Послесловие жизни

Послесловие жизни

Это был обычный вечер в баре у Ейска, вампира, род которого вёлся с Сарафийских земель. У него всегда было тихо, по крайней мере для такого рода заведений. Здесь посетители не били посуду, не грозились убить друг друга, а самым громким их действием обычно был тост на весь зал. Толи это из-за страха перед владельцем, толи люди западного моря были куда воспитаннее.

Ейск спокойно протирал стаканы, подслушивая краем своего заострённого уха новости последней недели. Это не было чем-то преступным для тех мест, всё же городок был небольшой, в котором у всех обычно дом есть, но жителей в нём не застать. Местные больше предпочитали уходить в свои просторные земляные угодья, где с удовольствием занимались плантациями. Поэтому новостей за время работы накапливалось немало, а на поочерёдный рассказ времени могло и не хватить. Вот подслушивание и стало обычной частью культуры.

Сегодня, как и всегда, новости в основном были о проблемах на полях, правда, как успел понять Ейск, в этот раз их было больше обычного. У Докеров истощился запас клонов на сахарных полях из-за недавних смерчей. У Раянов заболело стадо коров. Ритмины столкнулись с чередой землетрясений на юге. Такейсы подверглись нашествию жуков Гаргодо, которые съедали корни любых растений, что оказывались на пути их миграции. И это только часть из всех проблем, которые запомнил Ейск, чтобы потом подбодрить какого-нибудь несчастного фермера, решившего, что у него была ужасная неделя.

На самом деле Ейск и сам заметил, что в последнее время их земли подверглись невероятному количеству напастей. Недавно к нему домой залетел орёл с взъерошенным опереньем и пытался заклевать вампира, словно тот был какой-то змеёй, а не существом, что обычно готовило птиц на вертеле. Однако самым удивительным в этом случае было то, что орлы на равнине не водились.

В природе что-то шло не так уже пару недель, и это признавали все. Вернее почти все. Исключение составляли старые клонизаторы лет восьмидесяти, которые уже давно отошли от дел в пользу своих детей. Они утверждали, что во времена их юности такие напасти случались регулярно. И что гаргодо мигрировали дважды в год, уничтожая все посевы, и клонов приходилось обновлять гораздо чаще, и смерчи уносили иногда целые дома с маленькими девочками.

Прервал внутренние размышления Ейска о проблемах мира новоприбывший гость. Это был мужчина лет тридцати на вид, укутанный в какие-то серые лохмотья, словно странник. Его небритое лицо не обладало никакими выразительными качествами, что могли бы выделить его среди других посетителей, но этим оно удивительным образом и запоминалось. Это был Назурукт — помощник единственного кудесника, которому позволили построить замок на берегу Западного моря. Он появлялся иногда в городе со своим наставником, по делам или для закупок. Временами он даже навещал местные плантации, помогая подлечивать клонов.

Он опечаленно встал за барную стойку и выложил пять серебряников. Ейск тут же наполнил стакан брагой, которую Назурукт брал обычно, и поставил перед гостем. Напитка не стало через несколько секунд.

Назурукт огляделся по сторонам и не заметил, чтобы кто-то обращал на него внимания. Да, это был верный знак, что каждый ждёт от него чего-то важного. В конце концов, друзей у него среди местных толком не было, место он обычно занимал в уголке, да и от кого ещё ждать объяснения происшествиям последних дней?

— Граф умер, — тихо произнёс Назурукт.

Бар замер. Новость, конечно, не была совершенно неожиданной. Всё же старика не видели последний месяц ни на полях, ни в городе, ни в море. И при этом странно было осознавать, что человек, при котором рождались ещё их отцы, вдруг перестал жить. Тем более, что он был кудесником, а для жителей побережья Западного моря данный статус накладывал ещё и определённые обязательства. Например, не умирать.

Ейск наклонился к гостю.

— Ты точно в этом уверен?

Назурукт поднял на вампира покрасневшие глаза, которые готовы были закрыть тяжёлые веки. Ейску показалось, что его душу поворошили, словно муравейник, но без страсти, насмешки, гнева или злости, а с пустотой. Будто случайно.

— Я сидел с ним всю ночь, Ейск. Он перестал дышать на третьем часу. Его больше нет.

Никто не стал спрашивать, как именно это было. Да, они ждали большей театральности от ухода графа: борьбы с существами другого мира, возгорания феникса или распада на стаю птиц. Только вот ничего этого не было, да только не имело это никакого значения. Со временем его смерть и так обрастёт всевозможными невероятными подробностями в слухах, городских легендах и детских байках. Важно для сидевших в баре было то, что они остались без графа.

Граф Урим Миценгейт поселился здесь, когда ещё старое поколение фермеров было детьми. Он отстроил большой замок на старый манер, с витражами и мрачными статуями, выбрав для него место на скалистом полуострове. Естественно, говорить о нём начали всякое. Рассказывали, что он кудесник-убийца, что попытался натравить демонов на королевскую семью, но неудачно, и потому скрывался. Что он занимался изучением некромантии, дабы вернуть свою возлюбленную, которую отравили его родственники. Что он убил всю свою семью из-за их любви к ночному шуму.

Помимо баек старый Ардар, сидевший у Ейска за столиком у окна, мог припомнить и множество прочих деталей, что повлёк за собой приезд графа на их побережье. Он был среди первых детей, кого отдали в школу внутри мрачного замка. Там, ещё будучи весьма молодым, Урим учил местных ребят счёту, чтению, письму, а некоторых даже старался приблизить к себе, чтобы они освоили колдовство. Часто в то время родители не хотели такой участи для своего дитя и запрещали подобные занятия, но в обоих случаях судьба этих юношей и девушек для общественности становилась загадкой.

Те же люди, что сейчас занимались хозяйством, с детства сохранили очень двоякое отношение к графу. Замок для них стал большим проклятием, потому как обучение было принудительным. К тому же у них были и свои байки про жизнь графа. Они говорили, что он так увлёкся изучением магии тёмных богов, что его жена буквально выселила его из дома. Что он закрывается в своей башне по ночам, призывает к себе существ из других миров и общается с ними до рассвета. А ещё в школе ему приписывали любовь к человеческому мясу тех детей, что не ходили по его заветам на уроки магии.

Но при всём при этом, взрослое население побережья видело его за работой. Он приходил к каждому из них в сложные минуты. Граф лечил их скот от болезней. В неурожайные годы он появлялся на полях с зелёным кристаллом и сидел на земле пару дней, после чего посевы всходили в течение суток. По словам Кологи Раяна, старый кудесник пришёл к ним, когда они с женой были готовы похоронить своего малыша, что в последние дни болезни даже хрипеть от жара перестал, и излечил его за ночь.

Граф Урим никогда не был особо желанным гостем в любом из домов. Он был мрачен и нелюдим, хотя самым способным и идейным своим ученикам он позволял поселиться у себя в замке, чтобы продолжить свои изыскания и помогать ему в различных делах. Так рядом с ним остался Назурукт и ещё парочка новых кудесников-учителей. Люди сперва пытались выведывать у них секреты графа, как-то, что он делает в своей башне по ночам, когда из её окон пробивается зелёный свет. Только приближённые лишь разводили руками, давая понять, что-либо это неизвестно даже им, либо они поклялись унести эти тайны с собой в могилу.

Граф был сложным человеком, которого всегда звали жители для решения особо сложных вопросов. При этом у всех складывалось впечатление, что именно он привносит в их жизнь порядок, которого ей так не хватает. Что именно он приносил в реальность спокойствие и уверенность в завтрашнем дне. И, несмотря на все истории, что плелись вокруг его фигуры, он всегда оставался их кудесником, что не покинет их и не предаст. Что он и за ребёнком, которого утащили тролли спустится, и вразумит затем родителей, чтобы те следили за малышом. И без этого наставничества вся жизнь ближайших плантаций будет совершенно иной.

В тиши бара, в вареве из всех размышлений каждого присутствующего зародилось общее волнение. Общий страх перед будущим, где не будет графа Миценгейта. Да, жизнь каждого продолжится, но она будет совершенно другой. Будто бы порванной ребёнком с ножницами, что захотел вырезать себе эмблему из простыни. И теперь эту дыру в жизни каждому придётся пытаться заполнить самостоятельно.

— А что будет с замком? — спросил Ейск. — Имение отойдёт городу?

Назурукт достал из своего серого одеяния деревянную трубку и медленно раскурил её, давая всем возможность осознать заданный барменом вопрос.

— Нет. В ближайшее время сюда нагрянут родственники, что постарались отречься от него при жизни, и попытаются забрать всё себе. Устроят пару скандалов между собой, решат, кто здесь останется. А там уж и школу прикроют для приведения замка в надлежащий знатный вид.

Тут клонизаторы заболтали между собой, разбирая все возможные негативные последствия от таких перемен. Всё же иметь своего тёмного кудесника и иметь чужого графа, способного к магии — несколько разные вещи.

— Без школы мы откатимся назад, — промолвил Ейск. — Назу, может, ты постараешься…

— Конечно, я сделаю всё, чтобы уладить с ними вопрос, — сказал Назурукт, смотря на мир взглядом покойного графа и убирая обратно трубку за пазуху, откуда на мгновение сверкнул зеленоватый камень.

Первый кудесник. История Ейска

Это было лет восемьдесят назад, я сам лишь недавно переехал сюда с севера. Жизнь в Усселаме тогда была совсем иной. Это был буквально город детей! Каждый из клонизаторов желал жить поближе к своим плантациям и стремился туда, однако ребёнку там делать было нечего. Он был бы там, в полном одиночестве, окружённый толпой одинаковых взрослых, занятых своими делами. Никакого развития ума и общения, от них были бы одни неприятности. Нет, конечно, кто-то бы нанимал учителей, но это редкий случай. Поэтому клонизаторы отправляли всю семью сюда, а сами уезжали на работы.

Помню, как выходишь на улицу, а тут шум, гам, ягоды меньки[1] летают повсюду. И так могло быть целый день. Конечно, постоянные жители Усселама и мамки с няньками привыкли к такому, но мне владеть тогда лавкой уценённых товаров было очень неудобно. Дети вечно пытались у меня что-то стащить, то булавку для дротика, то платок ради флага. Один раз даже хотели прилавок забрать и использовать его как форт.

И вот в такой город однажды въехала дорогая чёрная карета с гербом на дверце. Сразу было понятно, приехал кто-то богатый, но не с клонизаторских земель. Никто ни в северных регионах, ни в восточных не старался продемонстрировать свой статус старыми винтажными вещами. Это привилегии старой знати, какую можно было увидеть в портовых городах или на их родном континенте. Я видел их пару раз в порту Синдима около века назад, и они всегда были очень гордыми для простого общения. Примерно такое впечатление оставил и граф, вышедший на улицу.

Граф Урим, как бы сейчас это не было сложно представить, был весьма молод. По его лицу чувствовалось, что он столкнулся с жизненными преградами, подрывающими внутреннее спокойствие и разбивающие его изнутри. Только эти же его глаза горели любопытством, которое свойственно исключительно юным натурам.

Его появление на улице не взволновало никого. Детям он мог послужить лишь дополнительной преградой в войнушке, либо новой охотничьей мишенью. Их не заботило, кто и как въехал в город, если карета не принадлежала чьему-то отцу. Поэтому дети продолжили скакать везде самым вредоносным способом. И графа это занимало! Он рассматривал их взглядом полным удивления и интереса. Вглядывался в каждое их действие, в каждое их сконструированное оружие. А затем заметил меня и подошёл поговорить.

— Здравствуйте, любезнейший, — поприветствовал он меня. — Очень любопытная у вас здесь манера обучения… Никогда с такой не сталкивался.

— О, нет, господин, Вы ошиблись! Здесь нет совершенно никакой системы образования. Эти дети предоставлены сами себе.

— Неужели? Занятно… — задумчиво произнёс граф.

Я не уверен, что помню абсолютно точно наш первый разговор, за столько лет часть диалога могла запросто выветриться из моей головы. Я просто пытаюсь передать вам суть.

— Вам подсказать, где лучше остановиться, граф?

— О, нет! Благодарю! У меня уже есть место ночлега. Мне скорее нужны вещи для благоустройства моего жилья. Всякая мелочёвка, а ещё еда и спальные принадлежности.

— Что ж, тогда Вы по адресу! Сейчас мы Вам всё подберём!

И мы начали собирать всё необходимое ему. Он брал и подушки, и одеяла, и булавки, и чернила… Мне казалось, что он скупил весь мой ассортимент, и при этом его потенциал как покупателя был ещё очень велик. Даже была мысль, что он может скупить весь город и пару близких угодий без особого труда.

