прилёг.

Ему вновь снился прежний сон. Ярос с ликом Радимира собирался стегать плетью Прелепу. Но что-то изменилось. Волкон ощущал, как всё его существо охватывает пламя, несущее в себе могучую силу. Он нащупал на поясе верный меч, вытащил его из ножен и бросился на выручку жене. И когда Ярос ударил, князь защитил Прелепу, а плеть намоталась вокруг его клинка.

— Хватит! — уже не испуганно, но грозно воскликнул он. — Довольно!

Огонь, что охватывал его, перекинулся на плеть, а с неё — на самого Яроса. Но тот лишь захохотал в ответ. И смех сей разнёсся по пещере, подобно грохоту всех барабанов мира.

— Огонь — слуга двух господ, — громогласно протрубил бог. — А коего выберешь ты?

Пламя отделилось от Яроса и Волкона, собралось в единый вихрь и вскоре превратилось в сияющую женщину. Князь сразу узнал прекрасноликую Полымь. Она протянула руку и коснулась лика Волкона.

— Принимаешь ли ты мой огонь? — спросила она.

— Принимаю, — ответил он.

Полымь обняла его и прошептала на ухо:

— Тогда иди и защити своё сердце.

До ушей Волкона донёсся отчаянный пронзительный крик Прелепы. Он тут же вынырнул из сна, схватил меч и бросился спасать свою жену.

***

После того, как Прелепа закончила обрабатывать раны Салима, то сразу легла спать. Ноги двигались еле-еле, и она надеялась, что завтра кто-нибудь поможет ей взобраться в седло. Уснула она быстро, несмотря на холод и неудобства.

И так же быстро проснулась. Когда Прелепа разомкнула очи, на улице стояла ночь, но вид на звёзды ей закрывал чей-то тёмный образ. Приглядевшись, она различила черты знакомого лика и поняла, что над ней навис Орлан.

— Что случилось? — спросила она и чуть приподнялась, чтобы окинуть взглядом остальных. Но остальных не увидела.

Огонёк костра мерцал где-то вдалеке среди деревьев. Орлан оттащил её? Зачем?

Не успела Прелепа повторить вопрос, как дружинник навалился на неё всем телом и придавил к земле. Его руки принялись изучать её тело, и она начала дёргаться и отбиваться.

— Не могу я боле терпеть, — произнёс Орлан голосом, полным жара. — Каждый день о тебе одной думаю. Князю ты не нужна совсем, я же вижу.

Он расстегнул пуговицы её свитки, его рука грубо смяла её грудь. Прелепа пыталась бить своими маленькими кулачками, но он просто отводил её руки в стороны и тянулся губами к щекам.

— Давай убежим вместе, — сказал он, дыхнув на неё хмельным смрадом. — Плевать на дружину, плевать на князя. Всё ради тебя сделаю.

— Опомнись! — взмолила Прелепа. — Коли князя предашь, тебя со свету сживут!

— Не сживут, — сказал он и принялся расцеловывать её лик. — Я разбойником заделаюсь. Злата награблю, мы с тобой заживём!

Прелепа закричала изо всех сил в слабой надежде, что сей крик разбудит хоть кого-то из смертельно вымотанных лихалейцев. Орлан тут же зажал ей уста рукой.

— Тихо. Я тебя всё равно возьму. Не добром, так силой.

Он принялся стягивать с неё порты, и как бы сильно она ни сопротивлялась, справиться с могучим юношей не смогла. На ней осталось одно исподнее, брызнули слёзы, и она уже не знала, как ещё ей защититься.

Орлан облизал ладонь, и вскоре Прелепа ощутила, как его мокрые склизкие пальцы прошлись по её самому сокровенному месту между ног. Она истошно замычала сквозь ладонь дружинника. В висках оглушительно стучало от ужаса. Воздуха не хватало.

Прелепа зажмурилась и уже почти потеряла сознание от страха и нехватки воздуха, как услышала резкий режущий звук, и ей на лицо упало несколько тёплых капель. Она распахнула очи и увидела, что из горла Орлана торчит острие меча. Дружинник захрипел, приподнял руки, но тут же опустил их, очи его закатились, и он свалился набок.

Царевна тяжело задышала и отползла в сторону. Привыкшим к темноте взором она различила Волкона, что стоял над трупом Орлана и держал меч, с конца коего на землю капала кровь. Несколько мгновений он смотрел на мёртвого дружинника, а потом обернулся к Прелепе. Он отбросил меч в сторону, метнулся к ней и крепко взял за плечи.

— Ты цела? — спросил Волкон. — Он навредил тебе?

Прелепа судорожно замотала головой, всё ещё пытаясь прийти в себя.

— Ничего, — промолвила она. — Он ничего не успел…

Князь тут же крепко обнял её и принялся гладить по голове.

— Всё позади, — сказал он. — Всё позади.

Страх и ужас отступали, в тёплых объятиях мужа она ощутила себя в безопасности и покое, а потому позволила себе смыть всё слезами. Она заплакала на груди у Волкона, пока он, как умел, окружал её защитой.

— За что?! — вопила Прелепа сквозь слёзы. — Я так измоталась! Проклятое седло, боль, дожди, холод, ночёвки на земле, гнус! Когда уже всё закончится?! Я так больше не могу-у-у-у-у! Почему меня пытаются убить или взять силой?! Что со мной не так?!

— Тише, — шептал он. — Всё с тобой хорошо. Просто боги не щадят никого.

Царевна продолжала плакать, а он лишь сильнее прижимал её к себе. В конце концов, они вернулись в лагерь и уснули, обнявшись друг с другом.

***

Утром Волкон коротко объяснил остальным, что случилось с Орланом. Бывшего брата по оружию закопали в стороне от дороги и двинулись в путь. До Карчина оставалось совсем немного, ещё два дня пути. Прелепе уже не терпелось поскорее очутиться в новом доме, да и все трудности остались позади. Князь стал чаще ей улыбаться, да и в целом выглядел не так хмуро, как раньше. Она теперь ехала подле него и иногда они весело о чём-то болтали.

Днём лихалейцы достигли въезда в ущелье. Здесь дорога разветвлялась — одна вела поверху, другая понизу. Волкон приказал остановиться и задумался.

— Что такое? — спросила Прелепа.

— Опасное место, — ответил князь. — Ангузы засаду могли устроить. Путь поверху безопасней, но длиннее. Придётся делать крюк. В Карчин мы прибудем на полдня позже.

— Тогда давай разведаем, что да как, — ответила Прелепа.

Она повернулась к Фельке, коя ныне всё чаще сидела у неё на плече, и что-то нашептала. Соколиха взмыла в небо и полетела вперёд над ущельем. Волкон, глядя ей вслед, приподнял бровь.

— Неужто подружились всё-таки?

— Она мне жизнь спасла. Так что да. Мы теперь подруги навек.

— И что же, она всё разведает и тебе доложит?

— Обязательно.

— Так ты по-соколиному понимаешь?

Прелепа ничего на сие не ответила, а лишь угрюмо взглянула на мужа. Тот усмехнулся и тоже не стал продолжать разговор. Фелька вскоре обернулась, вновь уселась Прелепе на плечо и трижды прокричала.

— Всё чисто, — сказала Прелепа. — Можем ехать понизу.

Волкон промычал, но не спешил отдавать приказ выдвигаться.

— Ты не веришь мне? — спросила царевна.

— Верю, — неуверенно ответил князь. — Но не хочу рисковать. Мы и так многих потеряли.

— Так доверься уже совсем. До сих пор я не подводила.

Волкон велел идти понизу. Лихалейцы спустились в ущелье, но с опаской глядели наверх и по сторонам, ожидая, что вот-вот и полетят стрелы. Но ничего не произошло. Они минули ущелье и выехали к долине реки Намы, что брала своё начало в горах и текла на восток, извиваясь и танцуя. Остаток дня они шли вдоль её русла и заночевали на берегу.

Прелепа сразу приметила, сколь изменился мир на другой стороне гор. Почти не осталось лиственных деревьев — вокруг, насколько хватало взора, острыми пиками уходили к небу ели, пихты и сосны. По земле стелился густой туман, тропа петляла меж острых скал, уходя то вверх, то вниз. Впрочем, даже так, сия дорога казалась царевне куда лучше, чем Мальбэй.

Заночевали на лесной прогалине. И к вечеру следующего дня наконец-то достигли Карчина.

***

Прелепа и сама не знала, чего ждала от столицы Лихалейского княжества. Дружинники сказывали, что Карчин построили басмуты, но потом его захватили хохоры и владели им сто лет, пока не пришёл Вран. Город стоял на вершине скалы, к нему вела лишь одна дорога. У самых врат разверз пасть глубокий ров, но его пересекал широкий мост. Высокий деревянный частокол опоясывал весь Карчин.

Когда проезжали по мосту, Прелепа заметила, что ров внизу утыкан острыми кольями. Вереи городских врат, точно стражи, украшали лики местных божков. Со стены прокричали о возвращении князя, и тяжёлые створки распахнулись, впуская путников внутрь. Здесь Прелепа увидела множество одноэтажных, теснящихся друг к другу домиков, на наличниках коих были вырезаны разнообразные незнакомые ей узоры. Множество людей в пёстрых и чудных одеждах столпилось вокруг, лики все вперемешку: басмутские, хохорские, ведейские. И все вытаращились на Прелепу, точно на какое-то чудо.

Княжеский дом совсем не походил на царский чертог — одноэтажный, с главным залом, рассчитанным от силы человек на сорок, да тремя опочивальнями. Послед, Дарён, Салим и Смелар попрощались с князем и разъехались в разные стороны — видать, по домам. Остались лишь Гуряй и Рамас.

У дома князя их четверых встретил молодой мужчина без бороды, но с длинными, свисающими усами и кратко стриженными волосами. По левой стороне его лика, от виска до подбородка, шёл старый шрам. Едва Волкон спешился, они с мужчиной обнялись и засмеялись.

— Хвала богам! — воскликнул встречающий. — Ты жив!

— Не только жив, — ответил Волкон. — Ещё и с женой.

Он подозвал Прелепу, коя тоже уже слезла с Рыси и подошла к ним.

— Знакомься, сие царевна Прелепа Радимировна, новая княгиня лихалейская, — сказал Волкон. — А се брат мой, Ратовед. Он же воевода карчинский.

— Я даже не знала, что у мужа есть брат. Очень рада знакомству.

Ратовед смотрел на неё изумлённо и с восхищением.

— Ох, Лохарь, конечно, сказывал мне, что красы она необыкновенной, но ты, госпожа, столь же прекрасна, как сама Полымь.

Прелепа ощутила, как лик её бросило в жар. Она улыбнулась и смущённо опустила взгляд.

— Благодарю, — ответила она, затем, прищурившись, взглянула на Волкона и с лёгкой укоризной добавила: — От мужа-то таких тёплых слов и не дождёшься.

— А муж жену не словами балует, — ответил Волкон и улыбнулся.

Они вошли в дом. Здесь оказалось куда теснее, чем в царском дворце, но при том уютно и тепло. Прелепа поняла, что быстро привыкнет к новому жилищу. После бани и ужина, они с Волконом остались одни в опочивальне.

Царевна присела на ложе в одном сарафане и распустила волосы. При свете свечи она показалась князю ещё красивее прежнего.

— Ну что, княже? — спросила она смущённо. — Сегодня закрепим наш брак?

Волкон посмотрел на неё, сел рядом, но касаться не стал.

— Одно ещё осталось, царевна… Надобно тебе рассказать. О любви моей первой.

— Мне не важно, что было до меня.

Прелепа положила ладонь ему на щеку и потянулась для поцелуя, но князь отстранился.

— Погоди. Сие важно.

Он встал и прошёлся по комнате, погрузившись в думы.

— Слушай. Мне шестнадцать было. Отец ещё Лихалеем правил. А я — юный, горячий княжич, не знавший страха. Влюбился в дочь хенальского боярина. Звали её Весеной. Я к ней подбивался, как мог. Мы с ней и миловались, и целовались. Но в постель к себе меня не допускала. Молвила, что токмо после свадьбы. Ну а я что. Ослеп от желания. Так меня Полымь жгла, что все мысли о Весене были. Послал я сватов к её отцу. А он сказал, что уже сосватал дочь за другого. Тоже за князя, токмо более знатного. За Незамира.

Волкон замолк и обратил взор к Прелепе.

— Весена… — вымолвила она с волнением. — Помню я про неё! Дядина несостоявшаяся жена!

Волкон кивнул.

— Верно. Ты, конечно, мала была, может и не знаешь всего.

— Знаю! Мы ж всей семьёй тогда в Лызьму на пиршество поехали! Дядя Незамир так улыбался, да и невеста казалась счастливой…

— Да, — с горечью выдавил из себя Волкон. — Наверное, она была счастлива. Да токмо я о том не думал совсем. Меня Ярос забрал. Да так сильно тряс, что всякого разумения лишил. Для меня точно сон наступил. Бредовый и страшный. Одну мысль свою помню. Полыхала тогда в разуме моём красным огнём. О том, что никому я Весену не отдам. И я задумал страшное. Убить Незамира. Прямо на свадьбе.

Прелепа испуганно ойкнула и закрыла уста рукой. Да, она уже поняла, что произошло дальше. Ну конечно, коли она была там, то видела…

— Так сие твоя стрела… — сказала царевна.

— Да. Свадьбу ведь у реки справляли, за городом. А я в лесу рядом засел. Целился в Незамира. Его убить хотел. Но когда уже отпустил тетиву, Весена сделала шаг и… Ну, сама знаешь. Я как увидел, что она упала — сразу рванул. Бежал, точно во сне. За мной по следу гнались. Я петлял, шёл чрез реки и болота. Не спал, пока погоня не отстала. До Хеналя как-то добрался. Коня купил. А как вернулся домой, схватил лихорадку. Провалялся в бреду несколько дней. А после… Стал ждать, когда Незамир за мной придёт. Ждал его расплаты. Но он так и не явился.

Прелепа вскочила с места.

— Прости, князь… Воздухом подышать хочу.

Она быстро накинула на себя свитку и выбежала на крыльцо. Волкон не стал её догонять. Токмо вздохнул вослед. Ежели она так на убийство ружан взъелась, то после сей истории наверняка его возненавидит. Он стал думать, где ему переночевать. Спать с ним в одной комнате Прелепе вряд ли захочется. Эх, хорошо бы матёрки перед сном покурить.

Волкон постоял немного и уже собирался уйти, но в дверях столкнулся с вернувшейся царевной. Она смотрела на него без гнева, а с сочувствием.

— Теперича я понимаю, — сказала она. — Понимаю, почему на самом деле ты лук боле никогда в руки не возьмёшь.

Горло Волкона вдруг точно сдавила невидимая рука. Он с трудом сглотнул.

— Дядя наверняка знал, что ты Весену убил. Думаю, он понял. Но не стал мстить, потому что на деле сам её никогда особо не любил. Сердце его всецело другой принадлежит — той, до кого он дотянуться не в силах. Но дабы не прослыть немощным, решил жениться. А ты… ты его освободил. Причину дал всем говорить, как он скорбит и не может боле на других женщин смотреть. В душе он тебе благодарен. А что до наказания… Так ты сам себя наказывал. Долгие годы, день за днём. Ярос разжёг в душе у тебя свой огонь, ты решил обратить его против врага, и в итоге обгорел сам. И раны сии ещё не зажили. И, возможно, никогда не заживут. Но я постараюсь помочь тебе. Каждый человек может оступиться. Каждый может совершить ошибку. Ты за свою понёс наказание, и, возможно, пронесёшь его до конца жизни. Но всё можно искупить.

Волкон молчал. Да и зачем что-то говорить, коли Прелепа уже всё выразила за него? Каждое её слово ощущалось точно прикосновение тепла к затвердевшему льду души. Точно там, где ещё мгновение назад всё гнило и хирело, вдруг вновь зажглась искра жизни. Князь впервые встретил человека, столь глубоко заглянувшего в самую его суть. Слёз он сдержать не смог — чистый свет слов жены сорвал грязную, порочную коросту, коей всё внутри поросло.

Она вновь протянула руку и коснулась его щеки, но ему казалось, что её нежные пальцы дотронулись до самого сердца.

— Я твоя жена. Я свою судьбу с твоей связала. И душу тоже.

Никогда он не слышал таких слов от Весены, да и не мог услышать. Он давно перестал лелеять надежду на счастье, а оно нежданно-негаданно пришло к нему само.

Волкон взглянул на царевну, обхватил её за талию, притянул к себе, а потом прильнул к устам. Свитка упала с её плеч на пол, а следом за ней княжеская рубаха, порты, её сарафан. Обоих объял жар Полыми, они упали на ложе и жадно сцепились друг с другом.

Сей ночью боги окончательно утвердили брак князя Волкона и царевны Прелепы.

III

Лёд треснул, и после долгой тёмной зимы мир вновь пришёл в движение. Сходили снега и сугробы, вновь раздавалось пение ручьёв, птицы потихоньку возвращались в родные края. Нарта просыпалась.

Ещё когда выпал первый снег, княгиня Прелепа понесла ребёнка. В Карчине быстро заговорили, что скоро у князя появится наследник. Волкон старался умерить пыл своих людей, мол, ребёнку ещё родиться должно, а там непонятно, мальчик се будет или девочка. Прелепа переживала холода лёжа на печи, прядя, да вышивая. Никуда она почти не ходила, а потому слегка раздобрела.

Новую княгиню карчинцы приняли тепло. В особенности за то, с каким молчаливым вниманием вслушивалась она в их проблемы и заботы, а опосля, хорошенько подумав, давала мудрый совет. А ежели с тяжбой к ней шли, так судила по справедливости, так что даже обделённая сторона возразить ничего не могла. Оттого благодарные горожане ей всё время гостинцы приносили, пирожки в основном, вот она на них и отъелась за зиму.

Прелепе нравился новый дом. Здесь у неё в услужении бегали две служанки из вятников, так она их особо не гоняла. Покрикивала токмо иногда от переизбытка чувств, но ей за беременность всё прощали. Третья, кого к Прелепе приставили, стала местная бабка-повитуха из басмутов. Ух и натерпелась от неё княгиня! Одни запреты слышала, да указания, что есть, сколько спать, да чем заниматься.

— Громче с тобой боги нынче грят, — спокойно убеждала она Прелепу, когда та перешла на брань за то, что ей запретили зимой прогуляться до речки. — Знаю, сложнее гласы их сносить. Дитя твоё само пока не слышит ничё, так те за него приходится. Посему и тяготы все на тваи плечи ложасся.

— Я здесь, как в клетке! — не унималась княгиня. — Шагу лишнего ступить не дают!

— А те за стенами и неча делать. Тут те не Велирад. В наших лесах на каждом шагу то звери дикие, то разбойники, то ишо кака невидаль. В том месяце вона, дочка пекаря гулять пошла, так на скалах подвернуласся и ногу сломала. До вечера на холоде лежала, пока охотники не нашли. Благо, выжила хоть.

— Знаю! — вновь крикнула Прелепа, понимая правоту повитухи.

А когда проснулась Нарта, и мир вновь задышал и запáх, ей тем паче невмоготу было сидеть в четырёх стенах. Но ходилось тяжко — болела спина, болели ноги, тянуло выросший живот. Её тошнило, мучали головокружения и перепады настроения, а волосы на руках стали гуще и чернее, почти как у мужчин. Жить стало невыносимо, и не раз княгиня задумывалась о жертве, какую приносит каждая женщина ради того, чтобы привести в сей мир новую жизнь.

Впрочем, как токмо пришло тепло и растаял снег, ей разрешили гулять по городу в сопровождении служанок, повитухи и парочки дружинников, каждый раз разных. Боле всего сдружилась она со стариком Последом и неожиданно для себя самой с басмутом Салимом. Тот нынче всё выжидал миг, когда сможет вернуть Прелепе должок за спасённую жизнь. Но сама она надеялась лишь, что её минует всякая опасность.

***

В середине лета прибыл из Велирада гонец с повелением от царицы Потёмы князю Волкону явиться на ежегодный Совет Князей. Тот сразу же повелел дружине собираться в путь. Последа и Салима решил оставить в городе — приглядывать за женой.

За день до отъезда он, по обыкновению, пошёл к местному кассяну, узнать свою судьбу. В прошлом году, когда Волкон покидал город, тот нагадал, что князь вернётся «с тем, что не собирался брать». Поскольку приехал обратно он с женой и целым сундуком приданого, то счёл предсказание сбывшимся, а посему вера в силу кассяна лишь возросла. Ведейских волхвов тут уж давно не видывали. Вран капище Диярово возвёл, там ещё при сыне его Всеведе обряды служили, потом желающих поклоняться чуждому для лихалейцев богу поубавилось, а новые цари на том не настаивали. Вот и стояло то капище теперь заброшенным, а истукан почернел от времени, да мхом порос.

Жил кассян в лесной хижине недалеко от города. Ничего не боялся — знал, что лихалейцы, даже ангузы, его не тронут. Да и со зверями дикими на одном языке говорить умел. Сколько ему лет никто доподлинно не знал. Одни говорили, что вряд ли больше сорока, а другие клялись, что ещё деды их в молодости к нему ходили, и уже тогда он был зрел.

Волкон покинул город днём, один, прошёл по знакомой тропе в чащу, где скрипели корой величественные древние сосны. Миновав небольшой ручей, он повернул у валуна-указателя и пошёл наверх по пологому склону горы. Там, наверху, недалеко от края скалистого обрыва, и стояла хижина кассяна. Волкон подошёл к двери, постучался, представился и, получив разрешение с той стороны, зашёл внутрь.

В нос ему сразу ударил резкий хвойный запах. В небольшой печке справа стояла кастрюлька, в коей что-то варилось на слабом огне. Под потолком висели пучки трав. Среди них увидел Волкон и матёрку, но сразу же отвёл от неё взгляд. С тех пор, как они с Прелепой закрепили брак, он ни разу не курил зелье и ему не хотелось просто так к нему возвращаться.

Сам кассян сидел за столом и ел кедровые орехи. Он начисто брил голову и бороду, лицо его было скорее сухим, нежели старым, да и всего его точно из тонких палок связали. В ушах у него болтались серьги из кости, на плечи накинута волчья шкура. А окромя них на нём были токмо старые портки из холстины, да ожерелье из клыков хищников. На стене неподалёку висел бубен и его обрядовый наряд. Вот на том столько всякого взгляд дразнило, что Волкон никогда не мог выцепить хоть одну мелочь сего пёстрого одеяния. Какие-то обереги, костяшки, веточки, листики… Ну его. Князь вновь глянул на кассяна.

— Здрав буде, Чулим. Я к тебе за советом. Как обычно. Вчера грамоту прислали. Потёма явиться велела.

— А-а-а-а-а, — скрипуче протянул кассян. — Вижу, вижу. Ну, садись, князь. Что увижу — расскажу.

Волкон принял приглашение и присел на стул рядом с Чулимом. Тот, напротив, встал, взял с полочки свою трубку, набил её заранее заготовленной матёркой из глиняной баночки, подошёл к печке, достал оттуда какую-то горящую веточку и закурил. Волкон сразу же почуял знакомый запах и еле сдержал порыв попросить тоже.

— Давненько ты ко мне за матёркой не приходил, — сказал кассян, затянувшись пару раз. — Неужто бросил?

— Да.

— Верно, верно. Ты скоро отцом станешь, неча тебе с духами гулять. Их оставь кассянам.

Чулим затянулся в третий раз.

— Жена твоя желание отбила?

— Она.

— Сила в ней есть. — Кассян задумался и сам себе кивнул. — Да токмо она ей не рада, кажись. Поговорить бы нам.

— Я приведу её после родов.

— Э, что мне после родов. — Кассян вскинул руки. — Сейчас надо. Времени мало.

— До чего?

Чулим махнул.

— Тебя не касается. Ты ж о поездке спрашивать пришёл?

Кассян повернул голову и стал смотреть в огонь печи. Он стоял так, неподвижно, наблюдая за танцующим пламенем, довольно долго. Лишь взгляд его менялся, точно он там видел что-то волнующее и увлекательное.

— Грядёт новый бог, — наконец сказал кассян, и слова сии прозвучали для Волкона, аки раскат грома. — Могучий бог. Каких мир ещё не видывал. По всем землям пройдётся.

— Да и пускай, — Волкон отмахнулся. — Мне без разницы, какой бог правит. Один или другой. Кто придёт — тому и поклонюсь.

Чулим улыбнулся, ощерившись, и сия улыбка показалась князю зловещей.

— Жену твою оберегает Дияр. Даже сюда он дотягивает руки и хранит её от бед. Как бы близко ни подходила она к краю смерти, но за него не перешагнёт, ибо он следит за ней. И такого защитника ты хочешь променять неизвестно на кого?

— А новый бог своих людей не бережёт?

— Зачем ему? Все они — его рабы. Для него нет разницы, жив ты или мёртв. Его волю не уразуметь ни одному смертному. Молись ему, ежели хочешь, но молитвы не помогут. Коли он начертал тебе смерть, так никак её не избежишь. И никакие другие боги на твою защиту не встанут. Потому что не будет других богов. Он всех свергнет и станет править единолично. И сам вершить судьбы всех живых существ.

Волкон ощутил пробежавший по телу холодок. Ему вдруг стало невыносимо жутко от мысли оказаться в рабстве у всемогущего бога-угнетателя.

— И как же его остановить?

— Остановить? — Чулим усмехнулся. — Его никак не остановить. Человек не может убить бога. Десять человек не могут убить бога. Сотня человек не могут убить бога. Потому что каждый человек носит бога с собой. Пока жив человек — жив и бог.

Кассян вернулся к столу и сел напротив Волкона. Он взял того за руку и глянул в очи.

— Вот тебе моё предсказание. Ты столкнёшься с человеком, что носит бога, и проиграешь ему.

— Я погибну?

Чулим пожал плечами.

— От тебя зависит, — сказал он. — Ты проиграешь, потому что один. Ты никому не поклоняешься, а посему никто на твою защиту не встанет.

— И какому богу мне поклоняться?

— А ты как думаешь?

Кассян загадочно улыбнулся и отпустил руку Волкона.

— Не на все вопросы можно ответить, князь. Иноземные боги мне чужды, я не знаю, кто из них избрал бы тебя. Спроси лучше у кого из волхвов ваших.

— Благодарю за совет, Чулим.

Волкон встал, подошёл к двери хижины и напоследок ещё раз взглянул на кассяна.

— Да будут духи вечно улыбаться тебе, — сказал он.

— И тебе, князь, — отозвался Чулим.

Волкон покинул хижину и побрёл обратно в город, по пути обдумывая слова кассяна.

***

На рассвете следующего дня во дворе княжеского дома началась суета. Конюхи запрягали лошадей, челядь сновала туда-сюда, помогая собраться в дорогу, а родные и близкие провожали дружинников и князя. Снарядились быстро, многого с собой не брали. На Мальбэе нынче было тепло, даже пешком идти не придётся, а потому едой запаслись токмо до Хеналя, а там уж решили закупиться на месте.

Когда Волкон уже оседлал коня, он с печалью взглянул на Прелепу.

— Жаль мне тебя покидать. Не увижу рождения первенца.

— Ничего. Зато, когда вернёшься, он уже будет ждать тебя. Или она.

Волкон усмехнулся.

— Коли сын родится, Яросветом нареки. А ежели дочь, то Лисаной.

— Хорошо, муж мой. — Прелепа улыбнулась в ответ. — Сделаю, как ты сказал.

Волкон поехал вперёд, а двадцать дружинников двинулись за ним. Прелепа сколько могла провожала их взглядом, а токмо скрылись за одним из домов, посмотрела на небо и узрела, что с запада на них идёт гроза. Её легонько кольнуло беспокойство, и она тут же поспешила вернуться в опочивальню. Прелепа плотно закрыла ставни, зажгла свечи, села за прялку и принялась прясть. Работа слегка успокоила её.

Вскоре к ней пришли служанки, подмели, принесли свежей воды и рассказали городские сплетни. Покончив с пряжей, Прелепа изъявила желание прогуляться. Служанки сразу позвали Салима с Последом, и они всем скопом пошли к торговым рядам. Людей здесь бродило мало, но дружинники всё равно внимательно смотрели по сторонам. Ну, по крайней мере, Послед, ибо Салим куда охотнее ворковал и заигрывал с одной из служанок, чьё резкое пронзительное хихиканье от сальных шуточек быстро разъярило княгиню, и она, ничего в итоге не купив, повелела возвращаться домой.

Весь день она не находила себе места. К вечеру туча, наконец, дошла до города. Начался ливень с сильной грозой. В главный зал княжеского дома набилось человек пятьдесят оставшихся в городе дружинников. Прелепе ничего не оставалось, кроме как повелеть всех накормить и напоить, а опосля шум их пьяного веселья вызвал у неё головную боль. Сама она, как только поела, сразу удалилась в опочивальню, оставив дружину на Ратоведа.

Ночью княгиня спала плохо, постоянно просыпалась и долго не могла уснуть. Дважды даже вставала с ложа и шла до отхожего места. В темноте. Одна.

Утром бабка-повитуха приметила её сонный и встревоженный вид.

— Что такое, княгиня? — спросила она. — Думы какие тяжёлые одолевают? О князе небось печёшься?

— Конечно, пекусь, бабушка, — ответила Прелепа. — Предчувствие у меня дурное. Точно плохое что-то должно случиться.

— Ты лучше про такие вещички не говори никому. — Бабка нахмурилась. — А то ежели по городу все прознають, шо ты и впрямь ведьма, так не любить тебя примутся, а бояться. А до царицы дойдёт, так тебя в волховство отправят. Посему токмо со мной таким делись. Тогда тайна у нас общая будет.

