Посольство принца-лебедя

1.

На самом деле автор в курсе, как оно все было на самом деле, если оно было, и было именно так.

Великий Фомор сидел в каменном кресле в своем диком саду, отгороженном от мира высокой стеной. Великий Фомор отдыхал и ждал.

Наконец речная заводь перед ним пошла рябью, затрепетали прибрежные травы, сетка серебряных бликов на воде колыхнулась, и на берег плеснула волна. Следом за волной на берег вышла белая лошадь.

Великий Фомор не сдержал улыбки, глядя, как она осторожно и царственно ступает по твердой земле. Кобыла-келпи (1) подняла к солнцу красивую морду и встряхнулась, и заржала, словно засмеялась от удовольствия. Облако алмазных брызг на мгновение скрыло ее, а из облака вышла женщина в зеленом платье, с длинными влажными волосами, в которых запутались мелкие ракушки и чешуйки тины. Подле Великого Фомора стояло для нее другое каменное кресло, а на столе ожидали гостью сливы в вине, в дорогой серебряной чаше.

Женщина-келпи забралась в кресло с ногами и сразу взяла сливу. Положив ту в рот, она вопросительно посмотрела на Великого Фомора. Его лицо было из грубой мешковины, один глаз нарисован, а второй обозначен двумя грубыми стежками крест-накрест.

— Побудь со мной, пока не высохнут твои волосы, — предложил Великий. — Я помню, ты любишь сливы.

— Я и тебя люблю, и побуду, если ты расскажешь мне что-нибудь интересное, полезное или приятное.

— С удовольствием. Хочешь, я вспомню, как я впервые увидел тебя? Ты вышла на берег в обличье лошади, вокруг тебя лился молочный свет, ты так ступала, будто бы в твоих ушах звучала музыка, и ты едва сдерживалась, чтобы не пуститься в пляс. И я влюбился. А потом, когда ты вышла на свадьбу в обличье белой лошади, с женщиной в зеленом, сидящей у тебя на спине, я некоторое время гадал, на ком из вас я должен жениться.

— Ну да, — сказала келпи, изящно облизывая пальцы, — фоморы ж могут размножаться с кем и с чем угодно, причем так, что сразу и не придумаешь... Ты и не ведал тогда, что я могу быть обеими одновременно?

— Я догадался. Тогда же я просто хотел увидеть, как ты ешь сливы.

— Прелестно, душа моя. А как оно вообще в мире?

— Не буду лгать тебе, моя радость, в мире тревожно. Мы, люди и дети Дану стоим — каждый против двух других, и всяк хочет эту землю только для себя.

— Как обычно, — уронила келпи. — Вот поэтому я предпочитаю воду. Из воды мы все вышли и в воду вернемся, кто раньше, кто позднее. Ллир никому не враг.

— Я бы даже не усомнился, — язвительно сказал ее муж, — если бы он сберег доверенное! В том, что Ллир всем друг, я вижу определенное неудобство.

— Ничего не поделаешь, Ллир — тоже сын Дану. Если каждый будет играть против двух других, все проиграют.

На каменный стол меж ними сел черный дрозд, посмотрел, попрыгал, открыл клюв и проскрежетал:

— Среброрукий грядет, смерррть рядом скачет! Ярррркая смеррть! Крррасивая!

Келпи бросила в него сливовой косточкой.

— Почему ты его терпишь?

— Не обижай птицу, он мудрые вещи говорит.

Они помолчали, келпи поглядывала на мужа сквозь упавшие на глаза золотые пряди. Листва, пронизанная солнцем, бросала на них обоих трепещущую зеленую тень.

— Что там с пророчеством?

— Да лучше б я его не знал! — с сердцем ответил Великий. — Я, дурень, сделал все, чтобы его обмануть, но разве Слово Изреченное обманешь? В итоге только зря обидел Эйтлинн2. Все одно пролез к ней какой-то пройдоха и зачал ребенка. Ллир утверждает, будто то был сын Диан Кехта, и якобы он не мог его не принять, а дальше молодежь уже сами...

— Ты, я надеюсь, избавился от ублюдка? — голос келпи был холоден.

— Я сделал все, что диктовал мне разум. Я стар, мое тело пропитано собственным ядом, если мою тушу подвесить и рассечь, яд отравит землю на несколько миль... Я бросил ребенка, родную кровь, первого внука, в море, но море — ладонь Лира, а Ллир — Туата, и он предал меня. Дважды предал. Ребенок у них. Лучше бы я вырастил мальчика при себе, окружив его любовью, и если бы ему и тогда суждено было стать причиной моей смерти, по крайней мере в этом не было бы моей вины, и враги бы не ликовали. А теперь догадайся, зачем им этот ребенок3.

— Да, — сказала келпи. — Долго гадать не надо. Яркая, красивая Твоя Смерть рядом со Среброруким. Но и это дело — теперь ты знаешь, кто тебе больший враг. Как было спокойно, когда у них на троне сидел этот пустышка-Брес4. У Туата и зубов-то, считай, при нем не было. Среброрукий Нуаду благородный воин и славный король, — она искоса посмотрела на Великого, — но это, разумеется, не значит, что спорить с ним за земли безопасно. Пошлю-ка я, пожалуй, проклятие на голову того лекаря, что дал ему новую руку.

— Это ученик Диан Кехта. Да он ему, кажется, и сын. Другой сын, — добавил он на всякий случай.

— И тут Диан Кехт? Вот и славно, — келпи раскусила очередную сливу. — Смотри, как хорошо ниточки связались. И чтоб ты сам испробовал, каково своими руками свою плоть и кровь5...А повод они между собой найдут. Согласись, любовь моя, это даже справедливо.

— Я послал Фионнаклайне в Коннахт.

Если что-то могло вывести келпи из равновесия, то оно было произнесено.

— Великие Силы, но зачем? Моего сына?

— Если повезет, Фионнаклайне привезет нам мир и союз, если же нет, я вижу два исхода. Либо он умный и везучий мальчик, и он выкрутится. Если же он не выкрутится... то он не мой сын.

— Фионнаклайне слишком молод. Его истинный облик... не в обиду будь сказано, несколько наивен. Ну кто в наше время сам, добровольно превращается в лебедя?

Великий усмехнулся.

— Если он обращается в лебедя, значит, на этом стоит его вера, а на вере стоит сила. Для того, чтобы высвобождать силу, принц должен научиться чувствовать гнев. Он может владеть небом, а нам остается завидовать. Твои волосы высохли, жена. Твое время на суше истекло.

Келпи мотнула головой, оказавшись в вихре золотых волос, а вышла оттуда уже кобылицей, и, более не сказав ни слова, в чрезвычайном гневе бросилась в омут.

* * *

— Мама, а правда, придут фоморы и нас всех разорвут на кусочки, а после съедят?

— Чего тебя рвать, Мораг, дура, ты целиком в пасть влезешь! У них пасти большущие, от неба до земли!