Когда он всё же закончил покупать, а его возничий перенёс всё в карету и на крышу, я решил поинтересоваться.

— Где же Ваше Благородие решило остановиться? Если это, конечно, не секрет.

— Мне сказали, что где-то на побережье есть заброшенная крепость… — начал очень спокойно отвечать граф.

— Неужели Вы решили жить в старом орочьем форте?!

— Теперь это замок Миценгейтов.

Сказать, что меня поразило решение графа, ничего не сказать. С его денежным положением он мог построить отличную усадьбу, купить поместье, даже наверняка отстроить замок под себя! Но вместо этого он выбрал для себя форт, который стоял заброшенный уже в районе четырёх столетий. Его построили западные племена орков при попытке захвата территорий себе. Он служил сразу им и укреплением, и темницей, и маяком. Из-за его пыточных камер многие во время войны предпочитали умереть в бою, чем оказаться в плену. Правда, орки всё равно проиграли ту войну, и форт все постарались забыть, как страшный сон. Только в период юности находятся некоторые ребята, готовые пощекотать себе нервы вылазкой в старый форт.

Я тогда не пытался отговорить графа от его затеи, всё же у богатых свои причуды, но про себя я отметил возможную историческую необразованность нашего гостя. Правда, несмотря на такой вывод, фигура приезжего меня заинтересовала. А так как торговать сегодня уже мне было нечем, я убрал остатки неходового товара и направился в единственный источник знаний города, к газетчику Паберу. Он был единственным, кто выписывал у нас хоть какую-то литературу и вёл учёт по поступаемым газетам актуальной мировой обстановки. Когда актуальность событий пропадала, эльф заносил их в архив.

Зайдя в его комнату, которую он называл газетной лавкой, хотя она скорее походила на библиотеку для очень дешёвых бумаг, я сразу приступил к делу.

— Пабер, а тебе известно что-нибудь про графа Урима Миценгейта? Или хотя бы про его род?

Пабер, как любой линнский эльф, недолюбливал всех вампиров, а меня в частности презирал за то, что я оказался единственным вампиром города. Он брезгливо посмотрел на меня, задумался, фыркнул несколько раз и только после этого достал мне недавний номер главной клонизаторской газеты. Буквально на первой полосе красовался заголовок: «Кудесник вывел клонизаторов из кризиса!» — а в описании статьи уточнялась личность спасителя, его заслуги и даже портрет.

Похоже, Пабер следил за моей реакцией, поскольку его ненависть к вампирам сменил интерес читающего человека. Он мгновенно завалил меня расспросами о том, почему граф меня заинтересовал, что я о нём знаю, каким он оказался в жизни? И естественно, я не мог не ответить.

На следующей неделе о приезде графа было известно всем, и это повлияло на всю нашу жизнь. Город разделился на фракции! Одни утверждали, что от кудесников ждать добра не приходится, что от них лишь только беды. Вспоминали войну за независимость, сказку про мальчика Шую, который стал рекой после общения со странствующим магом. Даже всколыхнули историю, связанную с братоубийством, что произошла на заре рождения современной магии. Эта фракция сразу заперла своих детей под замок, своё движение ограничила и начала лишь строчить письма в Союз Клонизаторских Земель с жалобами на нарушение правил от Первого Революционного Съезда.

Вторая группа лиц скорее стремилась защитить графа Урима от каких-либо нападок со стороны общественности. Они всячески поддерживали решение поощрить землёй единственного благородного кудесника, который помог избежать кризиса в производстве клонов[2]. И они выступали за его частые визиты в город, как красивого, знатного и вроде свободного молодого человека.

А ещё были дети, чьё мнение никак нельзя было предсказать. В один день они могли сбежать из-под домашнего ареста, чтобы поиграть в войнушку кудесников, или для охоты на графа. А в другой, обычно следующий, день они уже кричали в окна, как их достал граф, и чтобы они отдали за его отсутствие.

Признаюсь, я на день восьмой уже взвыл от негодования на этот гам. Ежедневно происходило что-то новое! Я искал в Усселаме спокойный ритм, чтобы медленно и неспешно развивать своё дело; а получил чуть ли не локальный военный конфликт. Иногда доходило до того, что я корил себя за то признание Паберу, ведь именно оно привело к нам первого государственного наблюдателя, начавшего всё инспектировать. Из-за этого я больше не мог каждый день предъявлять счёт родителям за уничтожающее поведение их детей. Да я даже не мог незаметно подлечивать свои нервы человеческой кровью!

Разрешаться конфликт сторон начал лишь после десятого дня проживания графа в форте, что он продолжал называть замком, особенно после поднятия везде, включая маяковую башню, герба семьи Миценгейт. Тогда в город приехал старый глава клана Докеров, Алтир. Он метался, грязно ругаясь, по всем лавкам нашего городка, не беспокоясь, что его внук услышит реплики деда. Он так рассвирепел, что казалось он может спалить своей яростью все городские постройки.

Граф в тот день заехал рано утром купить у меня запас мела и бумаг, но почему-то задержался в Усселаме на лишние несколько часов. Он говорил, что просто хочет понаблюдать за нашей мирной жизнью. Меня такое его решение смутило, но я не стал спорить и оставил его сидеть на пороге. В таком положении он и увидел метания старого Докера.

— Ейск, кто этот господин? — внезапно поинтересовался у меня граф.

— Это, Ваше Благородие, один из местных клонизаторов, Алтир Докер. Ему принадлежат земли к северо-востоку отсюда. Его род, если не врут, поселился здесь около трёх веков назад. Они занимаются разведением крупного скота, магилахтов[3], да выращиванием пшеницы.

— Что ж, при верном распределении усилий это может приносить хорошую прибыль… — пробормотал граф. — Неужто год выдался при столь хорошей погоде неурожайным?

— Нет, если мне не изменяет слух, он жалуется на многочисленные смерти скота после смены поколений клонов, — ответил я, не придавая сказанному никакого значения.

Тогда граф Урим встал и направился к начавшему колотить столбы Алтиру. Я не смог расслышать, что говорил тогда Его Благородие старому Докеру, уж слишком тиха была его речь, но я прекрасно знаю реакцию на неё. Старик сперва замолчал, потом снова как заведённый начал кричать и ругаться, чуть с кулаками не накинулся на графа. Правда, вскоре стих, и они вместе удалились к повозке клонизатора.

Не представляю, как себя чувствовал возчик графа, поскольку к ночи повозка Докера так и не вернулась. А ведь он продолжал сидеть беспрекословно, не откликаясь и даже не отходя попить или поесть. Я пытался ему сказать что-то, но он молчал и смотрел вперёд.

Похоже, так карета Миценгейтов и простояла в городе до рассвета. То есть, до возвращения Алтира. Я сам не видел, как они вернулись, но весь следующий день старый клонизатор рассказывал, как граф Урим сидел в лаборатории Докеров, возился с ошибкой в крови, из которой выводили новую партию. А затем, найдя ошибку, которую, если смягчить речь старика, допустил один очень невнимательный молодой человек по неосторожности, кудесник наварил два котла зелья, макнув в них поочерёдно некий драгоценный камень. И потом они в ночи прошлись по всем клонам, добавили варево в питьевую воду скота, а остатками приказали опрыскать пастбище.

Вся эта история наделала в городе много шуму. Споры всколыхнулись с новой силой, так как противники графа стали говорить, что через день вся жизнь у Докеров сойдёт с ума, что клоны восстанут, что магилахты начнут убивать окружающих. Сторонники же графской жизни в орочьем форте поблизости, выслушав все домыслы, махнули рукой и стали ожидать следующего приезда графа Урима, чтобы угостить его и рассказать о своей жизни, надеясь получить дельный совет или поддержку.

Через недельку я попытался лично расспросить у графа, почему он решил помочь старому Докеру и даже начал иногда помогать остальным жителям, включая тех, кто на него жаловался. Благородные люди редко оказывают такие услуги просто так. Да и в его лице, хоть я читал искренний интерес и желание, скрывалась нотка чего-то личного. Он не дал мне тогда конкретного ответа, да и после за восемьдесят лет я так и не приблизился к ответу.

Пожалуй, именно таким я и запомню графа Урима, первого кудесника на континенте.

[1] Менька — карликовое ягодное дерево, привезённое с северных земель третьего королевства гномов. Плоды маленькие, твёрдые, налиты синим цветом; в пищу практически не пригодны, из-за очень кислого вкуса.

[2] Кризис производства клонов — в 1620-х годах клонизаторы столкнулись с самыми глобальными проблемами в производстве, так как абсолютно все материалы, использовавшие из века в век для создания работников, были истощены, а некоторые фрагменты алхимических формул не получалось истолковать. Тогда Союзом Клонизаторских Земель было принято радикальное решение пригласить одного кудесника, чтобы он разобрался в архивах и вывел новые формулы. Решение Союзу далось нелегко в связи с войной между кудесниками и клонизаторами за права на использование клонов.

[3] Магилахты (магилахтские коровы) — представитель крупно-рогатого скота, обитающий изначально на побережье Магилахтского залива. Заменило клонизаторам на полях лошадей, так как оказалось очень выносливым. Мужские особи выращиваются для тяжёлых тяговых или посевных работ. Женские особи разводятся ради мяса и молока.

Первая школа Усселама. История Есмина

Забавно как время меняет представления о порядке, о том, что правильно, а что нет. Сейчас никто в городе не представляет жизни без школы графа, но готов вас уверить, что лет восемьдесят назад никто и слышать о ней не хотел.

Мне было восемь, когда граф Урим пожелал открыть первое в наших краях учебное заведение. Я помню, как он приехал как-то на праздник в Усселам на своей роскошной карете и объявил об этом на площади перед всеми. Люди были в недоумении. Какой-то чужак пожелал на недели забирать их людей в пыточные камеры орков и обучать писать, читать, и куче всего прочего. Обычно все росли и сами как-то осваивались в этом мире, и это был порядок вещей, который складывался веками. А тут такое… Да и ещё родители же знали наш шебутной характер, и прекрасно понимали, что никто не захочет просто так возиться с оравой неслухов. Вот тогда графа и заподозрили в нечистых помыслах.

До этого кудесник был дивом, что невзлюбила часть горожан за предрассудки прошлого, после того дня же большинство увидели в нём отражение всех тех старых баек. Помню, как моей сестре запрещала мать даже думать о встрече с графом на улице. Мол, ему одного взгляда на неё хватит, чтобы заманить её в свою сеть обманов и лишить её всяческого шанса на нормальное будущее. Хах, я тогда ещё плохо понимал суть её выражений…

Все стали избегать графа. Нас с друзьями, всякий раз как он въезжал в город, прятали куда-нибудь в дом с улицы, чтобы точно ничего не случалось. Правда, нам тогда казалось, что это скорее его спасали от нас, ведь мы-то яйцами в его повозку попадали, а вот он нам ничего сделать не мог. Вроде тогда даже в лавках его перестали обслуживать. Только Ейск продолжал торговлю с ним, что привело к сочинению нескольких баек и про него.

Правда, взрослые не рассчитали, что все эти запреты и россказни способны оказать на их юных отпрысков и обратное влияние. Для нас граф Урим стал мистической, культовой личностью, героем баек и легенд. По ночам мы делились историями о нём, днём играли в войнушку, представляя его то злодеем, то героем. А ребята постарше начали даже чаще сбегать из дома, чтобы последить за замком Миценгейта. Возвращаясь, они всегда рассказывали, что видели, как форт сам себя красил и восстанавливал свои стены, аккуратно выкладывая кирпичики. А по ночам в башне маяка они описывали какие-то мерцания зелёного света. Да только нам, слушателям, тогда свет представлялся холодным и потусторонним, хотя ребята и подчёркивали, что при виде его переливаний их души наполнялись лишь теплом.

Сложно сейчас разобраться, что из виденного было правдой, а что ложью. Часто за нас события дорисовывает воображение. Только всем нам было ясно, что граф не собирался бросать свои идеи. Мы видели, как его молчаливый слуга таскал на себе всякие мешки, загружал телеги кроватями, досками и прочими предметами. И отсутствие у нас понимания всех этих объёмных закупок лишь усиливало наш интерес.

Уж не знаю как, но вскоре некоторые мальчишки смогли уговорить своих родителей отправиться во владения графа. Его карета вечером могла подъехать к дому одной семьи и после того, как кудесник провёл бы в нём несколько десятков минут, в городе оставалось на одного человека меньше. На следующий день мать увезённого ребёнка могла ходить вся мрачная или залитая слезами, а все её соседи лишь осуждающе смотрели. Ведь как это возможно, сдать своего ребёнка безжалостному кровопийце! И люди убеждали родственников, что больше того дитя никто увидеть не сможет, что изничтожит его чародей тьмы. Будет вместо мальчика ходить по миру мохнатое и рогатое чудовище, неся всюду смерть и разрушения. И под давлением отпустившие своих детей матери соглашались и корили себя.