Прелепа удивлённо посмотрела на бабку. Та широко улыбнулась.

— Так ты что же… — еле вымолвила княгиня.

— Куда мне! Я так. Кой-чё знаю, конеш, да токмо по-маленьку совсем.

— И с чего же мне начать?

— А ты начни сама богу служить. Так, он, глядишь, смилостивисся и беда вас с князем минет.

— И какому богу мне служить?

— Ой, не мя спрашивай. Тебе надо к кассяну местному идти. Он о сих делах ведает.

Но Прелепа не пошла к кассяну ни назавтра, ни послезавтра. Три дня над городом стояла хмарь и лил дождь. На четвёртый тучи, наконец, разошлись, вновь открыв миру солнце. Но княгине стало худо от резко вспыхнувшей жары, и она целый день безвольно провалялась на ложе.

На пятый день она вроде оклемалась и изъявила желание добраться всё-таки до избушки кассяна. Сопровождать её вызвался Салим. Он заверил, что внутрь с ней не зайдёт, ибо всё, что княгине скажут — лишь для неё одной.

Дорога оказалась непростой, и беременной Прелепе приходилось часто останавливаться, дабы передохнуть. Благо на пути хватало мест, где можно просто присесть и перевести дух. Салим всё понимал и никого никуда не торопил. Когда впереди появилась хижина кассяна, дружинник остановился в нескольких шагах от неё, сказав, что подождёт здесь.

Прелепа подошла к двери и постучалась.

— Заходи, — услышала она с той стороны скрипучий голос.

Княгиня открыла дверь и просочилась внутрь. Тут было чуть просторнее, чем в землянке у жрецов Марны, но точно так же пахло травами. Кассян стоял посреди избы в одних штанах — тощий настолько, что сквозь тонкую сухую кожу отчётливо проступали рёбра. Совсем не похож на здоровяка Медведя. В руках он держал дымящуюся трубку, набитую, судя по запаху, матёркой.

— А-а-а-а, — протянул он с улыбкой. — Ты ведь княгиня Прелепа? Наслышан.

— Да. Мне посоветовали к тебе зайти.

— Люди у нас всегда рады добрый совет дать. Присаживайся.

Прелепа села, а кассян затянулся трубкой и посмотрел на неё сквозь дымок, вышедший из его ноздрей.

— Что узнать хочешь? — спросил он.

— Моя повитуха сказала… сказала, я богу служить должна. А какому — не знаю. Вот пришла совета у тебя спросить.

Кассян усмехнулся.

— И только-то?

Он покачал головой и уселся напротив Прелепы.

— Столько раз ты помереть могла, и каждый раз спасаешься. Есть бог, что тебя бережёт. Даже здесь, на чужой для него земле, он силён.

— И кто же?

— Дияр, княгиня. А кто же ещё?

Прелепа опустила взгляд.

— Вот как, — сказала она тихо. — Значит, мне судьбою написано дияровой жрицей стать?

— А тебя сие пугает, княгиня?

— Жить вдали от других людей, всю себя, всю свою жизнь посвятить служению… Да, пугает.

— Страшно токмо, когда не знаешь. А когда знаешь — уже не страшно. От людей столько шума. Они всегда говорят, говорят, говорят. А вот заткнулись бы хоть ненадолго, может тоже услышали бы глас бога.

Кассян вновь затянулся. Дым от его трубки перестал идти.

— Не могу я мужа бросить, — сказала Прелепа. — И княжество. Да и ребёнок у нас скоро родится. Как я в жрицы пойду?

— Дияр, говорят, бог царей. В жрицы, может, и не нужно. Ты боишься за положение своё, да? Думаешь, княгиней быть лучше, чем сукусой? Но не я к твоему князю за советом хожу, а он ко мне. Вот и ты тоже пришла.

— Так у меня выбор есть?

— У всех есть выбор. Но тебя боги щедро одарили. И им не нравится, когда их подарки отвергают. Уважай своего бога. И советницу свою почаще слушай.

— Советницу?

Кассян многозначительно улыбнулся и подмигнул. По телу Прелепы пробежали мурашки — откуда он знает?

— Всё ясно. Я капище Диярово, кое Вран ещё тут возвёл, возрожу. Никто не захочет, так сама туда приходить стану и жертвы ему приносить.

— Как знаешь. Токмо я бы не спешил. Из города тебе не скоро ещё выйти доведётся.

— Почему?

Кассян подался чуть вперёд и шёпотом произнёс:

— Скоро к вам придут ангузы. Их вождь, кайн Ермал, собрал большое войско, тридцать сотен голов. Вы ему уступаете. Придётся думать, как защититься.

Прелепа напряглась, внутри у неё всё похолодело от ужаса. Она вскочила с места и уже собиралась рвануть к выходу, но кассян её остановил, схватив за рукав.

— Постой. Когда вернёшься, воеводе вашему уже обо всём доложат. Сразу скажу — запереться не выйдет. Так ему и передай.

Прелепа покинула хижину, сообщила Салиму, что им нужно как можно скорее воротиться в город, и, не дожидаясь, пошла вперёд.

Она и вправду застала в Карчине большую суету. Дружинники сновали туда-сюда, что-то друг другу кричали, таскали брёвна, доски, воду. Как только они с Салимом зашли за ворота, наружу выбежало несколько человек и принялись поливать мост маслом. Недалеко от ворот на коне сидел Ратовед, раздающий указания. Заметив княгиню, он подстегнул скакуна, и тот переместил его поближе к Прелепе.

— На нас ангуз идёт, — сообщил он. — Карчин в окружение возьмут.

— Да, я знаю, — сказала Прелепа. — Ты уверен, что на прорыв не пойдут?

Ратовед засмеялся.

— Ты не боись, княгиня. Мы мост сожжём. А по ту сторону нас защищают отвесные скалы. Им в город никак не войти. Разве что свой мост построят, но на сие время уйдёт, да и не сильно им поможет. Надо будет ещё через врата пробиться. А ты попробуй пробейся, когда тебя сверху с луков обстреливают, да кипяток на голову льют!

Прелепа ощутила, как у неё кружится голова.

— Я у кассяна вашего была. Он просил передать, что запереться не выйдет.

— У Чулима что ли? — Ратовед усмехнулся. — Волхв он знатный, да токмо что он в ратном деле понимает? Ты думаешь, нам впервой с ангузами воевать? Всякий раз одно и то же, токмо числом растут.

— У них три тысячи человек. А сколько у нас?

Ратовед призадумался, замолчал ненадолго, прикидывая и так, и эдак, сколько людей он сможет поставить против врага.

— Ну, ежели ополчение из горожан ещё наберу, так, думаю, не уступим ему. Токмо брать города всегда сложнее, чем защищать их. Посему не переживай. Еды у нас запасено с достатком, продержимся до возвращения князя. Я гонца послал. Коли свезёт, так к нам воевода хенальский с подмогой придёт, а нет — князя дождёмся. Он-то точно рать приведёт.

— И сколько ждать?

— Месяц, мож с седмицей ещё. В худшем случае.

Говорил воевода уверенно, но Прелепу всё равно не отпускала тревога. Сама она мало что понимала в том, как руководить воинами, и посему целиком доверяла Ратоведу. Но всё ли он предусмотрел? Точно ли он знает, что делает? Ей отчего-то казалось, что он упустил из виду какую-то мелочь. И сия мелочь станет роковой.

— Нам обязательно сжигать мост? — спросила она на всякий случай.

— Коли не хотим, чтоб враг прошёл, то да. Ангузы к вечеру явятся. Дождёмся, когда люди с близлежащих посёлков стекутся, заколотим врата. А токмо ангузы на мосту сгрудятся, так подожжём его. Ермал сразу много воинов потеряет.

Прелепа боле не нашлась, что сказать. Она поблагодарила Ратоведа за всё, и пошла к княжескому дому. Салим проводил её и отправился к воеводе помогать с подготовкой к предстоящему окружению. А сама княгиня села на стул в своей опочивальне и едва сдержала слёзы.

Мирным дням пришёл конец. И как невовремя — когда уехал князь, и когда она вот-вот должна родить первенца!

***

Когда съехавшиеся на Совет князья вошли в главный зал царских хором Велирада, челядь уже поставила посередь большой стол, а остальные сдвинула к стене. Всех лишних людей выгнали вон — остался лишь воевода Сияр, вставший у изголовья небольшого стула, на коем в ожидании остальных уже восседал во главе царевич Белай. Место рядом с ним оставалось пустым — оно предназначалось для царицы. Двери со стороны улицы охраняли два велирадских дружинника. В углу сидел рыжий юноша-писарь, у коего ещё и борода не росла, а щёки укутывал лёгкий пушок. Зашумели отодвигаемые стулья — князья рассаживались.

По левую руку друг за дружкой от главы стола уселись Агней, Люборад, Печор и Славур. По правую — Незамир, Горавид, Буйнар, Летор и Волкон. Воцарилась тишина.

Вскоре дверь, ведущая вглубь чертогов, распахнулась и оттуда вышла царица Потёма. Сегодня она надела тёмно-синее платье, а главу венчал того же цвета роскошный кокошник. Лик её был таким кислым, что у любого взглянувшего челюсть сводило. Она прошла к своему стулу и просто плюхнулась в него без всякого намёка на величественность. Потом ещё съехала по спинке вниз и прикрыла очи рукой.

— Я вчера перебрала с вином, — сообщила она. — А как увидела ваши рожи, так подурнело ещё сильнее.

— Я потому не держу в опочивальне зеркал, — ответил Печор и рассмеялся.

Остальные тоже не удержались от смеха. А когда веселье стихло, Потёма села на стуле прямо и посмотрела на князей.

— Посмеялись и довольно. — Царица жестом подозвала писаря, тот вручил ей несколько берестяных грамот и вернулся на своё место. — Начнём. Перво-наперво, Агней, хочу обсудить твою десятину. Ты всегда платил меньше прочих князей, но в нынешнем году она просто смешна. Что случилось?

На лике князя Агнея заиграли желваки.

— Я говорил Радимиру и тебе скажу, царица. — Последнее слово он произнёс почти сквозь зубы. — У нас в Остромке нет ни злата, ни камней. Мы токмо охотой, да рыбалкой живём. А сего добра и у прочих княжеств хватает. Всё, что мы можем — продавать пушнину раманийцам, сколлам и чадинцам. А с учётом, что тем же самым занимается Велирад, Порожск, Косань, Албарск и Чернореченск, доход у нас низкий.

— И? — Потёма выгнула бровь. — Думаешь, сие оправдание? Ты же князь. Придумай, как сделать свой град процветающим. Лызьма тоже была сущей дырой до прихода Незамира, а нынче его десятина — самая большая.

От внимания царицы не ускользнуло, как Агней сжал под столом кулаки. Она била по его гордыне точными ударами, отчего он вскипал и ещё сильнее ненавидел её. Да уж, отчитала его при всех, точно малое дитя. Князь так раскраснелся, что казалось ещё немного и голова его лопнет.

— Разреши походы на западные народы, царица, — выговорил Агней с нажимом. — Тогда и деньги быстро сыщутся.

— Недостаточно мы могучи с западными странами воевать. Нам на восток двигаться лучше. А се Волкона с Летором дело. Коли им помощь потребуется, так я тебя позову. А пока думай, Агней.

— Хорошо. Что-нибудь придумаю.

— Славно. — Потёма улыбнулась откровенно наигранно. — Теперь к более важным делам.

Она взяла другую грамоту и внимательно посмотрела на неё.

— Печор, — обратилась царица к албарскому князю, — ты сказывал о каких-то донесениях с юга. Прошу, поделись со всеми.

— Раманийские торговцы, что приезжали к нам в город в начале лета, сообщили, что несколько их лодок подверглись нападению гунжаров ниже по течению Остани. Царь Базилиас отправил войско, чтобы разобраться, но… их разбили.

— Да, я тоже слышал, — кивнул Люборад. — Говорят, у гунжаров новый вождь. Он собрал под собой все прежде разрозненные племена.

— Всё так, — согласился Печор. — И мне сие не нравится. Коли даже раманийцев разбили, что станется с нами, когда они пойдут на Ведею? А они точно пойдут. Гунжары давно пускают слюни на нашу землю.

— Мы сможем договориться с раманийцами о совместном походе на гунжаров? — спросила Потёма.

Князья переглянулись.

— Боюсь, не выйдет, — сказал Печор.

— Почему же?

— Они токмо единоверцам доверяют. Мы уже когда-то предлагали вместе разобраться с южанами, так они посмеялись. Думали, мы к ним в наёмники набиваемся и злата хотим. Они на нас смотрят, как на смердов каких-то.

— Предлагаю взять какой-нибудь их город, — сказал Агней. — И в обмен на возврат потребовать уважения и дружбы.

— Чудесное предложение, как всегда. — Потёма не скрыла насмешки. — Токмо напомню, что мы не воевали с раманийцами с тех пор, как царь Всевед заключил с ними мирное соглашение. И благодаря сему они пускают наших купцов в свои города, торгуют, а ещё охотно платят за наши услуги в ратном деле. Да, смотрят они на нас сверху, но хотя бы не пытаются воевать. А ежели обидим их, так от нас отвернутся, и торговле придёт конец. Возможно, они ответят нам собственным походом. Скажи, Агней, здорово ли нам будет воевать и против гунжаров, и против раманийцев? Всегда удивляюсь, что за боги нашёптывают тебе такие мысли?

Агней сжал челюсть, но промолчал.

— Так в чём проблема? — вдруг подал голос Незамир. — Давайте примем их веру.

Все взоры обратились к нему. Но Незамир под натиском чужих очей не выказал никакого неудобства, даже напротив, выглядел уверенно и расслабленно, закинув одну руку за спинку стула.

— Отречься от богов? — Князь Славур едва не выплюнул сии слова. — Да как вообще можно о таком думать?

Незамир устало вздохнул.

— Пора признать очевидное. Несмотря на Закон Врана, мы всё ещё выглядим, как дикари, живущие по велению чувств. У нас нет ни выдающейся музыки, ни знаменитых поэтов, ни философов, ни науки, ни веры, что объединяла бы весь народ. Да и как всему этому появиться, если мы постоянно воюем? То гунжары, то паспиты. То мы на них, то они на нас. А что поделать? Нам нужно как-то пережить зиму. У раманийцев таких проблем нет. В их империи всегда тепло. Они могут уделить время философии, изобретательству или прочим полезным вещам. Их земля плодовита, урожаи обильны, а города огромны. Так почему бы не укрепить союз с ними? Почему не воспользоваться тем, что они нам предлагают? Как воины мы сильнее, но как государство — они крепче. Так не станем ли и мы крепче с такой верой? На западе уже многие страны приняли их агвианство. Короли Туатана и Бестани пару сотен лет служат пепельному богу.

— Боги — не просто слова, Незамир, — сказал порожский князь Горавид. — Они реальны. Мы каждый день видим их деяния, и не принимать сего значит не принимать саму жизнь.

Волкон слушал и молчал. Он вспомнил слова кассяна о том, что грядёт новый бог. Неужто тот имел ввиду бога раманийцев? Волкон мало что знал о нём.

— Ты и впрямь считаешь, что ежели примем раманийского бога, так они нам выдадут свои тайны? — спросила Потёма.

— Их тайны и не тайны вовсе. — Незамир небрежно махнул рукой. — Я изучил их философию и науку, и мог бы обучить кого-то другого. Только у многих ли есть такое желание? У нас учёные не в почёте. Только воины. Но вот взять тебя, царица. Ты поклоняешься Дияру, как и всякий Вранович. Даже Печор и Славур чтут его больше других богов. Агней и Люборад в свою очередь посещают только Яросово капище, и лишь ему приносят жертвы. Простолюдины чтут Покора. В то же время раманийский бог принимает всех, как своих детей, и все принимают его. Понимаешь, царица? Нет необходимости разным людям кланяться разным богам, потому что раманийцы считают, что есть лишь их Господь, и больше никого. Он в ответе за всё.

Князь Летор усмехнулся.

— Экая нелепица! — сказал он весело. — И что, прям всюду успевает? Сколько ж дел у него тогда!

Остальные князья тоже посмеялись. Лишь Потёма не выглядела весёлой. Она невидяще смотрела пред собой и призадумалась.

— Он же бог, Летор, — ответил Незамир, ничуть не смутившись замечанием хенальского князя. — Он может быть везде и сразу. Ты же не удивишься тому, что Полымь сразу подожжёт сердца многих людей.

Летор сразу сдулся и ничего не ответил, а Незамир, довольный маленькой победой, улыбался.

Потёма вышла из своей задумчивости и жестом поманила к себе Сияра. Тот наклонился, и царица что-то нашептала ему на ухо. Воевода кивнул, вышел на улицу к дружинникам, дал им указания, после чего вернулся на место.

— Есть тот, кто даст нам разъяснения, — сказала Потёма. — Раз уж встал такой вопрос, посмотрим, что он скажет.

Прошло немного времени, и двое дружинников привели пред очи к царице и князьям какого-то оборванца. На сём худом лысеющем старике болталась лишь грязная, с пятнами крови, белая рубаха, да рваные портки. Одно око у него обратилось в сливу, редкие зубы торчали изломанным забором. Лик являл собой смесь жёлтых и синих пятен. Скорее всего его приволокли из темницы, где основательно избили. Дружинники вели его под локти, а ноги узника почти волочились по полу. Они остановились в нескольких шагах от стола.

— Пади ниц пред царицей, погань! — крикнул один из дружинников и пнул оборванца в изгиб колена. Тот не удержал равновесия и упал.

Князья взирали на всю картину без особого внимания. Сама же Потёма рассматривала внезапного гостя с любопытством.

— Говоришь ли ты на нашем языке, раманиец? — спросила царица.

— Да, — хрипло ответил узник, садясь на колени.

— Как ты его выучил?

— Много путешествовал.

— Правда ли, что мне доложили о тебе? Ты осквернил капище богини Нарты? Помочился на кумира?

— Правда. Да, я помочился на поганого языческого кумира.

Князь Печор вскочил со стула и с гневом уставил на узника палец.

— Выродок! Как посмел ты совершить подобное?!

— Успокойся, Печор, — спокойно произнесла Потёма. — Сядь. За свои деяния он ответит. Ныне он тут не для того.

Печор что-то гневно пробубнил себе под нос, но сел.

— Почему ты так поступил? — спросила Потёма узника. — Может, ты не мог сдерживаться и счёл сие место удобным, не зная о его священности для нас?

— Нет. — Тот усмехнулся. — Я знал, что вы чтите сие капище. И специально осквернил его, ибо те, кого вы называете богами, суть демоны, злые духи, что морочат вам головы. Есть лишь один Бог.

Волкон замер. Он поразился смелости избитого и измождённого узника. Потёма дала ему возможность оправдать себя, а он отринул её с оскорбительной лёгкостью.

— За такое тебя нужно казнить! — воскликнул Агней.

— Я не стану первым, кто погибнет за истинную веру. После смерти меня ожидает Рай. А вас, язычники?

— Что такое Рай? — спросила Потёма.

— Прекрасное место, куда попадают праведники после смерти. Те, кто чтут Бога и идут его путём.

— И в чём же заключается путь твоего Бога?

— В его заповедях. Не убий, не укради, не прелюбодействуй, не говори лжи.

Печор, Люборад и Агней рассмеялись. Волкон позволил себе лишь улыбнуться и покачать головой. Летор, Горавид и Буйнар сидели с каменными ликами, Славур окунулся в тучу, а вот Потёма и Незамир, казалось, внимательно слушали узника.

— Что за дураки так живут? — всё ещё смеясь спросил Люборад. — Ишь чё придумали! А ежели враг на меня с мечом идёт, так что мне, бежать от него?

— Наш Спаситель, Сын Божий Асий Агвиан говорил так: «Ежели кто задумал пойти на тебя с мечом, так встань храбро супротив него и прими удар. Ибо ты после смерти попадёшь в Царствие Небесное, а он страшным грехом запятнает душу свою».

Люборад фыркнул.

— Что-то раманийцы не шибко стремятся помирать под вражьими мечами, — заметил он. — Что ж, значит, вы сами своего Бога не чтите?

— Не все из нас идут праведным путём. — Узник закашлялся и договорил хриплым голосом. — То их выбор. Кто я, чтобы судить? И всё ж, мы единоверцы.

— Дайте ему воды, — велела Потёма дружинникам.

Один из них отошёл к бадье с водой, зачерпнул стоявшей рядом кружкой и принёс узнику. Тот стал пить с жадностью, из-за коей по его бороде потекли маленькие ручейки, проливающиеся на рубаху. Напившись, узник облегчённо выдохнул и вытер рот рукавом.

— Благодарю тебя, Господи, — сказал он.

— Благодари царицу, — возразил Горавид. — А не своего Господа.

— Все мы лишь орудия в Его руках.

— Выходит, что и пытает тебя тоже твой Бог, — заметил Горавид.

— Не пытает, а испытывает. Проверяет прочность моей веры. И я не сломаюсь. Наш Спаситель сгорел на костре за всех нас и наши грехи, и мы должны уподобиться ему и смиренно принять неизбежное.

— Так рассуждают рабы, — презрительно бросил Агней.

— Верно. Я раб Божий. Как и все мы.

— А ну всыпьте-ка ему разок! — попросил Агней дружинников.

Те с радостью исполнили повеление. Один со всей дури врезал узнику в скулу, а второй довершил ударом ногой в живот.

— Гляди-ка! — радостно воскликнул остромский князь. — И сие тоже твой бог послал!

— Благодарю тебя, Господи, — со стоном промямлил узник, на очах коего уже появились первые слёзы. — Благодарю, что позволяешь мне показать всю глубину моей веры.

Волкон смотрел на бедолагу, широко раскрыв очи от изумления. В разуме крутились слова Чулима о том, что он столкнётся с человеком, что носит бога, и проиграет ему. Теперь суть сиих слов, наконец, дошла до него. Битва была проиграна, не начавшись, ведь Волкон уже понял, что никогда не смог бы так отчаянно цепляться за веру ни в какого бога, ибо ни на одного из них по-настоящему не рассчитывал.

— А ежели за твою дерзость я велю сжечь тебя заживо? — спросила вдруг Потёма.

Узник посмотрел на царицу с чудной смесью изумления, восторга и… благодарности? Он всхлипнул, а по щекам у него покатились крупные слезинки.

— Я возблагодарю Господа нашего! — воскликнул он. — Умереть смертью нашего Спасителя! Какая честь! О, слава тебе, Господи!

Узник вдруг упал головой на пол, чуть не расшибив лоб — исполнил своеобразный поклон.

— Благодарю! Хвала тебе, Господи!

Узник истерически рыдал и смеялся, точно пребывая в небывалом восторге. В очах князей леденел ужас от сего юродивого, что восхвалял бога за свою смерть. Волкон и сам не мог поверить, что кто-то может радоваться мучительной казни.

— Уведите его обратно в темницу, — велела Потёма дружинникам.

Те подхватили не перестающего лепетать узника под руки и поволокли к выходу. Он продолжал плакать и восхвалять своего бога. Едва его голос затих где-то вдалеке и наступила тишина, никто не мог найти слов. Князья молчали, обдумывая случившееся. Даже Агней казался ошарашенным.

— Представьте, — прервала тишину Потёма, — целую страну таких людей.

— Невозможно, — покачал головой пригорский Буйнар. — Их бы всех перебили.

— Тем не менее, Раманийское Царство всё ещё стоит. Как вы понимаете, далеко не все настолько жёстко следуют правилам своей веры. Раманийцы успешно ведут войны и защищаются от врагов. Однако их вера придаёт им сил и крепости духа для того, чтобы сносить самые тяжкие испытания. Вы сами видели.

— И всё же… — промолвил Славур, мрачно уставившись на стол. — Во что мы превратимся, ежели примем такого бога?

— А ты не желаешь жить, зная, что вера не позволит никому обокрасть и убить тебя безнаказанно? — спросил Незамир.

— Тогда и мы не сможем совершать набеги на другие народы.

— Мы можем найти мирные способы выживания. Торговля, земледелие и скотоводство.

Славур ничего не ответил. Он вновь погрузился в думы.

— Что ж, князья, — сказала Потёма и встала со стула. — На сегодня мы закончим. Обдумайте увиденное и скажите, согласны ли вы принять веру раманийцев для заключения с ними более тесного союза.

Князья и царевич Белай поднялись следом. Покидая главный зал и идя в гостевой дом, где разместили его с дружиной, Волкон не мог отойти от увиденного. Люди, что верят столь глубоко в какого-то бога, непобедимы. Они могут казаться слабыми со стороны, но на деле гигантская толпа, слившаяся воедино в могучем порыве, способна пошатнуть мир. Ведейцам, кои чтят разных богов, такого не испытать.

Но вместе с тем, Волкон помнил о предупреждениях кассяна. Помнил, как тот отзывался о боге раманийцев. И главное — знал, что его любимую жену охраняет никто иной, как Дияр. И вряд ли её станет оберегать сей новый бог. А потому всеми силами он намеревался противиться его приходу на родные земли.

Ежели Прелепа связана с Дияром, то он тоже станет чтить его. И, быть может, тогда Отец-Небо поможет ему одолеть зловещего иноземного бога, что отнимает у людей их собственные жизни.

***

Вот уже седмицу, как Карчин находился в окружении ангузской рати. Мост сожгли в первый же день, когда неприятель пошёл в наступление, и почти семь тысяч жителей города оказались взаперти. Ратовед уверял, что ангузы в город не пройдут. Даже по ночам на стенах дежурили дружинники, и иногда вражье племя пыталось попасть в город, перекидывая через ров толстые брёвна, но их неизменно встречали градом стрел и кипящим маслом.

Княгиня Прелепа, тем не менее, всё равно не могла справиться с тревогой и от того лишилась сна. Ежедневно возносила она мольбы Дияру, соорудив в своей опочивальне некое подобие маленького жертвенника. По обычаю к подножию возлагали меч, но поскольку кумир помещался дома на столе, то княгиня положила к нему кинжал. Повитуха беспрестанно ворчала на её ночные бдения, говоря, что ей необходимо много спать. Она давала Прелепе успокаивающие травы, но они помогали слабо и не спасали от злых мыслей. А вдруг Волкон не придёт? Путь до Велирада неблизкий, и мало ли какая беда приключилась с гонцом.

Прелепа как-то спросила у Ратоведа, почему он не запросил помощи у лихалейских князей. Тот усмехнулся и погладил свои длинные усы.

— Ну смотри, княгиня, — ответил он поучительным тоном. — Большое войско нам прислать токмо хохоры могут. Да зачем им? Они с ангузами не воюют, и вряд ли за нас вступятся — больно гордые. А ежели нас отсюда выбьют, так они вновь самой могучей силой в Лихалее станут. Басмуты и вятники нам союзники. Сделают вид, что войско собирают, да токмо для виду, а на деле никогда его не выведут. Зато потом скажут, что ну вот старались, да, дескать, не успели. Так же и черменцы. Нет, княгиня, никто нам тут не поможет. Ежели б Волкон какой поход задумал, так ему бы воинов прислали, а вот защищаться всегда самим приходится. Коли ведейцы не покажут, что способны сами за себя постоять, то нас уважать перестанут.

Припасы распределялись поровну между жителями города — за сим Прелепа следила сама. Иной раз дружинник, что отмерял зерно и крупу, старался украдкой припрятать что-то для себя, но княгиня замечала воровство и жёстко отчитывала провинившегося. Во всём граде бóльшую долю получали лишь она, другие бабы на сносях, да воины, державшие дозор на стене. Воду брали из колодцев, ибо доступ к реке был отрезан.

Всё шло неплохо, но слова кассяна никак не выходили у Прелепы из головы. Отчего же тот говорил, что запереться не выйдет? Каждый день княгиня придумывала новые способы, как их можно одолеть. Что ежели в Карчине затаился соглядатай ангузов, и он потравит колодцы? Или они таки смогут пробиться сквозь заколоченные врата?

Постоянно она обращалась к Ратоведу, задавая ему вопрос за вопросом, но тот спокойно пояснял ей, что ничего подобного не случится. Карчин осаждают не в первый раз.

Помимо молитв Дияру, Прелепа утешалась разговорами с Фелькой. Соколиха обучала её различному волховству. Она объясняла, где искать травы лечащие и дурманящие, как заговорить оружие, как исцелять болезни, какими словами обратиться к богам и какую кому принести жертву. Фелька сказывала про обряды, учила гаданиям и ворожбе. Занятия отвлекали Прелепу, давали ей возможность ощутить себя куда более могущественной и сильной. Подчас она успокаивалась, думая, что способна обойти предречённую кассяном беду.

На исходе второй седмицы к ней вернулся здоровый сон. Ныне, когда она уже вот-вот должна была родить, ей становилось всё тяжелее заниматься делами. Настроение за день менялось десятки раз, и сие изматывало посильнее бесконечной тревоги. Повитуха велела ей не вставать с кровати до самых родов, но для Прелепы праздное лежание чудилось заточением в темнице. Ей хотелось не просто получать известия о происходящем в Карчине, но стать непосредственной участницей событий. Даже больше, встать в самой их сердцевине, иначе что она за княгиня?!

Ратовед хорошо справлялся с обеспечением обороны города, но вот с внутренними делами ладил плохо. Ими-то и занималась Прелепа, раздавая указания дружинникам, писарям и челяди. Требовалось вести учёт еды, следить за болезнями, решать постоянно возникающие тяжбы. И как тут отлёживаться?!