Мать гоняла туда-сюда раму ткацкого станка и не вмешивалась, будто не слышала, как Эйтне заявила, что переоденется мужчиной и будет воином. Младшая нахлобучила на голову глубокую чашу и вскочила на лавку, размахивая игрушечным мечом.

— Буду ездить на колеснице и поражать всех копьем. И все будет мое без спросу, и папа будет меня больше всех любить!

Эйлинах дала дочери пощечину. Еще бы папа не полюбил ее больше всех, папе нужен сын-воин, но пока папа преуспел только в зачатии дочерей. А дочерей любят, когда их выгодно замуж отдают. И если так, то сейчас папа больше всех должен любить Эрин.

Папе вообще свойственно откусывать больше, чем он проглотить сможет.

— Не такие уж они и чудовища, — сказала от окна Эрин. — Туата Да Дананн приняли к себе королем Бреса, и все красивое сравнивают с ним, а тот ведь из фоморов. Киян, сын Диан Кехта, не погнушался Эйтлинн, дочерью Балора, и, я слышала, все между ними было по согласию. Их сын Луг — самый прекрасный муж на земле. Фоморы, наверное, таковы, как сами хотят.

— А я стану бардом, — промолвила Мораг. — Буду странствовать, слагать про героев песни и на арфе играть. И всюду для меня будет стол и кров.

— Ну да, — выкрикнула Эйтне злым обиженным голосом, подпрыгивая на обеих ногах, словно топтала тела поверженных врагов, — спроси Крэйбра, как его Брес-фомор принимал в царских палатах! Не больно-то ему понравилось.

— Ну и где теперь Брес? — не осталась Мораг в долгу. — Никто не смеет безнаказанно обижать барда!

— Брес просто зарвался, — попыталась объяснить сестрам Эрин. — Был бы он добрым и щедрым королем, Туата бы и до сих пор его терпели. А теперь у них снова Нуаду. И война.

— Нелюди меж собой бьются, люди только рады, — сказала на это мать. — Нам бояться надо, если они на нас с двух сторон хлынут.

— А ты кем будешь, Эрин?

Птицей, что взвивается в небеса, рыбой, стремящейся в глубины, травой, набегающей на холмы, утренним туманом, сгустившимся в ложбинах, тенью от облака, павшей на луг, и светом в разрыве туч. Плачем струны в вечернем воздухе или зовом рожка на рассвете.

— Эрин, — сказала мать из глубины темного покоя, — будет рожать королям сыновей.

Эрин украдкой вздохнула, опустила голову и снова воткнула иглу в полотно.

* * *

— Знатную крепость ты выстроил, Эохайд, — заметил Мил, когда его посольство подъезжало к дому клана Фир Болг, и хозяин с дружиной встречал гостей. — Выше сосен!

— А с другой стороны обрыв прямо в море, и острые камни внизу. То не я, то мои предки построили в те времена, когда мир еще не знал богини Дану6, а от моря и до моря это была наша земля. Тут под каждым углом ребенок лежит, и, я тебе скажу, не простого рода ребенок. Потому и стоит крепко.

— У фоморов поди научился? — слегонца поддел хозяина Мил.

— Я у кого хочешь научусь, если это мне силу даст, — Эохайд начинал злиться, но сдерживался. Гость был дорогой и долгожданный.

— Я к тому говорю, что слух идет — они у вас брали дань детьми. Две трети рожденных за год — и столько же зерна и скота. И вы платили.

— Раньше платили, более не хотим. И ты дальнюю дорогу проделал не для того, чтобы только доблестью Мил Эспейн хвастать. Я вас против нелюди тоже в деле пока не видал.

Господа и воины приблизились к воротам, и рабы живо растащили жерди, освобождая конным проезд. Те спешились во дворе, и им сразу подали вина. Мил отпустил своих людей, а Эохайд велел своим домашним устроить гостей. Приезжие воины сгрудились у колодца: день был жаркий, и они обливались водой прямо у лошадиных поилок, хохоча как дети и растаптывая дворовую землю в жидкую грязь.

— Меж Туата и фоморами нынче свара, — сказал Мил, проходя в залу и садясь. — И будет война.

Вес с ног он снял немалый: был он велик ростом и белокур, пышная борода лежала у него на груди, яркие синие глаза сияли с бронзового лица, иссеченного многими мелкими морщинками. А вот зубы у него были плохие. Собаки и бурые свиньи порскнули в стороны, чтоб не попасть под ноги мужчин. — Нам это на руку, пусть грызутся. Повезет — так поубивают друг дружку, а мы выпьем в их честь и сохраним в преданиях.

Он пристально посмотрел на Эохайда.

— Ты ведь этого хочешь, последний из Фир Болг?

— Или мы, люди, или они, нелюди.

— И что тебе для этого надо?

— Войско.

— Как много?

— А сколь есть у тебя?

— Сколь ни есть — все мои люди, мои родичи. Моя кровь.

Эохайд усмехнулся.

— Я девку даю, которая стоит своего веса в золоте. А прошу лишь войско.

— Я о твоей дочери много слышал от бардов, но барды наврут за жирный кусок со стола.

— Сам на нее посмотри.

— Мне на нее смотреть не надо, не в мою постель ты ее готовишь. Если мой филид скажет, что твоя дочь моему сыну ровня — так тому и быть. Филид, — он сделал паузу, — не будет ни есть, ни пить, пока не доложится. Не питай надежд подкупить его, Эохайд Болг.

— В подкупе нет нужды, Мил Эспейн. От моей Эрин не отказался б и Туата Да Дананн.

* * *

Эохайд с Милом уже много выпили пива, когда милов филид Аморген сцарапался им под ноги с лестницы, ведущей в женские покои. Мелкий, морщинистый, словно вяленая рыба, с выбритым черепом, он оказался вождям ровно под локоть. Они ж, чем больше пили, тем более величали в обращенных друг к другу словах, и сейчас само море было им по колено, и были они уже друг другу почти братья. По крайней мере Мил вспоминал какого-то родственника, что якобы уже плавал сюда, но был убит нелюдьми подло и предательски, и теперь он, Мил, здесь, дабы взять с них кровавую виру. Филид задрал вверх печеное личико и завел долгое: про то, что ноги у Эрин длинные и прямые, а руки — белые, с тонкими пальцами. Волосы у нее как золото, и она может на них сидеть, а брови ровные и черные, ростом она высока, и шея у нее сильная, и сама она статная, как ясеневое копье. А зубы мелкие и все на месте, и что она здорова и родит многих, и кто возьмет ее, станет править этой землей...

— О! — сказали на это оба вождя, так им это понравилось. Эохайд, впрочем, тут же сделал вид, будто так оно и мыслилось им с самого начала, и плохого он на обмен не ставит. Они тут же решили, что это было пророчество, а пророчество следует обмыть.