Ситуация начала меняться месяца через три, когда в город на несколько дней граф привёз всех забранных детей. Конечно, их было едва ли с десяток, но все выдохнули тогда с облегчением. Матери заново начинали тогда рыдать на улице от радости при виде своих мальчиков. Да и мальчики не сдерживали своих эмоций, но только с разрешения графа Урима. Чувствовалось, что изменилось в них что-то, хотя и играли они с нами так, будто ничего и не произошло.

Естественно, мы вечерами упрашивали их рассказать истории из старого форта, и они с удовольствием удовлетворяли наш интерес. Говорили о строгости графа, о его порядке, занятиях, большой столовой и о своих ночных проделках. Так Эгий, парень, что лет на семь был старше меня, рассказывал, как изучал в самоволке тюремные камеры, что располагались глубоко-глубоко под землёй. А Сирон делился своими наблюдениями за графом, за тем, как тот ночами запирался в башне и колдовал. По его соображением, графу не были нужны ни сон, ни еда, даже дыхание для него было лишь попыткой казаться окружающим человеком. Долго нас в тот вечер, да и потом годами, Сирон убеждал в том, что граф призрак, обманувший Смерть и обретший новое тело.

С того времени я начал с новой силой упрашивать мать отправить меня к графу в его школу. Да и сестра подначивала её, и говорила, что вон никто не умер ещё, а значит и Урим, как она его звала, никакой не злодей, а благодетель. Уж не знаю, как только вынесла матушка наши с сестрой разговоры о кудеснике! Да всё равно ж сдалась и согласилась отправить меня в школу, но обязательно поговорив с графом перед этим.

Тот день я запомнил на всю жизнь. В доме стояла сущая суматоха. Наши домовые носились по лестницам вверх и вниз, из комнаты в комнату, чтобы собрать меня в дорогу. Ну, и чтобы моя сестра могла спуститься к графу в своём лучшем образе. Я тогда и на минуту не смог выйти на улицу, чтобы попрощаться с друзьями, настолько был увлечён сборами. Мы сложили всю мою одежду, все игрушки, всё самодельное оружие, коллекцию из уникальных хвостов ящериц, коей занимался целое лето. И всего вышло на пару-тройку крупных сундуков.

Граф Урим к нам заехал, как и ко всем вечером, ровно после заката. Его карета остановилась, и он спокойно вышел из неё и, опираясь на трость, прошёл к нашим дверям. Мы с сестрой наблюдали за всем этим процессом из окна второго этажа, и потому, как только прозвучал стук в дверь, подскочили и постарались привести себя в порядок.

— Дети, спускайтесь, к нам зашёл граф Урим, — раздался снизу голос матери.

И вот я побежал с грохотом вниз, не обращая и доли внимание на бешенство моей сестры, которая почему-то утверждала, что так я её обязательно опозорю. Хах, столько лет прошло, а всё понять не могу, как она могла мечтать, что граф обратит на неё внимание.

Вскоре в гостиной у нас сидели мы вчетвером. Мать расположилась строго в кресле, графа усадили напротив неё, а мы с сестрой присели на диван.

— Так значит, граф, вы собираетесь задаром учить моего Есмина?

— Всё верно, госпожа Ерилин. Сейчас должен сказать, такое редкость на Басмунде, и люди, и эльфы всё чаще организовывают платные школы. Но я всё же хочу отблагодарить ваш город за столь радушный приём.

— Ой, граф, ну вы и скажете, радушный приём, — заливаясь краской, говорила моя сестра. — Уверена, Вас бы везде приняли как своего.

Граф не обращал никакого внимания на подобные высказывания с её стороны. Он был весь погружён в беседу с матерью и обсуждением выгоды такого устройства меня. Даже я сам его, как мне показалось, не интересовал так, как эта беседа. Потому весь вечер я провёл, дёргая ногами, перебегая с места на место в комнате и пытаясь впечатлить кудесника детскими фокусами. В конце мне уже так надоело, что на меня не обращают внимания, что я даже уже расхотел куда-то ехать.

И вот мать сказала:

— Тогда берите его.

На всю жизнь запомнились те её слова. Было в них что-то и уставшее, и принявшее, и беспокойное, и тяжёлое… И при этом так легко они сошли с её губ. Вроде рядовой момент жизни, неужели я бы не вырос без этой школы? Вырос бы, конечно, но в воспоминания мне кусок врезался на всю жизнь.

Я тогда радостно подскочил с кресла побежал к домовым, командовал тащить сундуки, был такой окрылённый и радостный, готов был всю планету перевернуть. Да только прыть мою спустил сам граф, что подошёл к домовым и сказал принести лишь один бельевой сундук.

— Но как же так?! — завопил я. — Мне нужны все мои вещи!

Граф лишь безмолвно покачало головой. Тогда я со слезами посмотрел на мать.

— Ну, маааам!

Мать развела руками. А вот сестра улыбнулась своей глупой улыбкой. Словно она была рада моему горю, будто я бесил её всю жизнь, а сделать она с этим ничего не могла. Я тогда разозлился, бросился на неё, решил порвать её светло-пурпурное платье.

— Стой, — раздался тихий голос графа из-за моей спины.

И тут холод пробежал у меня по ногам, а затем и по спине и по рукам. Я не мог пошевелиться и чувствовал себя так, словно оказался где-то на северном полюсе, среди горгулий и вот-вот заболею чем-то очень тяжёлым. Тут на мои плечи опустились графские руки, и я начал отогреваться.

— Такое поведение не подобает для наследника знатного рода Ерилинов. И я не потерплю у себя в школе таких выходок, — размеренно произнёс граф Урим. — А теперь за своим сундуком.

И я послушно подчинился воле человека, что в одно мгновенье смог лишить меня и малейшей силы дать отпор. Никогда раньше я не чувствовал себя настолько беспомощным. Да и после никогда не бывало у меня той покорности обстоятельствам. Тогда то я и понял, что если бы граф хотел, он бы и мокрого места не оставил бы от нашего городка. И взять он мог силой любого из нас, да только нужды в том не было.

Через полчаса я уже сидел в одной карете с графом. И уже не как в городе, не он держался отчуждённо, а я. И тогда он предложил мне подкрепиться. Ещё никогда мне не приходилось, есть дорожные бутерброды такой сытности в карете. Обычно они всегда скуднее на содержимое, да и отец запрещал пачкать дорогое дерево. И попутно, пока мы ехали в старый форт, граф рассказывал мне разные сказки про горгон и фавнов, фей и троллей. И это окончательно растопило моё недоверие к человеку, что учил меня следующие шесть лет.

Не уверен, что мне приходилось когда-либо сталкиваться со столь грозным и в то же время чутким человеком. С таким строгим и одновременно добрым. И я никогда не узнаю, насколько был правдивым тот человек, в чью карету я кидал яйца, но именно таким мне запомнится граф Урим.

Ночные байки. История Ардара

Чем старше я становлюсь, тем чаще я копаюсь в воспоминаниях о временах, когда все ещё были живы. Когда я мог в ночной тени вскарабкиваться на стены старого форта, чтобы хоть на долю приблизиться к громадному звёздному простору, что таил в себе тысячи ответов на сотни вопросов. Когда я мог сбежать из школы к морю и плавать меж скал под луной. И когда у меня хватало сил плясать с девчонкой в голубом сарафане до самого рассвета. Сейчас всё не так, и оттого те старые моменты ценятся ещё сильнее.

Я вспоминаю и одну из бесед в замке покойного графа. Тогда в школе одну и ту же программу могли сразу проходить и юноши, и совсем ещё мелкие дети, и потому правила тоже были едиными для всех. Был единый подъём, единый обед, единый отбой… Мы всё делали вместе, включая обход правил. Так вот одной ночью, замест сна, мы, старшие ребята, решили рассказать мелким несколько историй о нашем учителе.

Все уселись на пол, в круг, никто не остался в стороне. Лейн проверил, что Илымаша, слуги графского, нет в коридоре, и тогда мы тихо начали свой рассказ.

— Вы когда-нибудь задумывались, как такой учёный кудесник мог оказаться столь далеко от дома? — начал я. — Я очень сомневаюсь, что на его земле не было детей, которых требовалось бы учить писать, считать, и которым не нужно было бы объяснить, почему плодоносит поле. Да и никто бы не хотел обменять семью и дом на кого-то вроде нас.

— И не забывайте, что он граф! А этот титул даётся не каждому, — вставил Лейн. — Среди нас же, вон, нет графов.

— Спасибо, Лейн, за столь дельное замечание, — нехотя отвлёкся я. — Так вот, я слышал, как Алтир в баре рассказывал моему отцу, что же сделал наш уважаемый учитель такого, что оказался здесь.

Все слушали, затаив дыхание. Никогда в жизни я не помнил большей тишины. Казалось, что весь мир ожидал моих следующих слов.

— Вы когда-нибудь задумывались, почему у графа трость? Или почему Илымаш всегда молчит? Или почему при взмахе левой руки учителя мы слышим лёгкий звон, а насекомые падают замертво? Всё это не просто так. По словам старого Алтира, граф Урим — владыка тёмных сил! И дело здесь не в простой некромантии, всё намного хуже. Он уже много лет подчиняет себе грязчалов[1] и выкачивает из них знания. Они раскрыли ему секрет вечной жизни, загадку плодородных угодий в период засухи и даже тайну создания собственного человека. Конечно, в нём не будет искры, что дарует свободу действий, но зато он будет верен тебе до конца дней.

И граф впитывал в себя каждое их слово, и с каждым днём погружался всё глубже и глубже во тьму. Он буквально утопал в ней, ставя опыты и проверяя свои новые знания. Он выводил ручных драконов, чьи глаза были черны, как самые глубокие пещеры гномов, и чьи действия подчинялись лишь его воле. Он управлял Солнцем, меняя местами день и ночь.

Да только всего этого было мало ему. Он знал, что пока он лишь граф, не видать ему настоящего контроля. Что всегда будут те, кто окажутся на его пути и будут мешать менять мир под свой грандиозный замысел. А значит, пришла пора менять статус. Да и кто, как не сильнейший кудесник должен править миром?!

Спланировав атаку, граф решил действовать. Он призвал грязчалов и, объединив их силы с его ручными драконами, учитель двинулся на замок Чёрного короля магии. Их атака была неожиданной для всех, много стражей и кудесников полегло в тот день. Только сдаваться никто не желал. Люди умирали, но бились против графских прислужников. И к ночи выгнали их за пределы замка.

Дни напролёт граф насылал всё новые и новые силы на замок Чёрного короля, но ничто не давало проку. Грязчалы бились о стены, но не могли пройти сквозь уже наложенный щит. Драконы нападали, но погибали из-за отсутствия хоть какой-то изобретательности. И люди, что держали тогда оборону, смотрели на каждую из этих неудач, и призывали короля дать отпор возгордившемуся кудеснику. Хоть боязно было королю, ведь слышал он обо всех тех знаниях, которые разделили с графом грязчалы, но от воли народа не ушёл.

Вышел король из ворот замка своего, и встретился лицом к лицу с нашим графом, и развязал такую битву, что веками о ней ещё говорить будут. И мечи в бой шли, и молниями кидались, и даже землю сотрясали, да так, что где-то дома обрушались.

Долго шёл бой, и надоело это королю страшно. И решил он закончить поединок нечестным способом. Направил он своего помощника на холм за спиной графа, чтобы нанести удар тому в спину. Не подозревал такого наш учитель, отчего пропустил момент, когда в него врезался валун здоровенный. Тогда исход боя и решился.

Подошёл король к упавшему на землю графу и взглянул на ноги его изувеченные. Так стало жалко королю несчастного кудесника, что решил он сохранить ему жизнь, отослав прочь из родных земель. Только перед этим почистил он разум нашего учителя так, что лишился он контроля над всеми тайнами демонов, чтобы впредь не устраивал он сражений и не менял хрупкий баланс божьего мира.

И вот сейчас, живя в этом форте, граф по ночам запирается в башне, чтобы вновь поговорить с грязчалами и вернуть себе прежнюю силу.

— Да глупости это всё, — произнёс тихо Ялин, переключая внимание на себя. — Как он мог лишиться всей памяти и всё равно создать Илымаша. Ещё и цвета белого. Да и ни один король ни за что не отпустил бы человека, что пытался его убить. А если бы отпустил, то дураком был бы.