Началась третья седмица окружения. Ангузы оставили попытки взять город нахрапом. Иногда их вождь, кайн Ермал, подходил к краю рва и кричал оскорбления. Прелепа решила подняться на стену, дабы хоть раз посмотреть на ту сторону и глянуть, как выглядит вражеский предводитель. Луноликий кайн, одетый в кожу и меха, с раскосыми очами, тонкими усиками и бородкой-клинышком стоял в отдалении от своих воинов, гордый, точно верил, что ничего с ним не случится. Он упёр руки в бока, хохотал и кричал какие-то слова, кои Прелепа не могла разобрать.

— Что он говорит? — спросила она у стоящего рядом Ратоведа.

— Да кто ж разберёт, — ответил тот. — Я их басурманское наречие не разумею.

Один из дружинников поднял лук и пустил стрелу в Ермала, но она упала рядом и воткнулась в землю. Тот даже шагу не ступил с места, где стоял, показал на стрелу пальцем и рассмеялся, а после принялся радостно что-то кричать.

— А вот сейчас, видать, говорит, какие мы слабаки, — пожал плечами Ратовед. — Плевать. Пускай орёт, сколько хочет.

Прелепа верила, что гонец уже достиг Велирада, передал Волкону весть об окружении и ныне князь уже собирает рать и готовится к походу, дабы отстоять свой град. Не бросит же он её, нерождённое дитя, родного брата и весь свой народ на произвол судьбы?

Следующим утром Прелепа проснулась от какого-то шума на улице. Не успела она встать с ложа, как в опочивальню к ней явилась служанка. Лик её возвещал хорошее начало дня.

— Ой, госпожа! — воскликнула та, увидев, что княгиня уже проснулась. — Радость-то какая! Ангузы уходят!

Прелепа непонимающе уставилась на неё и принялась моргать, думая, что ещё спит.

— Что? — спросила она на всякий случай.

— Они рано утром становище разобрали и ушли. Видать, сдался Ермал.

Ежели б не тяжёлый живот, Прелепа вскочила бы с ложа, аки зайчиха, да бросилась бы к стене во весь опор. Но всё, что смогла — еле-еле присесть на краешек и с трудом подняться, сделав несколько вдохов-выдохов. Служанка тут же подскочила к ней, дабы помочь.

— Не вставайте, княгиня! — взмолилась женщина. — Вам же нельзя утруждаться.

— Ничего. Хочу посмотреть, что да как. Помоги умыться, да одеться.

Служанка принялась исполнять приказ, принесла бадью с холодной водой, из коей Прелепа умылась, потом нашла платье с утяжкой под грудью, сшитое специально на время беременности, да одела на госпожу. После расчесала ей волосы, завязала их в косу и обернула ту вокруг маковки княгини. Пока Прелепа наносила на щёки румяна, главу её обрядили в кокошник. Княгиня вдевала в уши серьги, а служанка обувала её ноги в сапожки.

Вскоре Прелепа, полностью готовая, вышла на улицу и отправилась искать Ратоведа в сопровождении служанки и выскочившего откуда-то Последа. Дружинник просто появился у неё за спиной и стал молча сопровождать её.

Ратовед стоял на стене и говорил с воинами, давая им указания. Прелепа поднялась к нему, опираясь на руку Последа.

— Мне сообщили добрые вести, — сказала она.

— Ага, — ответил Ратовед. — Ангузы ушли, но не пойму почему. Видать, испугались, что скоро князь с войском придёт. А может по иной причине. Сие настораживает, но мы пока расслабляться не станем. Выждем дня три-четыре, и токмо потом начнём мост восстанавливать. Но прежде разведчиков пошлём, дабы разузнали что к чему. Ежели ангузы и правда ушли насовсем, то хорошо, конечно. Хотя и жаль немного. Разок разбили бы их здесь, они, глядишь, и стихли бы наконец.

Вновь к Прелепе вернулась тревога. Столь неожиданное отступление неприятеля она сочла дурным знаком, а посему, вернувшись домой, попросила Фельку облететь окрестности, да поглядеть, куда ушли ангузы.

Соколиха вернулась на закате. Она сообщила, что ангузы обходят Карчин по широкой дуге, спускаясь в низину. Там река сужается и мельчает так, что её можно перейти вброд. А после они, вероятно, зайдут к Карчину с другой стороны, токмо неясно зачем, ведь чтобы так попасть в город надобно умудриться взобраться по высокой отвесной скале, а потом ещё и через стену перелезть. Какой-нибудь малый отряд, десятка, много дюжина, воинов, глядишь, и сладит, да для захвата града сего недостаточно.

Тем не менее, Прелепа ещё пуще распереживалась и вновь пошла к Ратоведу, хоть и испытывала стыд оттого, что слишком часто доставала его своими тревогами. И всё же она пришла к воеводе на стену и пересказала ему, что узнала от соколихи. Тот задумчиво погладил усы.

— А тебе откуда ведомо, куда ангузы пошли? — спросил он, глядя на княгиню с подозрением.

— Ой, да брось. В Карчине уже давно молва ходит, что я сукуса. Не прикидывайся, что не слыхал.

— Слыхать одно, а верить — совсем другое. Люди здесь кого хошь ведуном назовут.

— Но в моём случае они правы, Ратовед. — Прелепа уверенно посмотрела в очи воеводе. — Я многое знаю и многое умею. Прежде я не принимала сего дара, но ныне всё изменилось. Не столь важно, как именно я узнала, куда ангуз пошёл. Главное, что знаю я сие наверняка. И я молю тебя прислушаться. Неспроста они решили подойти к городу с той стороны.

Ратовед неопределённо промычал и погрузился в думы.

— По скале они что ли думают взобраться? — спросил он тихо скорее самого себя, нежели Прелепу. — Глупость какая. Там высота аршинов пятьдесят. Карабкаться долго и утомительно, они пока поднимутся, уже из сил выбьются. Не понимаю.

Он замолк и Прелепа не стала отвлекать его от раздумий.

— Ладно, — в конце концов махнул рукой Ратовед. — Отправлю несколько дружинников следить за той стороной.

Прелепа поблагодарила его и со спокойным сердцем пошла домой. Сию ночь она спала спокойно, как и весь следующий день прошёл у неё в обыденных заботах.

Однако следующей ночью её разбудили крики и шум на улице. Едва она открыла очи, как в опочивальню к ней влетела служанка.

— Беда, княгиня! — воскликнула она. — Ангузы проникли в город!

Сон в ужасе сбежал.

— Как?! — изумилась Прелепа, почуяв как из груди наружу рвались быки. — Как они смогли?!

— Оказывается среди дружины затесались предатели. И они отправились охранять стену с той стороны по приказу воеводы. А токмо получили сигнал, прирезали верных воинов и спустили ангузам верёвки. Те потихоньку и взобрались.

— Что, прямо все?!

— Нет, не все. Но хватило, чтобы ворота сломать. Так остальная рать через них хлынула.

Прелепа выругалась. Она как чуяла, что в Карчине есть союзники ангузов! Жаль не удалось убедить в сём Ратоведа. Она с трудом поднялась на ноги, подошла к окну и открыла ставни.

Её взору сразу предстало огненное зарево где-то неподалёку от врат, рассекающее ночь, точно рассветное солнце. Похоже, ангузы подожгли дальние дома. Доносились воинственные кличи и крики обычных горожан, погибающих под ударами вражьих мечей, топоров и копий. По улицам туда-сюда носились паникующие люди, не зная куда деться и где скрыться от напасти. Дружинники бежали в сторону ворот, дабы вступить в сражение.

Прелепа закрыла ставни.

— Что воевода?

— Пока держится, княгиня. Но прежде, чем к вратам воинов стянули, много ангузов успело в город пробраться. Боюсь, растекутся по улицам, да начнут горожан резать. Вам спрятаться надобно.

Но Прелепа и не думала скрываться. Она встала на колени пред самодельным кумиром Дияра и принялась молиться. Служанка, завидев сие, закрыла дверь и присоединилась к хозяйке.

Прелепа весь свой разум, всё внимание обратила к Дияру. Долго ли, коротко ли она так сидела — сама не знала. И даже не замечала, как помаленьку шум и крики на улице всё приближались и приближались, точно медленно надвигающаяся буря.

Очнулась она лишь когда услышала, как застучали по полу тяжёлые шаги и зазвучали негромкие словечки на незнакомом наречии. Дверь распахнулась, и в опочивальню ворвался вспотевший и тяжело дышавший Салим. Прелепа оторвалась от молений и взглянула на него. В руках он держал топор, покрытый уже чуть подсохшими пятнами крови. Салим закрыл дверь, а потом быстро заложил её стоявшим рядом сундуком.

— Ты не спряталась почему, княгиня?! — воскликнул он. — Сюда пришёл сам кайн Ермал. Дюжий воин. С ним ещё трое. Не будь их, схватился бы с ним.

Прелепа задрожала и обняла себя за плечи.

— Что с Ратоведом? — спросила она.

— Живой воевода. Ну или был живой, когда видел последний раз его. Но он далеко, у самых врат сражается. Ух, жарко там.

Он подошёл к окну и распахнул ставни. Уличные крики стали громче — сражение шло совсем рядом с княжеским домом. Салим выглянул на улицу и осмотрелся.

— Можно пролезть на улицу, — сказал он. — Спасайся, княгиня. В погреб ступай и там запрись.

Прелепа едва удержала наворачивающиеся на очи слёзы.

— Не пролезу я там, Салимушка, — сказала она. — Не сейчас.

Она погладила живот, а дружинник цокнул языком. Салим с тоской посмотрел на окно, точно раздумывая, не бежать ли самому, но потом повертел главой, отбросил дурные мысли и встал пред дверью, готовый принять бой, ежели сюда ворвутся. Прелепа за сие поблагодарила его вслух, но он токмо отмахнулся, дескать, само собой разумеется, что он её не бросит. Прелепа схватила лежавший у жертвенника кинжал, отступила несколько шагов за спину дружинника и почти прижалась к стене рядом с окном. Служанка вцепилась ей в руку, точно тонущая в болоте за брошенную верёвку.

Они слышали, как ангузы ходили по дому, что-то кричали друг другу. Затем раздался боевой клич, а следом мелодичный перезвон клинков — видимо супротив них вышел какой-то дружинник. Но битва быстро закончилась смертным хрипом, и восторженное чужеродное улюлюканье не оставило у Прелепы сомнений в том, кто победил.

Басурманская ругань раздалась у самой двери, а спустя пару мгновений та сотряслась от могучего удара. Прелепа испуганно ойкнула, невольно отшатнулась назад, совсем упершись в стену, да покрепче сжала кинжал. Салим прорычал. Служанка зажмурилась и так сильно стиснула руку княгини, что ещё чуть-чуть и та бы отнялась. Опосля ещё нескольких криков прогремел второй удар.

Прелепа посмотрела на служанку, всю дрожавшую от ужаса.

— Беги, — сказала княгиня. — Спасайся, иди в погреб.

Та замотала головой.

— Как же я сама без вас-то, — тихим голосом ответила она.

Прелепа погладила её по голове и поцеловала в макушку. Служанка ослабила хватку и перестала дрожать.

Третий удар в дверь — и краешек сундука чуть отъехал. Послышались радостные голоса ангузов, а потом случился новый удар. Сундук ещё немного сдвинулся. Салим напрягся. Он понимал, что следующий удар непременно впустит вражину.

Так и случилось. Пятый удар окончательно сдвинул сундук в сторону и открыл дверь пусть и не нараспашку, но достаточно, чтобы ангузы пролезли в опочивальню. Едва показался первый из них, Салим издал боевой клич и рубанул топором в ключицу неприятелю. Тот взвыл от боли, но не успел ничего сделать — второй раз лезвие вошло в голову, расколов череп на две части. Остальные ангузы тут же оттащили погибшего, вновь шибанули по двери и с боевыми криками выскочили на Салима.

Тот ушёл от первого удара, но лишь для того, чтобы напороться на меч второго противника. Салим изумлённо захрипел, точно не верил в собственную боль и помрачение в очах. Клинок пронзил ему грудь насквозь и вышел из спины. Салим обмяк, опал на пол, и ангуз грубо снял его с меча, толкнув ногой. Глянув на испуганных женщин, он сально заулыбался.

Следом за ним в опочивальню вошёл сам кайн Ермал. Пусть Прелепа и видела его всего раз, но сразу узнала — по гордо вздёрнутому подбородку, надменному взгляду и улыбке самого удачливого мужа на свете. Он вышел вперёд, а его воины встали позади.

— Ты жена Волкона, — скорее утвердил, нежели спросил Ермал на весьма чистом ведейском наречии.

Он посмотрел на живот Прелепы.

— Куркуш са ракум, — произнёс он с презрением и сплюнул. Затем обернулся к своим воинам и добавил. — Девку забирайте себе. А женщина ведейского кайна моя.

Ангузы похабно захихикали, бросились на бедную служанку и принялись оттаскивать её от Прелепы. Та истошно вопила и продолжала цепляться за руку княгини. Тогда один из воинов приставил меч к её горлу и сказал, что ежели она не успокоится, то он перережет ей глотку. Служанка разрыдалась, но перестала сопротивляться и отпустила Прелепу. Радостные ангузы увели её прочь.

Кайн Ермал обернулся к Прелепе. Улыбка сошла с его лика. Он достал меч.

— Любопытно, — как бы невзначай произнёс Ермал, проверяя ногтем остроту лезвия. — Ежели я убью тебя и сего куркуш в твоём животе, будет ли Волкон страдать? Отважится ли наконец-то выйти против меня в поединке?

Он тяжело задышал, очи его зажглись яростным пламенем. Прелепа поняла — он собирается нанести удар и убить её. И вдруг всего на одно мгновение, но всякий страх и тревога отступили прочь. Перед Прелепой точно явился бескрайний небесный простор, наполненный ясным светом. Где-то внутри зазвучал утробный глас, требующий любой ценой защитить себя и ребёнка. Но Прелепа не была воином и не умела сражаться. Она понимала, что не выстоит против могучего кайна, раз уж даже Салим пал под вражьими мечами.

Кайн сделал шаг вперёд, но приблизился пока недостаточно для удара, а Прелепа смогла настроиться на нужный лад. В сей миг, когда внутри осталась лишь непрошибаемая решимость, она не могла придумать ничего лучше, чем предложить жертву богу, что всю жизнь хранил её от напастей.

— Славься, Дияр! — громогласно воскликнула Прелепа и со всей силы быстро метнула кинжал в кайна, даже не целясь.

Кинжал совершенно непостижимым образом угодил кайну прямиком в левое око, войдя в него практически на половину клинка. Ермал остановился. Потом сделал ещё один неуверенный шаг, но ноги его подкосились, и он рухнул наземь. Прелепа ещё некоторое время смотрела на него и тяжело дышала. Руки у неё дрожали, и она не могла поверить, что спаслась. Похоже, Отец-Небо принял жертву.

Кайн Ермал лежал перед ней и не двигался, всё ещё сжимая в руке меч. Первым побуждением Прелепа хотела сбежать, но одёрнула себя. Так она ничего не добьётся, только отсрочит собственную гибель. Дияр — бог царей, а не спаситель беззащитных женщин.

Она встала рядом с телом на колени, поскольку не нашла в себе сил нагнуться. Взяла из одеревеневших рук кайна меч, не без труда разжав его пальцы. А опосля размахнулась и со всей имеющейся силой обрушила клинок на шею мёртвого Ермала. На руки и лик Прелепе брызнула ещё тёплая кровь. Лезвие прорезало кожу и мышцы, но застряло в кости, да так крепко, что княгиня еле-еле смогла его вытащить. Она отбросила меч в сторону, и тогда взгляд её коснулся топора Салима, валяющегося недалеко от его тела. Она подползла к нему, схватила и стала как умалишённая рубить шею Ермала. Ей понадобилось три удара, прежде чем голова кайна отделилась от тела.

Прелепа взяла её за волосы. Уста Ермала раскрылись, язык вывалился наружу. Кровь из обрубка лилась на пол тонкими струйками. В ней же испачкался ночной сарафан и всё лицо Прелепы. Она взглянула в зеркало — нет, всё ещё недостаточно внушительно. Прелепа провела ладонью по лицу, размазывая кровь, точно боевую раскраску. Вот теперь она выглядела устрашающе.

Княгиня вышла из опочивальни, неся голову кайна Ермала с собой. Она вышла на крыльцо и увидела битву, разворачивающуюся в нескольких шагах от порога. Дальние дома ещё горели и, похоже, пожар всё ширился. Карчинские дружинники дрались с ангузами, стараясь не пустить их дальше, но иные всё равно просачивались почти к княжеским чертогам.

— Ангузы! — как можно более грозно выкрикнула Прелепа и подняла голову Ермала над собой.

Захватчики прекратили бой и взглянули на неё. Да и карчинцы подарили ей внимание. Наступила тишина, только где-то вдали всё ещё раздавались звуки битвы. Она, с отрубленной головой в одной руке и окровавленным топором в другой выглядела, точно яростная богиня.

— Вот ваш кайн! — продолжала кричать Прелепа. — Он среди вас величайший воин?! Ха! Ежели я, беременная баба, смогла его повергнуть, то представьте, на что способен мой муж! Я, лихалейская княгиня Прелепа, убила Ермала! Теперь я ваш вождь! Знайте же, что я — сукуса! И ежели вы не отступитесь, не склонитесь пред князем Волконом и не станете платить дань, я прокляну вас и ваши семьи, обрушу на ваши головы все мыслимые беды и несчастья! Грозы и бураны не устанут преследовать вас, а духи будут мучить, пока вы не взмолитесь о смерти!

Она с презрением бросила голову кайна в сторону ангузов. Те, кто её видел, в страхе отпрянули назад.

— Бегите, коли хотите спасти свои жалкие жизни! И больше не смейте думать о вторжении в Карчин!

Ангузы смотрели на неё во все очи ещё несколько мгновений, после чего развернулись и с криками ужаса побежали обратно к вратам. Карчинские дружинники смотрели им вслед. Среди них Прелепа разглядела старика Последа. Тот обернулся к княгине и во взгляде у него смешались страх, восхищение, радость и тревога. Он склонился перед Прелепой, а за ним склонились и остальные дружинники.

— В доме двое ангузов, — спокойно сообщила она. — Насилуют мою служанку. Убейте их.

Приказ прозвучал твёрдо и уверенно. Несколько дружинников тут же бросились внутрь исполнять повеление. А Прелепа разом лишилась сил. Мир закружился и она, дабы устоять на ногах, опёрлась спиной на дверной косяк.

Она почувствовала, как по ноге её что-то течёт. Сперва она испугалась, что постыдно обмочилась, но нет, воды было слишком много.

Послед заметил, как у ног княгини потихоньку собирается лужа и сразу всё сообразил.

— Воды отошли! — воскликнул он. — Эк невовремя!

Он подскочил к Прелепе, подхватил её на руки так, что она изумлённо ойкнула и понёс её обратно в опочивальню. В большом зале им встретился возвращающийся дружинник, ведущий отбитую у ангузов служанку, коя ныне выглядела истрёпанной. Очи женщины покраснели, на щеках блестели высохшие дорожки слёз, но она выжила. Послед нёсся в княжескую опочивальню и на бегу крикнул дружиннику:

— Повитуху найди! Княгиня рожает!

Тот спохватился и сразу же бросился исполнять указание, оставив служанку одну. Но она забыла о собственных проблемах и помчалась вслед за Последом.

А Прелепа ощутила, как нутро сдавливают начинающиеся схватки. Она задышала, стараясь унять боль, но сие помогало слабо. И мысленно она принялась молиться.

Только бы повитуха осталась жива и её нашли. Только бы с ребёнком ничего не случилось. Только бы всё прошло успешно. Только бы…

***

Тем утром к Волкону прибыл гонец из Карчина, сообщивший о том, что на город шла ангузская рать и, скорее всего, уже взяла его в окружение. Он сразу же отправился к царице. Та сидела в главном зале царских хором и тихо переговаривалась с царевичем Белаем. Неподалёку воевода Сияр пил мёд из рога. Ещё несколько дружинников ели за столами. До сегодняшнего заседания Совета Князей оставалось прилично времени, но Волкон решил на него не идти. Коли родной город в беде, нужно срочно спешить на подмогу.

Когда Волкон приблизился, он уловил часть разговора Потёмы с Белаем.

— …что же, я не увижу матушку с отцом? — спрашивал царевич. — Я не могу отринуть наших богов, ибо кто тогда пустит меня в их чертоги?

— Сие нужно для царства, — спокойно отвечала Потёма. — Ежели царь веру примет, так и подданные за ним последуют.

— Нет! Матушка обещала, что мы ещё увидимся! И я пойду туда же, куда и она. Не нужен мне никакой чужеземный Рай.

Завидев приближающегося князя, Белай умолк. Потёма посмотрела на него.

— Здрав буде, Волкон, — поприветствовала она. — Чего хочешь?

— Здрава будь, царица. Прибыл гонец из Карчина. Ангузы град в окружение взяли. Мне надобно воротиться. С ратью.

Потёма устало вздохнула.

— Что ж ты, княже, никак для овец своих загон не починишь? — спросила она с лёгким укором. — Али может другой пастух нужен?

— Их вождь упрям.

— А моя сестрица? — спросил Белай.

— В городе.

— На сносях и среди волков — Потёма покачала головой. — Ежели б я так о ней заботилась, ты бы до сих пор неженатым ходил.

— Кидай в меня камни, царица. Но всё же…

— Ну хорошо. Я повелю хенальскому воеводе подготовить войско, но лишь потому, что там моя дочь. Отправлю гонца немедленно. Взамен попрошу остаться на сегодняшний Совет. И на казнь. В путь двинешься завтра. Всё равно понадобится время, дабы собрать рать.

Волкон неохотно склонил главу, поблагодарил царицу и покинул хоромы. А вернулся в них, когда всё уже приготовили для Совета и раздвинули столы, оставив лишь один посередь зала. Остальные князья уже собрались, Потёма восседала во главе и перебирала лежащие перед ней берестяные грамоты. Все ждали лишь его.

Волкон сел на положенное место, и Совет начался. Сегодня обсуждали объёмы торговли с раманийцами, подвозы зерна из Хеналя и железа из Лызьмы. Волкон отчитался о добытом золоте и самоцветах. Он не понимал, зачем его попросили остаться на сей Совет, ведь ничего важного на нём не случилось.

До тех пор, пока в самом конце Потёма не заявила:

— Я собираюсь принять агвианство.

Князья молчали. Лишь Незамир одобрительно кивал.

— Я не стану принуждать вас поступить так же. Но, возможно, ежели ведейская царица примет единую с раманийцами веру, на нас перестанут смотреть, как на дикарей, и они поделятся знаниями и искусствами. А ежели нет, я пожалуюсь напрямую их богу, дабы их до конца жизни понос пронимал.

— Верное решение, царица, — отозвался Незамир. — Уверен, дела теперь пойдут лучше.

— Посмотрим, — с неохотой ответила Потёма.

Волкон глядел на неё и никак не мог уразуметь, то ли с большим трудом приняла она сие решение, пошла на жертву ради всего царства и теперь душа её страдала от предательства самой себя, то ли сделать сам шаг было не так уж тяжко, а вот смотреть потом в очи остальным, чуять, как отчуждаешься от князей, становишься для них не лучше лихайлейской дикарки — совсем другое дело. И впрямь заметил Волкон сквозившее во взглядах градоправителей лёгкое презрение, как ежели б кто-то споткнулся и упал ликом в лежащее на дороге коровье говно. Да он и сам насторожился, услышав слова царицы, затылком ощутив холодное дуновение, точно раманийский бог почти коснулся его, говоря таким образом: «Я рядом. От меня не скроешься. Не убежишь. Я всё равно одержу победу».

Волкон посмотрел на улыбающегося Незамира. Что-то подсказывало, что именно он убедил Потёму пойти на сей шаг. Но как?

Когда Совет кончился, и царица сообщила всем, что ждёт всех вечером на главной городской площади смотреть на казнь узника-раманийца, князья разошлись, но Волкон нагнал Незамира на улице.

— Постой, — промолвил лихалейский князь. — Ответь. Впрямь считаешь, что Потёма верно поступает? Думаешь, раманийская вера лучше?

— Лучше? — в гласе Незамира прозвучали искренне удивлённые нотки. — Я никогда не утверждал, что она лучше. Ты мыслишь узкими категориями, Волкон. Лучше или хуже — какая разница? Главное — какая принесёт больше пользы. Агвианство исповедуют не только раманийцы, но многие западные царства. Неужели не понимаешь? Если каждый будет до хрипоты отстаивать правоту своего бога, люди никогда в жизни ни о чём не смогут договориться. Нет, нужно, чтобы каждый принял владычество одного единственного, и вот тогда тропинка к всеобщему единству станет куда шире. Вы все упёрлись рогом в истины, навязанные вам традициями и предками, и почему-то даже мысли не допускаете, что они могут быть ложными. Что личность одного человека меркнет перед великим и глобальным узором, который рисует вселенная.

Волкон в изумлении уставился на Незамира. Тот рассуждал о вере так, точно сие не важнее выбора блюд на ужин.

— Каждый человек — бесподобен, — сказал Волкон. — Да, мы поклоняемся разным богам. И поэтому мы все разные. Каждый важен. Каждый живёт так, как никто иной. Мы не какие-то муравьи.

— Да, ты прав, — в очах Незамира сверкнуло веселье. — Каждый человек уникален. Но он безволен. Каждое твоё действие, каждый шаг, даже само твоё рождение было предрешено в миг сотворения мира. Каждая твоя мысль имеет причину, что лежит в прошлом. Ты думаешь, что сам определяешь свою жизнь? Ха! Вовсе нет. Ты всего лишь инструмент в руках силы куда более могущественной, чем всё, что ты можешь вообразить. Но это не значит, что твоя жизнь лишается смысла. Напротив, раз твоё рождение было тщательно спланировано давным-давно, значит, для чего-то ты нужен. Все мы нити великого узора. И ты, и я. И мы уникальные нити, такие, которых никогда прежде не было и никогда больше не будет. Мы всего лишь искры, что возникают при ударе молота по раскалённой заготовке. Имеем ли мы значение? Да, если принять, что имеет значение даже самая крохотная букашка. Что, если я скажу тебе, что наша земля, по которой мы ходим прямо сейчас, на самом деле круглая и вращается вокруг солнца, и оно в сотню раз больше неё? А каждая звезда на ночном небе — такое же солнце, только иные ещё больше. И расстояния между ними столь велики, что будь там проложена дорога, а у тебя под задницей самый быстрый конь, который никогда не устаёт, тебе не хватило бы и ста тысяч жизней, чтобы преодолеть его. Даже представляя подобные масштабы пространства, ты всё ещё считаешь, что являешься центром мироздания?

Волкон в ужасе отшатнулся.

— Ты сошёл с ума, — сказал он. — Несёшь околесицу.

Незамир рассмеялся.

— Смотрю я на вас всех и вижу маленьких детишек, играющихся в войнушку и считающих, что их выдуманные конфликты — это самое важное в жизни. Хоть ты очнись, Волкон.

Незамир развернулся и пошёл дальше, потеряв всякое стремление к разговору. Волкон стоял и смотрел ему вслед, пытаясь уразуметь, что вообще имел ввиду лызьмянский князь. Но сколько ни крутил в мыслях его речь, сколько ни пытался, так и не смог постичь суть сего человека.

Незамир никогда не нравился Волкону — ещё с тех самых пор, как собирался жениться на Весене. Но ныне в разуме точно развеялся сковывающий его густой туман. Два роковых выстрела совершил в жизни Волкон, и оба раза поблизости был Незамир. Совпадение ли сие? Или хитроумная игра богов, поющих судьбу? Не единожды жизнь сталкивала их, и Волкон ощущал, что именно в противостоянии с Незамиром кроется ключ к самому себе. Но единственный верный способ повергнуть противника — ясно уразуметь его цель и обернуть против него. А чего хотел Незамир?

Волкон вернулся в гостевой дом, где ныне жил с дружиной, собрал их и всей гурьбой они двинулись на главную площадь. Здесь уже собралась настоящая толпа. Дружина распихивала чернь, дабы князья могли подойти ближе к установленному столбу для сожжения. Вот и Смелар с Гуряем принялись расчищать для Волкона путь, хоть ему и не сильно хотелось смотреть на чужие мучения вблизи. С другой стороны, смерть узника-раманийца утверждает его поражение — ведь проигрывает всегда тот, кто умер. Любой выживший — уже победитель.

Солнце наполовину скрылось за краем земли, когда привели узника. Он выглядел ещё более измождённым, чем в прошлую встречу. Однако пятен и ушибов на лике стало меньше — видать, Потёма велела боле не избивать его. Несмотря на приближающуюся гибель, узник улыбался, и улыбка отчего-то вызвала в Волконе тревогу. Сам он мог смиренно принять смерть, коли возникнет такая нужда, но радоваться ей? Сие оставалось непостижимо его уму.

Вскоре челядь принесла помост, установила его неподалёку от столба и поставила на него два роскошных кресла. В сопровождении Сияра и дюжины велирадских дружинников явилась царица Потёма с царевичем Белаем. Они сели в кресла на помосте. Узника как раз закончили привязывать к столбу и теперь закладывали к ногам хворост. Опосля того, как хворост полили маслом, к столбу подошёл глашатай. Он обратился к народу.

— Согласно договору с раманийцами, заключённому нашим великим царём Всеведом Врановичем, — начал он громким гласом, — мы можем свободно торговать с их народом. Но нам должно соблюдать правила и законы, установленные на их земле, а им должно соблюдать наши правила и законы. Но сей человек, — он указал пальцем на узника, — посмел осквернить священное место нашей богини Нарты!

Толпа зароптала, в сторону узника посыпались проклятия, кто-то кинул в него огрызок яблока.