* * *

Не хочу, не хочу, не хочу.

Эрин свернулась на постели клубком и уткнулась лбом в стену, стараясь забыть белые глаза чужого мерзкого старика и его ищущие бесстыдные пальцы. Было ей тошно и страшно, ее трясло так, что она не могла стоять, и хотелось убедить себя в том, что этого не было, и никогда так больше не будет, но мать из темноты сказала: «Привыкай, только так и бывает. Откуда, ты думаешь, возьмется сила у мужчин, если они в нас ее не увидят»? И теперь ничто не давало ей покоя: каменные стены более не ограждали, а тяжелые засовы не держали дверей. Она никогда не видела этого Эремона, но была уверена, что он еще страшнее того пришлого филида, потому что филида можно забыть, как дурной сон, а Эремон всю ее жизнь в такой сон превратит. Такой же, наверное, как его отец, чей громкий голос и пьяный смех доносился из нижнего зала: огромный и волосатый, и пахнет тяжелым мужским запахом — немытым телом, тухлой утробой и пролитой горячей кровью. Громко смеется и берет без спроса, что понравится. Эремон посадит ее подле очага, где темно, и дым выедает глаза, и она станет рожать ему в муках, год за годом, и в конце концов забудет и зеленые равнины до горизонта, и серебро пены морской, и дивные звуки, которые возникают внезапно внутри твоей головы и как серебряные нити сшивают тебя с небом... Останутся только захожие барды, плетущие словеса. Эрин будет кормить их, а они за то станут прославлять щедрость Эремона.

А он даже не старший сын, этот Эремон. Впереди него у Мила еще не то двое, не то трое, просто он тот, у кого нет еще жены — и отец на это согласен. Он, этот Эремон, с отцом и не приехал, ему, видно, все равно, кого брать.

— Нам надо выжить, — сказала мать. — Что для фоморов, что для Туата — мы скот. Хуже скота, потому что с нами делиться приходится.

Вот было бы хорошо, если бы филид нашел в ней, Эрин, какой-нибудь порок, чтобы ей замуж не идти. Нет, ну не вообще, а только за сына Мил Эспейн. Или чтобы не так.

— Вставай, — велела мать, входя, — одевайся. Тебя берут, и ты должна быть вечером на пиру. Платье надень белое. И невестину повязку на голову. На тебя смотреть будут.

Эрин умыла лицо холодной водой, так что оно вспыхнуло алым, сама б не поверила — но полегчало. Расчесала волосы на прямой пробор, на лоб надвинула праздничную повязку с трилистниками. Рабыня достала ей из сундука ненадеванное платье с вышитой по подолу каймой: холст, выполосканный в ледяной воде, был белый, твердый, аж хрустел. Во всем этом она как будто и не она была. Все, что было — «она», горело в жаре щек.

Одевшись, Эрин села у окна ждать, когда ей скажут вниз спускаться. Женские покои были у башни на самом верху; из комнаты, где сестры проводили время, вверх вела одна лестница на плоскую крышу, оттуда было хорошо видно во все стороны, а из окна — только в одну, зато вид открывался на извилистую северную дорогу. Поднимая глаза от вышиванья, Эрин увидела меж небом и землей яркую искру, которую приняла сперва за первую вечернюю звезду, но уж больно стремительно летела она, и повторяла изгибы дороги, и скоро ясно стало, что это военный отряд с воздетыми копьями. Что к нам. И что — с миром, потому что слишком мало их для нашей могучей башни.

Эрин Пылающие Щеки вдруг превратилась в Эрин Трепещущее Сердце.

И еще стало ясно, что это нелюди.

1 В шотландской мифологии келпи — водяная лошадь, столь прекрасная, что человек не может противиться искушению сесть на нее. Такую жертву келпи утаскивает под воду и пожирает. Автор полагает, что для бешеной келпи Ирландское море не преграда.

2 Балору, королю фоморов, было предсказано, что он умрет от руки своего внука, сына его дочери Эйтлинн. Подобно царю Данаю, Балор заточил дочь в пещере, но некто Киян сумел туда пробраться. Позднее, когда Эйтлинн родила сына, Балор пытался убить младенца, однако Эйтлинн удалось переправить мальчика к отцу.

3 Позднее Луг участвовал во второй битве Туата Да Дананн с фоморами и убил Балора камнем, брошенным с такой силой, что попал Великому Фомору в глаз, пробил череп и, вывалившись наружу, убил еще нескольких воинов. Луг почитался как бог солнца и света, он же был богом урожая и покровителем всех ремесел. Аналог Аполлона.

4 Брес — король Туата Да Дананн в промежутке между двумя царствованиями Нуаду, по происхождению фомор. Был избран править, когда Нуаду потерял руку в битве с племенем Фир Болг и по закону не мог больше исполнять обязанности военного вождя. Однако когда целитель Диан Кехт сумел дать Нуаду новую серебряную руку, великий воин вернулся на трон.

5 Бог врачевания Туата Да Дананн, Диан Кехт исцелял раны, а его сын, превзойдя отца, стал воскрешать мертвых, и был тем убит. По одной версии — из профессиональной ревности, по другой — за нарушение порядка вещей и закона природы.

6 Богиня — мифическая прародительница мифического же племени богов Туата Да Дананн. Дети Дану завоевали Ирландию, победив племя Фир Болг оттеснив тех в Коннахт — единственную оставшуюся за ними провинцию.

2.

Эрин, как куклу, посадили во главу стола: прочие женщины и девы разносили воинам мясо и пиво, а она была невеста, и ничего делать не должна. Только сидеть, чтобы все смотрели. Все и смотрели, но потом у гостей и хозяев нашлась тема поинтереснее — грядущая война, на нее и перешли, возвышая для убедительности голоса и придавая речам весу ударами о стол кружками и кулаками. Рядом с невестой, справа, оставили пустое место — якобы для Эремона. Собаки шныряли под столами и задевали боками колени. Кто-то вышел помочиться и упал, наступивши на свинью.

Было весело, как обычно.

Пьяненький бард тянул длинную сагу про битву при Маг Туиред, в которой Фир Болг хоть и уступили детям богини Дану, но доказали тем свою отвагу и сберегли Коннахт. Барда почти не слушали, обсуждали вперемежь фоморьи вращающиеся башни и копья, которые не только пронзают, но и жгут, и ядовитый глаз Могучего Балора. А с другой стороны — силу Огмы, швыряющего камни, меч Нуаду, поражающий все, а более всего — живое копье Луга, столь свирепое, что вне битв его приходится держать в сонном зелье. Делали ставки. Кто-то больше верил в фоморов: дескать, они здесь были всегда, и всегда будут. Другие качали головами: мол, есть у детей Дану некий котел, в который воинов павших кладут, а они встают оттуда живые и снова идут в битву, если только у них не отрублена голова и не повреждены мозг и позвоночник, и якобы это посильнее будет. Филид Аморген визгливо кричал, что смысл его жизни теперь в этой земле, потому что он жизнью сына заплатил, только чтоб ступить на нее. Парень упал с борта и утонул — так поняла Эрин из его причитаний, и еще подумала, что если бы за Фир Болг числилась какая-нибудь хоть маленькая, но победная война, сага о ней была бы на пирах племени более популярна. Хотя, если поразмыслить, тогда все могло закончиться для Фир Болг намного печальнее: так, что и имя Фир Болг не звучало.