— Ну, знаешь, я это от самого Алтира Доккера слышал! — пытался защититься я.

— Да ваш Алтир в маразме давно! — усмехаясь, продолжал Ялин. — Зато я вот слышал, как сестре знахарка с восточного побережья рассказывала, что её подруга в Шэхирке[2] узнала о реальной причине переезда графа.

За несколько лет до того, как граф приехал в Усселам, он бродил по родному Шэхирку. Это было его частым занятием, помогало отвлечься от всякой ерунды, которой ему как главному исследователю магии и доверенному лицу короля приходилось заниматься. Только тот день был настолько тяжёл, что даже на воздухе мысли нашего учителя не могли свободно парить. Они так затуманили его разум, что он даже не заметил, как вышел к морю.

Волны нежно наплывали на берег, чайки что-то кричали высоко в воздухе, а люди шли и шли по своим делам. Мир вертелся, и в этом потоке графу никак не удавалось отдохнуть. И тут от потока мыслей у него закружилась голова. Он нашёл какое-то большое дерево, сел под ним и закрыл глаза.

«С вами всё хорошо?» — вдруг раздался нежный голос над головой графа. Он открыл глаза и увидел прекрасную девушку. Это была Мадала. Взгляд её зелёных глаз прояснил сознание нашего учителя, и он смог подняться. И, стоя там под деревом, он понял, что никогда не захочет потерять её из виду.

Несколько месяцев после этого они гуляли, вместе посещали балы и театры, катались на лодках по реке города и даже отправились в города эльфов. Вот только все в обществе относились к этим отношениям, как к простой забаве графа. Ведь как ещё можно объяснить общение благородного человека с дочерью какой-то ведьмы. И для кудесников, и для ведьм — это было бы неприемлемо.

Вот только время шло, а чувства графа к Мадале лишь крепли. Да и она сильно любила его. И потому он решил жениться на ней. Он устроил ужин королевского уровня у того дерева, где случилось их знакомство. Позвал фокусников и музыкантов. Усадил её любимыми жёлтыми цветами всю улицу. Конечно, когда пришло время, она сказала ему да.

И тогда люди уже не стерпели. Миценгейты, к роду коих граф и относится, решили устроить приём в честь столь радостного события. Естественно они желали видеть и свою будущую невестку. Только цели их были не столь прекрасны, как слова, которыми они заманивали к себе.

На приёме было множество гостей, люди очень хотели посмотреть на новую диковинную пару. Их обсуждали шёпотом за спинами, отчего Мадала чувствувола себя очень плохо. Ей всякий раз слышались нелестные фразы о её внешности, о её предках и прочие, и прочие. Видя, как чахнет его невеста, граф предложил тут же уйти, но она попросила его лишь принести воды.

Графа не было рядом лишь пару минут, но этого хватило, чтобы убить Мадалу к его возвращению.

Горю не было предела. Граф так страдал, что ушёл с работы и разорвал всяческие контакты с семьёй. Даже сам город стал ему противен. Он не выдерживал жизни без своей любви. И потому он принял два серьёзных решения. Первое, он отказался от родного мира и уехал в дальние края. А вторым было желание посвятить себя изучению тёмных сил, чтобы вернуть суженную к жизни.

На этом рассказе мы все чуть не уснули на полу. Хотя думаю, что несколько человек всё же даже прикорнули.

— А как всё же умерла Мадала? — спросил сонным голосом Есмин.

— Ну, сестре передавали, что её отравили. Хотя я склоняюсь к четвертованию, — ответил Ялин.

— А на этом ты не мог подробнее остановиться? — отреагировал уже я на историю. — И ты хочешь сказать, что это правдоподобная история? Да такие сказки постоянно сочиняются!

— Но кольцо до сих пор у графа на руке красуется! — продолжал Ялин. — Чем тебе это не доказательство? Да и зелёный свет в башне признак некромантии!

Тут каждый из нас призадумался, ведь на самом деле зелёный свет никак не предполагается при вызове грязчалов и прочей нечисти. А вот магия смерти с ним напрямую связана.

— Да всё это байки! — весело сказал Лейн и сел на кровать. — Битвы с королём, убийство невесты… Пффф, вы видели, как сегодня меня граф розгами отходил? Да он любого сам скорее завалит. Скорее всего, даже уже завалил, раз сюда подался.

— И кого же?

— Уж этого я и не знаю. Может и семью. Особенно, если они не умели себя тихо вести. А может, он был наёмным убийцей и убивал тех, за кого платили больше. Этим промышлял до последнего, а потом случился неудачный заказ, и теперь уже охотятся на него.

Все рассуждения Лейна мы слушали в оба уха, он был мастером выдумок. И главное, всегда находил изобретательные подтверждения своих слов.

Так мы провели не одну ночь, и именно эти моменты я ценю выше всего в своей школьной жизни. Столько загадок, столько ответов мы не нашли. Я думаю, пройдут ещё годы, а мы так точно и не узнаем правду о нашем старом графе. Наверное, такое наследие и надо оставлять потомкам. Таким загадочным я и запомню графа Урима!

[1]Грязчалы — демонические сущности, находящиеся на службе у богов смерти. Они воплощение пороков и грехов людей. Нередко их используют люди для достижения своих корыстных целей, после чего грязчалы селятся среди людей и ожесточают окружающих.

[2]Шэхирк — столица Чёрного королевства магии, один из крупнейших торговых городов мира.

Пропавшие дети. История Муута

Я не представляю, как только вы все можете говорить такое! Граф Урим мёртв! Его больше нет! Вы можете говорить свободно! Вы должны! Он ведь не был героем. Не был прекрасным человеком. Он всегда был чудовищем! Как вы только можете думать, что все слухи, связанные с ним и детьми, были простым вымыслом? Дети же пропадали на самом деле. Наши дети пропадали! Он забирал их и не всегда возвращал. Вспомните все те жуткие истории с проклятиями, поджогами, наводнениями! Неужели вы на самом деле предполагаете, что случавшееся происходило без его вмешательства?! Что? Как я могу говорить такое? А что, по-вашему, случилось с моим Оувером?

Всё произошло четыре или пять десятков лет тому назад. Я с Канатаей и детьми только переехал в Усселам, чтобы стать новым лекарем. Конечно, я сразу озаботился вопросами обустройства семьи. Нам нужен был дом, хорошие соседи и желательно учебное заведение, чтобы не обучать Оувера самостоятельно. А тут мне, потомственному махетийскому эльфу, заявляют, что вы доверили своих детей какому-то кудеснику! Моему негодованию не было предела, но вы или ваши отцы и матери науськивали мою Канатаю! Вы убедили её, что у всех кудесники — зло, а ваш добрый. Вы убедили её, что переезжать отсюда не стоит, что ребёнка можно ему доверить! Вы заставили её повлиять на моё решение, хотя вам просто нужен был травник в городе!

И мы поверили, и остались, и хоть я не доверял графу, другого выбора у меня не было. Мой Оувер начал ходить в эту пресловутую школу.

Время шло, и мои сомнения вновь начинали крепнуть. Я лучше узнавал город, я узнал об уровне его жизни до приезда кудесника, узнал о том, что это был самый рядовой и невзрачный город на всей Махете, если не на Яузе. И до меня начало потихоньку доходить, граф не просто так выбрал Усселам местом своего пристанища. Нет, ему нужен был как раз такой городишка, где всем будет очень легко запудрить разум. Место, которое будет давать ему всё необходимое для жизни, в обмен на лёгкие магические фокусы. Мы же все знаем о силе кудесников по легендам и сказкам? На что они там способны? Они крушат горы, стирают людей сотнями, за секунду выращивают леса на месте полей! Хоть один из вас видел Урима за подобной работой? Нет, он лишь прогонял жуков и менял погоду!

С осознанием этого я и растил моего Оувера. Он должен был держать ухо востро, чтобы не попасть на крючок злого учителя. Чтобы спастись от этого безумца, пожирателя детских душ.

Когда я высказывал подобные мысли в вашем чёртовом городе, все называли меня ненормальным. Ведь как такое может быть, что человек, тратящий столько сил на детей, что обучал молодое поколение, пока вы сами были детьми; как такой человек может оказаться злом? Вы смеялись, но я продолжал говорить. И я знал, что однажды он должен был показать своё истинное лицо.

И вот однажды всё случилось. Я видел, как горевали супруги Гразы, они оплакивали своего третьего отпрыска, что сбежал из школы и не вернулся. Даже его тело не было найдено. Я, конечно, соболезновал им, но сразу догадался, что дело здесь нечисто. Я пригласил их на ужин, налил вина, моя Канатая приготовила великолепно какую-то рыбёху. Тогда господин Граз и проговорился, что лет за шесть до смерти мальчишки, граф приходил в их дом, чтобы поговорить о будущем их сына. Мол, что у него есть таланты, что ему нужна иная сфера обучения, и что кудесник готов этим заниматься, но парень должен полностью отдаваться учёбе. А, значит, свиданий с семьёй станет ещё меньше. Они тогда побоялись и не пошли на это, о чём Граз сильно сожалел, ведь вдруг предложенная программа помогла бы им сохранить ребёнка.

Граз в тот день был слишком потрясён, ему было не до размышлений, но я-то сразу всё понял. Это всё была месть графа! Ему не позволили взять желанного ребёнка и вот, он избавился от него, чтобы остальным и повадно не было.

Конечно, тогда улики были лишь косвенные, но я решил докопаться до истины об этой специальной программе обучения. Я спрашивал всех в городе, ища тех, кто согласился на неё. И вот бабка семьи Чейв поведала мне о пропаже своего сына Эгия. К ним тоже заходил граф, расхваливал её сына, говорил, что за ним большое будущее. И под действием его слов она отпустила своего сына. Сперва он писал ей как прежде, спустя год даже появился в городе на пару дней. Только был он намного задумчивее, менее активным, более рассудительным. Было ощущение, что он сразу и здесь, и в одном из гномьих городов. Затем он всё реже напоминал о себе, а спустя несколько лет написал письмо, что навсегда покидает родные земли. Только куда мог отправиться человек без лошади и пропитания? Никто не знает, никто его больше не видел. А граф лишь разводил руками и говорил, что он был уже достаточно взрослым, чтобы самостоятельно принимать решения, да и кудесник не вправе удерживать клонизатора.

Подобные истории я больше не слышал, но точно понимал, что, если граф ещё хоть к кому-то придёт с такой просьбой, то я должен буду рассказать всё тому несчастному. Чтобы он знал, в какую ловушку он попал! И чтобы он знал, что у него будет помощник в борьбе с кудесником, так как я никуда не собирался уезжать, зная, как сильно во мне нуждается город.

К сожалению, следующей жертвой графского недуга стал мой Оувер. Он всегда был таким милым и послушным мальчиком… Любил разводить костры, всегда усердно выполнял задания, мог прочесть поэмы Отсия[1], ни разу не заглянув в книгу. Правда, ещё тяготел к стрельбе из лука, но это всё влияние семьи Канатаи. Разумеется, граф не мог упустить такое дитя. Ему было всего тринадцать!

И вот во время тех самых редких дней, когда этот изверг выпускал детей в город, к родным, он привёз моего Оувера в дом и прошёл вместе с ним. Движения графа были столь горделивы и высокомерны, он всем своим видом показывал, что считает себя богом для каждого в этом городишке. Сухо спросив, можно ли сесть в нашей гостиной, он сел, не дожидаясь ответа. Он занял моё любимое место, в котором я проводил каждый свободный вечер в третий день каждого месяца! И развалившись вальяжно там, он заявил:

— Вы можете гордиться сыном, — будто я не зал, что могу гордиться моим сыном. — Он делает серьёзные успехи. И я уверен, что у него есть способности для дальнейшего роста. Думаю…

В этот момент я окончательно понял, что проклятый граф сейчас поставит меня перед серьёзным выбором. Перед выбором, где нет правильного пути. Но на тот момент мне казалось, что я уже отыскал ответы. Ведь я изучил правила проклятий. Я знал, что нужно для этого! А значит, мне нужно было лишь потянуть время.

— …Оувер обладает уникальным даром, — продолжал граф. — И ему нужно его развивать. Правда, для этого ему придётся отдаться учёбе с головой, — на последнем слове кудесник сделал особый акцент.

— Это весьма серьёзное предложение. Думаю, нам стоит подумать над ним, — как профессиональный политик выпутывался я.

— Конечно, — отвечал граф. — Только вынужден предупредить, что могут быть ужасные последствия, если Оувер забросит свой талант.