— За такое гнусное злодеяние мы имеем право назначить ему наказание по нашему усмотрению. И наша прекрасная царица Потёма, — глашатай отвесил ей поклон, — повелела предать сего человека казни через сожжение, дабы сие послужило уроком всем прочим, кто посмеет покуситься на нашу веру и обычаи.

— Слава Потёме! — крикнул Сияр.

— Слава Потёме! — повторили дружинники.

— Слава Потёме! — крикнули редкие люди в толпе.

Рядом со столбом уже стояло двое дружинников с горящими факелами. Узник что-то тихо шептал себе под нос с закрытыми очами.

— Есть ли у тебя последнее слово? — вопросила у него Потёма.

Узник поднял на царицу взгляд и улыбнулся.

— Я счастлив, — сказал он. — Сегодня я встречусь с Господом. Любые мучения ничто пред его светом.

Потёма кивнула глашатаю, а тот махнул дружинникам. Они опустили факелы и подожгли хворост в нескольких местах. Узник расхохотался.

— Славься, Господи! — кричал он. — Ха-ха! Вижу сияющие врата Царствия Твоего! Прими же меня в свои объятия, Отче! Хвала тебе, Господи! А-а-а-а-а!

Огонь быстро разгорелся и его языки уже вовсю лизали ноги узника. Потихоньку загорелись и портки.

— А-а-а-а-а! — кричал и плакал узник. — Благодарю, Господи! Огонь очищает! Принимаю страдания, как праведный мученик! А-а-а-а-а-а-а-а! Как же больно, Господи! А-а-а-а-а-а-а-а! Прости меня, Господи! А-а-а-а-а-а! За все грехи мои! Слава тебе, Господи! Хвала тебе, Господи! А-а-а-а-а-а-а!

Боле узник ничего не говорил. Он затянулся в протяжном вопле немыслимой боли, пока огонь потихоньку жрал его, поднимаясь всё выше и выше. Ветер дразнил нюх запахом жареного мяса. Наконец, узник затих и лишился чувств. Голова его безвольно опала, когда огонь уже дошёл ему до подбородка. Резко обрушилась тишина, толпа встретила гибель узника мертвецким молчанием. Огонь целиком пожрал его, взвившись в небо.

Волкон глянул на царицу и царевича. Лик Потёмы оставался спокоен, но в её взгляде читалось нечто неясное. Вспоминала ли она, как горела ладья с телом Радимира? Может, сия картина встала перед внутренним взором Белая? Волкон не знал ответа. Самого его беспокоило иное — то, с какой стойкостью раманиец встретил смерть. Невольно князь приложил ладонь к сердцу, отдавая дань уважения. Он видел смелых и храбрых мужей, кои во время мучительной казни осыпали проклятиями своих палачей, а сей человек лишь восхвалял Господа, в коего истово верил. Ныне Волкон понял, что недооценивал раманийцев. Он почитал их слабыми и мягкими за то, что вера запрещала им грабить, убивать и без порядка сношаться с женщинами, но увидел, как сильно он заблуждался. В мире, где правят меч и топор, невероятно тяжело отложить их в сторону и до самого конца стоять за благо для всех людей, а не только для себя. И всё-таки, что пользы миру от мертвеца?

Но посмотрев на Потёму ещё раз, Волкон уразумел, что влияние сгоревший узник всё же оказал. Судя по очам царицы, она лишь укрепилась в решении принять веру раманийцев. И коли пепельный бог дотянулся до самой вершины Ведеи…

Волкон отыскал в толпе Незамира. Тот смотрел на казнь без всякого выражения. Но Волкон помнил, что именно он первым высказал мысль о принятии агвианства. Именно он старался всеми силами внушить остальным правильность сего решения. Бесспорно, Незамир оказывал наибольшее влияние на ум царицы Потёмы. Всем своим существом Волкону хотелось противиться ему. Он не собирался становиться рабом, а тем более рабом чужеземного Господа.

А значит, придётся бросить Незамиру вызов.

***

Когда Волкон со своей дружиной добрался до Хеналя, он узнал от местного воеводы, что ангузы отступили от Карчина и окружение кончилось. Войско посему собирать не стали — в том отпала нужда. Волкон даже не стал ночевать, а сразу же повелел продолжать путь домой. Дружинники не противились, всё же в граде проживали и их семьи. Всем хотелось поскорее вернуться и убедиться, что с близкими всё в порядке.

Через два дня князь подъехал к городу. Через ров с кольями перекинули два бревна, плотно скреплённых досками. Плотники спешно восстанавливали мост, а вот врата уже починили. На главной площади на виселице болтались трое предателей из тех, что впустили ангузов в город. Волкон не стал долго задерживаться и осматривать дома, дабы оценить состояние Карчина, а сразу направился к своему чертогу.

Он слез с коня, передал его конюхам и стремглав полетел в опочивальню. О том, что княгиня жива ему уже сообщили, но ничего не говорили о ребёнке.

Волкон ворвался в покои.

И увидел лежащую на ложе Прелепу. А на руках она покачивала мирно спящего младенца. Когда князь распахнул дверь, дитятко проснулось и заплакало. Прелепа закачала его сильнее и успокаивающе зашептала. На губах у неё сияла счастливая улыбка.

— С возвращением, муж мой, — сказала она. — Познакомься. Се сын твой — Яросвет.

Волкон подошёл к ложе и упал на колени. Он взял в руки ладонь Прелепы, поцеловал её, а опосля потянулся и поцеловал в чело сына, улыбнувшись и погладив его по голове.

— Сегодня самый счастливый день моей жизни, — произнёс Волкон. — Позже всё мне расскажешь. А пока прочь тревоги. У меня сын! Сие повод для праздника.

И Прелепа не стала ему возражать.

IV

Минул год, и сим летом Прелепа решила отправиться в Велирад на Совет Князей вместе с мужем. Не токмо родных повидать, но и для дела куда более важного.

Спустя несколько дней после возвращения с прошлого Совета Волкон рассказал ей обо всём, что произошло. О том, что Потёма решила принять чужеземного бога, о предупреждениях кассяна, о подозрениях к Незамиру. Прелепа слушала с большим вниманием.

— Думаешь, дядя зачем-то толкает мать к иной вере? — спросила она.

— Народ сие не одобрит, — ответил Волкон. — Незамир стремится к власти. Он же Вранович. Хочет сесть на царский престол. Ежели народ Потёму невзлюбит…

Прелепа верила мужу. И к его словам отнеслась со всей серьёзностью. Даже то, что мать обратилась к чужеземному богу, не на шутку её взволновало. Как она могла отринуть Дияра? Да ещё тогда, когда сама Прелепа начала восстанавливать его капище в Карчине. Узнав о сём, Волкон вызвался ей помогать, и ныне они вместе приносили Дияру жертвы и проводили обряды. Она прежде не замечала за мужем такого рвения к служению богам, но, видимо, пребывание в Велираде поменяло его.

О том, как им разобраться с Незамиром, подумали почти сразу. Первая мысль — убедить Потёму, что тот хочет свергнуть её и сам взять власть. Но для сего понадобятся железные доводы, коих у неё пока не имелось. А коли не получится вразумить матушку, не останется иного способа, как пойти на Незамира войной.

Вот токмо Лызьма за время его правления изрядно разрослась, и теперь там насчитывалось пятнадцать тысяч дружинников, а у Волкона в лучшем случае всего две. Князь сослался на крепкую дружбу с Летором, у коего в Хенале было пять тысяч воинов, но сего всё равно не хватало ни для открытого боя, ни для окружения.

Посему Волкон с Прелепой решили собрать людей со всего Лихалея. Сам князь отправился говорить с басмутами, вятниками и черменцами, а княгиня поехала к ангузам, ибо убила кайна Ермала и заслужила их уважение. Она слыхала, что их новый вождь Асай — человек спокойный и миролюбивый, а посему угрозы не видела.

Жили ангузы по большей части в граде под названием Усанвар, что стоял на реке Сысте на севере у самых гор. Путь туда шёл через буреломы, бурные реки и острые скалы. Пока доберёшься — трижды переломаешься, а с большой ратью по узким тропкам и не протиснуться. Прелепе стало ясно, почему Волкон до сих пор с ангузами не разобрался. До них ещё попробуй дойди.

В Усанваре лихалейскую княгиню встретили с почётом. Её охотно препроводили к кайну, и она изложила ему свой замысел.

— Прости, княгиня, — ответил Асай. — Не могу людей дать. Ты сама убедила нас, что с ведейцами воевать — верная смерть. А теперь просишь супротив них пойти. Нет, нам сие не нужно. Лучше платить вам дань и жить мирно.

Новый кайн был моложе Ермала, но в народе его уважали сильнее. Он не клал головы своих людей на плаху судьбы ради сомнительных побед и пустой гордыни.

— Скажи, Асай, в каких богов веруют ангузы? — спросила она.

— У нас много богов. Есть Кутах, лютый зверь, что каждую ночь пожирает солнце. Есть победоносный Урам, каждое утро разящий его своим копьём. Вождь всех богов — грозный Буялга, мечущий молнии. Его жена…

Прелепа подняла руку, останавливая его.

— Неважно, — отрезала она. — Они все умрут.

Асай уставился на княгиню в ужасе, точно она явилась вестницей конца света.

— Пепельный бог угрожает всем, — пояснила Прелепа. — Он уже дотянулся до царицы, и коли вовремя не остановить его, он сокрушит сперва наших богов, а потом и ваших. Он обратит в рабство народы. Он отрежет нас от родной земли, растопчет всё, что для нас свято. Поход, что замыслили мы с князем Волконом — возможно, единственный выход. Коли всё сложится лучшим образом, он и не понадобится. Но лучше быть готовыми отстаивать богов мечами и топорами.

Асай призадумался.

— Наши боги сильны, — неуверенно произнёс он. — Даже ваш Дияр не смог победить их.

— Пепельный бог сильнее Дияра, — уверенно заявила Прелепа. — К тому же, Асай, мы всё равно отправимся в поход, с вами или без вас. И ежели мы проиграем, то Ведея яростным огнём пройдётся по всему Лихалею, ввергнув его в разруху и полное подчинение. Вы не останетесь в стороне. Но с вашей помощью мы победим вернее.

Асай потёр гладко выбритый подбородок. Он молчал, обдумывая слова Прелепы, а та не отвлекала его, спокойно ожидая ответа.

— Я смогу дать полторы тысячи воинов, — сказал в конце концов Асай.

Прелепа склонила главу.

— Благодарю, кайн. Твоя помощь неоценима.

Через пять дней Прелепа вернулась в Карчин. Ещё две седмицы она ждала Волкона, и дабы не терять времени понапрасну, попросила Дарёна и Последа научить её обращаться с мечом. Дружинники принялись за дело с пылким задором. Каждый день её изматывали, заставляли бегать, бить деревянного болвана, держать удары щитом. Руки её болели, уставали, но наливались силой. Да и после родов она вновь схуднула. А как вернулся Волкон, то принёс недобрые вести.

— Я поговорил с басмутами, вятниками и черменцами, — сообщил он. — Каждый даст по тысяче.

— А хохоры?

Волкон скорчил недовольную гримасу.

— Хохорский хан отказался. Никакие доводы его не убедили. Воевать с ведейцами он не хочет. Раманийского бога не боится. Но другого я не ждал.

— Выходит, у нас всего шесть с половиной тысяч воинов, — расстроенно произнесла Прелепа. — Даже ежели удастся убедить Летора, всё равно мы наберём едва ли больше одиннадцати тысяч. Сего не хватит.

— Не хватит, — согласился Волкон. — Но больше не соберём.

Вот тогда-то Прелепа и расстроилась, почти впав в отчаяние. Она сходила на Диярово капище, дабы спросить у того совета. В тот день над городом висели густые тучи, но стоило княгине задать вопрос, как далеко на западе плотное покрывало хмари насквозь пробила стрела солнцеликого Хореса. Прелепа долго смотрела на золотой свет, льющийся из пробоины, пока в думах у ней потихоньку созревало решение. Она вспомнила ещё одного человека, что мог помочь. Человека, что всю жизнь заботился о ней и оберегал от всех бед.

Радостная, она быстро вернулась в Карчин. И, найдя Волкона, возвестила ему:

— Мы попросим о помощи моего деда Сияра!

***

И вот ныне Прелепа ехала верхом на Рыси по извилистой дороге меж родных холмов. Вокруг высились вечнозелёные ели, пихты и сосны, а по земле стелился белесый туман. Прелепа ощущала умиротворение, кое всегда наступает дома. А вот те лихалейцы, что впервые сопровождали князя в Велирад, беспокоились — им казалось, что идут они тропою морока и вот-вот заблудятся в бесконечных изгибах.

Вскоре дружинник по имени Масур, редкий хохор в стане ведейцев, вскрикнул. Он ехал чуть впереди, дабы предупредить всякую беду для князя, и, похоже, что-то заметил. Но за мечом не потянулся — стало быть, опасности нет. Волкон подъехал поближе, глянул, куда указывал Масур, и нахмурился. Вскоре к ним присоединилась и Прелепа.

На ветке одной из сосен висел в петле человек. Холщовая рубаха, простые портки и лапти выдавали в нём простолюдина. Скорее всего, сей мужчина был одним из велирадских ремесленников. Прелепа некоторое время смотрела на него, задумавшись, кто мог его здесь повесить. Фелька, что кружила в небе, села ей на плечо и сказала, что мужчина повесился сам. Сие сильно поразило Прелепу. До какого отчаяния должен дойти человек, чтобы самостоятельно оборвать свою жизнь?

Она повелела снять повешенного, а когда он оказался на земле, то спрыгнула с лошади и подошла поближе, дабы рассмотреть его. У мужчины были густые, с рыжиной, волосы, короткая борода, широкий нос и круглое лицо. На вид ему едва ли стукнуло больше двадцати пяти. Молодой, ему бы жить, да жить.

— Давайте отвезём его к Могильному холму, — сказала Прелепа. — Пусть служители Марны похоронят его, как должно.

Волкон согласился с ней.

К полудню они достигли Могильного холма. Прелепа попросила всех подождать у подножия, пока она поднимется и поговорит с волхвом Медведем. Никто возражать не стал, и княгиня пошла туда пешком, оставив дружину следить за Рысью. В сём восхождении она видела часть обряда, через трудность отдавая дань уважения Марне, ибо её царство — неизбежность для всякого живущего.

Вскоре впереди показалось деревянное ограждение с вратами. Прелепа свернула вправо, к жреческой землянке, чья крыша торчала над землёй маленьким взгорком. Волхв Медведь сидел там, привалившись к ней спиной, и глядел в небо. Прелепа приблизилась к нему.

— Здрав буде, Медведь, — поприветствовала она и уселась рядом.

— Здрава будь, царевна, — откликнулся тот. — С чем пришла?

— Мы по дороге в город человека нашли. Он повесился. Похоронишь его, как должно?

Медведь почесал бороду.

— Марне не по нраву те, кто вот так к ней в царство ломится, — сказал он. — Попробую попросить за него. Но обещать ничего не могу. Мы предадим тело земле, но дух его, возможно, так и останется бродить по сим лесам.

— Спасибо, Медведь. Мы оставим его внизу, у могил.

Прелепа не спешила уходить. Некоторое время они просто сидели рядом и молча смотрели на небо, потянутое тонкой серой пеленой — недостаточной, чтобы излиться дождём, но способной слегка затемнить солнце.

— Скажи, видел ли ты на матушке какие-нибудь чары? — спросила Прелепа, прервав затянувшееся молчание.

— Я давно твою матушку не видал, — ответил Медведь. — С самых похорон Радимира. Тогда никаких чар на ней не было.

— Два года прошло! — воскликнула Прелепа. — Неужто с тех пор она сюда и не приходила?

— Сюда мало кто приходит. Оно и верно. Нечего живым с мёртвыми якшаться.

— А сам ты в город не ходил?

— Меня и прежде в Велираде не шибко привечали, а ныне в царских хоромах и вовсе не рады. Матушка твоя к чужеземному богу обратилась. Напустила сюда его жрецов. — На сих словах волхв неприязненно скривился. — Один сюда уже заявлялся, пытался капище осквернить. Я его скрутил и Марне в жертву принёс. И раз его бог никак меня не наказал, значит Марна сильнее. Смерть всегда сильнее. Вот токмо Потёма об сём забыла совсем и уже, наверное, царевича склонила к жалкому пепельному богу. Коли так, то тёмные грядут времена. Я посему по делам в город жриц посылаю — женщины лучше умеют расположить к себе. Да и чего меня спрашивать. Поезжай и сама на матушку посмотри. Ты же можешь.

Прелепа удивлённо взглянула на него.

— Откуда ты знаешь?

— Колдовское дитя я всегда учую.

— Почему же никому не сказал?

— Не моё дело.

Прелепа с благодарностью улыбнулась волхву. Но потом вспомнила, что по-настоящему хотела у него спросить.

— А мёртвые могут ответить на мои вопросы?

— Могут. Но я бы не стал их слушать.

— Почему? Соврут?

— Нет, мёртвые не врут. Им незачем. Но их ответы могут лишь пуще запутать. Истина — что монета. Мёртвые тебе про одну сторону всё расскажут, а про другую промолчат. Вот скажем, спросишь ты духа, что же там, в Поющем лесу?

Они оба глянули вправо, где вдалеке раскинулись густые заросли. Краем уха Прелепа слышала пение, доносившееся оттуда, но старалась не обращать внимания. От одной мысли о том, чтобы пойти туда, по всему её телу пробежали мурашки. Сколько разных историй слышала она о Поющем лесе, и ни одна не кончалась добром.

— И что же ответит мертвец? — спросила Прелепа, громко сглотнув.

— Что там чудесно играют. А вот про то, что никто оттуда не возвращается, даже не упомянет.

— Почему?

— Потому что не сочтёт сие важным.

— Почём нам знать, что люди там и впрямь умирают. — Прелепа пыталась храбриться. — Быть может, они находят такой покой и счастье, что просто не хотят возвращаться.

Медведь усмехнулся.

— Можно призвать дух одного из тех, кто ушёл туда. Помнишь, незадолго до смерти Радимира, там кузнец Калён пропал? Вот позовём его и спросим, что же с ним случилось.

— И что он ответит?

— Что слушал чудесную игру.

Медведь рассмеялся, а Прелепу от сего смеха пробила зябкая дрожь. Когда волхв замолк, он глянул наверх — там в окружении воронов летала Фелька.

— Ежели решишь отца позвать, — сказал Медведь, — спутница твоя тебе подскажет, что да как. Но я не советую к сему прибегать. Мёртвые — не игрушки. Незачем попусту бередить их покой.

Прелепа встала и отряхнула сзади платье.

— Благодарю, Медведь. За всё.

Она слегка поклонилась, волхв ответил ей кивком, а опосля принялся дальше созерцать серое унылое небо.

Пока Прелепа спускалась с холма обратно, её обуревали смешанные чувства. Медведь и в самом деле был сильным волхвом — даже ни о чём не спрашивая, вмиг раскусил её замыслы. Она и впрямь подумывала о том, чтобы призвать дух отца и спросить у него, правда ли Незамир хочет престол занять. Но до последнего надеялась, что к сему прибегать не придётся, и она всё поймёт и так. Ежели на матушке чары какие обнаружатся, так всё и без того прояснится. Она решила, что дядя её тоже колдун, унаследовавший дар от Врана Великого. Но в ином случае…

Прелепа лишь уповала, что у неё достанет силёнок справиться со всеми трудностями, и что Дияр в итоге примет её сторону.

***

Когда лихалейцы достигли врат Велирада, дозорные на стене встретили их неприветливо.

— Кто такие? — спросил один из них, совсем юный, судя по виду и голосу.

— Князь Волкон из Лихалея, — ответил ему Волкон. — Прибыл на Совет Князей. Я каждый год приезжаю. Не признали?

— Ничё не знаю, — безразлично ответил юнец. — Я в дозоре недавно.

— Балда! — воскликнул другой дозорный, стоящий рядом. — Ты чё, совсем дурной? Царевну нашу не признал? И мужа её?

Прелепа узнала сей шуршащий голос, звучащий, точно кто-то спускался с горки на санях.

— Дедушка Помор? — спросила она. — Ты ли?

— Здрава будь, царевна! — радостно воскликнул он. — Приятно, что признала!

— А как же! — Прелепа улыбнулась. — До сих пор с теплотой вспоминаю, как ты меня яблоками угощал.

— Рад, что добром старика поминаешь. — Помор развернулся к юнцу. — Чего стоишь, дурень?! Иди, открывай ворота!

— Ох, Помор, — недовольно отозвался тот. — Вот пойду и всё чёрным расскажу про твои самовойства.

Помор отвесил юнцу звонкий подзатыльник, и тот, раздосадованный, пошёл исполнять поручение. Вскоре ворота открылись, впуская лихалейцев внутрь. Но стоило Рыси вступить в городские пределы, как на Прелепу навалилось дурное чувство, точно она оказалась не в ведейской столице, а вернулась в тот тревожный день в Руже, когда её и всех лихалейцев хотели прирезать ночью. Она окинула Велирад внимательным взглядом. Вроде вокруг стояли те же деревянные большие дома с узорными наличниками и главами волков и медведей по четырём углам крыши, люди такие же, да и вообще мало что поменялось за два года. Но что-то случилось с душой города, как ежели б её хорошенько вывалили в грязи. Прелепа не приметила ни одного счастливого или улыбающегося лика — все ходили мрачные, на лбы людей падала тень, а взоры их прилипли к земле.

На одной из улиц Прелепа узрела, как два дружинника в кольчугах и накинутых поверх чёрных свитках выволокли на улицу из дома какого-то мужика, а опосля пинали его ногами, пока он, скрючившись на земле, пытался закрыть руками голову. Княгиня уже хотела вмешаться, но Волкон остановил её. Судя по плотно сжатым губам, он сам еле сдерживал негодование, но предпочёл не вмешиваться. Прелепа покрепче стиснула вожжи, но смирилась — и впрямь, дела Велирада её боле не касаются. Дружинники меж тем подняли мужика, взяли под руки и потащили в сторону царского чертога. Многие смотрели, но ни один не выступил против.

Среди наблюдателей Прелепа увидела знакомый подкопчённый лик и выпученные, точно в вечной ярости, очи. Сотник Мишма стоял неподалёку и, провожая гневным взором дружинников в чёрном, смачно сплюнул и собирался уже идти куда-то дальше, но княгиня окликнула его. Сотник посмотрел на неё и просиял.

— Здрава будь, царевна, — сказал он. — Лик твой, что солнце в ненастье.

— Благодарю, Мишма, — ответила она. — Кто были сии люди? В чёрных свитках?

Уста сотника потеряли улыбку.

— Личная дружина царицы, — сказал он с плохо скрываемым презрением. — Подчиняются напрямую ей. Даже наш воевода Сияр им не указ. Творят, что вздумается, и всё им с рук сходит, коли Потёма дозволит. Весь Велирад в страхе держат, выискивают, кто о царице хоть слово дурное скажет, и сразу к ней волокут. А бывает, что и пришибают на месте. Мы их просто чёрными зовём.

— Неужто причины есть о моей матушке плохо говорить?

Мишма замялся. Он такую рожу скорчил, точно ему довелось съесть целое ведро кислых яблок. Отвечать на сей вопрос ему явно не хотелось. Прелепа взглянула на него, настойчиво сдвинув брови.

— Говори, не бойся. Хочу правду знать.

Мишма тяжко вздохнул.

— Потёма веру чужеземную приняла, — сказал он.

— Знаю. Неужто сего хватает, чтобы дурные толки пускать?

— Да коли б токмо сие…

— Что же ещё?

— Да чёрные… Ну ладно, вон ещё, взгляни туда. — Мишма указал на взгорок в сторону царских хором. Там, чуть ниже по склону, вовсю шла стройка. Прелепа сперва ничего не поняла, но приглядевшись, увидела, что строят-то из камня! А сие она прежде видала токмо у дяди в Лызьме, и то сочла за чудо.

— И что не так? — недоумённо спросила княгиня. — Каменное зодчество прекрасно.

— Так-то оно так. — Мишма потёр подбородок. — Да токмо там раманийские мастера строят хоромы для их бога. Того, коему ныне и Потёма поклоняется. Большой будет дом, красивый. Но окромя царицы сего бога никто боле не принял. Получается, она столько доброй земли, на коей можно было для людей что-то построить, отдала чужеземцам.

Прелепа ещё раз взглянула на то, как подобно муравьям строители укладывают камень за камнем на уже готовое основание. В груди шевельнулась скрюченная змейка тревоги. Новый бог гораздо ближе, чем она думала.

— Благодарю, Мишма. Скажи ещё, не пропадал ли кто в городе недавно? В лесу средь холмов мы нашли повешенного. Мужик лет двадцати пяти, круглолицый с рыжими волосами и бородой.

Сотник почесал голову, но опосля очи его засияли, точно он что-то вспомнил.

— Дела-а-а-а, — протянул он. — Похоже на Верная, сапожника местного. Он последнее время страшно пить стал, так и работа посему не ладилась. Ну, к нему потихоньку ходить и перестали. Я и сам наведывался седмицу тому назад, так он и тогда надравшийся был, да сапоги мне починил так, что подошва через день отваливаться начала. Я к нему пришёл и говорю, мол, чини за так, я тебе уже заплатил, а ты, дурень, и не сделал ничего. Он обиделся тогда, но всё залатал, да токмо вновь долго не продержалось. Ну я плюнул и к другому сапожнику пошёл. Так и все прочие. Слыхал, он в долги большие влез, пропивал всё. А позавчера жена его Красняна заволновалась что-то, говорит, дома не ночевал. Ну мы все рукой махнули, дескать, небось всю ночь надирался, как свинья, и уснул где-нибудь за корчмой. А оно вона как сложилось… — Мишма вздохнул.

— А где мне Красняну найти?

— А вон по сей улице до самого конца идите, там слева и дом их. Ой, горе-то какое. У него ж трое дитяток маленьких осталось, кто ж их теперича прокормит?

Мишма покачал головой и глянул в сторону, куда указывал.

— Ладно, царевна, пойду я дале по делам своим. А тебе желаю удачи с твоими. Да присмотрит за тобой Дияр.

— И тебе удачи, Мишма. Ещё свидимся.

Сотник кивнул и ушёл, а Прелепа глянула на Волкона, безмолвно прося у него разрешения поехать к Красняне. Князь пожал плечами и направил коня по улице, ведущей к дому вдовы. Прелепа поехала следом, а за ней — лихалейские дружинники. Вскоре они достигли нужного дома, а на скамейке недалеко от крыльца сидела печального вида худая женщина в платке. На вид она была на несколько лет старше Прелепы, но всё ещё довольно молода.

— Здрава будь, добрая женщина, — поприветствовала её княгиня. — Ответь, ты Красняна, жена сапожника Верная?

Женщина подняла взор на Прелепу и вздрогнула. В очах у неё забегала тревога. Она привстала со скамьи и неуверенно поклонилась.

— Я, госпожа, — ответила она.

— Я Прелепа, дочь царя Радимира и княгиня лихалейская. Мы с мужем прибыли из далёкого Карчина на Совет Князей. По дороге, в лесу у холмов мы нашли твоего мужа. Крепись, Красняна. Повесился Вернай.

Красняна в ужасе ойкнула и закрыла рот руками. На её очах потихоньку собирались слёзы.

— Мы сняли его тело с петли и отвезли на Могильный холм. Я поговорила с Медведем. Его похоронят. Сочувствую твоему горю.

Прелепе стало тошно от самой себя. Говорила она ровным гласом, не выражающим никаких глубоких чувств, как владычица, не принимающая близко боль своих подданных. Она и впрямь жалела бедную женщину, но княгине не пристало проявлять излишнее участие к делам простолюдинов. Сострадание допустимо в меру.

Прелепа сняла с пояса кошель, в коем соблазнительно звякнули монеты, и протянула его Красняне.

— Вот, возьми, — сказала она. — Сие поможет тебе взрастить детей, покуда они сами себя обеспечивать не начнут.

Красняна с благоговением приняла кошель и сразу же заглянула в него. В её очах отразился золотой блеск.

— Так много… — прошептала она.

Из соседнего дома вышло двое мужиков и с любопытством смотрело на происходящее. Ещё один, самый старший, с бородой, коей уже коснулась седина, с самого начала сидел на скамейке и присосался взором к лихалейцам и Красняне. Уши у него стояли торчком.

Прелепа попрощалась с Красняной и развернула Рысь прочь. Женщина осталась на улице, смотрела в кошель и сунула туда палец, перебирая и пересчитывая монеты. Она так увлеклась, что не заметила даже, как двое соседских мужиков осторожно приближались к ней, временами поглядывая на удаляющихся лихалейцев, да и третий, самый старший, тоже поднялся со своей скамейки.

Прелепа доехала до конца улицы, когда услышала крик. Она обернулась и увидела, что Красняна лежала на земле, прижимая кошель к груди, а двое мужчин пинали её ногами, пока третий пытался вырвать деньги. На улицу выбежали её дети: двое мальчишек лет семи-восьми и совсем маленькая девочка, не старше пяти. Они лупили кулачками мужиков по спинам, но те лишь грубо отпихивали малюток в сторону.

— Остановите их! — велела Прелепа дружинникам.

Гуряй, Послед и Смелар развернули своих коней и помчались обратно. Но они не успели проделать и половины пути, как третий мужик, самый старший, вытащил нож, пырнул им Красняну в грудь, выхватил кошель из её обессилевших рук, и бросился наутёк. Остальные мужики разбежались в разные стороны, оставив женщину истекать кровью.