Можно было тихо вставать и уходить: замужним женщинам и сговоренным невестам не след сидеть в общем зале с мужчинами после того, как пир переваливает за полночь и начинается непотребство. Эрин как раз рассчитывала, как она встанет и исчезнет — так, чтобы никто не заметил: дескать, моргнули, а ее уже и нет, да, в общем, никому и не надо. Однако тут раздался шум у распахнутых ворот: во время пира их по обычаю держали открытыми, чтобы всякий мог прийти и угоститься. Эрин как раз напротив сидела: подняла глаза, посмотрев перед собой через головы пирующих, и ей показалось, что там светлее, чем в зале.

Немудрено: в зале масляные плошки так начадили, что дым поглощал самый свет, а снаружи встала полная луна и голое взлобье скал залила серебряным светом. Эрин стало вдруг знобко, словно и прохладой потянуло оттуда, и легким, окрашенным голубым, паром — как от воды бывает. Она даже не сразу заметила, что из-под стола ее дергают за юбку.

Под столом прятались Эйтне и, что удивительно, Мораг. Удивительно потому, что средняя знала правила. Детям нечего делать на пиру.

— Знаешь, — захлебываясь восторгом, шептала младшая, — кто только что приехал? Не поверишь! Фоморы! Военный отряд, а во главе его — всамделишный ихний принц! А копья у них — во! Сблизят они наконечники — а между ними синее пламя дугой! — она жестом показала дугу над своей собственной головой.

Эрин посмотрела на отца: ему как раз докладывали о том же самом, и вождю клана Болг надо было принять решение. И то сказать: не вовремя фоморов принесло, учитывая, в какое русло вошли речи.

— А сами они... ой, странные. Представь, лица у них как из дерюги, и будто паклей набиты, один глаз голубой, нарисованный, а другой крестиком помечен. И еще они на одной ноге стоят.

— А ходят как? — не выдержала Эрин.

— Ну... не знаю. Прыгают, наверное, на копья опираясь.

— У них две ноги, — сказала Мораг, — только вторая невидимая. А принц с ними совсем другой. Он когда во двор въехал — факелы погасли, и поверишь ли, на дворе не стало темно!

Поверю.

Они как раз входили под арку: герольд-фомор описанного вида и сам принц, высокий, в чешуйчатых, словно кожа лосося, одеждах, украшенных тисненой вязью, с двумя мечами на поясе — под правую и левую руки. Плечи принца покрывал алый плащ из тонкой шерсти: он смотрелся столь царственно, что оба вождя отметили про себя завести такой же. Длинные темные волосы лежали на плечах и спине, лоб охватывал то ли убор, то ли шлем: на висках шлема были укреплены золотые кольца с изображением лебедя в них, таким тонким, что казалось — не человеческая рука их делала. Светильники мигнули и, судя по всему, собрались убить себя подобно факелам на дворе. К счастью, передумали. Или же им приказали.

— Фионнаклайне Мак-Балор, сын келпи Шотландской, наследный принц королевства фоморов, с мирным посольством и дарами к королю клана Фир Болг!

Возгласив титулование пронзительным голосом, герольд с поклоном положил перед Эохайдом дары: красивое оружие, какое пристало одному королю посылать другому. Все отшатнулись, когда он вышел вперед: того это, кажется, позабавило. Сделав свое дело, герольд отошел и замер, как неживой, ставши на одну ногу.

— Милости прошу принца Фионнаклайне присоединиться к пиру! — ответил Эохайд, а Мил напротив него слегка нахмурился, но король Болг просто не мог сказать ничего другого по законам вежества. Эрин решила повременить с уходом.

К Эохайду тем временем подскочил его домоправитель: в замке внезапно оказалось слишком много народу, всех не разместить. И то милесианам уже на полу вплотную стелено, непонятно, куда еще фоморов класть. Ясно, что не рядом: ну как не поделят чего?

— Есть подвал, и крыша еще. Ну или за стенами, но это не по правилам.

— Прошу вас, — сказал посол, — не утруждайте себя хлопотами о моих людях. Им только стена нужна, чтобы прислониться. А в подвал... нет, в подвал мы не пойдем. Крыша меня вполне устроит.

— Я там навес поставлю.

За главным столом произошла некоторая толкотня — следовало всем сдвинуться, чтобы дать место принцу. При этом посягнуть на пустое место Эремона-жениха было бы неправильно и чревато скандалом. К счастью, старший сын Мила Донн оказался во хмелю некрепок и от первого тычка под ребра слег под стол, к собакам. Сидящие над ним сомкнулись, и женщины понесли пиво на следующий круг.

На столе оставалось довольно жареного мяса, и половина большого лосося, объеденные ребра которого возвышались над резным деревянным блюдом как шпангоуты корабля, выброшенного на отмель и сгнившего там. Еще были большие мисы с кашей, уже остывшей, ковриги хлеба — почти все надломанные, баклаги с медом — его полагалось есть, макая в мед хлеб. И много яблок — эти почти нетронутые. Кому нужны яблоки, когда есть мясо?

Гость взял поданную ему чашу, пригубил для виду — не отпил. Движение глаз направо, налево — все, что можно было увидеть, увидел; все, что сказано — услышал. На летающее по залу «кто возьмет ее, будет землей править» насмешливо приподнял бровь. Эрин вдруг стало нестерпимо стыдно за эту пафосную глупость.

— С добром или со злом прислал тебя Великий Фомор, принц?

Фионнаклайне помедлил. Было совершенно очевидно, что среди всех он один был трезв, а словеса говорить следовало весомые.

— Туча идет грозовая, — сказал он, — и туча эта зовется Туата Да Дананн. Мы с детьми Дану то дружим, то враждуем, но теперь битвы не избежать. Отец послал меня напомнить славному клану Болг о временах его славы, и о том, как вся земля принадлежала клану Болг тогда еще, когда про детей Дану еще никто и не слыхивал. Перед нами общий враг. Причем для Фир Болг этот враг — исконный.

— Враг силен, — осторожно ответил Эохайд, который и не хотел бы трезветь, а приходилось. — Будет ли победа за нами?

— Будет, если Фир Болг встанет в наши ряды.

Мил Эспейн со своего места смотрел на гостя-фомора сощурившись и сдвинув брови.

— Фоморы, дети Дану, — бросил он, — не все ли равно, кому дань платить?