Мы договорились, что дадим ответ через неделю, и граф также грубо покинул мой дом, бросив напоследок злобный хищный взгляд на моего сына. Уже тогда я знал, что мой Оувер не вернётся в его проклятую школу. Я бы этому просто не позволил случиться! И уж тем более не допустил бы их личных встреч. Как известно кудеснику нужен лишь один взгляд на человека, чтобы наслать самое жуткое проклятие.

Я решил упрятать моего сына. Теперь я обучал его. Помог ему освоить знания биологии и подтянул его элегантный почерк на новый уровень. Он развивался и рос в спокойствии и порядке. Все окна в комнатах с ним я занавешивал. На улице одному ему тоже было небезопасно. Поэтому всегда с ним прогуливались либо я, либо моя Канатая. И хотя мне говорили, что друзья немаловажная часть взросления любой особи, я лично на своём примере опровергал подобную «важность».

Уж не знаю, где и когда я мог упустить что-то, но с возрастом мой Оувер начал потихоньку меняться. Сначала это были пустяковые игры с огнём. Его костры возгорались до небес, свечи в моём доме он всегда умудрялся незаметно зажигать, пробовал сжечь самые разные предметы. Только потом это стало перерастать в нечто жуткое… Он говорил с огнём, управлял его пламенем, поджигал стрелы и стрелял в мишени, расставленные им по гостиной. Однажды он чуть не довёл ситуацию до пожара.

Естественно, для развития подобной ситуации требовались годы, а не один день. И с нашего отказа до моих первых подозрений прошло не меньше четырёх лет. А до последних стадий кошмара ушли и все семь лет. Толи моя Канатая не уследила за моим сыном, толи граф был настолько обижен таким радикальным решением, что смог проклясть Оувера в обход всех правил. И все эти годы мы могли жить, смиренно надеясь на лучшее. Мы даже завели второго ребёнка, милую Альдию.

Вскоре же после двадцати двухлетия моего первенца случилась главная катастрофа моей жизни. Мы с моим Оувером отправились в поля Докеров, чтобы собрать необходимые лечебные травы. Мы ходили весь день под палящим солнцем, наклонялись к самой земле в поисках калатыря[2] и дурума[3], но всё безрезультатно. Тогда я предложил пойти назад через местный ручей, но Оувер ничего не ответил мне. Тогда я повернулся.

Мой сын, молча, стоял и смотрел на свою руку. Она полыхала. Начиная с кончиков пальцев левой руки, и продвигаясь вверх, огонь охватывал каждый участок его кожи. А он стоял, как ни в чём не бывало. Я бросился к нему, постарался повалить к земле, начать тушить, но мой сын оттолкнул меня.

— Не поможет. Это уже не в первый раз отец, — смиренным голосом говорил мой Оувер. — Оно само вскоре остановится и пройдёт.

Но оно не останавливалось. Огонь поглощал всё новые и новые части тела моего сына. Он полыхал. А сын улыбался мне, но не своей милой и доброй улыбкой, а какой-то безумной и жестокой. И вот он уже весь стоял, объят пламенем, лишь глаза ещё сверкали.

— АААААААА!

Вдруг неожиданно прервал тишину крик моего сына. Он сжался и снова завопил. Теперь огонь не просто шёл поверх него, он проникал внутрь, жёг его изнутри. Глаза моего сына таяли, его тело превращалась в чёрный силуэт. И он вопил. Никогда я не слышал таких звуков ни до, ни после.

И когда-то, кем был Оувер сгорел. Силуэт, состоящий исключительно из огня, разразился хохотом и двинулся на меня.

— Видишь, отец. Это всё я. Это всегда был я. Я огонь!

И, сказав это, силуэт унёсся прочь далеко сквозь поля, оставляя следы из обгоревших трав.

В город я вернулся лишь ночью, разбитый и уничтоженный. Моя Канатая спрашивала, что произошло, где наш сын, но я молчал. Я не понимал, как и что тут можно сказать. Я не знал, что тут можно сделать. И тут мой взгляд упал на книгу о проклятиях, купленную мною много лет назад. И моё сознание ожило.

— Его больше нет, моя Канатая, — сказал я, посмотрев ей прямо в глаза. — Граф спалил его.

Моя Канатая разрыдалась, она кричала, крушила всё. Только мне не было никакого дела, мои мысли были уже далеко. Я строил планы по мести графу.

Весь следующий год я кричал вам об этом происшествии, доказывал вам вину графа, а вы мне не верили! Говорили, что мой Оувир просто сбежал от безумного отца, не хотели, чтобы пропажа одного эльфа испортила вашу счастливую жизнь. А кто ещё тогда спалил сарай Докеров? Откуда в то лето были следы на полях? Как сгинула стая бродячих псов к северу от города? Всё это был мой Оувир. И поджечь его так сильно сил было только у этого вашего графа.

Звук плевка разнёсся по собравшейся толпе.

Я писал в совет клонизаторов о преступлениях этого изверга. Они посылали проверки, но не находили в его подземельях ничего противозаконного. Они не находили ничего незаконного в пыточных подвалах, где учатся дети! Если вы считаете, что такое допущение прошло проверку без магии, то вы сущие дураки!

Эта тварь загубила многих детей города, а вы ничего не сделали! Вам не хватило сил бросить вызов ему! И сейчас, когда вы задумались об этом, запомните всё зло, что причинил он вам! Можно ли хорошо вспоминать ЕГО после смерти? Нет, чудовище заслужило лишь проклятие!

Раздался повторный звук плевка.

[1] Тот Отсий — известный поэт линнских эльфов, что воспевал в своих трудах легендарных деятелей прошлого, о которых остались лишь малочисленные следы и многочисленные предания.

[2] Калатырь — лекарственное растение, выращиваемое в жарких регионах. Его корни, имеющие причудливые вьющиеся узоры отлично укрепляют сердце.

[3] Дурум — лечебная трава, произрастающая лишь на территории Махеты. Известна свойством своих длинных острых листьев, которые снимают головную боль при прикладывании.

Ночные терзания. История Раи Мун ​

Очень странно спустя годы оглядываться на тот детский, наивный этап своей жизни. По малости лет всегда так: ты видишься себе большим и умным, а твои жизненные препятствия невозможными и суровыми. И ты борешься с ними, но не ради богатства, славы или семьи, а для себя, чтобы убедиться, что тебя любят. Каждый успех посвящается похвале. Ты учишься, чтобы тебя заметили, чтобы выделили, чтобы понимать, что ты достойна. Я училась у Урима и всегда старалась добиться лучших результатов. Я желала, чтобы граф гордился моими успехами. Я считала, что если быть лучшей, то можно добиться всего. Только я ошибалась.

Раз в какое-то время граф находил среди детей некие бриллианты и приближал к себе. Он учил их один на один, и мне кажется, не письму или счёту. До сих пор мне неведомо, как он выбирал этих избранных, знаю лишь, что высшего баллу по чтению недостаточно для становления любимицей. А ведь я хотела. Я всегда хотела приблизиться к нему.

Одной ночью, когда ребята нашей комнате тихо-тихо толи играли во что-то, толи рассказывали истории, я не выдержала и сбежала, чтобы понаблюдать за ночным небом и огнями в башне Урима. У меня была отлаженная дорога, ведущая от дамской комнаты во двор школы. Ещё за три года до того случая я отыскала тайный лаз, скрываемый в стене некой обманкой глаз. Он был узким и виден только с определённого угла, так что думаю, многие пропускали его.

Я редко пользовалась этим путём, не хотела слишком часто нарушать правила. Вдруг бы граф заметил это? Тогда я бы точно никогда не получила его похвалы. Но после того дня мне уже ничего не было страшно. Я была расстроена, разбита и разочарована. Утром у нас было занятие по лепке мисок из глины, которую сами отыскали. Граф любил практические работы, которые помогли бы нам в самых разных ситуациях. И я была на высоте! Я первой определила лучшее место для поиска глины, первой собрала материал, и слепила лучшую миску в классе! После обжига на ней даже трещин почти не было, а её грациозной форме позавидовал бы любой фарфоровый набор. И я ждала. Ждала, что граф скажет мне, какая я умница, что он будет гордиться мной. А этого не случилось. Он в привычной для него манере похвалил всех. Хотя часть работ моих сверстников была непригодна даже для завтрака кашей. Она бы просто утекла сквозь их трещины и дырки. А граф всё равно их хвалил!

Я была расстроена и зла, и знала, что только вид ночных огней сможет скрасить мою жизнь. И мне было всё равно на то, что Илымаш мог поймать меня и рассказать графу. И что меня могли отправить домой. Всё это было неважно. Важны были звёзды и зелёные огни башни. Никогда не понимала почему, но было в них какое-то спокойствие. Даже последние годы их свет расслаблял меня. Мне неизвестно, что в них было такого волшебного, что заставляло меня отпустить тревоги, забыть трудности дня, но они определённо приносили свои плоды. Их переливы помогали мне на время позабыть о задиристости моих сокомнатников, о заносчивости младшего брата и о сухости старого графа. Даже о том, как моя мать выбросила моего любимого плюшевого оленёнка Альму. И всё это уходило, когда я устремляла взор на мерцающие всполохи. Любоваться ими с крыши школы было моим самым любимым занятием.

Добраться из внутреннего дворика школы на крышу было достаточно просто. Я всегда была лучшей в преодолении преград. Я и деревья все облазила, и по крутым склонам у моря поднималась. Главное было не шуметь слишком громко, а то меня бы точно заприметил бы Илымаш. Поэтому я быстро карабкалась по стене, выбирая исключительно крепкие выступы. И вот добравшись наверх, я легла на бочок, чтобы видеть и звёзды, и башню, и отдалась потоку мыслей.

Спустя годы я уже не могу точно сказать, что мелькало в моей голове. Переживания ли? Надежды ли? Может, образы из книг? Наверняка я думала о графе и его невозможной любви. Я, как любая девчонка тогда, считала, что его родственники не смогли смириться с его избранницей и зарезали её в ночи. И он отказался от своей прежней жизни, чтобы поселиться в отдалении и попытаться её вернуть. Конечно, когда уже училась я, он был не молод, но это лишь сильнее подчёркивало его привязанность к одной единственной девушке. Это сейчас я понимаю, что если у него и были причины переехать, то куда прозаичнее или серьёзнее. Да только по юности так хочется верить в сказку и искать героев, идущих против классических устоев.

Я бы ещё долго в ту ночь лежала на крыше, если бы не страшный скрипучий вой, раздавшийся из-за реки у юного склона за школьной стеной. Я сразу села и устремилась взглядом в ночную даль, стараясь разглядеть детали. За рекой возвышалась мрачная тёмная фигура, напоминавшая переплетение небольшого деревца с насекомым. Она ходила и скрипела, махала своими руками-ветками и пыталась забраться в воду. Никогда прежде мне не приходилось слышать хоть о чём-то подобном, обитающем в наших краях.

Только когда мои глаза достаточно впечатлились чудовищем, я смогла разглядеть, что в реке от того берега в нашу сторону двигалось что-то ещё. Оно двигалось медленно и кричало. Или, скорее, визжало. Его пронзительностью сочилась ночь, даже хрип монстра не был способен его заглушить. Мне долго пришлось всматриваться в очертания тени, с трудом преодолевающей тёмные воды, но в конце концов я поняла, что это был олень, переплывавший реку с мальчиком на спине. Зверь двигался медленно. Казалось, что каждый рывок к берегу уничтожал его изнутри. А зверь продолжал движение в сторону безопасного берега.

Я помню, как сидела на крыше и надеялась, чтобы олень справился. Чтобы он выжил. Чудовище за его спиной по-прежнему скрипело и запугивало. Оно пыталось войти в воду, но после каждой попытки отступало на пару шагов, пережидало несколько минут и пробовало снова.

Прошло несколько минут, прежде чем оленю удалось выйти на берег. Его шаги были тяжёлые и медленные, словно в его теле умещалась тяжесть целого города. На суше он смог сделать всего несколько шагов, после чего он рухнул в траву. Тогда я вскочила и метнулась по крыше к наиболее покатой стене.

Не знаю, что заставило меня тогда побежать самой к этому животному. Почему я не отправилась к Илымашу или графу? Почему мне вообще было дело до какого-то животного, которого мой отец мог завтра убить на охоте? Да и я ведь клонизатор, разве могла ли быть от такого поступка прибыль? Но я всё же поспешила к нему. И летела, сломя голову, хоть скрипы твари с той стороны реки и пугали до глубины души.