Смелар взял лук, наложил стрелу на тетиву и выстрелил в убегающего с кошелем грабителя. Стрела вонзилась аккурат посередь спины. Мужик упал замертво, выронив кошель из рук. Но прошёл лишь миг, как какой-то пробегающий мимо парнишка подхватил его с земли и, не замедляясь, скрылся где-то меж домов. Дружинники уже собирались броситься за ним следом, но в спины им ударил приказ Прелепы:

— Оставьте! Пусть уходит.

Дети Красняны уселись у её тела, рыдали и выли во всю глотку, трясли за плечо, точно пытаясь разбудить. Прелепа взирала на них, ощущая, как по сердцу кто-то водит острым лезвием.

Она так и не решилась вновь дать им денег, а лишь уехала прочь, оставив наедине с горем.

***

До царских хором Прелепа добралась совершенно разбитой. Радость предвкушения встречи с родными оставила её, надежды вновь увидеть родной город обернулись ядом, что ныне разъедал княгиню изнутри. По дороге она спросила Волкона, неужель Велирад и в прошлом году так посуровел, но князь ответил, что тогда ничего такого не приметил. Уж чёрных точно ещё не было.

Из-за случая с Красняной она уже не так обрадовалась, увидев, что матушка лично вышла встретить их. И ещё сильнее помрачнела, обнаружив, что Потёму сопровождало четверо чёрных. С куда большей охотой она улыбнулась дедушке Сияру, да Белаю с сёстрами. За два года разлуки царевич немного вырос, посерьёзнел, обрёл гордую царскую осанку. Да, он всё ещё оставался мальчишкой, но потихоньку в нём проступали очертания будущего царя.

Прелепа спешилась и сразу же заключила брата в крепкие и тёплые объятия. Тот ответил ей тем же.

— Как же я рада тебя видеть, Белаюшка, — тихо сказала она.

— И я рад, сестрица, — ответил царевич.

Они расцепили объятия, но лишь для того, чтобы Прелепа с той же теплотой обняла уже Злату.

— Как ты выросла, — сказала она. — Растёшь такой красавицей!

— Ты меня обманула, — обиженно ответила Злата, не обнимая в ответ. — Обещала ещё в прошлом году приехать.

Прелепа виновато свела брови.

— Прости меня. Не смогла я тогда, ибо носила во чреве сына.

Злата, наконец, улыбнулась и обвила руками шею Прелепы. Рядом с ними стояла, держа палец во рту, Летара. Из совсем крохотной малышки она тоже потихоньку росла в красивую девочку. Прелепа присела рядом с ней на корточки.

— Ты, должно быть, и не помнишь меня совсем, — сказала она. — Я Прелепа, сестрица твоя единокровная. Обе мы дочери царя Радимира.

Летара улыбнулась.

— Прелепа! Прелепа! — заголосила она радостно, точно имя доставляло ей удовольствие. Княгиня обняла её, после чего уже обратилась к матери.

Потёма выглядела сдержанно, но всё-таки не смогла противиться радости и допустила на губы лёгкую улыбку. Прелепа не дала негодованию вырваться из неё, подобно клубку потревоженных змей. Мать выглядела обыкновенно, точно ничего не поменялось за два года разлуки, и град не вопит под её пятой. И всё же царевна обняла её, прогнав всякие обиды.

— Рада видеть, матушка.

— И я рада, дочь. Но где же сын твой, Яросвет?

— Он пока слишком мал для дальней дороги. Оставила его под присмотром няньки. Я обязательно привезу его позже и всех познакомлю. Он славный малыш.

— Хорошо. Расположите своих людей в гостевом доме. А вы с мужем можете заехать в твою старую опочивальню.

Прелепа поблагодарила Потёму, и они с Волконом прошли в царский чертог, а дружина отправилась к гостевому дому.

***

На следующий день с самого утра разразился дождь с мелким градом, но Совет Князей не отменили. Густая синева туч захватила небо целиком, докуда хватало взора. И ни единое копьё Хореса не пробивалось сквозь сию завесу.

Прелепа пребывала в своей опочивальне, слушая, как град стучит в закрытые ставни, а по подоконнику и земле барабанят капли дождя. Всё затопила ночная темень, и лишь одинокая свеча хоть как-то отгоняла мрак. На небольшой жерди под потолком сидела Фелька и внимательно следила за Прелепой. А та рисовала куском угля на полу круг таким образом, чтобы свеча оказалась в самой серёдке. Закончив, она взяла блюдце и поставила туда же. Осталась самая сложная часть.

Взяв иглу, Прелепа присела на колени внутрь круга перед блюдцем и свечой. Она закрыла очи и мысленно обратилась к отцу. Вскоре, еле слышно, губы её слабо зашевелились, шепча одно и то же: «Отче мой, явись, ответь на мои вопросы. Отче мой, явись, ответь на мои вопросы. Отче мой, явись, ответь на мои вопросы…». Не переставая шептать, Прелепа попыталась поставить иглу острием вверх в середину блюдца. Не удалось. Игла упала, не простояв и мгновения после того, как княгиня убрала пальцы. Она попробовала ещё, но вновь неудачно. Прелепа не сдалась — она раз за разом пыталась поставить иглу на блюдце. Сей способ призвать дух умершего ей подсказала Фелька, и услышав его, княгиня хотела уже отказаться от затеи. Поставить иглу на блюдце острием вверх? Сие же невозможно!

Но увидав матушку и не почуяв на ней никаких чар, она передумала. Ежели мать не околдовали, так что же, она сама, своим умом разрушает изнутри Ведейское Царство? Прелепа не хотела верить в сие, и посему решилась провести обряд. Фелька сказала, что ежели игла встанет — духи готовы говорить с ней. Но Прелепа не справлялась. Из раскалённых и жарких полей раздражения, она окунулась в бушующую реку отчаяния, начала переплывать её, но та грозила смыть княгиню и потопить её в своих водах. Она не переставала шептать обращение к отцу.

В одно мгновение ей почудилось, что из мрака вокруг соткались длинные острые пальцы, кои потянулись в её сторону, но не могли схватить из-за света, даруемого свечой. После очередной неудачной попытки поставить иглу, Прелепа едва не отбросила её в сторону. Но она сдержала порыв, вновь закрыла очи, и полностью растворилась в призыве к отцу. А успокоившись, вновь попыталась поставить иглу на блюдце.

Она медленно убрала пальцы. Игла осталась стоять.

Прелепа выдохнула. Она, не моргая, уставилась на то, что сочла чудом. Наконец, она смогла прошептать свой вопрос.

— Отче, дай знать, какой силе противостою, какая опасность ждёт впереди, куда обратить взор?

Темнота пропиталась тишиной. Несколько мгновений ничего не происходило. Прелепа уже решила, что ничего не вышло, как вдруг ставни резко и с громовым грохотом распахнулись. Свеча погасла, внутрь ворвалась буря, а верхом на ней умелым всадником влетел ворон. Не успел он преодолеть и половины опочивальни, как на подоконник вскочил чёрный кот. Он зашипел, прыгнул на ворона и в полёте зацепил его когтями, разорвав крыло. Ворон беспомощно рухнул на пол и отчаянно замахал оставшимся крылом, точно всё ещё надеялся взлететь. Кот принялся ходить вокруг него, не спеша добивать. Он знал, что добыча уже никуда не денется, и хотел насладиться игрой. Ворон метался по полу то в одну, то в другую сторону, пытаясь удрать от хищника. Он испуганно каркал, но куда бы ни двинулся, кот становился перед ним, отрезая путь к бегству. Прелепа завороженно наблюдала за сей жестокой игрой. Кот стукнул ворона лапой, прокатил по полу, потом стукнул другой, перекатывая обратно. Он гонял его, точно игрушку. Вскоре пол измазался в птичьей крови. Ворон перестал трепыхаться. Тогда кот схватил его зубами, с хрустом перегрыз и утащил под ложе, откуда раздались звуки пожирания.

Прелепа шикнула на кота, и тот, бросив добычу, убежал прочь. Она заглянула под ложе, достала оттуда труп ворона и выкинула его на улицу. А опосля закрыла ставни, села на стул и задумалась. Она взглянула на иглу. Острие указывало в сторону, где находились покои Белая и Потёмы. Вот токмо ветер из окна дул совсем не туда.

Прелепа узнала кота — она вспомнила, что именно его на тризне по отцу весь вечер держал на руках и гладил Незамир. Послание яснее некуда. Итак, они не ошиблись — и впрямь опасаться стоило Незамира. Очевидно, он нацелился на Белая, что неудивительно — царевич единственный стоял на его пути к власти. Но как он попытается избавиться от него? Кот затащил ворона под ложе… Может, в покоях Белая что-то спрятано?

Прелепа вышла из опочивальни и пошла к брату. По дороге она встретила горничную и велела ей прибраться у себя, объяснив, что кот загрыз ворону и измазал пол кровью. Та побежала исполнять поручение. Прелепа дошла до покоев Белая и на всякий случай постучала в дверь.

— Кто? — раздался с той стороны его голос.

— Я, Прелепа.

— Заходи.

Прелепа зашла в покои и изрядно удивилась, обнаружив Белая сидящим на ложе, прислонившись спиной к стене и укутавшись в шкуру.

— Я думала, ты на Совете Князей.

— Я не пошёл. Плохо себя чувствую.

Прелепа села рядом с братом.

— Что у тебя не так?

Белай поднял к ней очи, и Прелепа узрела в них страх и беспокойство.

— Мне часто снится мама, — сказал он.

— Ну и хорошо же. Значит, её дух тебя бережёт.

— Нет, ты не разумеешь… Я даже наяву слышу её глас. Он доносится из Поющего леса вместе с музыкой. И зачастую во сне она зовёт меня туда. Вот дождь идёт, он песню глушит, и я хоть передохнуть могу. Но не знаю, как быть дальше. Меня тянет в лес, но я слышал, что оттуда никто не возвращается. А вдруг там и правда мама ждёт меня? Я так по ней скучаю.

Белай опустил голову на плечо Прелепы, и та принялась гладить его по волосам.

— Не нужно тебе раньше времени к ней идти, — сказала она. — Ты должен вырасти царём, могучим и прекрасным. Стань великим, завоюй славу, заслужи любовь народа. И когда боги определят твой срок, ты встретишься с ней в их золотых чертогах. А Поющий лес… не стоит туда ходить.

— Я так устал. — Белай всхлипнул. — Её голос почти не затихает. Я про сие рассказал жрецу раманийского бога. Он тут обосновался, следит за строительством каменных хоромов и даёт советы Потёме. Так он сказал, ежели я их бога приму, так и голос стихнет.

Прелепа отстранилась от Белая. В устах у неё пересохло.

— Ты же не думаешь всерьёз в чужеземную веру обратиться?

— Я не знаю, — ответил Белай, почти хныча. — Я просто хочу, чтобы голоса утихли. Чтобы песни перестали звучать. Я не могу спать по ночам. Да и кусок в горло не лезет. И ежели чужеземный бог может помочь мне… Вдруг, сие не так уж плохо? Вон Потёма обратилась к их вере, и всё с ней хорошо.

Прелепа громко, слишком громко, сглотнула скопившуюся слюну. Она взяла лик Белая в ладони и повернула к себе.

— Белаюшка, родненький, сие не обязательно. Думается мне, кто-то супротив тебя колдовство наводит. А жрец раманийский решил воспользоваться, дабы тебя от богов наших отвратить. Не слушай его. Не поможет он тебе. А я постараюсь.

Она поднялась с ложа, встала на колени и заглянула под него. Пусто. Для верности Прелепа пошуршала там рукой, но ничего не нащупала. Она вскочила, заходила по опочивальне, заглянула за столик, за скрынку, сундук, ощупала стену. И ничего не нашла. Вероятно, Незамир иным способом заколдовал Белая, а в том, что именно дядя пытается царевича заморочить, Прелепа не сомневалась. Значит, нужно понять, как именно тот действует.

Прелепа поцеловала Белая в лоб на прощание и пообещала сделать ему травяной отвар для успокоения. Когда она вернулась к себе в опочивальню, там уже всё прибрали, а на стуле сидел Волкон, видимо, ожидая её.

— Как прошло? — спросила она.

— Ничего необычного, — ответил князь. — Потёма всё та же. Вроде бы.

Прелепа села на ложе.

— Стало быть, дела ещё хуже, чем я думала.

— Почему?

— Ежели б матушка изменилась, так заметили бы все. И мы бы запросто обвинили Незамира в ворожбе. А так… Хитёр дядя. Как искусный отравитель, он не даёт яд, убивающий сразу, а травит постепенно, по капельке. И когда чары его возымеют действие, будет поздно что-то делать.

Она закрыла лик руками.

— Как же быть?

Волкон молчал. Прелепа знала, что он бы предпочёл вызвать Незамира на смертный бой при всём честном народе, но для такой схватки требовался весомый повод. Обвинить дядю в посягательстве на жизнь царицы и царевича не получится, ибо никак его в том не обличить. Прелепа убрала руки от лика и собралась.

— Где сейчас матушка? — спросила она.

— Принимает народ.

— Пойду, посмотрю. Глянем, как она тяжбы решает. Так я и пойму, зачаровал её дядя али нет.

***

Прелепа тихой мышкой проскользнула в главный зал. Стол, за коим заседали князья, убрали, оставив середину пустой. У входа столпились просители из горожан и ближайших поселенцев, с коих на пол стекала вода. Прелепа приметила нескольких бояр, но те редко являлись пред очи к царям, дабы их рассудили. Свои дела они по обыкновению решали сами. Перед престолом стоял глашатай, что объявлял просителей и вкратце излагал суть дела. Слева и чуть позади Потёмы стоял воевода Сияр, по бокам — двое чёрных. Ещё около дюжины личных дружинников царицы растянулись вдоль стен. Рядом с царским креслом стояло ещё одно, поменьше — оно предназначалось для Белая, но пустовало. Из-за недомогания царевича решили не тревожить, и посему сие место заняла Прелепа. Она имела на то полное право, и Потёма не стала её останавливать. Она вообще не уделила и толики внимания приходу дочери, сосредоточившись на идущей тяжбе.

Перед царицей стояли двое: боярин и землепашец. Второй, видать, жил в поселении, что находилось на юге неподалёку от Велирада. Боярин был толст, одет в красивую, расшитую узорами свитку, а его чёрная борода доходила до груди. Он стоял, горделиво подняв нос. Прелепа узнала боярина — звали его Чумак. Землепашец был выше, шире в плечах, но глядел под ноги и смущённо мял в руках шапку.

— …нашёл его я, — говорил он. — А значится, он мой, ну навроде как. Ежели б не я, боярин бы никогда его не нашёл. Даже не знал бы, что он там есть.

— Но земля моя! — возразил Чумак. — И всё, что на ней есть, принадлежит мне!

Ещё на подходе Прелепа слышала начало тяжбы. Как она поняла, Чумак одолжил землепашцу свою землю для выращивания пшеницы, заранее уговорившись, какая доля урожая отойдёт ему. Но в ходе работ землепашец нашёл там закопанный кем-то давным-давно клад — сундук с золотыми монетами и самоцветами. Для простолюдина сие огромное богатство. Для боярина же просто хорошая прибыль.

Потёма остановила их спор взмахом руки. Сохраняя ледяное спокойствие, она возвестила свою волю.

— Согласно закону, Чумак, ты прав. Даже несмотря на то, что сей человек работал на твоей земле, он имеет право лишь на заранее обговорённую долю выращенного им урожая. Всё прочее, что есть в сей земле, принадлежит тебе.

Боярин, потирая ладони, захихикал и посмотрел на землепашца с победным видом. Тот же недовольно скривил лицо.

— Однако, — продолжила Потёма, — по закону ты также должен уплатить казне четвертину с любой прибыли в качестве оброка. И с сего клада тоже.

Чумак тут же потускнел, но всё же склонился, а вот землепашец, скосив на него очи, усмехнулся. Каждый простолюдин рад, когда бояре испытывают пусть и малые, но всё же лишения. Таким образом, оба остались недовольны решением Потёмы. Прелепа не знала, как бы она поступила в такой ситуации. Ей бы и хотелось удовлетворить прошение землепашца, но тогда все прочие станут требовать с бояр того и другого, а сие недопустимо. Царица же оставила в стороне чувства и прибегла исключительно к закону. С неохотой Прелепа признала, что решение верное.

Когда боярин с землепашцем ушли, пред очи царице явились следующие просители. Теперь сие были две женщины, кои привели с собой по трое детей каждая. Глашатай объявил, что тяжбу ведут вдова и сестра богатого купца. Обе жили с ним в одном доме, но после смерти мужа жена предъявила права на безраздельное владение имуществом. Сестра же выступила против сего решения. Своего дома у неё нет, а тот, в коем они проживали, из поколения в поколения передавался в их семье. Она и сама вдова погибшего дружинника, у неё трое детей! Нельзя же просто выгнать её на улицу.

Прелепа призадумалась. Дело казалось непростым. Ежели разрешить вдове купца выгнать его сестру, то получится плохо и несправедливо, ведь тот наверняка не хотел такого исхода. С другой стороны, коли сестра останется, так и дети её смогут в дальнейшем права на дом предъявить, и дети её детей, и тогда там просто не останется места, ежели ещё учесть и выводок вдовы. В Карчине ей не доводилось решать такие сложные тяжбы.

Но Потёма совершенно не выглядела смятённой. Она спокойно выслушала слово каждой из женщин и почти сразу объявила свою волю.

— Ежели усопший не оставил после себя никакой грамоты со своим волеизъявлением, касательно того, какое имущество кому достанется в случае его смерти, то по закону первой наследницей мужчины является его жена. Дом остаётся за ней. Однако сестре умершего также полагается доля в наследстве. Посему повелеваю вдове выплатить ей денежные средства в размере половины стоимости сего дома. Полагаю, богатый купец оставил после себя достаточно.

Прелепа взглянула на мать, выгнув бровь дугой. Удивительно красивое решение. И опять же, никаких чувств и личных предпочтений, токмо закон. Каждая из женщин что-то, да получила.

Они ушли, и следующими явились какие-то селяне целой гурьбой. Вперёд себя они пропихнули измождённого вида худую женщину со связанными за спиной руками.

Глашатай взглянул в грамоту и провозгласил:

— К царице обращаются жители поселения Загорье. По их утверждению, сия женщина по имени Лептара — ведьма, что насылала мор на скот и урожай, из-за чего Велирад в нынешнем году получит меньше овса и ржи.

Глашатай опустил грамоту и взглянул на селян.

— Обвинение серьёзное, — произнёс он. — Есть ли у вас, чем подкрепить свои слова?

Вперёд вышел угрюмый пожилой мужик с короткой бородой и седыми волосами, видимо, староста. Он поклонился царице.

— Сия женщина в селе нашем ведунья звестная, — сказал он. — Мы к ней частенько хаживали, хворь какую сбить, порчу отвадить. Всегда помогала. А тут как собака бешеная стала, зенками выпученными глядит на всех, проклятия изрыгает. И до чего дошло! Коровы с козами дохнуть стали. А они ж нам как родные. Куда ж мы без своих козочек?

Другие селяне согласно закивали.

— Кто ж ещё, коли не она? — подытожил староста.

— Раз вы знали, что она ведьма, — сказала Потёма, — то почему не доложили прежде? Известен ли вам закон царя Яровида, согласно коему каждый волхв и волховка обязаны обратиться во жречество тому богу, что их призывает?

Староста смущённо помялся.

— Так она ж прежде ничё дурного не делала, — попытался отбрехаться он. — Вот мы и подумали…

— Уплатите казне двух коров и двух коз, — отрезала Потёма. — Можно серебром или зерном.

Селяне расстроились, а царица обратилась к обвиняемой женщине.

— Скажи, ты и впрямь волховать умеешь?

— Умею, — ответила та, гордо подняв голову и взглянув на Потёму с вызовом. — Что хотите со мной делайте. Мне уже всё равно. Жить мне боле незачем, да токмо и селянам теперича жизни не будет. Пусть помаются.

— За что же ты взъелась на них? — спросила Потёма.

Ведьма молчала. Прелепа увидела, как у той непроизвольно дёргается левое око.

— Они сына моего не сберегли, — наконец, ответила ведьма. — Староста сам говорил, что я помогала всегда. Но когда я в помощи нуждалась, они все отвернулись. Мой маленький сын заболел, лежал с лихорадкой. Я просила, чтобы кто-нибудь из селян присмотрел за ним, пока я за целебными травами схожу, да токмо они все отказались. Сказали, что сие мои трудности. Я решилась, оставила его одного… — она замолкла, гневно сжала губы. Прошло несколько мгновений, прежде чем она оборола себя и продолжила. — Когда вернулась, нашла его уже мёртвым. Он, видать, пить захотел, встал, да не удержался на ногах, упал и расшиб голову об стол.

Прелепа не сдержала громкого вздоха и прикрыла уста рукой. Потёма лишь слегка опустила брови.

— Я соболезную твоему горю, — сказала царица. — Однако, закон един для всех. Учитывая обстоятельства, я дам тебе возможность жить. Согласна ли ты обратиться в жречество и посвятить себя служению богу?

— Нет, — ответила ведьма, не подумав ни мгновения. — Я отказываюсь.

Потёма прикрыла очи и глубоко вздохнула. Прелепа ощутила идущее от неё разочарование.

— Тогда я вынуждена признать тебя преступницей и назначит наказание, согласно закону. За отказ волхва ступить во жречество полагается смертная казнь. Ты разумеешь?

— Разумею, — сказала женщина и улыбнулась. — Благодарю, царица. Так я скорее увижусь с сыном.

— В таком случае приговариваю тебя, Лептара, к смертной казни через отсечение головы. Уведите её в темницу.

От стен с обеих сторон отделилось двое чёрных, взяли женщину под руки и увели прочь. Прелепа тяжело дышала. Как жестоко! И всё же она не могла ни слова вымолвить супротив матушкиного решения. Потёма исполняла долг царицы. И, судя по всему, исполняла прекрасно, ибо могла сохранять холодный рассудок. Почему же люди ею так недовольны? Неужто токмо из-за принятия чужеземной веры? Так ведь в матери ничего не изменилось толком.

Вскоре чёрные вывели на середину зала избитого мужика. Прелепа узнала его — тот самый, кого вчера при ней выволокли из собственного дома. Чёрные заставили мужика встать на колени. Нос его был перебит, скула рассечена, тонкая струйка крови стекала из уголка губ. Прелепа сжала подлокотники, но после заставила себя успокоиться — возможно, мужик в чём-то серьёзно провинился.

— Сей мужчина по имени Невар обвиняется в грязной лжи против нашей царицы и распространении гнусных слухов о ней по всему граду, — громко объявил глашатай. — Признаёшь ли ты свою вину, Невар?

Потёма подалась чуть вперёд. Мужик же поднял взор, взглянул на царицу и усмехнулся.

— Уста мои ничего, окромя правды не изрекали, — сказал он.

— И в чём же твоя правда? — спросила Потёма.

— В том, что ты, царица, ведьма и распутница, — громко провозгласил он. В зале поднялся ропот, бояре возмущённо кричали оскорбления Невару. Но он, не обращая на сие внимание, продолжил ещё громче и вызывающе. — Ты всех князей уже на вкус перепробовала! Узурпировала престол мужа, а царевича держишь подле себя, дабы он никогда не возмужал и во всём слушался токмо тебя!

Его пламенную речь прервал один из чёрных, саданувших ему в челюсть. Мужик пошатнулся, но устоял, и тогда второй от души врезал ему ногой в живот. Потёма не стала их останавливать. Мужик согнулся, получил пинок в спину, а когда завалился окончательно, чёрные принялись избивать его ногами, совершенно не сдерживаясь. Они били его по спине, по голове, по лику, со всей дури пинали в бока. По полу прощёлкали два зуба. Под головой мужика собралась маленькая лужица крови, натёкшая из разбитых губ, носа и разрыва на лбу.

Прелепа не могла смотреть на избиение и отвернула лик, закрыв очи. Но она успела кинуть краткий взор на мать — та крепко держала спокойствие, но всё равно играла желваками, еле заметно кривила губы и щурила очи. Чёрные же не скрывали радости, кою доставляло им избиение мужика, они разве токмо не хохотали во всю глотку, но Прелепа узнала взгляд и улыбку Яроса. Она не попыталась их остановить, а лишь молча ждала, когда всё кончится.

Вскоре удары прекратилась, и она решилась взглянуть на мужика. Тот лежал в крови, еле слышно хрипел и не двигался. Чёрные подхватили его и заставили вновь усесться на колени. Головы он уже не поднимал.

— Ты посмел прилюдно оскорбить царицу, — процедила Потёма. — Но я за сие тебя не казню, нет. Слушайте моё повеление! Я лишаю Невара и его семью всякого имущества. Выгоните их на улицу побираться. Ему отрежьте язык, а на лбу выжгите клеймо, дабы каждый в городе знал, что он гнусный лжец. После всыпьте ему пятнадцать ударов розгами и вышвырните вон, аки собаку. Пусть все узрят, как я поступаю с клеветниками.

Чёрные взяли Невара под руки и потащили прочь — за ним оставался размазанный кровавый след.

Потёма коснулась рукой лба, точно у неё вдруг разболелась голова. Прелепа нагнулась к ней и тихо сказала: «Не слишком ли жестоко?».

— Нет, — решительно отрезала царица. — Ежели я не пресеку в корне всякие гнусные толки, они расползутся по городу, подобно мору, и их уже не остановить.

— Но так…

— У тебя есть другое решение? — Потёма взглянула на дочь с неким упрёком.

Прелепа печально вздохнула и отвернулась.

— Приберитесь здесь, — велела Потёма, после чего встала с места. — На сегодня приём окончен. Ежели хотите, можете обратиться к моей дщери, царевне Прелепе, княгине лихалейской. Уверена, она мудро и справедливо рассудит любые тяжбы и удовлетворит прошения.

Она бросила на дочь взгляд, полный усмешки и вызова, после чего ушла. Прелепа осталась сидеть на месте. Она собралась и растеряно глянула на просителей, коих ещё оставалось прилично. Села на своём маленьком кресле ровно и постаралась принять царственный вид. Чёрные оставались на своих местах, дедушка Сияр тоже не спешил уходить.

После нескольких мгновений, один из просителей вышел вперёд. Прелепа собралась и приготовилась слушать — ей предстояла сложная работа.

***

Ближе к вечеру, когда поток просителей иссяк, Прелепа устало потянулась, поблагодарила всех за работу и пошла искать матушку. Ей хотелось по душам поговорить с ней и выяснить, наконец, оказывает Незамир влияние на её решения или нет. Она пошла к царской опочивальне. По пути она встретила несколько чёрных, бродящих по коридорам и выискивающих лазутчиков. К Потёме пытался пробиться Славур, видимо, хотел решить какой-то насущный вопрос, но даже его они не пустили. Пока они препирались, Прелепа юрко прошмыгнула мимо них, не привлекая внимания.

Она подошла к покоям матери, собиралась уже постучать в дверь, но услышала доносящиеся оттуда звуки. Прелепа приложила ухо к двери.

Мать ритмично стонала. Но сие были не стоны боли, а стоны удовольствия, и в подпевку им стучало ложе. Прелепу тут же бросило в краску. Неужто матушка завела любовника?! Она уже хотела тихонько сбежать, забыв услышанное, но вдруг всё прекратилось. Прелепа замерла на месте, боясь пошевелиться.

Некоторое время внутри царила тишина. Прелепа успела медленно и осторожно сделать несколько шагов назад и вновь прислониться к двери.

— Как же ты прекрасна, — услышала она мужской голос. Уши у Прелепы напряжённо приподнялись, силясь разобрать, кто говорит. Но пока разобраться она не сумела.

— Брось, — ответила Потёма. — Я старая и страшная. Скоро в зеркало плеваться начну.

— Разве ж это старость? Ты знала, что среди всех женщин я всегда видел только тебя? И даже когда ты выбрала Радимира, я ни на секунду не переставал любить тебя. И был бы готов ждать и дальше, пускай даже прошло бы ещё тридцать лет.

Прелепа зажала уста рукой, дабы случайно не вскрикнуть. Не токмо по голосу, но и по словам, она, наконец, признала Незамира.

— А как же Весняна? — спросила Потёма.

— От меня требовали жениться и обзавестись наследниками. Я пошёл на это, чтобы все отстали. А потом её застрелили прямо на свадьбе, а я даже не расстроился. Напротив, я был рад. Сама судьба уберегла меня от оков бесчувственного брака. Потому что жить с кем-то без любви — не жить вовсе.

— Не думала, что ты столь… чувствителен.

Незамир посмеялся.

— Ты многого обо мне не знаешь.

Затем послышался скрип ложа и по полу застучали шаги. Судя по всему, матушка начала одеваться.

— Не хочешь ещё полежать? — спросил Незамир. — Куда спешить?

— Дела не ждут, — ответила Потёма. — Да к тому же не хочу, чтобы нас застукали. А то придётся выдумывать глупую историю о том, что ты решил выкрасть мои чудесные простыни, потому что твои все истёрлись. А разделся, чтобы не издавать лишних шорохов.

— Чёрные никого не пустят.

— Ежели толки разойдутся токмо среди них — тоже ничего хорошего.

— Успокойся. — Незамир рассмеялся. — Им нет дела. Я выбирал верных, а не болтливых.

Прелепа не стала слушать дальше, ибо и так услышала достаточно. Она медленно отошла от двери и лишь оказавшись на значительном расстоянии ускорилась и почти побежала в свою опочивальню. Ей хотелось поскорее рассказать обо всём мужу.