И вгрызся в свиную ножку, не дожидаясь ответа — в знак неуважения.

— Груз дани на союзников куда легче, чем на побежденных, — парировал Фионнаклайне. — Я слышал легенду о трехстах воинах Срега, ставших против Туата Да Дананн, чтобы умереть свободными.

Потомок того самого Срега, сидевший напротив принца, заиграл желваками: он-то платил дань исправно, а Мил вздрогнул, выругался и выплюнул осколок сломанного зуба. Принц-фомор встретил его испепеляющий взгляд хамски невинной улыбкой: ясное дело, пакостные чары наслал. Мил, еще не научившийся отличать одних нелюдей от других, двинулся встать и потянул меч, Фионнаклайне же остался недвижим, только ладонь положил перед собой на стол и глаза сузил. Эохайд встал поспешно:

— Все, кто ел за моим столом — друзья!

— Да он же не ел! — взревел Мил.

Верно. И не пил. И как с таким военные союзы обсуждать?

— Мил, отдай мне меч, ибо как бы дурного не вышло, — шепотом сказал Эохайд, понимая, что вызвать гнев Великого Фомора едва ли было бы умнее, чем поспешно вступить с тем же самым Фомором в военный союз против не менее великих Туата Да Дананн. — Принц, вы тоже.

В его правую руку лег тяжелый прямой меч, в левую — два тонких, чуть изогнутых клинка. Эохайд удивленно сжал левый кулак: так они были легки, что показались ему двумя лунными лучами. Движение, которым фоморские мечи извлечены были из ножен, сказало воинам о многом: против них сидел обоерукий боец, весьма искусный. Ну то есть, если бы он прямо сейчас вздумал рубиться, может, уложил бы за господским столом всех и ушел невредимым. С этим следовало считаться, хотя едва ли фомор, прибывший заключить военный союз, устроил бы резню вот так, за слово, с бухты-барахты.

— Наша простая еда тебе непривычна? — спросила Эрин, собравшись с духом. — Скажи, как хозяева могут тебе угодить?

— Да все в порядке, — весело отозвался посол, — не могу же я жевать, когда со мной разговаривают!

Взял со стола яблоко и вполне по-человечески его съел. Пир продолжился своим чередом, только Мил сверкал глазами и о чем-то шептался со своим филидом.

— Вижу, невеста, тебе здесь так же скучно, как и мне.

Эрин поспешно опустила глаза: честно говоря, это было много труднее, чем смотреть на него. Между прочим, самое время для благовоспитанной девицы покинуть пир.

* * *

Хотя времени для сна этой ночью выдалось немного, утро встало вполне доброе. Солнце брызнуло на кровать, где спали три дочери Эохайда, и Эрин пробудилась с восхитительным чувством, какое бывает, когда ты только что летал. Мораг и Эйтне, не открывая глаз и пряча от солнца чумазые мордашки, перекатились на нагретое ею место и натянули на себя все одеяла. Этих сонь всегда было трудно поднять, Эрин же вставала легко. Махнув по волосам гребнем и разделив их надвое, девушка сполоснула в лохани лицо, набросила платье и затянула пояс. С лестницы, ведущей на крышу, тянуло утренней прохладой, оттуда же солнце лилось вниз по врубленным в камень ступеням, и лестница казалась волшебной дорогой в небо. В дурную погоду ее закрывали дощатой крышкой, но эта ночь выдалась ясной и звездной. Эрин и вообще-то любила постоять на крыше одна, выше всех, в перекрестье ветров: особенно когда сон о полете бывал так свеж и памятен.

Тем более, скоро ей уж не стоять тут праздно. Выдадут замуж, и кто их знает, этих милесиан, какие у них семейные правила для женщин. Придерживаясь рукой за натянутую веревку, она почти выбралась на крышу, но на верхних ступеньках замедлила шаг.

Послышалось, будто там кто-то говорит. Эрин задержала дыхание и навострила уши.

Вороны! Хриплое многоголосое карканье, в котором не было бы ничего особенного — хотя чайки навещали крышу замка не в пример чаще! — но им же отвечал человек! Ровный голос с ироничной ноткой, вчера услышанный ею впервые, притягательный, как светящееся окно в ночи. Можно подойти, и никого нет кругом, чтобы помешал. Ну, кроме ворон, конечно. В конце концов, это ее крыша!

Фионнаклайне стоял на ее любимом месте, лицом к морю, уперев руки в пояс и откинув локти назад. Три серые вороны топтались перед ним на парапете и язвительно каркали принцу в лицо, однако увидев Эрин, снялись с места, заложили вираж и унеслись куда-то вниз, к самой воде.

— Что они говорили? — спросила девушка.

Фомор хмыкнул.

— Издевались надо мной. Утверждали, будто бы я ем только сырую рыбу, а человеческий облик ношу, чтобы из клюва не пахло...

Эрин прыснула.

— Что, разумеется, неправда, — завершил принц с интонацией, недвусмысленно сообщавшей о том, что он тоже не прочь посмеяться.

Навес, сооруженный на скорую руку на противоположной стороне крыши, у другой лестницы, проходившей через родительские покои, подсказал Эрин, где домоправитель устроил этого гостя. Милесианами, надо полагать, сейчас забит каждый темный, тесный и душный уголок внутри замка, а ему здесь... явно было хорошо.

— Я заметила, что при твоем титуловании упомянули равно отца и мать. Скажи, почтение к женщине в вашем народе — это обычное дело, или твоя уважаемая матушка особенная?

— Ну, моя матушка безусловно особенная. Видишь ли, моя мама — лоооошадь! Водяная. Чтобы попасть в наши земли, она переплыла море. Однако и мы, и дети Дану считаем, что женщины и мужчины вносят в жизнь равный вклад. Не одинаковый. Дополняют друг друга до совершенства, ну как, например, вода и земля, свет и ветер, стрела и цель.

— Ты бард?

Фионнаклайне, кажется, слегка смутился.

— Я знаю правила и могу сложить песню. Но если сравнивать меня с настоящим бардом, то я сижу на берегу и смотрю, как полноводная река течет мимо, а настоящий — он входит в воду бесстрашно, по самые ноздри, его захлестывает и несет, когда-то он плывет, а когда-то тонет, и ни на что нет его воли. Я не хотел бы быть бардом. Это страшнее, чем биться насмерть.

Паузу следовало заполнить.

— Есть много чудесного в мире, что не может быть постигнуто скудным разумом, — чинно сказала Эрин. — Мастерство фоморов поразило мое воображение. Я впервые вижу, чтобы столь простая линия была так сильна.

— Это? — принц стянул с головы шлем, и ветер радостно накинулся на его длинные волосы. — Мне радостно это слышать.

Он снял с пояса нож, и прежде, чем Эрин успела издать хоть звук, отделил от поверхности оба золотые кольца с вписанными в них лебедями. На шлеме остался от них слабый светящийся след.