Когда я оказалась уже совсем близко к реке, чудовище издало ещё более жуткий и пронзительный звук. Он напоминал громкое стрекотание кузнечика, смешанное с хрустом ломания костей. Я от испуга спряталась за невысокое деревце, росшее у реки. Я старалась не дышать, не издавать ни шороха, всё лишь бы он меня не заметил. Вскоре звуки затихли.

Я не знаю, сколько я простояла, плотно вцепившись в дерево, прежде чем осознала, что чудовище всё ещё стоит за рекой. И стояло там прежде. И не могло перейти сквозь неё. Эту речку переплывал каждый ребёнок нашего городка, начиная с шести лет, а оно не могло. Тогда я выглянула из-за ствола и посмотрела на противоположный берег. Монстр оказался намного больше, чем показался с крыши. Он был громадным, зелёным, с красными глазами. Он напоминал странное сочетание паука и богомола, увеличенное до гигантских размеров. Он ходил вдоль реки, пристально смотря на меня, и клацал своими челюстями.

Вдруг моё внимание вновь привлёк звук детского плача. Я тут же вспомнила про оленя и побежала к нему, преодолевая ужас от скрипов чудовища. И хотя мысли в моей голове переживали о том, что монстр всё же сможет перебраться через реку, я вскоре была у тела рогатого больного.

Олень лежал на земле и тихо, медленно дышал. Его глаза открывались лишь изредка, после чего тут же закрывались. Я стала рассматривать его в поисках каких-нибудь следов, которые смогли бы рассказать мне в порядке ли он. Тело было мягким, очень расслабленным, словно он и не убегал ни от кого несколько минут назад. Рядом с его спиной продолжал плакать ребёнок, это был мальчик лет трёх или четырёх. Он мешал мне сосредоточиться, чтобы внимательно осмотреть измученного зверя.

И вот я наткнулась на рану. Бок был рассечён чем-то острым и большим с явными зазубринами. Шерсть и кожа рядом с раной потемнели и стали почти чёрными. Кровь всё ещё вытекала, но очень неохотно. И пока я трогала участок рядом с раной, олень никак не реагировал. Не скажу, что мои мысли тогда были благими, ведь я винила в случившемся ребёнка. Не будь этого мальчика у него на спине, олень сбежал бы намного быстрее. Наверняка его бы и не ранили! Может чудовище и гналось за ним только из-за глупого хнычущего ребёнка!

И вот среди обозлённых раздумий, в ночи, сотканной из плача, жутких скрипов и тихого дыхания, мне явилась мысль. Вспомнилось как моя мать, чтобы успокоить мои рыдания, нарывала мелких голубых цветов и давала их понюхать. Обычно, чтобы меня угомонить, нужно было три или четыре цветка, но иногда она от злости давала мне больше. Мир становился тогда добрее, ярче и сказочнее. Позже я обнаружила, что от них также пропадают боль и всяческие мысли. Мне всегда было обидно, что мама не рассказывала, где она их собирала, но как-то уже в школе, одной ночью после дня насмешек я сбежала и гуляла у берега моря. Я бродила и бродила, желая мучений каждому, кто в тот день смеялся надо мной. И в таких чувствах я открыла для себя место, скрываемое кустами сирени у самого океана, где росли те самые синие цветочки с резными невысокими листьями. С тех пор я иногда приходила туда, в самые тяжёлые моменты.

Тогда у меня было с собой немного тех цветочков, сорванных ещё пару месяцев назад, но их бы точно не хватило на всех. И я решила вдохнуть их сама для успокоения и побежать за новыми. Одного вдоха хватило, чтобы наполнить мою грудь силой. Я чувствовала, как моя скорость обгоняет само время, я буквально парила, осматривая всё вокруг. Я делала всё так быстро, что я даже успела полюбоваться тёмными очертаниями школы и сверкающими над ней звёздами.

Когда я вернулась, мальчик продолжал рыдать, валяясь спиной на земле. Я быстро кинула ему в лицо горсть собранных цветов, и устремилась к голове оленя. Я старательно протягивала ему цветочки, но он никак не реагировал. Он больше ни на что не реагировал. Он не дышал. И я заплакала.

Не уверена, сколько плакала я. Казалось, это было целую вечность. Мне было очень жаль лежащего передо мной оленя, мне было жаль, что я не успела помочь. И я ненавидела. Ненавидела мальчика, лежащего тихо рядом, ненавидела жестокую жизнь, ненавидела чудовище, которое стояло… Но оно не стояло. Его вообще больше не было видно на том берегу.

Я вытерла слёзы и вгляделась внимательнее в противоположный берег. Его точно не было. Не знаю, откуда бралось это чувство, но я знала, что его там нет. Что его нигде больше нет. Тогда я посмотрела вверх по склону, в сторону школы, и нашла там Его. Граф стоял и держал в руках свой посох с зелёным набалдашником. Он наклонился, отряхнул с мальчика цветы и мягко положил руку ему на шею. Затем он встал и подошёл ко мне и оленю, но к нему так и не притронулся.

— Раи, ты ничем не можешь ему больше помочь. Теперь он далеко отсюда, — произнёс граф своим спокойным голосом.

— Но ведь я так старалась… — пыталась сказать я.

— Эти цветы не помогли бы ему. И покажи завтра Илымашу место их цветения. Не стоит им расти рядом со школой, — продолжал граф.

Он встал, подошёл к мальчику и взвалил его на плечи. А я никак не могла поверить, что он хочет уничтожить цветы моей радости. И он был так спокоен, так равнодушен. Его лицо словно говорило, так тебе и надо.

— Пойдём, Раи! Тебе не положено уходить из школы в такой поздний час. И оставь этого оленя в покое, природа позаботится о нём.

— А как же то чудовище?.. — всхлипывая, спросила я.

— Оно тоже уже далеко. Идём.

И мы пошли. А я всё думала, ведь я поступила хорошо. Ведь я спасла того мальчика. Я старалась спасти оленя! Рискуя собой! Почему граф не отметил это? Почему единственное, что он говорил, что я нарушила правила? За что вырезать мои цветы?! Я ведь поступила хорошо! Почему меня нельзя просто похвалить? Сказать, что я умница, что я героиня? Ведь я совершила добро!

Эти вопросы я задаю себе до сих пор. Из них и формируется облик графа в моём представлении. Из них и мёртвого оленя, который ещё день лежал на берегу, пока Илымаш не оттащил его. Таким я и запомню Его Благородие.

День в поле. История Техека Доккера

У нас в семье всегда было смешанное мнение о графе. Мой отец, старый Аво Доккер, всегда говорил, что учить наших детей чтению бессмысленная трата ума. Зачем учить тому, что всё равно в поместье будет делать клон-мысляк? Да и в занятиях колдовством он видел одни лишь неприятности. Как те истории, где после использования телепорта ты можешь превратиться в жабу. Зато порядок школы отец всегда одобрял! Считал, что такой подход к детям способствует в будущем их деловому чутью. Поэтому я и брат отучились у графа. Я же отдал своих детей учиться, потому что в наше время уже принято иметь образование, хотя, как отсидевший за книгами своё, признаю дело не из приятных.

Я, собственно, решил вам это рассказать, чтобы вы лучше понимали ту историю, в которой мы оказались.

Дело было лет пять назад. Вы должны помнить, насколько плачевно тогда выглядели поля. Жара страшная, посевы гибли, ещё и гаргодо тогда расплодились! Многие плантации запада в то время лишились всех своих сбережений. Часть наших соседей продавали свои угодья и перебирались на юг или восток поближе к морю. Другие старались закрыть бреши в кошельках распродажей клонов на островах Тенгаку. Я и сам подумывал бросить всё это и прикупить небольшой участок у Арисского океана, заняться производством нариума[1] — для компенсации неурожайного года, конечно. Старик же мой был люто против таких перемен. Мы с ним много спорили, скажу я вам.

— Доккеры не будут кормить всяких летающих тварей! Где это слыхано, чтобы Доккеры бросали хорошую землю? Ни один Доккер ещё не падал до второсортного торгаша дряни! — кричал отец.

Да вот только его крики бы никак не решили нашей проблемы. Мы лишь недавно смогли полностью расплатиться с долгами после очередной пересменки клонов, а тут уже новые глобальные траты. Я даже подумывал продать из них половину, как мои соседи, сложно ведь в голодный год кормить ещё более сотни ртов. Правда, жалко было выручать за них меньше, чем вложил, поэтому я быстро отбросил эту затею.

И вот одним днём, после утреннего осмотра клорабов[2] на готовность к нагрузке под солнцем, я с мысляком отправился в наш город. Нужно было закупиться едой на ближайшие дни с расчётом на пониженный прокорм клонов. Разумеется, пока шли все эти важные зерновые-хлебные дела, у меня запершило горло и решил зайти к Ейску. Выпив стаканчик другой ве́рти[3], я расшевелился почувствовал новый прилив сил и стал общаться с завсегдатаями заведения. Среди них оказался и Сатан Мун. Ну, мы все его знаем как выдающегося плантатора, поэтому с ним было и не грех обсудить сложившуюся обстановку.

— Да, сейчас все мы страдаем. Кто-то в большей, кто-то в меньшей степени, — говорил Сатан. — У наших клорабов мозги даже плавятся в полях. За лето уже более сотни пришлось сменить. И плантации при этом оставались совершенно пустыми! Я говорил папе, что всё дело в неисправности клонов; если бы они работали усерднее, проблем с плодородием не было бы, но он лишь смеялся. И вот пару недель назад я возвращался от Ейска в наши края и увидел, что всё проросло. Конечно, я побежал к папе, чтобы удостовериться, что он воспользовался моим советом. Он меня встретил в гостиной, и, ии-ик, как мне кажется, отшутился. Мол, граф приехал и всё устроил. Я слабо в это верю, но может тебе воспользоваться этой шуткой?

В тот день я отправил мысляка с закупкой домой одного, желая поподробнее расспросить Сатана. Это был приятный вечер за бутылками верти. Мой собеседник и привёз меня в наше поместье в ночи, но это я уже плохо помню. Знаю, что моя дорогая Анка была зла на меня, но в то время меня это не сильно беспокоило.

Утром, вспомнив рассказ Сатана, я решил ещё до завтрака встретиться с отцом и обсудить задумку. Дождавшись момента, когда он закончит выдавать клорабам намешанное им в ночи средство от гаргодо, я с ним заговорил.

— Ты знаешь, отец, я вчера видел Сатана. Ну, сына Догкрада Муна. Он сказал, что у них на полях наладилась работа. Что все побеги взошли, и жар больше не помеха. Он сказал, что всё благодаря графу. И я подумал, может и нам к Его Благородию обратиться…

Старик тогда очень рассвирепел. И тростью громко стучал, и голос повысил.

— Где это видано, чтобы Доккеры приглашали кого-то для управления своей землёй! Мы клонизаторы, поля у нас в крови! Мы рождаемся в полях, мы растём в полях, мы заботимся о полях, а поля заботятся о нас. Никакой старый кудесник не может знать о полях больше чем мы! И толку от него нам клонизаторам будет не больше, чем от грызбыка шерсти!

— Муны же тоже клонизаторы, притом преуспевающие, — отвечал я старику. — Может, нам следует у них чему-то поучиться?

— Значит, они предали клонизаторство!

В таком духе наш спор продолжился и за завтраком, пока домовые обслуживали всю нашу семью. Анка старалась нас угомонить, чтобы все эти проблемы не затрагивали умы младших, но отец и тут был непоколебим. Он считал, что Доккеры с детства должны быть включены в семейные дела, чтобы лучше понимать своё хозяйство.

— А я думаю, что граф справится с гаргодо лучше клонов, — заявил громко Люк, мой младший. — Он же кудесник, он всё может!

— Особенно скукой уморить, — отвечала Овина, моя старшая. — Ты ещё маленький и не ходишь в школу, так что о графе ничего не знаешь.

— Я знаю, что он тебе не нравится, и мне этого хватает. Мееее! — Люк состроил рожицу.

— И всё же Его Благородие прекрасно справляется с мором среди клонов и весенними паводками в школе, — продолжила дочка. — Возможно, это тоже по его части.

— Молчи, девочка! — грубо произнёс отец. — Магия никогда к добру не приводит. Это всего лишь сделка с богами, и поверь, они найдут способ взять с тебя плату за неё.

Устав от бесконечного спора, я после завтрака взял Анку на прогулку верхом. Нам обоим не помешало бы освежиться и поглядеть на летнюю природу. Конечно, сейчас поля — не лучшее место для прогулок, но вид работающих клонов всегда успокаивает.

— Анка, что ты думаешь о затее пригласить к нам кудесника? — спросил её я, когда мы уже порядочно отъехали от поместья.