Токмо теперь подумала она, что маму из-за чёрных волос и носа с горбинкой часто сравнивали с вороном или вороной. Неужто она ошиблась, и Незамир нацелился вовсе не на Белая? Он собирался избавиться от её матери! И для сего опутал её и очаровал словами любви, коих ей, как женщине, лишившейся мужа, так не хватало.

Незамир подтолкнул её к чужеземной вере. Он собрал для неё чёрных. И Прелепе не хотелось даже думать, что он предпримет дальше. Она твёрдо убедилась в одном — Незамира нужно остановить, пока не стало слишком поздно.

***

На следующий день, пока заседал Совет Князей, Прелепа воспользовалась случаем и пошла обыскивать опочивальню матери. Большинство чёрных собрались в главном зале, а сами покои стерегли лишь двое. Прелепа подошла к ним, не таясь, и сообщила, что матушка попросила её принести кое-что. Чёрные насторожились, и, дабы успокоить их, она сказала, что они могут прямо сейчас пойти к ней и доложить. Те пообещали непременно так и поступить, но пропустили Прелепу внутрь.

Она немедленно приступила к поискам и в первую очередь заглянула под ложе. И сразу же нашла то, что искала.

Из-под ложа Прелепа извлекла небольшой кожаный мешочек. Завязан он был жилой, и она испытала приступ тошноты, пока развязывала его. Внутри оказались два пера, чёрное и белое, окроплённые кровью и связанные пшеничным стеблем. Прелепа сразу узнала колдовской подклад. Выходит, она не ошиблась, и Незамир всё-таки пытался наложить на матушку чары. Судя по всему — любовные. Кожа, видимо, овечья, ведь овца одно из животных Полыми, кою часто приносят ей в жертву, да и жила, скорее всего, принадлежала ей. Перья, голубиное и вороново — дабы скрепить любовь через плодородную силу самой земли. Прелепа услышала, как в разуме у неё загремел мечом и щитом Ярос.

Она завязала мешочек обратно, покинула покои Потёмы и вернулась к себе. Дождалась, когда закончится Совет и сразу же пошла в главный зал. Там челядь переставляла столы, пока царица, сидя на престоле, просматривала берестяные грамоты. Рядом с ней восседал Белай и заметно скучал.

Прелепа подошла к матери.

— Мне сказали, ты приходила в мои покои, — сказала Потёма, не отрывая взора от грамот. — Объяснишься?

Вместо ответа Прелепа швырнула ей на колени найденный мешочек. Потёма взглянула на него и скорчила лик в отвращении.

— Что за выходки? — спросила она. — Токмо не говори, что сие лихалейская десятина. Я уж думала, меньше Агнея никто никогда не выплатит. Ежели так, оставь себе, птичек покормишь.

— Нашла у тебя под ложе, — спокойно ответила Прелепа. — Колдовской подклад.

Потёма, услышав сие, взмахом руки тут же скинула мешочек на пол.

— Почему ты вообще там рыскала? — Царица взглянула на дочь, и в очах у неё заплясала злость. — Ты уже не малое дитя, чтоб так просто вламываться ко мне.

— Мне явились знаки. Кто-то пытается околдовать тебя и так навредить всему Ведейскому Царству. И я даже знаю кто.

Потёма успокоилась. Она впала в задумчивость, глядя на мешочек. Белай тоже с любопытством его рассматривал.

— И кто же? — спросила царица.

— Князь Незамир.

Потёма расхохоталась.

— Хорошая шутка.

— Сие не шутка! — воскликнула Прелепа в лёгком раздражении. — Как ты не понимаешь?! Он хочет очаровать тебя и возможно навредить Белаю, дабы захватить власть!

Потёма устало вздохнула.

— Я признаю, что ты действительно нашла подклад, и что кто-то пытается мне навредить. Сие не удивительно. Каким бы хорошим ни был царь, всегда найдётся кто-то, кто решит, что его голова будет лучше смотреться не на шее, а на колу. Однако, с чего ты взяла, что сие непременно Незамир? Ты видела, как он клал его?

— Нет.

— В таком случае и подкрепить слова тебе нечем.

Прелепа замолчала. Она и впрямь не могла никак уличить дядю в игре против матери и Белая, не признавшись в собственной волховской силе. Она могла бы рассказать про обряд, вопрос к духу отца, но тогда ей придётся расстаться с семьёй и обратиться в жречество. Нет, на такое Прелепа не решалась. Ей хотелось бросить в лицо матери, что она знает про них с дядей. Что она всё слышала. Но и сие никак не поможет делу, а лишь сильнее разозлит Потёму.

Прелепа забрала мешочек.

— Хорошо, — сказала она. — Ты права. Сие я сожгу. Но прошу, будь бдительна. Незамир опасен.

— Я всегда бдительна, — отозвалась Потёма и вернулась к просмотру грамот.

Прелепа вышла во двор, попросила челядь соорудить небольшой костёр и, когда он разгорелся, бросила туда мешочек. Потом она вернулась в хоромы и отправилась к себе в опочивальню, обдумывая, как поступить дальше.

Навстречу ей вышел Незамир. Он прошёл мимо, но Прелепа остановилась, собралась с духом и решила бросить ему вызов.

— Дядя! — окликнула она.

Незамир остановился и повернулся к ней.

— Что такое? — радушно спросил он.

Прелепа подошла к нему вплотную. Вокруг больше никого не было.

— Я знаю, — сказала она. — Я всё про тебя знаю.

Незамир улыбнулся и выгнул бровь дугой.

— Вот как? И что же именно?

— Ты ведь Вранович, как и я. Ты унаследовал родовую силу. И ныне пользуешься ею, дабы околдовать матушку, разжечь в её сердце пламя Полыми, привязать к себе, а после избавиться от Белая. Я знаю, что ты хочешь захватить власть. Но я тебе не позволю навредить моей семье.

Незамир несколько мгновений недоумённо смотрел на неё, после чего поднял лик кверху и от души искренне рассмеялся. Прелепа впала в смятение. Она ожидала, что он разозлится, нахмурится, начнёт ей угрожать, но её обвинения его лишь повеселили. Что же он за человек вообще?

Когда он, наконец, досмеялся, то вытер с очей проступившие на них слезинки веселья и взглянул на Прелепу.

— Дай угадаю, — сказал он. — Это Волкон внушил тебе такие дурацкие мысли?

— Вовсе нет! Я нашла колдовской подклад в матушкиной опочивальне, и не вздумай отрицать, что туда его положил ты!

— Думай, что хочешь, но это не я, — Незамир задумчиво потёр подбородок. — Вижу, ты сведуща в колдовских делах. Впрочем, это неудивительно, ведь ты справедливо заметила, что мы оба Врановичи. Но вот, что я тебе скажу — мне не нужна никакая власть и я бы никогда не навредил твоей матери. Более того, неужели ты не видишь, что я делаю всё возможное, чтобы уберечь вас?

Прелепа отшатнулась от него.

— Уберечь?!

— Именно. Посуди сама. Это я посоветовал Потёме выдать тебя замуж за Волкона, чтобы ты не досталась Агнею. Он страшно жаждет тебя, и, возможно, однажды ему представится шанс доказать силу своей страсти, но речь не об этом. Народ стал недолюбливать Потёму после того, как она приняла агвианство, и я помог ей собрать верную дружину. Я ни словом, ни делом, не выступал ни против неё, ни против тебя, ни, тем более, против Ведеи.

— Я знаю, что вы с матушкой любовники. — Прелепа бросила обвинение так, точно оно имело решающее значение. Но Незамира оно нисколько не смутило.

— Всё так, — спокойно подтвердил он. — И что? Мы любим друг друга. Разве это плохо?

— Ты околдовал её!

— Прелепа, мне не нужно никакое колдовство. Это вы носитесь со своими богами и волховством. Дияр, Полымь, Хорес, Ярос — вы наплодили столько сущностей, что глаза разбегаются. Мне плевать на агвианство, но в одном я с ним согласен — есть всего один Бог.

Незамир приблизился к Прелепе, и ей почудилось, что вокруг стало темнее.

— Я никому никогда не рассказывал этого, — продолжал он. — А тебе расскажу. Посмотри хорошенько вокруг себя. Видишь ли ты, как в воздухе танцуют пылинки? Как мои губы складываются в разные формы, а грудь раздувается от вдоха? Выйди на улицу, посмотри на медленно летящие облака. Взгляни под ноги и увидишь, как ветер шевелит траву, а в земле копошатся жучки. Знаешь, что объединяет всё вокруг?

Незамир слегка наклонился и смотрел теперь Прелепе прямо в очи.

— Движение, — с благоговением произнёс он. — Движение — это единственный существующий Бог. Лишь его я чту и лишь ему служу. Движение и перемены — это неизбежность. Это то, чему никто не в силах противостоять, как бы сильно ни старался. Ты увидишь Движение всюду, куда бы ни посмотрела. Смерть есть не что иное, как отсутствие Движения.

Прелепа отшатнулась от Незамира. Её вдруг охватил сковывающий, немыслимый ужас, от коего хотелось кричать во всё горло.

— Ты безумен, — сказала она.

— Нет. Безумны все прочие, кто отрицает очевидное. Знаешь, далеко на западе, за великим морем, что зовётся океаном, есть острова, где всегда царит лето. Там у людей есть забава — они дожидаются особенно крупных волн, а потом встают на специальных досках и седлают их. Так делаю и я. Человек не способен вызвать крупную волну Движения. Неужели ты считаешь, что я мог придумать какой-то грандиозный план с участием многих людей, да так, чтобы он сработал в совершенстве? Я, конечно, не глуп, но не настолько. Я не строю планов, Прелепа. Я импровизирую. Действую по ситуации. Я просто вижу волну и седлаю её, пока остальные, сопротивляясь, дают ей смыть себя прочь. Колдовство, политика — всё это мне неинтересно. Я лишь служу Движению. Потому что стагнация, закостенелость, цепляние за старые понятия и традиции — всё это равносильно смерти. Понимаешь? Служа Движению, я чту саму жизнь.

Прелепа ничем не возразила. Она ощутила перед собой могучую силу, способную сметать целые народы. Незамир высился перед ней, подобно великой нерушимой горе. Он представлялся чудовищем, кое ни одно оружие не могло бы повергнуть. И вместе с тем она поняла, яснее, чем когда-либо, что борьба против сего чудовища станет смыслом её бытия.

— Я одолею тебя, — прошептала она. — Любой ценой, но одолею. Ты не вольёшь свой яд в уши никого из людей.

— Я и не собирался. — Улыбка не сходила с губ Незамира. — Никто не примет моего взгляда на мир. По крайней мере, пока. Я это хорошо понимаю и не собираюсь играть роль пророка. Я поделился с тобой, потому что испытываю к тебе самые тёплые чувства.

— Нет! — Прелепа замотала головой и закрыла уши ладонями, не желая слушать. — Тебе не околдовать и меня! Так просто я не дамся!

Она побежала прочь в свои покои. Незамир ещё какое-то время смотрел ей вслед, а после пошёл по своим делам. Оказавшись в опочивальне, Прелепа захлопнула за собой дверь, развернулась, опёрлась на неё спиной и сползла на пол. А опосля уронила ладони в руки и впервые за долгое время отчаянно зарыдала.

***

Вечером Волкон и Прелепа в сопровождении Последа и Смелара пришли домой к воеводе Сияру. Боярский терем уступал царским хоромам, но всё же жилище воеводы было одним из самых роскошных в городе — два этажа, красная крыша, белые наличники, резьба и узоры. Разве что со стороны конюшни тянуло навозом. Князь постучал в дверь. Им пришлось подождать, прежде чем она открылась.

На пороге встречала жена воеводы Миряна. Первым она увидела Волкона и изумилась, но вот взор её остановился на Прелепе, и изумление сменилось радостью.

— Внученька! — воскликнула Миряна, вскинула руками и заключила княгиню в объятия. — Ой, как давно не виделись. Совсем не навещаешь стариков.

Миряна была низкой дородной бабой, уже седой, но всё ещё крепкой. Когда-то, в молодости, дедушка сказывал, что она с ним ходила в походы и рубила врагов не хуже него самого. Она пропустила гостей в дом и сразу отвела их в трапезную, где усадила за стол и велела служанке подавать ужин. Вскоре перед ними поставили кастрюлю похлёбки из кролика с морковкой и луком, пирог с капустой и грибами, сыры и солёные огурцы. Как раз домой вернулся сам Сияр, и они отобедали вместе.

После обеда воевода предложил Волкону и Прелепе выйти во двор подышать воздухом. Послед, Смелар и Миряна остались за столом — дружинники травили хозяйке байки из своей жизни за кружкой доброй медовухи.

На небе выступили первые звёзды, подёрнутые лёгкой дымкой тёмных облаков, но у самой кромки земли на западе ещё полыхал солнечный огонь. Сияр уселся на скамейку, рядом села Прелепа, а Волкон остался стоять.

— Молодец, что зашла, — сказал воевода. — Бабка тебе так обрадовалась. Давно её такой счастливой не видел.

— И я рада повидаться, — ответила она. — Но мы по делу к тебе пришли.

— Сие я уже уразумел. Ну, выкладывайте.

Прелепа с Волконом переглянулись. Они уже успели обговорить свою задумку во всех подробностях.

— Сие касательно матушки, — сказала Прелепа. — Я узнала кое-что, что вызвало во мне беспокойство о ней.

— Так-так, — Сияр приготовился внимательно слушать.

— Она себе любовника завела. — Прелепа замолкла на несколько мгновений, выдерживая тишину для пущей значимости. — И не абы кого. Князя Незамира.

— Что?! — Лик Сияра быстро побагровел. — Вот прохиндей!

Прелепа погладила деда по плечу, дабы немного успокоить — ведь самое страшное ему ещё предстояло узнать.

— Он издавна на неё зарился. Я знала, правда не думала, что когда-нибудь своего добьётся. Но сие не всё. Думается мне, что именно он её к чужеземной вере толкнул. Он же чёрных понабрал, дабы ещё сильнее от народа её отделить. Незамир ведь Вранович, и ежели что с Белаем случится, он следующим царём станет. Вот он и пытается матушку с братом извести.

— Серьёзное обвинение, — Сияр еле сдерживал бурлящие чувства.

— Да, но… Всем известно, что род наш от самого Врана Великого волховской дар наследует. Не во всех он проявляется, но ежели проявляется, так непременно ярко. Я у маменьки в опочивальне колдовской подклад нашла. А кто ещё мог его оставить, ежели не Незамир? Он теперича вхож к матушке в покои.

От последних слов её и саму передёрнуло. Сияр крепко, до трясучки, сжал кулаки.

— Коли всё так, то я убью его, — проговорил он сквозь зубы. — И чхать я хотел, кто он. Как он смеет покушаться на мою дочь и самого царевича?!

— Да. Да, я разделяю твои чувства. Я и сама беспрестанно слышу зов Яроса, но нельзя вот так наобум бросаться на дядю. Он умён и хитёр. Ежели попробуем просто его зарубить, так матушка никогда нам не поверит и не простит.

— И что же делать?

— Взять Лызьму, — вступил в разговор Волкон. — Собрать рать и ударить.

— Когда я была у дяди в гостях два года назад, я видела комнату, забитую раманийскими грамотами. И думается мне, не токмо раманийскими. Ежели всё матушке предъявить, она поверит, что Незамир колдун и нужды раманийцев обслуживает. Кому ещё выгодно, чтобы мы их веру приняли?

— Сами не сладим, — сказал Волкон. — Людей мало. Токмо шесть тысяч собрали. Летор даст ещё пять. Ежели его уговорить.

— Я отправлю послание Летору, — заявил Сияр. — Но как ещё вам помочь — ума не приложу. Ежели я дружину собирать начну, Потёма непременно заметит и спросит.

— Верно. — Прелепа кивнула. — Посему тебе надобно сказать, что Волкон на Незамира войной идти собрался. Я тебе всё и рассказала. Как только мы поедем домой, выжди несколько дней, приди к матушке и сообщи сие. Уверена, она сама тебе повелит войско собрать и на защиту Незамира идти. И ты придёшь. Но помогать не ему будешь, а нам. Выступим мы в первые дни рюеня, когда тепло ещё.

Сияр потёр подбородок и усмехнулся.

— А умно ты придумала, внученька! Да токмо я тогда предателем сделаюсь.

— Нет, коли мы возьмём Лызьму и докажем, что дядя задумал зло против матушки и брата. Мы не собираемся поднимать мятеж и сами явимся к ней перед очи. И тогда, уверена, она простит нас.

Сияр задумчиво промычал. Прелепа с Волконом не отвлекали его от дум.

— Годится, — наконец сказал воевода. — Опасное вы задумали дело. Но иного выхода и вправду нет. Коли не помогу вам, то предам самого себя.

— Благодарю, дедушка. — Прелепа крепко обняла Сияра. — Я принесу жертвы Дияру, дабы у нас всё вышло.

Расстались они с радостью на сердце. Впервые за долгое время Прелепа ощущала лёгкость, прилив сил и уверенность, что у них всё получится. Она верила, нет, она знала наверняка, что князь Незамир обязательно получит по заслугам.

V

Сияр стоял в двадцати шагах от врат Велирада и смотрел, как они открываются, впуская внутрь князя Агнея в сопровождении дюжины дружинников. Остальная остромская рать встала в поле недалеко от стен. Сияр никогда прежде не видал князя таким счастливым — лик у того буквально светился предвкушением грядущего веселья, а усы закрутились ещё выше. Сам же воевода радости не разделял. Он глядел исподлобья, неприветливо, точно надеялся взглядом развернуть и отослать прочь незваного гостя.

— Чего такой хмурый, Сияр? — спросил Агней с воодушевлением в голосе. — Идём за победой!

— Ага, — буркнул воевода. — Токмо, кажись, я помощи твоей не просил.

— Знаю, да. Ты ж у нас гордый, вот царица за тебя и попросила. И верно сделала. Ох и соскучился я по доброй сече!

Князь направил коня к царским хоромам, его люди поскакали за ним. Сияр пошёл следом. По пути он раздавал указания дружинникам. Встретился ему и сотник Мишма, так Сияр подозвал его и отвёл в сторону, в укромный уголок меж двумя дворами у стены.

— Ты в стан к нам идёшь? — спросил он.

— Да, воевода.

— Тогда слушай. Ежели со мной что случится, ты новым воеводой велирадским будешь. Я с царицей о том уже условился, она согласна.

Мишма вытаращился на Сияра.

— Как же я…

— Погоди пока. Тебе пуще других доверяю. Ты хороший воин, Мишма, и верный друг. Вот, держи.

Сияр достал из внутренней части свитки свёрнутую бересту, скованную железным кольцом, и протянул Мишме.

— Прочитаешь, ежели я умру, и никак не раньше, — сказал он. — Ты ж письмо наше помнишь ещё?

Мишма кивнул, взял грамоту и спрятал за пазуху.

— А почему боишься, воевода?

— Мы на сечу идём. По дороге всякое приключиться может. Лучше загодя подготовиться.

Они разошлись и каждый продолжил идти своей дорогой. Сияр пришёл к царским хоромам, вошёл в главный зал и там нашёл Потёму с Белаем, сидящих за столом и обедавших запечённой щукой с клюквой и редисом. Двое чёрных сторожили вход и ещё десять сидели за другими столами. Сияр поглядывал на них с опаской. Он подошёл к столу и встал напротив Потёмы.

— Ты позвала Агнея? — спросил он.

— Я. Иначе узнай он, что какой-то поход прошёл без него, рассвирепел бы в конец. Ты же знаешь, какой он горячий — хоть лёд зимой топи. Думаю, ежели разбить ему на голову яйцо, оно пожарится. Но не переживай, я пригласила его лишь с одним условием — он признает главенство велирадского воеводы.

— Всё же стоило спросить меня.

Потёма изобразила детский невинный лик.

— Отец, пожалуйста, можно я позову Агнея помочь тебе в походе?

Сияр вздохнул и присел на свободный стул.

— Сколько с ним воинов?

— Он обещал привести пять тысяч.

— Половина всей остромской дружины…

Сияр прикинул в уме. Сам он выводил пятнадцать тысяч, а с ратью Волкона сего хватит, чтобы разбить и Незамира, и Агнея, ежели тот откажется помогать их замыслу. Что ж, да будет так.

Белай доел и отправился в свою опочивальню. Последнее время он почти не вылезал оттуда, часто пропускал приём просителей, не выходил на встречи с боярами и князьями. Сияр беспокоился за царевича, ибо тому предстояло однажды вести за собой всю Ведею, а как он справится, коли не учится?

— Почему тебя так беспокоит Агней? — спросила Потёма.

— Он ненадёжен. Слишком глупый и буйный.

— Посему лучше, ежели ты за ним присмотришь, верно?

— И всё же зря ты его позвала. Я бы и сам справился.

Потёма отложила еду, вытерла уста и руки тряпицей, да швырнула её на стол.

— Что-то я не уразумею, — сказала она. — Что тебя тревожит? Ты идёшь в поход, дабы разбить вражьи войска. Разве лишние воины не помогут делу? Или ты жалеешь Волкона?

— Я жалею Прелепу.

— Коли она не глупа, то не полезет в сечу. А она не глупа. К тому же ведь она и рассказала о замыслах мужа. Посему ничего не случится. Ты разобьёшь лихалейскую рать и привезёшь Прелепу домой.

— Надеюсь, ты права. — Мрачное выражение не сходило с лика Сияра. — Ибо биться супротив Прелепы я не смогу. Я поклялся в верности Ведейскому Царству, а стало быть, и ведейскому царю. Но я также верен и своей семье.

Он встал из-за стола.

— Посему, надеюсь, ты сдержишь слово и когда придёт время, то уступишь престол Белаю, — сказал Сияр.

— Почему ты сомневаешься?

— Царский венец порою меняет людей.

— Думаешь, он мне мал и слишком сильно сжимает голову, мешая трезво мыслить? Признаюсь, иногда он сильно натирает в висках. Но не тревожься. Я намерена держать слово до конца. Иначе не заботилась бы о мальчике.

— Вот и хорошо. Не заставляй меня выбирать между вами.

Он прошёл к выходу, но на самом пороге обернулся и добавил:

— Мы выступаем завтра на рассвете.

— Хорошо. Я передам Агнею.

Сияр покинул царские хоромы и направился к себе домой. Он позвал с собой трёх дружинников, зашёл в сарай и подошёл к быку, коего долго выкармливал и растил, дабы принести на заклание перед важным походом. Что ж, время пришло. Сияр напоследок погладил скотину, успокаивая её, после чего дружинники вывели быка и под водительством воеводы пошли к капищу Яроса. Оно лежало в полуверсте южнее городских врат, недалеко от становища, что разбили готовившиеся к походу воины. Сияр провёл быка мимо их навесов, и каждый оказавшийся рядом касался животного хотя бы кончиками пальцев. Дружина приветствовала воеводу боевым кличем.

Капище злокозненного Яроса являло собой кумира с большим камнем в качестве жертвенника. Вокруг из земли торчали старые проржавевшие мечи. Жрецов здесь не было, ибо Яросу служили токмо воины.

Дружинники подвели быка к жертвеннику. Сияр снял с пояса топор.

— Кровожадный Ярос! — воскликнул он. — Царь лютой сечи! Услышь призыв мой, о, Великая Пагуба! Приношу тебе сию жертву, дабы рать моя вернулась с победой. Наполни сердца отвагой, распали в душах своё пламя, да направь на врагов наших! Обагри наши клинки их кровью! Дай напиться радостью боя! Славься, Ярос!

— Славься, Ярос! — подхватили дружинники.

От сих криков бык забеспокоился, а Сияр, перехватив топор обеими руками, широко замахнулся и одним могучим ударом по голове свалил его наземь. Воевода слизнул окропившую его лик кровь и продолжил рубить до тех пор, пока она не потекла приличным ручьём. Дружинники присоединились к нему — они в исступлении, с криком, рубили уже мёртвое животное. Отбросив топор, Сияр подставил сложенные вместе ладони, набрал горсть бычьей крови и умылся ею.

Мир налился красным. Взор застила пелена гнева, и он зарычал, как медведь, и завыл, как волк. Дружинники тоже умылись кровью и обратились в зверей. Сияр бил себя в грудь, ощущая дикое желание разорвать кому-нибудь глотку. Он упивался и запоминал сие чувство, желая вернуть его, когда начнётся битва. Сияр вновь схватил топор и рассёк быку брюхо, выпустив наружу кишки. А после они с дружинниками схватили их, вгрызлись зубами и стали рвать, бешено рыча до кровавой пены.

Так они неистовствовали, пока не зашло солнце, и пошли домой, всё ещё чувствуя приятную дрожь от предвкушения грядущей бойни.

***

На рассвете Сияр верхом на сивом скакуне промчался через воинское становище, разнося приказ собираться в поход. Дружина принялась разбирать навесы, сворачивать лежанки, проверять остроту лезвий. Кипели котелки с завтраком, а люди выстраивались в очередь за своей долей. Убедившись, что рать готовится выступать, он направил коня к городу. Врата открылись, и воевода поскакал к царским хоромам. Спешившись и оставив коня на попечение конюха, он вошёл в главный зал.

Он вновь застал Потёму за трапезой — на сей раз за завтраком. Она пригласила его за стол, но он отказался — уже поел в стане.

— Я попрощаться пришёл. С тобой и царевичем.

Потёма подозвала одного из чёрных и повелела ему привести Белая. Сияр пока опустился на стул напротив дочери. Вчерашний восторг прошёл, и на тело легла вся тяжесть пожилой жизни. Но он хорошо запомнил своё бешенство, и, когда начнётся сеча, вызовет его вновь. Сие поможет ему биться без устали долгое время, но опосля придётся заплатить долгой беспомощностью.

Чёрный вернулся и привёл с собой не царевича, а кормилицу и сиделку Малку, что заботилась, как о Белае, так и давным-давно о Прелепе. Женщина была одета в простое серое платье, с правого плеча свисала тёмно-русая коса, а очи виновато смотрели вниз.

— В чём дело? — спросила Потёма. — Где царевич?

— Прощения прошу, царица, — промямлила Малка и низко поклонилась. — Уехал царевич.

— Куда уехал?! — Потёма привстала со стула.

— Недавно дружинник какой-то явился, сказал, мол, воевода хочет с царевичем попрощаться перед походом. Белай с ним пошёл. Они в стан поехали.

Потёма взглянула на Сияра.

— Ты присылал кого-нибудь?

— Нет.

Внутри воеводы дрогнуло. Он развернулся и пошёл прочь из главного зала, бросив находу, что найдёт и вернёт Белая. Сияр почти вырвал поводья из рук конюха, схватил плеть, вскочил в седло и стеганул коня по крупу, сразу пуская его скоком. Домчавшись до врат, он позвал дозорных.

— Видали царевича?! — крикнул он грозно. — Не выезжал он за врата с кем-нибудь?

Молодой дозорный потупился, почесал голову.

— Проезжал, воевода. Какой-то дружинник его вёз, сказал, в стан едут, на смотр рати.

Сияр сплюнул.

— Как дружинник выглядел?

— Дык я не разглядел. Он в капюшоне был, токмо борода тёмная торчит, а врата открыть нам сам царевич повелел. Что ж мы, ослушаемся его?

— Поскакали куда? Видели?

— О, а сие вы верно спросили. Мы и сами удивились. Стан ведь в той стороне, а поскакали они на северо-восток, где холмы. Вот токмо что их видеть перестали.

— Что ж вы! Никому ничего не доложили!

— Дык, а что? — дозорный пожал плечами. — Мало ли, что царевичу в голову взбрело. Мож в леса ему приспичило.

— Тьфу!

Сияр повелел быстро отворить врата и во всю прыть пустил коня в сторону, кою указал дружинник. В груди завязался узел — он скакал прямо к Поющему лесу. Сияр нещадно хлестал коня, рискуя загнать его до смерти. Вольный ветер резал очи до слёз. Едва воевода свернул за холм, то увидел впереди того самого всадника — удаляющегося и крохотного. До Поющего леса тому оставалось не более полуверсты, но Сияр быстро приближался. Вскоре он уже мог различить его, разглядел мышастого коня, тёмно-зелёный плащ с капюшоном.

Конь под воеводой захрипел и начал сбавлять ход. Сияр всё равно ударил его пятками в бока и подстегнул плёткой. Всадник впереди уже остановился перед самым лесом, спешился и помог слезть царевичу. Оставив Белая на земле, он вскочил обратно на коня и поскакал прочь. Перед Сияром встал выбор — преследовать его или броситься за царевичем. Он выбрал второе.

До ушей доносилось пение. Сияр не раз слышал его прежде, но столь громко и близко — никогда. Что-то выдувало утробную переливчатую волну, сему вторили звуки, похожие на игру на гуслях, но куда тоньше и приятней. Звучали барабаны. И се токмо часть звуков, а остальные Сияр при всём желании и описать бы не смог. И посреди всего слышалось пение — чистое, светлое, пронзительно нежное. Никогда прежде он не слышал ни таких звуков, ни таких песен. Он подумал вдруг, что отдал бы всё, дабы слушать сие всю оставшуюся жизнь.

Он стремительно приближался к царевичу. Тот же стоял на тропинке, ведущей в лес, в паре шагов от первых древ, и смотрел вглубь чащи. А после сорвался и быстро пошёл вперёд. Сияр закричал, надеясь, что царевич услышит его и остановится, но Поющий лес заглушал все прочие звуки. Вскоре Белай скрылся меж древ.

Сияр почти добрался до леса, как конь со слабым ржанием свалился и скинул ездока с себя. Воевода успел вовремя выпрыгнуть и покатился по земле, глотая пыль. Когда он встал, то взглянул на скакуна — тот лежал недвижимо и широко раздувал ноздри. Из пасти у него текла струйка слюны. Воевода не стал долго задерживаться и уже своим ходом побежал к лесу.