А брови его иначе, чем крылатыми, не назвать.

— Если бы у меня был тигель и немного золотой проволоки, я бы сделал из них серьги, и то был бы лучший дар.

Эрин сделала шаг назад.

— Если ты думаешь, что мое слово поможет твоему посольству, то знай — отец не слушает меня, он и мать мою не слушает. А просто так мне стыдно брать. Это слишком дорогое.

— Но ведь не дороже встречи.

И нечего ей вдруг стало возразить. Только вынула иглу из рукава, где у Эрин была привычка ее носить, и, недолго думая, выдернула волос. Узел, петля, два стежка — уши-то у Эрин сызмальства проколоты. Одно кольцо к правой мочке, второе к левой — руку видно, бог какой-то направлял, потому что и зеркала не понадобилось. Знала, что получится без крови и мыслей о беде, и получилось ведь.

— Золото к золоту, — мягко сказал принц.

Ох. Надо же было так ошибиться. Трогая пальцем мочку, обнаружила, что пришила их не летящими навстречу, как они к шлему были приклепаны, а наоборот, расстающимися. Дурной знак, дурной!

— Это ничего, просто они встретятся чуть позже, вот только голову облетят.

И почему-то посмотрел на север, и брови свел. И плечи у него напряглись.

— Пусть это будет подарок от мастера мастеру. Я видел вышитые тобой трилистники: тут надобно было великое терпение и большое искусство.

— Трилистники! Сравнил золотую работу с льняной ниткой, крашеной щавелем! Я этих трилистников вышила столько, что хватило бы всю эту равнину клевером засадить.

— Если так, значит, верно было то пророчество, что вчера над пиром носилось, когда тут делили шкуру неубитого фомора?

— Не всякую глупость следует повторять за филидом, — запальчиво крикнула Эрин и покраснела. — Филид — человек, и зависит от сильного. Филид бывает пьян. Как может Эремон получить всю землю, если он даже не старший сын, а старший сын — Донн, и у него уже есть жена?

— О нет, не скажи. Аморген — сильный филид, один из сильнейших, он зря не скажет. Даже если до того, как Слово было Изречено, оно и не было истинно, после того, как оно отзвучало — никуда не денешься. Кто бы ни был тот Донн, мне его заранее жаль. Пророчества — игра для сильных. Я и сам не прочь иной раз в нее сыграть. Знала бы ты, как славно стоять здесь с милой девушкой, не думая ни о каких пророчествах, которые куда как невеселы в последние дни.

С моря потянуло холодом, бирюзовые волны завились в барашки, клочки черных туч понеслись по небу. Или это был дым? От очага пахнет иначе, чем о пожарища. Они и не заметили, что стоят так близко, что ни милесианам, ни Фир Болг не понравилось бы, если бы они это увидели.

— Скажи мне, что все будет хорошо.

— Все будет хорошо, — откликнулся принц, не задумываясь. — А как же иначе? Конечно, люди, демоны и боги рвут друг друга в кровавое мясо по причинам, в которых не разберутся потомки... а если и разберутся, то изумятся и скажут «не стоило того»... но трава зелена, волна наплескивает на берег, солнце нагревает камни, тени от облаков падают на долину, твои глаза как речная вода — прозрачны так, что видны пестрые камушки и быстрые рыбки. Если мир рухнет, ты вышьешь его заново: каждую травинку, каждую птицу в небе. Все еще живы, кроме тех, кто умер раньше. Разумеется, все будет хорошо.

— Карр, пернатый! Думаешь, эта дева снесет тебе яйцо?

Большая ворона, на этот раз черная, сидела на парапете и смотрела на них, склонив голову набок. Эрин стало не по себе под ее умным взглядом, и даже Фионнаклайне явно нехотя сделал шаг назад.

— Приветствую тебя, великая королева.

— Будет битва, — сказала ворона. — Войска выдвинулись к Маг Туиред1. Сказано, что это будет великая битва, из тех, что решают судьбы мира. Фоморы проиграют.

— Кто сказал, что исход предрешен?

— В битву вовлечены слишком большие силы. Наши филиды обратят против вас горы этой земли, и те засыплют вас камнями. Против вас обернутся реки — и вы не сможете утолить жажду. Мы также научились направлять огонь, и будь уверен, мы направим его против вас. Век фоморов истек, вам следует удалиться под защиту Ллира, который никому не враг — он обещает вам прибежище там, откуда вы вышли когда-то.

— Зачем ты говоришь мне все это, великая королева? Ты хочешь посеять в душе моей страх? Или ты думаешь, я усомнюсь в доблести Великого Фомора?

— Нет, — сказала ворона и посмотрела в сторону, словно ожидала подмоги своим словам, или же не знала, с чего начать.

— Нет, — повторила она. — Но есть некий план, придуманный не мной. Я не сомневаюсь в твоей храбрости, Фионнаклайне, и в пользе, которую ты принесешь своим. Но этот план предусматривает, что ты не выйдешь на битву.

— Ты, должно быть, шутишь, великая королева.

— Я не умею шутить, и ты это знаешь. Я тебе как птица птице говорю — прислушайся. А мы не выпустим в поле твоего племянника Луга. Тебе ведь не надо разжевывать, что это значит?2

По лицу было видно, что Фионнаклайне ошеломлен.

— Туата Да Дананн ценит меня слишком высоко, — сказал он. — Я думал, я способен только Оэнгусу перья пощипать. Чья это идея?

— Идея Диан Кехта, и речь не об уроне, который можешь нанести ты. О тебе нет пророчества, и я думаю, ты должен быть счастлив. Диан Кехт уже приготовил маковый отвар для Живого Копья Луга, чтобы то не проснулось к битве.

— Зачем это ему? Если ты объяснишь, я, может быть, пойму. Вывести Луга из боя — это большое искушение. А Нуаду снять не пробовали?

— Не шути, мальчик, или шути умнее. Битва — кровь Нуаду, ей одной он жив. Не будет Нуаду — не будет и битвы, а не будет битвы — не будет и короля Нуаду. Есть... пророчество, да, истинность которого подтверждена здравым смыслом. Если мы истребим вас, или же вы покончите с нами, следом придут те3, кто сделает с победителем то же самое, что тот сотворил с побежденным. Нам следует остаться двумя силами, чтобы не пришла третья. Если бы мы нашли, кого еще разменять, мы бы сделали это, но мало кого можно убедить, когда копья ударяют в окованные медью щиты, и кровь в висках отвечает им громом.

— Почему бы тебе самой не выйти из боя, о Морриган? Ты много весишь.

— Есть те, кто может это сделать: как ты. Есть те, кто в плену судьбы. Меня несет ураганом, а ты мог бы подняться над бурей. Уверена, твой отец согласился бы.

— Почему бы тебе тогда не сделать это предложение ему? Я не могу — без ущерба для чести.