— Ты же знаешь, дорогой, я приму любое твоё решение. Ты хозяин этой земли, каким был твой отец и каким будет наш Люк. Тебе лучше знать. Если ты считаешь, что кудесник необходим для удержания дела на плаву, то твой долг его пригласить. Аво стар, он может не осознавать преимуществ, которые видишь ты. Поэтому не смотри на отца и его идеи, делай то, что считаешь правильным.

После этих слов Анки я окинул своим взором свои земли и понял, что она права. Что я лучше знаю нужды своих полей и лучше понимаю, как сберечь своих клонов! Вон они разносили отцовскую заразу по моим крохам урожая. Все укутанные, чтобы самим сохраниться. А ведь в такую жару лучше полуголым ходить меж зарослей тростника или посевов, выполняя привычную полевую работу.

Вечером того же дня я своевольно прибыл к школе. Занятно, что тогда её массивные боевые стены казались мне ещё выше, чем в дни моей юности. У железных решётчатых ворот меня встретил Илымаш. Шёл он медленно, хромая. Он безмолвно, как и всегда, проводил меня в одну из нижних комнат башни графа. Это был явно кабинет для размышлений или библиотека, слишком уж много всяких книг. Так что делать мне было нечего, я просто стоял и ждал.

Вскоре в комнату вошёл граф в сопровождении доктора Назу. Его Благородие, громко стуча посохом в немой комнате, прошёл к своему столу и сел за бумаги. Вчитавшись в некоторые из них, он поднял взгляд на меня.

— Техек Доккер, не отнимай нашего времени, говори, зачем пожаловал, — по-учительски грозно произнёс граф.

— Да, Ваше Благородие, конечно… — словно вновь оказавшись у доски, заговорил я. — Сатан Мун сказал мне, что вы взялись помогать плантациям в условиях разрушительной погоды… Понимаете, у нас все посевы гибнут, жара уничтожает всё. А ещё нашествие гаргодо…

Мне показалось, что граф после первых моих фраз потерял всякий интерес к разговору. Он открыл одну из тетрадей, что лежали у него на столе, стал делать пометки. А на меня даже не поднимал взгляда.

— Достаточно, Техек, — прервал мою речь граф спустя некоторое время. — Ступай к себе и сам управляй землёй отцов. И передай этот леденец Сатану, при следующей встрече.

Граф открыл одну из своих шкатулок, достал оттуда жёлтый небольшой шарик и передал его мне. Затем Назу вывел меня за дверь и сопроводил до выхода из башни.

— Ждите его завтра после завтрака, — сказал мне доктор. — Мы с Илымашем его сопроводим.

Я не мог поверить этим словам юноши! Только что граф попросил меня удалиться, явно указывая на отсутствие малейшей заинтересованности в моём деле. И тут мне сообщают, что он всё же приедет. Конечно, этот старик всегда был сам у себя на уме, никто не понимал его образ мысли. Оттого и было в нём что-то загадочное и совершенно непонятное. В приливе радости и упал на колени перед Назу, стал целовать ему руки, но он поднял меня и уверил, что благодарности ни к чему.

На закате я вернулся в родное поместье. Клорабы уходили с полей в свои шансыпы[4]. На их лицах читалась усталость, хотя поля были также плачевны, как и день назад, и два назад, и три… Дома меня встретила Анка, она сидела в светлой зале, перечитывала одну из своих любимых книг предвосстанческой эпохи[5]. Как только я вошёл, она отложила своё занятие и обняла меня. Я ей, конечно, поведал о завтрашнем приезде графа.

— Мне кажется, с этим не стоит беспокоить Аво сейчас, ты можешь сбить его режим, — отвечала Анка на мою историю. — Знаешь же, он будет всю ночь лошадей гонять и к клонам цепляться. Уж лучше утром. А я сама отдам указания о встрече графа, об этом не тревожься.

И я послушал жену, отправился на боковую, а утром, когда встал, меня уже ожидало чистое поместье. Не знаю, скольких клонов ей потребовалось запрячь, чтобы отмыть весь дом и снаружи и изнутри. Ещё и места для карет обустроила, испекла вишнёвый пирог и подготовила все парадные костюмы.

— Да что за праздник сегодня? Баллов мы не даём, да пахотные работы у всех! — ворчал отец.

— Техек пригласил кое-кого в гости, вот и наводим порядок, — отвечала Анка.

И тогда я понял, что рассказ о госте отцу остался мне.

За завтраком мы все сидели пафосно одетые. К угощениям притрагивались аккуратно, чтобы не испортить костюмы. Когда домовые разлили по бокалам морс из фамильного графина, я решил поделиться новостью со всей семьёй.

— Внимание, семья! Сегодня к нам после завтрака приедет граф Урим со своей свитой. Он вызвался помочь нам в столь непростое время.

— Теперь ясно для чего это всё, — сквозь зубы прорычал мой старик. — То есть вы в обход меня решили позвать чёртого кудесника на мою землю!

— На нашу, отец, — ответил я. — Это было моё решение. Нам нужна помощь, без него мы не протянем в этом году!

— Это не первый голодный год, Техек! Время от времени они случаются, и наша семья всегда их выдерживала. А то, что ты не помнишь подобных проблем на своём веку, лишь показывает, насколько ты ещё мал.

Как вы понимаете, завтрак у нас не задался. Дети сразу притихли, чтобы им не досталось, и спокойно ели утреннюю кашу. Отец ворчал, отказывался от еды, считая, что это не даст прийти графу, но всё же умял тарелку. Анка сидела рядом со мной и вела себя так, как будто ничего не происходит. Я же всячески пытался вразумить отца, но ничего не выходило из этого.

Как только последний бокал был поставлен домовым на поднос, в дверь постучали. Стук был необычайно громким и пробирал нас насквозь. Никогда мне не приходилось видеть, чтобы отец в секунду прекращал буянить и начинал смиренно ждать, хоть и с ярко выраженным недовольством. Мы все дружно встали и в сопровождении клона-мысляка двинулись к парадному входу.

За дверью стоял Назу и приветливо улыбался.

— Доброе утро, господин Доккер! И вам всем доброго утра! — приветливо улыбаясь, обратился к нам доктор. — Граф ожидает вас в карете. Ему необходимо, чтобы вы, Техек, проводили его к центру ваших плантаций.

— Один он кудесников по нашим землям не поведёт! — вмешался отец.

— Как будет угодно, — спокойно ответил Назу.

И тогда дверца кареты отворилась и из неё показалась мрачная фигура графа. В тот момент, мне показалась, что он снова был не в духе, но старался этого не показывать. Он неспешно и чинно поздоровался с каждым из нас, отказался от пирога Анки, но пообещал вернуться к нему после завершения дела. И лишь когда все приличия были соблюдены, мы вчетвером двинулись к сердцу полей. Только не так, как мы привыкли. Он повёл нас без лошадей, пешком под солнцем, словно мы были клорабами на пахотных работах. Мы шли долго. Должен признать, это было выматывающее путешествие, даже для меня. Отец так вообще несколько раз отставал. Думается мне, если бы не презрение к кудесникам, он не прошёл бы и половину пути.

И вот в какой-то момент граф остановился, присел к земле и закрыл глаза. Не знаю я, как это у кудесников устроено. Может он что-то почувствовал, может ещё что-то, но рукой он подал знак доктору.

— Господин Аво, остановитесь, пожалуйста, здесь, — произнёс Назу. — А Вы, господин Техек, сделайте двадцать шагов по этой прямой. Мы должны создать треугольник вокруг графа.

Конечно, мы беспрекословно подчинились его словам. Когда все заняли положенное место, граф открыл глаза. Он сел на колени и достал камень, напоминающий цветом изумруд, но обладающий каким-то уникальным внутренним светом. Мне сложно это до конца понять, чего уж говорить про объяснение. Они словно общались. Граф что-то нашёптывал, а кристалл откликался на его слова мерцающими переливами.

Вдруг меня окатило чувство холода. Казалось, что из меня выкачивали собственный дух. И мне стало страшно, захотелось забиться в какой-нибудь угол и вытащить шпагу для принятия боя. Это ощущение со слов Назу продолжалось лишь несколько секунд, но для меня прошла как будто бы вечность.

Следом за этим чувством на меня свалилось абсолютное блаженство. Я ощущал связь с каждым ростком на поле, с каждой букашкой. Я слышал, как сокол взмахивал крыльями над моей головой. Слышал, как на окраине поля паслись мои овцы. И я был счастлив быть частью этого.

А затем я ощутил боль. Такую резкую, такую сильную и такую чужую. Тысячи, а может и миллионы гаргодо со всех наших полей вдруг упали замертво. Один из них приземлился прямо у моих ног. В нём не было жизни, я это точно знал, но что-то зелёное загорелось под его каменным панцирем. И этот свет начал его раскрывать. Вскоре из его тела пророс росток. И он всё рос и рос, превращаясь в пшеничный колосок.

Пока я следил за изменениями поля, все мои чувства вернулись в норму. Я поднял глаза и увидел, что солнце уже начало клониться к горизонту. Граф убрал свой камень, а Назу помог отцу встать. Видать, происходящее чудо сильно подействовало на старика. Его лицо отражало разом все его чувства, начиная с детского восторга и заканчивая яростью. А больше всего было страха.

Мы двинулись к нашему дому сквозь заросшие колосьями поля. Я пытался вновь почувствовать хотя бы на мгновение жизнь сокола, парящего над нами, или крота, что копошился в земле, но всё было безуспешно. Поле было живым, но безмолвствующим. Природа затихла в своём покое.

Когда мы дошли, Назу хотел отправиться обратно к школе, но граф его остановил.

— Дела кудесника кончились, но дела графа нет.

С этих слов жизнь вновь вошла в прежнюю колею. Они остались на ужин, чтобы разделить с нами приготовленные Анкой угощения. Граф принимал благодарности за спасение нашей семьи от голода, выслушивая рассказы детей о том, как в течение дня жизнь менялась; а доктор пытался мне объяснить мои ощущения времени. Единственный, кто продолжал молчать был мой отец. С того дня он не проронил ни единого слова вплоть до самой своей смерти, ошеломившей нас неделю спустя.

Граф был иконой былого благородства. Он делал многое для людей, не ожидая ничего в ответ. Он был добрым стариком, хотя и являлся могущественным кудесником. Таким я его и запомню.

[1] Нариум — растение, обладающее целебными свойствами. Распространён преимущественно на Махете. Его добавляют в обезболивающие, успокоительные, в настои от головной боли. В природе встречается крупными травяными зарослями с синими небольшими цветами. Вызывает привыкание, чем пользуются торговцы чёрного рынка. (Из ардорского справочника по растениям Яузы от 1547 года под редакцией Равитсия Кириула).

[2] Клораб — термин, который используют клонизаторы в отношении своих клонов, предназначенных для работы на плантации.

[3] Верти — излюбленный алкогольный напиток жителей Махеты, получаемый из семян Сурского кедра.

[4] Шансып — Деревянное строение, отведённое клонам для сна и приёма пищи. Обычно они представляют собой большое крытое помещение без разделения на отдельные комнаты.

[5] Предвосстанческая эпоха — период истории клонизаторов с 1457 по 1627, когда клоны обладали большим самосознанием. Клорабы имели имена и собственные мысли, что привело к революции, которую успешно подавили войска клонизаторов.

Граф Усселама. История Назурукта

Пасмурным днём лета 1725 года большинство жителей города Усселам собрались у западной стены школы, чтобы почтить память её основателя — графа Урима Миценгейта. Почти все из собравшихся вели себя пристойно, делились воспоминаниями, связанными с умершим, обсуждали свои годы обучения под его покровительством или просто слушали других. Конечно, были и неприятные эпизоды, ведь покойник не мог угодить всем. Например, эльф Муут пошёл в такой разнос, что грозился раскопать могилу и всадить графу кол в сердце для полной уверенности в его смерти. К счастью, его быстро прогнали с торжества два школьных учителя.

Каждый, кто хотел держать речь, подходил почти к самой стене школы, вставал между могилами графа и безымянного гостя Усселамских земель и, положа руку на надгробный камень, начинал говорить. Последним выступал Техек Доккер, клонизатор среднего достатка. Он долго рассказывал о своём случае из жизни, когда граф открылся для него с другой стороны, а когда закончил, внимательно посмотрел на молодого темноволосого мужчину, стоявшего неподалёку и смотрящего куда-то в пустоту. Это был Назурукт, местный доктор и главный ученик покойного графа. Все ждали, когда он возьмёт слово и скажет что-то очень важное, что-то что должно быть сказано на прощании с великим человеком. Но он молчал.