Но перед самым входом в него замер.

Никто и никогда прежде оттуда не возвращался. Может, царевич уже сгинул и искать его бессмысленно? Он оглянулся на коня. Догнать того всадника уже не выйдет. Вспомнит ли Малка его лик? И ежели да, узнает ли его хоть кто-то? А тут в лесу хотя бы разливается песня, столь прекрасная, что никто прежде и не слышал такой. Почему бы не остаться и не послушать ещё? Можно даже найти тех, кто играет, и попросить их помочь найти царевича. Да тот и сам наверняка побежал к ним, посему и найдёт его Сияр, ежели пойдёт на чарующие звуки.

Он постоял у кромки леса ещё несколько мгновений, а опосля ступил туда, не понимая, отчего раньше он так избегал сего места.

***

Потёма кричала. Ей доложили, что воевода Сияр ушёл в Поющий лес вслед за царевичем, и она громко, разрывая глотку, вытошнила весь воздух, вдохнула вновь и повторила. Её выпотрошили, расчленили, сожгли и бросили в непогоду на улицу, ещё живую. Она хваталась за волосы и царапала шею. Но никакая телесная боль не могла унять душевной.

Чёрные стояли рядом дубовыми болванами. Они не двигались и даже не опускали взора на ползающую по полу, аки собака, царицу. Венец слетел с её головы и укатился куда-то прочь. Пред очами висела слёзная пелена. Внутри не осталось ничего, кроме ужасающей пустоты, разрывающей на части, точно в груди тупым лезвием прорезали дыру размером с человеческую голову.

Она не справилась. Перед ней стояла одна простая цель — взрастить Радимирова сына, дабы он воссел на престол и продолжил правление рода Врановичей. Сохранить и укрепить царство для него. И вот Белай сгинул. А вместе с ним сгинул и отец, опора и поддержка, доброе плечо, кое, как ей ныне казалось, она ценила мало. Сияр всегда виделся ей скалой, несгибаемой, несокрушимой и бессмертной.

Дружинник, принёсший весть, смотрел на ее рёв, дрожа и не зная, куда себя деть. Потёму не волновало, что её увидят слабой и разбитой, растоптанной, неспособной даже встать на ноги, обессиленной и страдающей так, как никто прежде. Она точно отделилась от мира, и он перестал для неё существовать.

«Прости, Радимир», — точно кукушка мысленно повторяла она. И никаких иных слов боле не осталось в её разуме.

Сорвав глас, высушив себя без остатка, Потёма пробудилась от кошмарного сна, и прежний рассудок потихоньку возвращался. Она утёрла рукавом мокрые щёки, встала на ноги, прошествовала к креслу и упала в него, аки тряпичная кукла. Посидела, отдышалась.

Наконец, собралась с силами и рукой подозвала к себе одного из чёрных.

— Немедля приведи Малку, — велела она охрипшим голосом.

Когда чёрный ушёл, она прошлась ладонями по очам, сметая остатки слёз, и обратилась к дружиннику, что принёс весть о погибели царевича и воеводы.

— Приведи ко мне сотника, что остаётся в Велираде. Опосля возвращайся в стан и сообщи Мишме, что отныне он — велирадский воевода. Пусть ведёт рать к Лызьме.

Дружинник откланялся. Чёрный привёл Малку — грубо притащил её за локоть. Кормилица сразу же упала ниц пред царицей. На её щеках также блестели дорожки недавних слёз.

— Прошу, не губи! — взмолилась она. — Не знала я, что с царевичем такое случится!

Потёма с презрением взирала на неё сверху, точно на отвратительного жука, копошащегося в навозе.

— Как выглядел дружинник, что увёл царевича? — холодно спросила Потёма.

Малка осмелилась поднять голову. На лике её стыли недоумение и страх.

— Я… Я не помню… На нём капюшон был, так я и не вглядывалась особо. Разве что вот помню, борода у него тёмная была, да. А боле так ничего и припомнить не могу.

— Вспоминай. — Потёма сказала сие столь ледяным голосом, точно словом уже отсекла бедной кормилице голову.

Малка испуганно заскулила, скулёж перерос в вой, а следом и в плач. Она закрыла лик руками и рыдала, рыдала, рыдала. Потёма разочарованно фыркнула. Она смотрела на кормилицу без жалости, возложив вину целиком на неё. Царица обратилась к чёрным.

— За то, что не уберегла царевича, повелеваю вывести её на площадь, голой привязать к столбу и стегать плетьми до тех пор, пока она не испустит дух.

Малка убрала руки, и Потёма увидела в её очах такой смертельный ужас, что её саму на миг пробрало до самых костей.

— Не-е-е-е-ет!!! — отчаянно взревела сиделка. — Молю, царица, матушка, прошу, пощади!

Чёрные пытались взять её под руки, но она вырывалась, била челом об пол, расстилалась в раболепии. Потёма отвернулась, дабы не видеть душевных мук кормилицы, верой и правдой служившей с самого рождения Прелепы. И взгляд царицы лёг на проход, за коим лестница вверх уводила в горницу. Там стояли малютки Злата и Летара, непонимающе смотревшие на то, как Малку пытаются увести чёрные. От сего Потёма ощутила в устах кислоту.

Сострадание остудило гнев. Волны чувств, накатывающие одна за другой, утомили Потёму. Она уже пожалела о своём решении, высказанном в пылу.

— Стойте, — сказала царица чёрным. — Не казните её. Просто дайте десять ударов розгами и пусть возвращается к работе.

У Малки перехватило дыхание. Она, уже поднявшись, вновь упала ниц.

— О, царица, благодарю! Хвала тебе за великодушие! Клянусь, впредь никогда не подведу! Благодарю, царица. Благодарю!

Она продолжала рассыпаться в благодарностях, пока чёрные уводили её прочь — теперь она не сопротивлялась. Но внутри Потёмы всё ещё клокотала ярость, требовавшая выхода, жаждущая излиться хоть на кого-то виноватого. О, как бы она мучила и пытала того выродка, что увёл Белая, коли б удалось его найти! Но получится ли? Да и сколько времени уйдёт? А обрушить молот праведного гнева хотелось уже сейчас. И, в конце концов, Потёма определила куда.

Вскоре явился к ней пред очи сотник Мировед — он ныне отвечал за порядок в городе, пока отсутствовал главный воевода. Светлый, курчавый и весёлый, он нравился, должно быть, всем в дружине.

— Видеть хотела, царица? — спросил он.

— Да. У меня есть особое повеление.

Она замолкла на несколько мгновений, подчёркивая значимость грядущего приказа. Мировед терпеливо ждал.

— Возьми людей, сколько надобно, и сожги Поющий лес дотла.

***

Выслушав донесение о гибели Сияра и царевича Белая, Мишма отослал дружинника. После он прошёлся по стану, собрал прочих сотников, кои шли в поход, и сообщил, что воевода сгинул в Поющем лесу. Договорились на следующей стоянке выпить за упокой достославного Сияра.

Дружинники почти закончили разбирать навесы, грузили телеги, тушили костры. До убежища Мишмы пока не добрались, и он, скрывшись под ним, достал из-за пазухи переданную ему воеводой грамоту, снял кольцо и развернул бересту.

Писал Сияр так: «Ежели читаешь сие, значит погиб я, и ты ныне воевода. Не печалься и не скорби, а веди рать вперёд. Знай же, что поход сей не для защиты Незамирова княжества затеян. Когда явитесь на поле брани, бейся бок о бок с Волконом. О сём, окромя тебя, никто боле ведать не должен. Истинный враг Ведеи — князь Незамир. Его и должно разбить, схватить и привести на суд царский. Вверяю тебе, Мишма, нашу всеобщую судьбу».

Дочитав грамоту, бывший сотник пробежал ещё раз взглядом по буквицам, посчитав, что неверно понял. Но нет, всё было так — под предлогом помощи Незамиру рать на деле шла разбить его. Мишма рассмеялся и хлопнул себя по колену — ай да воевода!

Он даже вспомнил вдруг детство, когда, будучи десятилетним мальчонкой, они вместе с отцом отправились в далёкое путешествие из родных тёплых краёв на север, к холодам и неизвестным диким племенам. Они шли через горы и степи, встречались с паршанами, гунжарами и хаммаранцами, ночевали под звёздами, любовались просторами с высоких вершин, пока не дошли, наконец, до Ведеи, где люди с непривычно светлыми ликами говорили на странном непонятном наречии. Отцу новая речь давалась с трудом, а вот Мишма выучился быстро. Бегал на посылках у велирадской дружины, когда Сияр, ещё сотник, взялся обучать его грамоте и крепко держать оружие. Он развлекал воинов рассказами о родных краях, а они токмо хохотали, когда он говорил, что в его стране есть огромные лопоухие звери, у коих длиннющие носы, свисающие почти до самой земли, и большие, торчащие вперёд, клыки, так люди ещё и ездят на них, точно на лошадях! И лишь Сияр слушал с лёгкой улыбкой и выражал осторожную надежду, что однажды увидит сии чудеса своими очами. А теперь уже всё…

Мишма разорвал бересту на маленькие части, дабы никто боле не смог её прочитать. Хотя грамотных в его войске не хватило бы и на пальцы одной руки. И сразу же ощутил резкую, как укол иглы, боль сзади и справа на шее. Он тут же поднёс руку и ощутил под ней мягкое живое тельце, схватил его и швырнул прочь. На все шесть лапок встал большой чёрный паук с красными пятнами и пополз прочь. Мишма вскочил и раздавил его, ещё и растерев по земле крепким сапогом. Место укуса безбожно болело.

Мишма собрал обрывки бересты, дошёл до ещё непотушенного костра и бросил в него. Боль разлилась по всей шее, так что он покрутил ею, но сие не помогло. Его потихоньку начинало трясти в ознобе, голова закружилась, налилась тяжестью.

— Мишма! — раздался где-то вдали голос князя Агнея. — Где твой басурманский зад?!

Мишма увидел, как князь проходит через почти разобранное становище, расталкивая дружинников и озираясь по сторонам. А завидев нового воеводу, Агней оскалился и пошёл прямо к нему. Мишма стоял на месте и слегка пошатывался. Боль дошла до груди и трясло, как на лютом морозе. Агней, наконец, подошёл к нему и оглядел с ног до головы.

— Ты бледный что-то, — сказал он. — Лихорадит тебя что ли?

— Я… — начал было Мишма, как вдруг его живот и кишки точно кто-то скрутил.

Его вырвало прямо под ноги князя, колени ослабли, и он упал на землю, скрючившись от боли. Агней, едва Мишму начало тошнить, отскочил назад и теперь смотрел, как тот корчится рядом с собственной рвотой. Заслышав болезненные крики воеводы, подошли другие дружинники.

— Что с ним? — спросил один из них, длинный, как каланча.

— Заболел кажись. — Агней почесал голову. — Лихорадка его какая взяла что ли.

— От лихорадки так не крючатся, — сказал другой дружинник, плечистый и полноватый. Он сел на корточки пред Мишмой и тронул того за плечо.

— Эй, воевода, что с тобой?

Но Мишма его почти не слышал. Всё его существо заполнила собой лютая невыносимая боль. Она рвала его на части, выворачивала наизнанку. Всё прочее меркло перед болью, ни осталось ни тени радости, скорби, любви, ненависти — ничего.

— Паук… — еле выдавил Мишма. — Паук укусил…

— Куда?

— Шея…

Плечистый дружинник сразу принялся ощупывать его шею и вскоре нашёл место укуса — оно сильно разбухло.

— Плохо дело. Место такое, что и не вскроешь. Яд не высосать.

Агней сплюнул.

— Давайте его хоть под навес перетащим, — предложил длинный дружинник. — Негоже ему тут на земле валяться.

Когда они подхватили его, волна боли накрыла с головой, он захлёбывался в ней и орал, в тщетной надежде на освобождение. Его разум, дабы хоть как-то спастись, погрузился в далёкие детские воспоминания. Сочтя сие хорошим прибежищем, он целиком отдался им. И вот, пред ним явился образ, старый отпечаток, о коем он давно позабыл. Когда они с отцом шли по степям с гунжарами, он уже встречал такого паука. Те боялись его и всегда обходили стороной, даже не пытаясь убить. И Мишме довелось воочию увидеть почему. Однажды один такой проник в их становище и там укусил степняка за зад, когда тот чуть не сел на него. Бедолага сразу занемог, и вскоре умер мучительной смертью.

Мишма тяжело задышал, пред очами всё завертелось. Он уже слабо понимал, где он и кто он. Точно сквозь мутную воду видел он лики нависших над ним людей.

— Как думаете, выживет? — спросил один из них, самый высокий.

— Шутишь? — ответил ему рыжий и безбородый, с закрученными кверху усами. — Ты глянь на него. Даже до вечера не протянет.

— Точно окочурится, — вторил ему плечистый.

— И что теперича? Кто ж нас на сечу поведёт, а? После Мишмы-то новым воеводой Мироведу быть, а он в граде остаётся.

— Я поведу, — уверенно заявил рыжий. Агней, точно. — До города быстро доскочу, извещу царицу. Уверен, она разрешение даст.

Из последних сил Мишма протянул к нему руку и двинул пальцами, прося князя нагнуться. Агней слегка наклонился, Мишма схватил его за ворот свитки и притянул к самым своим устам.

— Веди их… против Незамира… Волкону… помочь надобно…

Истратив силы, он отпустил ворот Агнея, и тот сразу же выпрямился.

— Что он сказал? — спросил плечистый.

— Да ничего, бредит кажись. Ладно, я к царице пойду.

— А с ним что делать?

Сквозь пелену Мишма видел, что Агней смотрит прямо на него, но как именно — не разбирал. Князь достал из ножен свой меч.

— Давайте добьём. Чтоб не мучился.

Мишма закрыл очи. Последний миг, невероятно долгий, но прекрасный, когда холодная сталь лезвия коснулась его шеи, он принял с благодарностью, и радостный концу боли, навеки погрузился во тьму.

***

Когда рать, наконец, двинулась в путь и пошла через холмы в сторону Лызьмы, дул восточный ветер. За горбом одного из холмов по левую руку к небу поднимался густой чёрный дым. Агней, ехавший впереди войска, заметил сие и велел остановиться. Он послал одного из остромских дружинников глянуть, что там такое. Тот резво побежал на вершину холма, а когда вернулся, то сообщил удивительную весть — горит, дескать, Поющий лес. Агней токмо ухмыльнулся, крутанул ус, и двинулся дальше, ведя за собой двадцатитысячную рать.

Посланные царицей дружинники поджигали лес, обстреливая его горящими стрелами и не осмеливаясь подходить слишком близко. И всё же льющееся оттуда пение, да звуки сводили с ума, отчего некоторые слабовольные не выдержали, отбросили луки и пошли внутрь. Когда несколько стрел таки подожгли скопившиеся на земле палые сухие листья и ветки, а ветер унёс пламя внутрь и перекинул на ближайшие кустарники и сухостой, дружинники поспешили убраться вон, сочтя дело сделанным.

Горел же Поющий лес аж три дня. Ни птица, ни зверь — никто не покинул его, точно всё там умерло давным-давно. Дым от пожара застил солнце, пришёл в Велирад и накрыл его целиком, отчего заболели люди, а Потёма из-за сего даже не могла насладиться видом пламени своего гнева. Песни внутри стихли быстро, а к исходу второго дня огонь перекинулся на соседние леса. Ветер разносил не токмо дым, но ещё и пепел, что падал с неба, подобно снегу. Люди молились Дияру, дабы тот послал дождь и избавил их от беды. Потёма вместе с пришлым раманийским жрецом молилась пепельному богу.

На третий день дождь всё-таки пошёл, да такой сильный и долгий, что по улицам Велирада разлились реки, а твёрдая земля превратилась в топь. Кому-то пришлось вёдрами вычерпывать воду из дома. И всё же пожар прекратился, а смог ушёл, но сменился лишь новой напастью.

Когда, наконец, выглянуло солнце, Потёма послала дружинников поглядеть на остатки Поющего леса. Те нашли токмо выжженное поле, да торчащие тут и там обгоревшие стволы. Ни песен, ни звуков, ни зверей колдовских — ничего. Лишь зайдя вглубь, обнаружили они большой кусок голой земли, на коем, аки на поле брани, были разбросаны нетронутые огнём, но начисто обглоданные черепа и кости людские. Тут же валялась одежда, оружие и прочие вещи, что люди, уходившие сюда, несли с собой.

Рядом с одним из черепов лежала обгоревшая и богато расшитая чёрная свитка с кольчугой и мечом. Дружинники сразу признали вещи воеводы Сияра. А неподалёку от них валялась уже детская свитка, роскошная, царская, а с ней череп — маленький, принадлежавший дитятке не старше десяти лет.

VI

Много лет спустя неизвестный певец сложит песнь о походе Волкона в Лызьмянские земли. Расскажет о нём он такими словами:

«Поведу я сказ об усобице давней, в летах отгремевшей и судьбу Ведейского Царства решившей. На поле брани схлестнулись князья, что правду свою, аки стяг боевой, несли и за веру вели несметные рати. Тогда затеяли ссору храбрый Волкон, что Лихалеем правил мягкой рукой, и Незамир многоумный, на лызьмянских болотах град возведший столь изумительный, что мерк пред ним Велирад. Давняя меж ними тень пролегла, да не могли расквитаться друг с другом, покуда карающая царская длань висела над ними, аки топор палача над смертника главой занесённый. Но подбил тогда Незамир царицу Потёму чужеземного бога призвать на земли ведейские, дабы чрез неё покорились ему племена и народы. Волкон же восстал, и жена его, царевна Прелепа, десницей служила ему. По всем лихалейским землям собрали они рать, да на помощь подбили соседа князя Летора. Тогда в подмогу им явиться должен был Сияр-воевода, ведущий царёвых людей, да не ведали они, что сгинул он в месте, что Поющим лесом звалось, и вёл тех людей ныне Агней, к Волкону пылавший яростью лютой.

И вышли войска из градов навстречу друг другу, дабы в сече кровавой схлестнуться. Было лихалейцев шесть тысяч, а лызьмянцев аж десять. Но пять тысяч с собою из града забрал князь Летор. И выходило, что склонились весы на сторону войска Волкона. Но не звался бы Незамир многоумным, коли б не мог и так победить, посему силы их равны почти были.

Повёл Волкон свою рать вдоль Земеи-реки по южному брегу, где из земли прорастали холмы и сечь-трава, острая, аки лезвие меча булатного. И бежали навстречу им волки, брехали на щиты, да лошадей травили. Рубили их витязи, а те верно взбесились, точно заморочил их кто-то. Трёх дружинников волки загрызли, прежде чем прочие воздали им местью. Шкуры их сняли, пустили на лежанки и шубы. Прелепа-царевна долго Дияру молилась, волков сих как жертву ему предложив. Летела с ней её соколиха, и ходила молва, что умеет царевна с ней говорить. Но в день тот не слыхала она боле мудрых слов подруги своей, а лишь крик соколиный. Испугалась она, не ведая, что дом её птицы сожгли велирадцы, и потеряла та ноне разуменье своё.

Пройдя чрез зверей, вошла рать Волкона в посёлок, на Незамировых землях лежавший. Повелел тогда князь разорить землепашцев, припасы для войска собрать, чтоб ни зёрнышка здесь Незамир не нашёл.

И увидали они знаменье зловещее, небесный простор в ночь погрузившее. Отвернулся от мира ярколикий Хорес, и тьмою покрылась земля. Дрогнуло войско Волкона. На колени землепашцы упали, стали молиться Дияру-отцу. Но глух оставался небесный владыка, оставив на небе чёрное солнце. И стали землепашцы кричать, что начинаются последние дни, и погибель ждёт старых богов. И ветры поднялись, и кони заржали. Дрогнула лихалейская рать.

И прошёл тогда Волкон меж войском своим, отвагой сердца их скрепляя.

— Пред бедой не склоним же главы! Отстоим мы веру и землю свою, покажем врагу всю силу наших богов! Уж лучше пасть, сражённым мечом, чем в плен али рабство пойти!

Воспряли тогда лихалейцы. Хотели уже дале идти, но на восточном холме явились вдруг вражьи войска. Не стал Незамир дожидаться, за стенами крепкого града сокрывшись. Вершину заняв, он сразу получил превосходство. Но не знал тогда Незамир, что сзади к нему, холмы огибая, подходят воины князя Летора, и по знаменью Волкона в спину лызьмянцам вонзятся.

Завидев друг друга, коней подстегнули князья. И встретились на склоне холма, пред битвой решив по последнему слову сказать.

— По какому праву идёшь ты войной на землю мою? — вопрошал Незамир.

— Не за войной я пришёл, но за миром, — Волкон отвечал.

— Коли мира желаешь, отдай моим землепашцам, что забрать посмел ты у них. Ибо всякому грабителю на землях моих мира вовек не сыскать.

— Возьму я силу земель и людей твоих, да обращу супротив тебя. Ибо ты, супостат, истребить не людей решился, но бессмертных богов, призвав в подмогу чужеземного бога.

И вороны кружили над ними, и крик их вокруг разносился. И вторил им смех Незамира зловещий.

— Я ли здесь супостат? — восклицал он. — Где же я делом иль словом против царства совершил преступленье? Ты же, Волкон, супротив другого князя войска на сечу повёл. Ты на охоте стрелою поразил Радимира, царя вселюбимого. А прежде на свадьбе моей застрелил ты Весену, скрываясь в тени, аки вор и разбойник. И кто ж из нас тогда супостат?

— Рассудят нас боги, — Волкон заявил. — За тем правда буде, кто из битвы сей с победою выйдет.

На том и решили князья, да разъехались, каждый к войску своему воротившись. Подъехал Волкон к жене-царевне своей на совет. Ведал он, что с вершины ему Незамира не сбить, но помнил про Летора, с другой стороны стоявшего. Тревожилась за мужа царевна. Он же ей велел на холм иной взобраться и оттуда за сечей следить. Дружина его большой костёр разожгла, высоким дымом Летору являя знаменье. И ежели получится всё, то с двух сторон они Незамира прижмут и сомнут его, точно комара промеж быстрых ладоней.

Ушла Прелепа на холм, а с ней и соколиха её улетела. Волкон же войска для удара построил. И пошли лихалейцы по склону, за щитами сокрывшись. Точно град обрушились на них лызьмянские стрелы, тучей застили без того тёмное небо. Один за другим ложились лихалейские воины, аки скошенная трава. Но соратники их упёрлись и шли, к вершине холма приближаясь. И первые копья уже полетели во вражеских лучников, ряды их сметая.

С криком взбежали лихалейцы на холм. Позади подгонял их пламенным словом острозрячий Волкон. Неудержимой волной врезались они в лызьмянцев ряды, на вершине стоящих. Сдержали те натиск, достойный дали отпор. Завязалась сеча, и кровь по склону текла багровой рекою.

Рубились со стороны лихалейцев ведейские богатыри, чья слава в летах не померкнет, — Дарён и Смелар сражались, не ведая страха и боли. За лызьмянцев же дрался дюже искусный Миролюб, Тягачом наречённый за то, что однажды заместо коней в телегу запрягся и тащил две версты. Большой топор его нещадно разил врагов Незамира.

И сошлись три сих воина друг с другом. Дарён Миролюбу бросил уверенный вызов, метнув копьё, что из тела врага достал мгновением раньше. То копьё витязь лызьмянский отбил топором, да с такой силой, что воткнулось оно в лихалейца, рядом случайно стоявшего. Многих славных мужей в тот день нити жизни перерезали боги.

Смелар же, друга завидев, в бой с Тягачом вступившего, на помощь ему поспешил, прорезаясь сквозь вражьи ряды. Одним могучим ударом Миролюб щит Дарёна разбил. Сломалась и рука, его державшая, от боли взвыл богатырь. Но подоспел уж Смелар и от гибели верной Дарёна избавил. Ловко он в сторону смертельный удар Тягача отвёл верным мечом и сражу же сам острием врагу выклевал печень. Пал на одно колено Миролюб, но успел достойно ответить. Взмахнул топором, занёс над главою своею курчавой и с силой обрушил на лютоборца Смелара, пополам его расколов, аки полено сухое. Очухался Дарён-богатырь и, мстя за погибшего друга, медведем взревел, да бросился на лызьмянского витязя. Проткнул он мечом Миролюбово горло, но тут же какой-то лызьмянец копьём со спины Дарёна сразил. Так и пали все трое, за что много позже тот холм нарекли Богатырским.

Побеждали Незамировы воины, за дорого жизнь продавали. Разбивались об них лихалейцы, как волны о крепкие скалы.

И вдруг новые кличи разнеслись по округе. То пришли, наконец, хенальцы, Летором ведомые, на помощь Волконовым людям. Никем не замеченные, поднялись они на холм с другой стороны и в спину лызьмянцам вонзились, подобно копью, кожу и мышцы врага разрывающему. Велел Незамир задним рядам развернуться, но поздно. Глубоко уж хенальцы проникли, посеяв разброд средь лызьмянских воителей.

Увидал Незамир, что с двух сторон зажали его и ныне медленно давят.

— Держитесь! — меч вознеся, повелел он лызьмянцам своим. — Насмерть стоим, ибо некуда нам отступать! Отныне лишь два пути боги оставили: победа иль смерть!

Слова сии силой и смелостью сердца преисполнили. Дрались лызьмянцы, точно и впрямь в Последней сражались войне, коя мира судьбу порешит.

Меж тем снова Хорес, огненные стрелы пускающий, лик свой к земле обернул. И ушла из мира темень ночная, дня свет людям вернув. Тепло его наполнило радостью души людей. И уверовали все, что за правое дело стоят: и лихалейцы, и лызьмянцы, и хенальцы. Землепашцы, вновь солнце увидев, на колени упали и хвалы богам вознесли. Токмо вороны над полем брани кружили, конца ожидая, дабы роскошный пир учинить.

Ликовал погибельный Ярос. Клич его над холмом разносился, воинов сердца наполняя отвагой безумной. Бог кровожадный забрал у них страх, заставив всю силу и жизнь на сечу пустить. И воины рубились, имена позабыв, и дома, и семьи свои. Одна лишь жажда томила их ныне — врагов поразить и справить победу пляской на мёртвых телах.

Преломился ход битвы, и много людей терял Незамир. Всё теснее прижимали лызьмянцев враги. Уж казалось не видать им победы, как разнёсся под небом крик велирадцев. И все владыки разом воспряли, решив, что им на подмогу явилась стольная рать. Царевна Прелепа, с холма своего наблюдая за сечей, от радости слёзы пустила. Блуждал её взор меж велирадцев пришедших, силясь отыскать воеводу Сияра. Но не его царевна во главе увидала, а князя Агнея, сокрушителя чаяний. Повелел тот войскам своим разделиться на две равные части и ударить сразу по обоим мятежным князьям. Лишь когда велирадцы подняли копья на хенальцев и лихалейцев, прояснилось, на чьей стороне они выступали.

Двадцать тысяч привёл князь Агней, числом сим предрешив исход битвы. Сам же скакал по холму, выискивая лично князя Волкона, в надежде старые счёты свести. Кричал он, вызывая на бой врага своего. И вскоре явился Волкон.

Завидев его, с коня на землю Агней соскочил. В честной битве доказать свою силу он жаждал. Скрестили мечи князья. За землю свою, за жену и за сына бился Волкон. Агней же токмо похоть свою защищал, ибо страстно жаждал царевну Прелепу. Хвалу им сталь воспевала, и никто в сраженье сие лезть не решался.

Бились князья, подобно двум диким зверям. В плечо ранил Волкона Агней, а тот же в отместку в ногу врага поразил. Взмах — и новый разрез на ланите лихалейского князя раскрылся. Блеснула сталь — и вот уж бок кровит у владыки остромского. Разошлись, покружили и снова сошлись. Точно плясали князья, но пляска та смертельной была.

Наконец, упал на одно колено Агней. Волкон, меч занеся, хотел добить его, срубив буйную голову князя. Но, замахиваясь, открылся лихалейский владыка. Агней же, в силу лет небольших, славился своей быстротой. Как молнию, пустил он рукою здоровой меч прямо в сердце Волкону. Насквозь клинок грудь лихалейского князя пронзил. Уста Агнея растянулись в улыбке. Он встал и вытащил меч из тела Волкона.

И тем окончательно битвы исход разрешился — пали сыны Лихалея отважные, за пращуров честь жизни свои положившие. С ними полегли и хенальцы, в чужеземного бога плюющие, дружбу с Волконом водившие. Победил Незамир с подмогой велирадского войска.

Лишь царевна Прелепа ещё на холме оставалась и слёзы роняла, гибель мужа и дружины увидев. А как кончилась битва, и последних людей её добивали, развернула коня и прочь поскакала, обратно в земли свои. Но не дали далеко ей уйти. Пустились велирадцы в погоню, дабы живою полонить царевну ведейскую. Быстро нагнали её на дорогах лесных.

Первой стрелою сбили они соколиху её, и пала та, растворившись с землёю. А вторая лошадь её в круп поразила, и та, заржав, на бок опрокинулась, наездницу скинув. В падении ударилась Прелепа главою об землю и чувств лишилась, но осталась жива. Так и захватили её живой велирадцы. Так окончательно мятеж лихалейский остудили в зачине.

Тем и закончился князя Волкона поход в лызьмянские земли. И не случалось с тех пор боле усобиц в землях ведейских, ибо проиграли старые боги, и всех себе новый забрал, скрепив воедино народы».