— Мальчишка. Дурак. Сохранение миропорядка против какой-то твоей чести! Разве твой отец прикажет тебе спасти его жизнь? Или ты не знаешь Балора? Думай, и лучше бы тебе надумать что-нибудь хорошее!

Ворона сорвалась с парапета и канула вниз. Фионнаклайне перегнулся ей вслед:

— И передай Оэнгусу, что он плагиатор!

1 Ирландская мифологическая история знает две битвы при Маг Туиред. В первой из них племя богов Туата Да Дананн разбили племя Фир Болг, во второй Туата Да Дананн победили фоморов. Здесь речь идет о второй битве.

2 Предсказано, что Великий Фомор, отец Фионнаклайне, падет от руки своего внука Луга. Туата Да Дананн действительно пытались удержать Луга от боя, мотивируя тем, что он слишком ценен для племени.

3 Сыны Мил Эспейн победили Туата Да Дананн в битве и стали пятой волной завоевателей Ирландии. С них началась эпоха владычества людей.

3.

Нормальное утро после пира началось для мужчин с головной боли. Солнце стояло уже высоко, когда люди, милесиане и Фир Болг, зашевелились, поднялись на нетвердые ноги и потянулись к колодцу утолить жажду, стараясь держаться, по возможности, в тени и прикрывая глаза от света. Во дворе, прислоненные к стенам, стояли вчерашние фоморы из свиты, ничего не делали без приказа, только головы поворачивали из стороны в стороны и тихонько посвистывали. Раздражали невероятно.

Самые крепкие затем собрались в зале закусить остатками вчерашней трапезы и досадливо морщились, когда что-то с грохотом падало, или подающие рассол женщины перекликались между собой.

Эохайд молча страдал, сжимая голову руками: едва ли кому было здесь хуже, они с Милом вчера начали первыми. А Милу, похоже, хоть бы что. Не берет его ни море, не пиво, ни битва. Впрочем, в битве мы его пока не видели.

— Что ты ответишь фомору? — начал он, садясь близко.

— А? Если они победят, а мы не явимся на поле, нам потом туго придется. Но как... не вовремя.

— Слушай! — Мил наклонился ближе. — Все вовремя. Мой филид сказал, а он зря не скажет. Не надо помогать нелюдям, ни тем, ни этим, а лучше всего взять фоморыша и держать, тогда его папаша, глядишь, сговорчивее будет.

— Ты, помню, вчера еще с Балором не собирался разговаривать. Да я б тебе и не советовал: у Балора один глаз, а второй ядовит. Если он им посмотрит, все умрет, что он увидел.

— Если сделаешь так, те вторые нелюди, дети Дану, или как их, будут тебе благодарны. Кто сейчас сильнее, фоморы или те?

Эохайд с отвращением посмотрел на квадрат света, ползущий к нему по земляному полу.

— Фоморы всего лишь чудовища, а дети Дану — боги. Фоморы... фоморы были всегда, а Туата пришли и отняли у нас нашу землю. Мы никогда не бились с фоморами.

— Аморген говорит, время фоморов ушло, а он зря не скажет. Для Туата, мол, взошло новое солнце, что бы это ни значило. Зачем тебе плевать против ветра? А Туата Да Дананн решат, что ты их верный союзник, и станут тебе доверять.

— Скажи, парень тебе просто не нравится.

— И тебе б не понравился, если бы ты смотрел на него и на свою дочь. Или она с твоего ведома всем предлагается?

— Эй, ты это... полегче про мою дочь!

— Она за моего сына сговорена, меня не меньше твоего заботит, на кого она глядит. Ты уж, Болг, выбирай одну сторону, и ее держись. Иначе я к тебе спиной повернуться не рискну.

Эохайд Болг был, скорее всего, удивлен тем, что его дочь вообще куда-то смотрит, кроме как на полотно с вышивкой, но филид Аморген, стоявший у Мила за плечом, кивнул согласно и важно. Дескать, и впрямь пришлый фомор поймал пророчество, которое носилось вчера, как птица под стропилами, и теперь сам в эту игру играет, а он, Аморген, ненужного не скажет.

— Так он же не один, с дружиной...

Мил сжал ручищу в кулак, оттопырил большой палец и выразительно чиркнул им.

— Скажут, что это злодейство.

Пришлец не стесняясь фыркнул.

— Ты видно, всю жизнь тишком просидел, боясь разозлить тех или этих. Злодейством назовут любое содеянное, коли оно кому к невыгоде окажется, а иначе не бывает. Ну а если ты не станешь участвовать, я сам все сделаю, моих людей здесь больше, мой сын твой наследник — через твою дочь, а покуда его нет — я за него слово держать буду.

Все оказалось всерьез. Так или эдак, а все одно свершиться делу под его крышей.

— Ладно, — сказал Эохайд скрепя сердце.

* * *

Фионнаклайне спустился с крыши, до отвращения сияющий и трезвый, с явным намерением продолжить начатый им накануне разговор с Эохайдом. На площадке второго яруса ему пришлось прижаться к стене, чтобы пропустить мимо себя несколько копейщиков, которых за какой-то надобностью послали наверх. Часть воинов выбралась на крышу, а другая часть, к изумлению Эрин и младших, встала в их комнате. Еще несколько отправились охранять супружеский покой вождя Фир Болг, днем обычно пустующий.

На дворе праздношатающиеся милесиане невзначай приблизились к фоморам, кто-то даже заговорил с ними прежде, чем сунуть нож под ребра или полоснуть по горлу. Воины-фоморы повалились, как снопы, тихо и удивленно присвистнув. Люди у Мила были проверенные, и знал он, что маху они не дадут. Преуспели, правда, не все: кое-кто из пришлых пустил в ход фоморские копья, поражающие синим пламенем, и теперь уже охваченные им милесиане истошно вопили перед смертью и дергались, и рассыпали вкруг себя искры.

— Бегите, принц!

— Спасайтесь, принц!

Фионнаклайне отскочил в один прыжок так, что оказался к стене спиной, ладони его скользнули к поясу, но не нашли там ничего: клинки он накануне отдал в руки Эохайда жестом доброй воли. Лица и бороды против него колыхались, и глаза были белыми от ненависти, а позади всех стояли филид Аморген со своим господином, и потерянный Эохайд, который так или иначе проиграл все.

Принц-фомор отстранялся назад, кидая по сторонам острые взгляды в поисках чего-либо, что он смог бы использовать как выход, и когда казалось, что протянутые руки уже ухватят его... исчез.

Воины отшатнулись назад, опасаясь угодить под чары, но филид заорал:

— Ни с места! Тут он. Под ноги глядите, ему мышью перекинуться — что другому яблоко съесть!

Все, как послушные дети, уставились себе под ноги.

— Свету сюда! — распорядился Мил, и люди Эохайда послушно побежали за факелами.

Никакой, даже крохотной мыши под стеной не было.

— ...ну или мухой, — добавил Аморген. — Если мухой, то уже упустили.