VII

Очнулась Прелепа, когда телега, в коей её везли, сильно подпрыгнула на кочке. Руки ей связали верёвкой, а голова покоилась на копне свежего тёплого сена. Открыв очи, она осмотрелась вокруг. Телега ехала в самой сердцевине велирадского воинства — не сбежишь. Агней сопровождал её по левой стороне. Завидев, что Прелепа очухалась, он подвёл коня поближе и улыбнулся.

— С добрым утром, царевна! — весело поприветствовал он и подкрутил усы. — Ты не пужайся. Мы тебя домой везём.

— Домой куда?

— В Велирад, куда ж ещё. В Карчин мы гонцов отправили с донесением к воеводе от самой царицы. Ежели он в верности поклянётся и на власть царскую покушаться не будет, так его новым князем лихалейским нарекут. Токмо сына твоего ему придётся отдать Потёме. Царица решила, что мальчик будет в Велираде расти.

— Почему войско ты ведёшь, а не дедушка мой? Где он?

— Сгинул Сияр. — Агней сразу помрачнел ликом. — Ушёл в Поющий лес вслед за царевичем Белаем. Оба там и пропали.

Прелепа ничего не ответила. Она обняла себя руками за плечи и сжалась в копне сена. Плакать ей отчего-то совсем не хотелось. Она и сама поражалась сему — как же так, столько родных ей людей погибло, а очи сухие, как степная землица особо жарким днём. Точно где-то в глубине души таилась вера в бессмертие близких людей, и она попросту не могла до конца уразуметь, что в сей жизни они боле никогда не увидятся. Холод лизнул по самому хребту, отчего она поёжилась и плотнее прижалась к тёплому сену. Внутри зияла пустота. Она даже несколько нервно усмехнулась, помыслив, что, быть может, уже погибла, и теперь её везут не в Велирад, а в чертоги богов. Её объяло глубокое одиночество, тёмное и ледяное. Дабы хоть как-то отвлечься, она глянула на телегу, что катилась позади её — там сидели другие пленные, но лица у тех ей показались незнакомыми, видать, хенальцы.

— А что Летор? — спросила она.

— Пал в битве.

— А Незамир?

— Да впереди едет, — Агней усмехнулся. — Хочет въехать в Велирад победителем. Точно он всех разгромил, ага.

Остромский князь сплюнул, и в сём жесте Прелепа уловила презрительное отношение Агнея к Незамиру.

— Так ведь победитель ты, — сказала она. — Я всё видела. Коли б не твои воины, лихалейцы с хенальцами Незамира бы выдавили.

— Всё так! — горячо согласился Агней. — Верно говоришь, царевна! А поганец сей хочет себе мою победу присвоить. Иногда так и тянет шею ему свернуть.

— Ты, княже, волен делать, что хочешь. Кто посмеет осудить победителя и ослушаться тебя? Да и мало ли, что на поле сражения случится могло?

Агней глянул на нее, прищурив очи.

— Хе-хе, а ты хитра, царевна. Моими руками его прикончить хочешь? Нет уж, не выйдет. Я к Потёме во всей славе явлюсь, и тогда она точно не посмеет мне отказать в сватовстве. Так что быть тебе моею женой. Про вымеска твоего я, так и быть, забуду. Ты мне других сыновей родишь.

Он засмеялся и поехал вперёд, закончив тем разговор. Прелепа задрожала, измыслив грядущее, в коем она станет женой Агнея. Нет, лучше уж броситься под копыта стада буйволов, чем тянуть такую долю.

Но что она могла сделать? Её решимость из камня обратилась в песок и теперь размывалась волнами безнадёжности. Боль от жестокого поражения и гибели родных свербела и крутила, ввинчиваясь вглубь. И всё же Прелепа не сдалась. Она в плену, но дышит. Она верила, что Дияр не оставил её. Нужно лишь продумать каждый следующий шаг, использовать любую возможность. Многое зависело от того, какую участь ей уготовила матушка.

И, отбросив скорбь, Прелепа воспряла. Все её думы оставшиеся дни дороги были лишь об одном — как победить, как победить, как победить…

***

Двери главного зала царских хором Велирада отворились, и внутрь вошли Незамир и Агней. За ними влились дружинники, ведущие связанную по рукам пленную царевну Прелепу. Потёма уже сидела в своём кресле, а то, что поменьше рядом, осталось пустым. Рядом с ней стоял бывший сотник, а ныне воевода Мировед. И ещё один человек — старый, лысый и длиннобородый, с крючковатым носом — в одеяниях раманийского жреца. Прелепа поняла, что он тот самый, коего матушка позвала следить за постройкой каменных хором. Здесь же собрались велирадские бояре, а справа у стен стояли князья Печор, Славур и Люборад. Позади них толпились их дружинники. Напротив, по левую руку, стояли воины Велирада вперемешку с чёрными. Кто-то сидел за столами, кто-то опирался плечом иль спиною на резные столпы. Давно Прелепа не видела столько людей в главном зале, наверное, с самых похорон отца.

Её остановили посередь зала пред очами царицы. Агней и Незамир встали недалеко от царского кресла. Теперь все взоры обратились к Прелепе. Потёма долго смотрела на дочь, а та выжидающе молчала.

— Мы собрались здесь дабы решить твою судьбу, Прелепа, — сообщила царица. — Как-никак, ты жена князя, что поднял мятеж против Ведейского Царства и пошёл войной на другого князя. Ежели отречешься от Волкона и его деяний, поклянёшься в верности престолу Ведеи, да склонишь главу, то, даю слово царицы, тебя пощадят и отпустят.

Предложение матушки звучало соблазнительно, Прелепа в первый миг даже порывалась согласиться. Но потом уразумела, что сие означало бы не токмо сдаться, но и предать милого сердцу Волкона, его память и честь. Прелепа гордо подняла голову.

— Нет, — ответила она. — Я не стану отрекаться от мужа.

Среди бояр и дружинников поднялся ропот. Потёма разочарованно вздохнула.

— Мы не поднимали мятежа против Ведеи, — продолжила Прелепа. — Сие гнусная ложь. Мы шли в поход не за тем, чтобы обрушить Велирадский престол, но лишь за головой истинного врага нашего царства — моего дяди, князя Незамира.

В зале ахнули и тут же разлетелось вокруг многоголосье шёпотов.

— Допустим, — сказала Потёма. — Ты обвиняешь Незамира в том, что он действовал против Ведеи. Как же именно?

Прелепа чуть развернулась, показывая, что обращается не к одной царице, но ко всем присутствующим.

— Князь Незамир подтолкнул царицу к принятию раманийской веры. В его доме в Лызьме я своими очами видела раманийские грамоты, а кто знает, что в них понаписано? Я убеждена, что он пытается продать наши земли чужакам, захватив власть! Летом я нашла у матушки в опочивальне колдовской подклад, а сие ясно говорит о том, что кто-то пытался ей навредить. Как всем известно, в роду Врановичей передаётся волховской дар, а посему я утверждаю, что Незамир — чародей, скрывающий свою силу.

— Что?! — воскликнул князь Печор, но не понятно, был ли он возмущён заявлением Прелепы или же тем, что Незамир оказался волхвом.

Голоса в зале наперебой закричали. Одни выступали в поддержку лызьмянского князя, выкрикивая, что слова царевны — чушь и несусветица, — другие же поддержали её, крича, что Незамир всегда казался им подозрительным. Прелепа заметила, как неприязненно скосился на дядю раманийский жрец.

— Тихо! — грозно воскликнула Потёма. Затем уже спокойно обратилась к Прелепе: — Продолжай.

— Как младший брат моего отца, Незамир имеет право на престол, случись что с Белаем.

За время пути до города Прелепа во всех подробностях выведала о том, что приключилось с её дедом и братом.

— Посему ему, как никому другому, была выгодна смерть царевича. И я совершенно уверена, что именно Незамир виноват в его погибели. Он притворился дружинником, используя свои колдовские чары, дабы его никто не узнал. Он отвёз Белая к Поющему лесу, и тот уже не смог сопротивляться его пению. Я говорила с братом. Он рассказал, что давно слышит зов оттуда. Он уже был уязвим для чар Поющего леса, и Незамир сим воспользовался. Царица! — Прелепа сделала уверенный шаг вперёд. — Со смертью Белая ты боле не имеешь права занимать престол. Теперича он принадлежит Незамиру.

Вновь все начали перешёптываться, кивать головой, соглашаясь со словами Прелепы. Но царевна ещё не закончила.

— Но нельзя отдавать престол бесчестному и хитрому цареубийце! Незамир — преступник, коего следует предать суду!

— И что же ты предлагаешь? — спросила Потёма. — Пусть Печор и Славур дерутся меж собой за царское место, аки два петуха за несушку?

Прелепа взглянула на князей. В их мечтательных ухмылках она уловила жадный блеск. Они явно учуяли возможность взять царскую власть, и теперь та вскружила им головы. Да уж, за ними нужно хорошенько следить, а то и впрямь, чего доброго, они решат силой пробить себе дорогу к престолу.

— Я — родная дочь Радимира, — сказала Прелепа. — Посему я должна стать царицей вместо Незамира.

Ежели раньше зал лишь тихо шептался, изредка позволяя себе громкие выкрики, то теперь поднялся оглушительный шум. Все кричали наперебой друг дружке, и Прелепе сложно было уловить хоть что-то ясное. Впрочем, на сие она и рассчитывала. Её заявление прозвучало немыслимо и вызывающе, но, пороптав, все поймут, что лучшего выхода не найти. Они уже смирились с одной бабой во владычестве — матушкой — что же, примирятся и с другой. Дело шло хорошо.

Дав время всем покричать, высказаться и поспорить, Потёма вновь успокоила зал.

— Что ж, ты утверждаешь, что Незамир не заслуживает престола, ибо действует против нашего царства. — Потёма обратилась к лызьмянскому князю. — Скажи, правда ли то, что она говорит?

— Всё это ложь, — спокойно ответил Незамир. — Я никогда не замышлял никаких злодейств. В смерти царевича я не виновен. Никаких дурацких колдовских подкладов я тоже не делал. Думаю, моя племянница повредилась умом и теперь несёт чушь, не отдавая себе в этом отчёта. Если хотите проверить — спросите любого моего дружинника в Лызьме, и те ответят, что, когда некто похитил царевича и привёз его к Поющему лесу, я был в городе и готовился выступить навстречу Волкону.

Потёма вновь посмотрела на Прелепу.

— Выходит, у нас есть лишь слово Незамира против твоего слова. Можешь ли ты хоть как-то подтвердить сказанное тобой?

— Да, могу. Но прежде я должна признаться. Я тоже унаследовала волховской дар Врана Великого. Я та, кого в Лихалее называют сукусой, а у нас — ведьмой!

Теперь ахнула даже царица, схватившись за сердце. Раманийский жрец сразу же исполнил странный жест — коснулся лба тремя перстами, затем провёл ими до правого бока, оттуда до левого бока и вновь вернулся ко лбу. Получилось, что он начертал на теле своём треугольник. Потёма повторила сей жест.

— Ересь! — гневно воскликнул раманийский жрец. — Бог не принимает гадалок и колдунов! Только ему дано видеть и вершить судьбы людей! Сей дар — от диавола!

Затем жрец взглянул на царицу.

— Она призналась. Нам незачем больше слушать её.

— Я, может, и приняла Бога, Адриан, но вот прочие — нет. Покуда ты на сей земле, прошу уважать наши верования и обычаи. По крайней мере до того мгновенья, как ведейцы обратятся в агвианство.

Жрец недовольно пробурчал что-то себе под нос, но замолк.

— Я могу призвать дух Белая, — уверенно заявила Прелепа. — Мертвецы не врут. Он сам расскажет, кто повинен в его смерти.

— Хорошо, Прелепа. Я дам тебе возможность сделать всё, что нужно. Однако, хочу спросить — как же ты собралась стать царицей, коли по закону должна обратиться в жречество?

— Силу мне дал Дияр. А он — бог царей. Я могу быть и жрицей, и царицей, как сам Вран Великий. Но быть токмо жрицей — отказываюсь.

Люди вокруг принялись обсуждать сие. Прелепа видела, что многие кивали, и, в целом, не возражали супротив такого решения. Сие вселило в неё большую надежду. Ещё бы — многим не по вкусу правление царицы, верящей в чужеземного бога! Прелепа же сможет защитить исконно ведейские обычаи, завещанные предками. Она не даст чужеземцам сокрушить их народ.

Потёма прищурилась. Она смотрела прямо на дщерь и молчала. Зал смолк, все ждали решения царицы. Одно матушкино слово могло решить всю её дальнейшую судьбу. Но Прелепа сохраняла спокойствие и уверенность.

— Незамир, есть ли у тебя слово против? — спросила царица.

— Нет, — с присущим ему спокойствием ответил лызьмянский князь. — Пусть делает, что хочет. Я знаю, что не виновен, и мне нечего бояться.

— Хорошо, — сказала Потёма. — Ежели сможешь доказать, что Незамир погубил Белая — я первой склонюсь пред тобою, назвав царицей. Но ежели не сможешь, то по закону станешь мятежницей, покусившейся на царский престол, да к тому же волховкой, скрывавшей свой дар и отказывающейся обратиться в жречество. И я должна буду предать тебя казни.

Прелепа глубоко вдохнула и выдохнула, дабы успокоиться. Что ж — победа или смерть. Она не могла отступить.

— Тогда начнём. Развяжите мне руки.

Потёма кивнула одному из чёрных, и тот подошёл к Прелепе, достал нож и перерезал верёвки.

— Теперича закройте двери и ставни. Погасите все светильники и принесите мне свечу, блюдце, иглу и кусок угля.

Пока чёрные исполняли её указания, все собравшиеся, затаив дыхание, наблюдали за приготовлениями к обряду. Свечу зажгли от горящей лучины. Прелепа углём начертала на полу круг, поставила в его серединку свечу и блюдце с лежащей на нём иглой. Затем сама села внутрь перед ними. Весь зал погрузился во тьму и ныне казалось, что Прелепа находится где-то в мире мёртвых, освещаемая лишь дрожащим огоньком свечи. Никто не двигался, не шептался и не издавал звуков, отчего ощущение замогильного таинства лишь усилилось.

— Брат мой Белай, приди ко мне, ответь на мои вопросы, — зашептала Прелепа и осторожно взяла двумя пальцами иглу. — Брат мой Белай, приди ко мне, ответь на мои вопросы…

Она попробовала поставить иглу на головку острием вверх, как учила Фелька. Ничего не вышло — игла упала. Прелепа взяла её вновь и попыталась ещё раз. Она пробовала снова и снова, снова и снова, снова и снова. Тревога и страх боле не беспокоили её. Она не может проиграть сейчас из-за такой дурацкой мелочи! Волкон, Фелька, Белай, дедушка Сияр, Салим, Дарён, Послед, Гуряй, Смелар, Рамас и прочие лихалейские дружинники — она слишком многих потеряла за столь краткий срок. И ежели теперь, в одном шаге, она не сдюжит, не справится, то значит и смерти их ничего не стоили, ибо ничего они не смогли добиться. Прелепа ощутила, как их руки ложатся ей на плечи, поддерживая и утешая, придавая сил. Каждый отдавший жизнь за родную землю и богов пришёл, дабы помочь ей в борьбе. И Прелепа наполнилась невиданной доселе силой, ей казалось, что для неё нет ничего невозможного.

Игла, наконец, встала на блюдце.

В зале вновь зашептались. Судя по голосам, люди испугались. «Колдовство… Не может игла так стоять… Как есть ведунья…» — слышала она с разных сторон. Но сие её не волновало.

— Белаюшка, — возвысив голос, сказала она, — укажи, кто на самом деле стоит за гибелью твоей? По чьей злой воле ты сгинул?

Несколько мгновений ничего не происходило, и Прелепа уж решила, что ничего не вышло. Каждый удар сердца оглушительно отдавался во всём теле. Раз, два, три, четыре… Прелепа уже собиралась повторить вопрос и даже раскрыла уста, но тут-то всё и случилось.

Порыв ветра доселе невиданной силы вдруг ударил в двери зала и распахнул их настежь, впуская внутрь свет дня. Бояре хватались за свои шапки, а кто-то не успел, и те разлетелись по залу на невидимых бурных волнах. Иным пришлось ухватиться за столпы или столы, дабы удержаться на ногах. Сей ветер возник внезапно, вдарил, а опосля так же внезапно развеялся, не оставив ни следа, ни памяти.

Свеча погасла. Игла пошатнулась. Десятки пар очей устремились к ней в томительном ожидании. Сердце Прелепы окончательно замерло, время точно остановилось и всё вокруг перестало существовать.

Наконец, игла упала.

Прелепа вдохнула и выдохнула, глядя на неё и не веря собственному разуму. В зале поднялись негромкие толки, а царевна вся похолодела изнутри.

Острие иглы указывало прямо на неё.

***

Агней не проронил ни звука, пока Прелепа совершала обряд. Он стоял и смотрел, в душе лелея надежду, что у неё всё получится. Свататься к вдове дикаря-мятежника или же к ведейской царице — совсем разные вещи! Он прекрасно ведал собственную цену. Он молод, силён, красив, да к тому же вернулся с победой. Его возвышение неизбежно! Нет в Ведее более достойного мужа для царицы. А мысли о Прелепе, такой красивой, нежной и хрупкой, в его сильных и крепких руках кружили голову. Как же давно он ждал и жаждал её! И вот осталось всего ничего. Ежели у Прелепы всё выйдет, то получится избавиться и от выскочки Незамира. Он бесил Агнея тем, что вечно использовал дурацкие непонятные слова, смотрел на всех вокруг с какой-то насмешкой, доставал богатства точно из воздуха, давал советы, к коим Потёма почему-то всегда прислушивалась, да ещё и вёл себя так, точно битву против Волкона выиграл он — в общем, всем своим существованием.

Но увидав, что игла царевны указала на неё саму, он в то же мгновенье положил руку на рукоять висевшего на поясе меча и крепко сжал ладонь. Он не знал, что сие значило, но во взоре и выражении лика Прелепы прочёл страх, а значит что-то пошло не так. Что именно уже не имело значения — царица ясно выразила свою волю. Прелепу ждала казнь.

Агней быстро пробежался взором по залу. Что же делать? Он не хотел терять Прелепу, не хотел терять даже саму возможность быть с ней. Отбить её боем? Нужно всего одно быстрое движение — и он убьёт царицу. Ведея от сего уже ничего не потеряет, всё одно Незамиру быть царём, а склоняться пред ним Агнею совсем не хотелось. Вряд ли бояре станут его останавливать — многие из них также недовольны Потёмой. Совсем иное дело чёрные. Вот они точно набросятся на него всей гурьбой, но здесь его дружина, десять человек, они помогут отбиться. Так что же, попробовать?

Агней посмотрел на царицу Потёму. Всего один удар — и он расквитается за все унижения, что претерпел от неё. А затем он глянул на Незамира и вздрогнул — тот сам внимательно наблюдал за Агнеем с улыбкой на устах и странным любопытным блеском в очах, точно смотрел на поединок двух дюжих воинов на весёлом пиру.

И Агней уразумел — ничего у него не выйдет. Как он вообще мог подумать о том, чтобы учинить побоище, да и ради кого? Ради бабы-ведуньи, пусть и божественно прекрасной? Нет уж, ни одна женщина не стоила жизни князя Агнея.

И тогда он разжал ладонь и отступился от своих намерений.

***

В зале царила неведомая прежде тишина. Все неотрывно смотрели на упавшую иглу, ожидая продолжения. Похоже, они решили, что в смерти Белая повинна Прелепа, но сие просто смехотворно. Потёма прекрасно понимала, что дочь никогда бы не причинила брату вреда, и уж тем паче никаких козней против него не строила. А ответ, почему игла указала на неё, у царицы возник сразу. Она даже удивилась, почему никто, кроме неё, о сём не подумал.

Она выдохнула. Предстояло принять непростое решение.

— Спокойно, — сказала Потёма. — Разумеется, игла указывает не на Прелепу. Она сидит спиной ко входу в зал, а прямо за сими дверьми дальше на восток расположен Могильный холм. Кто бы ни был повинен в смерти Белая, дух его лишь говорит нам, что сей человек уже мёртв.

Чёрные уже ходили по залу, вновь зажигая свечи в светильниках. Двери в зал закрыли.

Потёма смотрела на дочь и видела у той в очах трясущийся истовый ужас. Ей хотелось откусить себе язык за то, что она сразу поставила условия — либо Прелепа доказывает, либо отправляется на казнь. Впрочем, она всё ещё царица и может передумать, разве нет?

Потёма глянула на Незамира, точно ища поддержки и совета, но тот лишь пожал плечами — делай, что хочешь. Царский венец вдруг невыносимо сдавил голову. В горле высохло, и теперь ей стало тяжко даже глотать. Она крепко сжала подлокотники кресла.

Почему-то ей вспомнился миг, что определил её судьбу. Вопрос волхва Медведя и она, не способная шагнуть вперёд. Что же её тогда задержало? Страх? Нерешительность? Чувство долга? Нет, это была слабость. Слабость, кою она могла себе позволить, будучи женой, потерявшей мужа, несчастной женщиной, лишившейся света жизни. Но царице не должно проявлять слабость.

И всё же роковой приказ никак не хотел покидать уста. Она уразумела, что сделалась немой. Убить собственную дочь — разве хоть у кого-то хватит сил принять такое решение? Всё тело царицы обмякло и лишилось сил. Нет, невозможно, она не сможет...

— Царица, — шепнул ей на ухо раманийский жрец Адриан, — я разумею, как тебе тяжко. Наш Спаситель учил милосердию и прощению. Но также говорил, что мы не можем отводить взор от греха. Прими верное решение, царица. Страдания очищают душу, и ты можешь спасти душу своей дочери. Так будет правильно.

Потёма лишь сделала вид, что слушала его, на деле погрузившись в свои думы. Меньше всего её волновало агвианство, что правильно и что неправильно. Вопрос стоял куда острее — жизнь или смерть её единственного дитя, родной дочери, кою она любила всем сердцем. Она враз пожалела, что никогда не баловала её вниманием, дабы та не стала излишне ленивой и мягкой. Она хотела, чтобы Прелепа победила. Лучше уж лишиться Незамира, чем её. Но долг, тяжёлый и невыносимый, не позволял развязать дочери руки и творить, что хочется. И теперь она разрывалась. Долг и любовь, любовь и долг. Она взвешивала всё на мысленных весах.

Все смотрели на неё, ожидая решения. Она едва удержалась от смеха. Как же нелепо всё вышло — она из слабости не пошла за мужем, выбрала собственную жизнь, а её жизнь уже давно ей не принадлежала! Теперь на её плечах лежала судьба всей Ведеи. Стоит ли одна жизнь, пусть даже жизнь её родной дочери, судьбы целого царства?

Она собралась с духом и приняла решение.

— Прелепа, — громко, сражаясь с дрожью в голосе, возвестила Потёма, — ты не смогла доказать вину Незамира. Ты сама созналась в волховстве и наглядно нам его явила. Однако ты отказалась обратиться в жречество. Согласно закону царя Яровида за сие полагается смертная казнь. Однако твоя вина ещё и в том, что ты вместе с мужем своим Волконом подняла мятеж и пошла войной на другого ведейского князя, не имея на то никаких твёрдых оснований. Как ещё расценивать твои действия, ежели не как измену? Посему слушайте моё повеление. Приказываю казнить лихалейскую княгиню Прелепу. Вырвите ей очи и отрежьте язык, дабы никого не смогла зачаровать. А опосля сожгите на костре и обгоревшее её тело оставьте на площади в назидание. Пусть люди видят, что закон не делает различий меж своими и чужими, а един для всех.

Потёма произнесла свой приговор на одном дыхании, боясь сбиться, оступиться, отступить. И, лишь договорив, вдохнула. Сразу же столкнулась со взглядом Прелепы — отчаянным, полным боли, непонимания и ужаса. Уста её дочери дрожали, а сама она застыла, точно уже умерла, лишь узнав свою участь.

Чёрные подошли к Прелепе, подхватили её под руки и потащили куда-то. И тут она ожила, забилась, начала сопротивляться.

— Не-е-е-ет! — истошно вопила Прелепа. — Мама, прошу! Прости меня, мама! Я обращусь в жрицу! Клянусь, я буду служить, я преклоню колени! Не-е-е-т! Прости, мама! Мама!

Её увели, а Потёма закрыла очи и зажала уши руками, лишь бы спастись от последних слов обречённой дочери, дабы те не преследовали её всю оставшуюся жизнь.

***

Потёма сидела в своей опочивальне, а служанки расчёсывали ей волосы и наносили румяна, готовя к предстоящей свадьбе. Незамира возвели в царствование. Он принял агвианство, и жрец Адриан нарёк его помазанником Божьим. Ритуал провели в реке Остани, где Незамира, как и Потёму в своё время, окунули в воду, после чего он должен был прыгнуть через костёр, повторяя тем путь Асия Агвиана. А на следующий день он вместе со сватами явился к бывшей царице и попросил её руки. Потёма согласилась. Она постаралась никак сего не проявить, но предложение Незамира её несказанно обрадовало, ибо после гибели всех, кого она любила, он дал ей последнюю опору в жизни. Никого не осталось, окромя него. Для виду она поворотила нос — сказала и что старая, и что уже не сможет родить наследника, и что далеко не так красива, как раньше. Но Незамир отмёл все возражения. Для него существовала лишь она, и сие наполняло её таким теплом, что она за целую зиму ни разу не надела меха.

Дела царские складывались неплохо. Незамир послал в Карчин войско, и Ратовед пустил их в город, преклонил колени и поклялся в верности царю. Яросвета он передал бабке, и малыш стал для Потёмы настоящей отрадой. Незамир проявлял к нему почти отцовское внимание, и говорил, что как токмо тот подрастёт, то воссядет княжить Велирадом. А столицу он решил перенести в свою Лызьму. Здесь же и собирались праздновать свадьбу.

Сгоревшее тело царевны Прелепы всё ещё стояло привязанным к столбу на главной площади Велирада. Чёрные исполнили поручение царицы с присущей им рьяностью — сперва вырезали ей очи, хихикая, когда она особенно громко вопила от нестерпимой боли. Затем раскалённым добела кинжалом язык отсекли. Прелепа лишилась чувств, но её пробудили, обдав ведром студёной воды. На сём пытки не закончились, и шутки ради чёрные вставили ей вместо очей горячие стальные шарики, кои причиняли боль и неудобство. Разумеется, её насиловали — не имея боле ни прав, ни будущего, ни языка Прелепа никому не могла пожаловаться, а посему её палачи не беспокоились о возможном наказании. Разок заглянул к ней в темницу и князь Агней, решивший не упускать последней возможности отведать тела царевны. Когда её голую привязывали к столбу для сожжения, она была почти мёртвой и встретила пламя равнодушным молчанием. Как-то к телу Прелепы подошли трое детишек, два мальчика и девочка, смотрели недолго, а потом по очереди плюнули на её останки и ушли. Потёма переехала в Лызьму, лишь бы не видеть сгоревший труп дочери и не вспоминать лишний раз о содеянном. Наместником в Велираде поставили воеводу Мироведа.

И всё равно долго ещё Потёма просыпалась посередь ночи, ревела навзрыд, кричала имя дочери, молила о прощении. Незамир молча обнимал её, гладил по макушке, целовал в голову. А Потёму точно волки разрывали на части изнутри, проедали внутренности. Она ежедневно возносила мольбы пепельному Богу, беседовала с Адрианом, но ничто не могло подарить ей утешения.

В разговорах наедине Незамир обещал обратить в агвианство весь ведейский народ, дабы всех скрепляла единая вера. От Порожска до Карчина все одному богу поклонятся. Торговля с раманийцами лучше пойдёт, и уже никакие гунжары не сокрушат мощь Ведейского Царства. Потёма слушала и соглашалась, но на деле её сие совершенно не беспокоило.

Сняв царский венец, испытала она долгожданное облегчение. Незамиру её советы не требовались, а посему она посвятила себя занятиям простым и понятным, не требующим сложных решений и ответственности — вязанию, вышиванию, прогулкам на лошадях. Жизнь стала лёгкой, но вместе с тем пустой какой-то.

Наконец, служанки полностью подготовили её к свадебному обряду. Провести его вызвался Адриан. Он согласился сохранить некоторые обычаи — например, подавать каравай или зерном невесту забрасывать. Но вот от жертвоприношения барашка решительно отказался, мол, Бог таких варварских и кровавых ритуалов не одобряет. Он объяснял, что каждая жизнь ценна, и человек должен стараться сохранять её, а не отнимать.

Платье ей подготовили непривычное — белое. Она никогда не одевалась в сей цвет, но оказалось, что смотрится на ней он совсем неплохо в сочетании с чёрными волосами и очами. У неё не осталось родных по мужской линии, посему вёл её к мужу лызьмянский воевода Горней.

Свадьбу проводили у Земеи. На голове Потёмы покоился венок из цветов. Незамир ждал рядом с Адрианом и улыбался. Горней передал руку Потёмы ему и отошёл в сторону, встав с остальными гостями. Адриан открыл священную книгу агвианцев и начал зачитывать из неё слова на раманийском языке, стараясь пояснять каждую фразу. Недавно он обещал, что непременно займётся переводом, дабы больше ведейцев смогли прикоснуться к слову Божию.

Потёма натянула на уста улыбку, но показала изнутри свою маковку уродливая тревога. Неужто свадьба её так взволновала? Какая чушь, ей и замуж-то не впервой выходить. Но почему же ноги не держат и трясутся руки? Почему же ей вдруг стало так страшно от одной мысли о грядущем?

Потёма взглянула на Незамира и вдруг резко схватилась за горло — ей почудилось, слишком отчётливо, как у неё на шее туго затягивается петля.