Принесли огня, и еще вдвинули под низкую арку входа нелепое, на быструю руку сколоченное сооружение: будто бы рамку из жердей в рост человека, вставленную во вторую такую же рамку — поперек, и все на четырех маленьких деревянных катках-колесиках. Аморген направил огонь перед собой, до мельчайших морщин вгляделся в стену, возле которой был потерян Фионнаклайне, плотоядно улыбнулся и сразу принялся командовать, кому где теснее встать.

Люди встали плечом к плечу, опасливо выставив перед собой пики и оставив меж собой узкий проход, куда неумолимо вдвигалась клетка.

— Там он, — сказал филид Милу. — Только обернулся невидимым, но тень его — вон она, на стене. Приприте его клеткой, а там вяжите, ему деваться некуда.

Клетка придвинулась к стене так плотно, что, казалось, человеку никак не поместиться меж ней и выщербленной каменной кладкой. А потом случилось неожиданное. Фионнаклайне возник внутри, но на кратчайший миг, схватившись руками за верхние перекладины, и с недюжинной — нечеловеческой! — силой рванул их в стороны. Милесиане и Фир Болг не то, что отступить, вздохнуть не успели, как в обеих руках его оказалось по деревянной раме.

Удар, еще удар — в одну сторону, и одновременно с левой руки в другую! Крики боли, обиды и злобы, а вокруг принца вмиг оказалось пустое пространство.

Он ринулся вверх, взлетев по лестнице и даже не коснувшись веревочных перил, оказался в девичьих покоях, где Эрин вскочила, уронив под ноги шитье, но не задержался там, а устремился дальше, на самую крышу.

— За ним! Ему оттуда некуда деваться! — взревел Мил, взявший все в свои руки, потому что от Эохайда проку было чуть. Его люди и люди клана Болг замешкались, переступая через своих стонущих собратьев, принявших на себя удар, и этого времени Эрин хватило, чтобы тоже выскочить на крышу: после Фионнаклайне, но перед воинами, разъяренными и перепуганными одновременно.

Так и встали, и замерли. Фионнаклайне на самом краю, только ветром поддерживаемый в спину, ощетинившаяся оружием толпа у люка, и Эрин, как дура — между ними всеми.

— А какая, собственно, разница, — сказал вслух Мил, — пленный или мертвый? Отойди, девушка. Он прячется за тебя.

Едва ли Эрин его услышала. Все было так неправильно, так плохо, что она непременно исправила бы это, если бы сообразила — как.

— Не бойся, — сказал Фионнаклайне. — Они думают, я как они, но я не играю в заложников. Не с тобой. Увидимся когда-нибудь. Прощай.

И сделал шаг назад, в пустоту, где море кидалось на камни.

Эрин бросилась вперед и успела прежде других, потому видела, как он падал: головой вперед, отведя руки назад и чуть в стороны, и с чего-то вдруг взяла, что ему нравится падать. Ветер падения вырос в белые перья — сперва на плечах, потом по всему телу, во всяком случае она была уверена, что видела это. Лебедь обогнул башню, дерзко поднявшись вровень с ее верхней площадкой, словно обнял ее вместе с девушкой, будто был и не птицей вовсе, а снежной бурей, и свысока глядел на всех, кто целился в него из луков.

— Не стрелять! По лебедям не стрелять1! — крикнула Эрин, чувствуя, как сердце ее пропадает в вихре белых перьев, а изумляться тому, что ее послушали, она станет после.

Небо было все в тяжких тучах, и низкое солнце било в просвет меж ними и морем. Плотные на севере, снизу облака были подсвечены темным огнем.

* * *

«Я не стану женой Эремона, покуда свадебного платья не сошью», — сказала Эрин, и ее опять послушали, как тогда на башне, и вот она достала белого полотна, самого тонкого, какое нашлось, и склонила голову над шитьем. Ночью жгла лучину, утром ловила первое солнце. Что-то изнутри словно жгло ее, подгоняло. Узорчатые переплетения стлались по подолу: бледные, схваченные инеем, то ли травы, то ли буквы неведомые, сложные, и пальцем по ним ведя — не проследишь, наливались то ли жаром нутряным, то ли светом нездешним.

Вот и получите то, о чем сами же напророчили! С места не сойду, пока не вышью все, о чем я думаю, стоя на крыше и глядя окрест.

Все должное свершилось. Пал в битве Нуаду Среброрукий. Пал от руки внука Балор Могучий Удар, а Брес откупился. Фоморы отступили в морские глубины и оставили Туата Да Дананн владеть зелеными землями и пологими холмами, и прибрежными скалами, и реками, полными лосося. Даже богини битв не все пережили Маг Туиред.

Эрин подняла голову и перекусила нить, подняла работу к глазам. Много-много мелких квадратиков, целая цепь вытянулась из них по поясу: часть каждого темно-лиловая, как небо ночное, часть — срозова-багряная, точно лизнул тучи сполох заката. На квадратике спираль. А это лебедь в небе вычертил и отсвет зари крылом поймал. Никто не догадается про что этот узор.

Времени было много: ее не тревожили. Мил Эспейн послал за сыном, и дорога, видимо, была долгой. Отец не мог забыть, как его в его собственном доме отодвинули в сторону, и как Фир Болг опустили луки, когда им приказала его дочь, чье слово прозвучало тверже, чем его — так и не прозвучавшее.

Потом они все же вернулись. Подъехали к крепости плотной толпой, покрытой пылью, многие были ранены. Милесиане побывали в битве, и та изрядно прорядила их.

— Земля теперь наша, — сказал Мил, вступая в зал, а за ним шли двое его сыновей-наследников, светловолосые воины, Эрб и Эремон. Старший, Донн, пал в битве. Дорогая цена, но и дети Дану свою заплатили. Их время ушло, и как некогда фоморы скрылись в морских глубинах, боги нашли себе новую вотчину под холмами. Мир разделился натрое, и лучшая его часть досталась людям.

Все им досталось, и сейчас они хотят получить свою невесту.

Тут-то Эрин и поняла, что время пришло, надела новое свое платье и ушла на крышу, где встала, сказав, чтобы не подходили близко, не то ей до краю только шаг. Те и замерли подле лестницы, а Эремон не знал, что делать с такой женой.

Эрин подняла лицо к небу, почувствовала себя столь легкой, что ветру и унести ее недолго. Кольца-лебеди в ее ушах качнулись, словно устремились друг к дружке, зная, что встретятся где-то там, за затылком, где не видит глаз. Взвихрились рукава, обшитые маховыми перьями: перья эти она золотом — своими волосами! — шила.

Замуж она так выходила, отдавая земное тело человеку, а душу летящую и дух — богу любви к жизни.

Море горело жидким серебром.

1 Ирландские мифы полны историй о превращениях в лебедей, поэтому лебедь там традиционно птица неприкосновенная.