Вскоре после речи Техека люди, не дождавшись желаемого, стали расходиться, каждый к своей карете. Все эти движения стали происходить как-то сами собой, никто даже не смог бы ответить, кто решился уйти первым. А между тем первым и был Назурукт. Он, взяв с собой госпожу Мун, школьную воспитательницу, уводил детей обратно внутрь школы. По его разумению уже настало время обеда, а сбивать режим и график школьной жизни из-за смерти директора непозволительная роскошь, как считал лично граф Урим.

«А что бы я мог сказать? — думал Назурукт. — Вспомнить своё обучение магии? Учебных историй сегодня и так было рассказано очень много. Рассказать о том, как сильно я Его почитал? Нет, это было бы лишним повторением того, что и так было сказано, и не раз. Раскрыть им Его последние дни жизни? Нет уж, ни за что. Никогда не стоит разбивать чей-то культ. Я Вас слишком хорошо знал, граф, чтобы обсуждать Вашу личность. Ведь я один приблизился к тому, чтобы понимать Вас. В горе лучше промолчать, чем высказаться во всех чувствах».

Дети смирно сидели в обеденном зале в ожидании, когда Илымаш, слуга старого графа, принесёт еду. Назурукт бессознательно занял директорское место. Он понимал, что вот теперь сказать определённо что-то надо. Надо навести порядок, показать нерушимость системы. Особую необходимость в этом ощущал он сам после обещания, данного Ейску в баре, в момент объявления о смерти графа. Он должен сохранить порядок!

— Я знаю, что многие из вас сейчас растеряны, — громко произнёс Назурукт. — До последнего дня своей жизни граф старался приходить на занятия. Вы родились, зная его или истории о его жизни. Ваши родители, воспитатели и учителя занимались в своё время на его уроках. Смерть таких людей всегда огромная потеря для мира. Но хоть граф Урим и был основателем нашей школы, она держалась не только на нём! Мы, его верные ученики, продолжим его дело и закончим ваше обучение также, как сделал бы это он. Он бы этого хотел.

После окончания его речи Илымаш подал обед, и трапеза началась. У самого Назурукта аппетита не было, но следить за порядком было необходимо.

«Каждое моё слово в этой речи ложь. Закончить обучение также как Вы я никогда не смогу. А Эгий и Валит тем более. Да, мы можем передать им знания для выживания, обучить письму и счёту, даже отобрать склонных к проявлению магии детей, но мы сделаем это иначе. Я же жил в школе, сколько себя помню, и я знаю, что слова госпожи Мун про Вас совершенно верны. Вам всегда удавалось как-то сохранять невозмутимость, объективный взгляд на мир и холодный ум. По крайней мере, до последних недель. Не уверен, что у меня выйдет быть таким беспристрастным».

Когда обед закончился, Назурукт своим холодным голосом объявил, что занятия продолжатся на следующий день, а пока всем выделено свободное время. Затем он подошёл к госпоже Мун и попросил её проследить за безопасностью детей, пообещав, что скоро учителя Эгий и Валит ей помогут. Сам же он направился в южную часть форта, где располагалось лечебное крыло. Несмотря на все нынешние обстоятельства, он в первую очередь всё ещё оставался доктором, а значит ему следовало заняться своими прямыми обязанностями, и только потом приниматься за остальные дела.

«Помнили ли Вы, что это я просил Вас открыть лечебные палаты? Это же была моя идея. Всё началось давно, когда Вы заставляли меня определиться с направлением моей деятельности. Каждый Ваш ученик сталкивался с этим давлением, неудивительно, что все они предпочли покинуть школу и отправиться в странствие. только я решил остаться и заняться разработкой лекарств. Я никогда не болел сам, но ученики и горожане регулярно заражались чем-то, а лечились… Ох, как они только не лечились… Если этими же народными средствами пользовались ророи[1], понимаю, почему они вымерли. Сперва Вы выделили лишь небольшой кабинет, чтобы я работал с зельями, но вскоре один из детей наелся ягод мурвея[2] и мне пришлось быстро искать средство для его спасения. Я до сих пор не уверен, насколько верно я смешал настой сухполи[3] с нариумным порошком, но мальчика удалось спасти. Тогда ко мне потянулись очереди с самыми разными проблемами. Сначала только школьники, а затем и прочие местные. И я знал, что могу им помочь, и потому стал добиваться у вас прав на обустройство южной части форта. Помню, как Вы спросили, точно ли помощь людям моя истинная цель? И я ответил, что никто по другой причине не станет заниматься лекарским ремеслом. После Вы взяли несколько дней на раздумье, а затем разрешили. Не знаю, что именно Вас смущало тогда, ведь от появления доктора никому в наших краях не могло стать хуже, только лучше».

В лечебном крыле в тот день не происходило ничего необычного. Назурукт проверил пару больных, выписал им пить больше чая с добавлением тублепа[4]; помог одному кучеру, которого продуло при ночной перевозке клорабов, и обследовал четырёх детей, жаловавшихся на боли в животе. Для него это было обычным времяпрепровождением, как и изготовление зелья для поддержания жизни старого военного.

Эспер Анзкер был хорошим солдатом в своё время, отбивал атаки западных орков на клонизаторов, сражался с минотаврами на юге, но вышел на пенсию и решил поискать спокойствия в Усселаме. Только ни дом, ни красавица жена, ни друзья в баре Ейска не смогли угомонить его сердце надолго. Когда в краях к югу от города вновь показались краболы, он был первым желающим поохотиться на них. К сожалению, первая же охота Эспера закончилась для него неудачно, яд крабола поразил его кровь. Он должен был умереть в тот же день, но Назурукт нашёл способ, как отсрочить конец. Так уже три года старый военный Эспер лежал на койке в палатах доктора, служа его экспериментам по поиску спасительной формулы от яда крабола. Иногда его навещали родственники, иногда друзья, но обычно с ним сидели только Назурукт да дети, которые внимательно слушали его героические истории.

В день похорон графа навестить старого солдата зашли товарищи по охоте, среди которых был и Техек Доккер. Они подняли столько шуму, что Назурукт несколько раз перепроверял свою формулу для сегодняшнего зелья. Когда же зелье было принято, Назурукт объявил всем, что приёмное время окончено, и пора расходиться.

— Как скажете, Ваше Благородие, — отозвался Техек. — Только позвольте ещё один момент обсудить с Вами с глазу на глаз.

Они вышли в коридор и дождались, когда все отойдут от них на некоторое расстояние, чтобы спокойно поговорить. Назурукт чувствовал, что Техек был взволнован, клонизатора тревожило что-то.

— Ваше Благородие, — начал тревожно Техек, — в городе недавно прошёл слух, что в южном лесу вновь появился крабол, мы с ребятами хотим сейчас отправиться с охотой на него… Так вот я хотел бы знать, может, есть у Вас какой-нибудь совет, как обезопасить себя? Вы всегда были так добры к нам…

— Мой главный совет по безопасности — это сказать о своём решении пойти на смертоносного зверя твоей жене Анке, — с каменным лицом ответил Назурукт. — Другого совета дать я тебе не могу, к сожалению. Яд крабола самый опасный из известных нам. И лекарства от него до сих пор нет.

— То есть работа с зельями для Эспера сейчас особо не продвинулась? — Спросил Техек и получил в ответ лишь скорбный кивок доктора. — Что ж, тогда я прошу Вас не спасать меня, если я получу ранение. Так будет лучше для семьи. Благодарю, Ваше Благородие!

Пока Назурукт прощался с Техеком, к нему подошла госпожа Мун. Она явно спешила, но доктора больше заботили её расширенные зрачки и сладковато-гнетущий аромат, чем её речь.

— Доктор, ты слышишь? — с явно выраженным презрением обращалась к нему госпожа Мун. — Учителя Эгий и Валит ждут тебя в директорском кабинете.

— Конечно, конечно, госпожа Мун, я сейчас к ним поднимусь.

«Надо будет как-то выведать, откуда она всегда достаёт нариум. Собственные кусты могли бы нам очень помочь в лечебных целях. Я бы с удовольствием посадил парочку в графской башне» — думал Назурукт, попутно отвечая на вопрос. «Но это не срочно, в отличие от нового крабола. Если верить графу, то с моего детства их нападения участились. Первое их появление в этих краях я не помню, а вот второе было ярким впечатлением для каждого в городке. Мне было лет двенадцать, когда граф вывез меня и ещё парочку способных учеников на место нападения. Он считал, что с отравленными трупами следует работать исключительно магически предрасположенным людям, хотя, как я потом доказал, горожанам можно просто объяснить порядок работы с умершими, и проблем с вторичным заражением уже не будет. Но в тот день с телами вынуждены были работать мы. Я помню, как при виде отравленного тела — вздутого, гниющего, сочащегося жижей из растворённых органов, с зелёными выпирающими венами — моих спутников тошнило. Не спорю, зрелище было не из приятных, но меня тогда поразила собственная реакция. Я не помню, чтобы до этого сталкивался с мертвецами, тем более такими изуродованными, но на меня это не произвело такого яркого впечатления. Я помню, что ощущал испуг и злость, но никак не радикальное отвращение, словно я с этим уже сталкивался. Так вот если такие смерти станут регулярными — это будет проблема. Следует ускорить разработки живительного зелья».

Кабинет директора располагался на вершине школьной башни, где граф жил и работал. Там, как прежде на доклад к Уриму, собрались учителя, ожидая Назурукта. Доктор поднимался медленно. Погружённый в свои мысли он даже не заметил, как достиг цели и занял кресло старого графа.

— Я вас слушаю, друзья, — произнёс Назурукт, подняв глаза на двух кудесников. — Думаю, всё сегодня прошло хорошо, люди спокойны, дальше сможем работать, как последние несколько недель. Без графа будет сложно, но уверен, мы справимся…

— Назу, — прервал доктора Эгий, старший кудесник в комнате. — Мы помогли графу спокойно упокоиться, и теперь нам пора уходить. Мы вернулись в школу ради него, а теперь нас зовёт дорога дальше.

Назурукт затих. Он не ожидал такого решения от учеников графа, что откликнулись на его зов. Они приехали месяц назад и помогали проводить все занятия, когда Уриму Миценгейту стало совсем плохо.

— Стойте, но как же школа? Это главное детище графа! — пытаясь вернуть себе хладнокровие, начал Назурукт. — Она без учителей никак не справится. А что будет с детьми? Помните же, как рассказывал Муут про своего сына? Неужели вы желаете такой судьбы другим? Если бы граф так думал, мы бы все кончили так. Эта школа его главное детище, нельзя его так оставлять!

— Назу, мы понимаем, для нас всех эта школа, как дом, — сказал Валит, — но учение графа в нас, а не в школе. Каждый из нас, покинув её стены, нашёл себя. И, конечно, мы помогаем нуждающимся в нашем учении детям, но мир не вертится вокруг одного Усселама, другим землям мы тоже нужны.

— И если бы школа была так важна, граф бы не отпускал нас на просторы Махеты, после окончания обучения, — произнёс Эгий. — Так что мы с утра покинем школу, и тебе это советуем. Как только завершишь все дела, естественно.

И учителя ушли, оставив Назурукта одного в вечерней башне. Всё его стройное мышление превратилось в хаос. Школа всегда была его единственным домом. Здесь он рос, учился, работал. Он не разделял себя и это место. Он был единственным учеником Урима, пожелавшим остаться рядом с наставником. И теперь ему говорят, что он плохо понимал своего учителя. А самое страшное, что их слова слишком хорошо совпадали с последней просьбой графа.

Дело было примерно с неделю назад, ночью, во время сильной грозы. Назурукт сидел за бумагами, рассчитывая рецепт зелья для продления жизни, а граф лежал, тяжело кряхтя на рабочем диване.

— Послушай меня, Назурукт, — прервал молчание старый Урим. — Я, как любой кудесник, не успеваю сделать всё, что необходимо перед смертью. Мы вечно гонимся за высокой целью и забываем о том, что нужно подготовиться к своему уходу. Я хочу, чтобы ты переписал мой главный труд. Я его окончил ещё лет пятнадцать назад, но так и не сделал копию. Теперь это твоя задача. Как выполнишь, отошли обе книги в Магград, одну на фамилию Миценгейт, вторую на имя директора школы магии.

— Уверен, учитель, Вы сами ещё справитесь с этим, — ответил старику Назурукт, отложив бумаги и подойдя к дивану.

— Отбрось мечты, парень! В мире нет, не было и не будет средства от старости. Смерть слишком естественна, как и жизнь. Слушай дальше… — хрипя, говорил граф. — О моей смерти ты напишешь в Магград и Шэхирк. Первый из родственников, кто появится, получит форт и изумруд. Об этом можешь не писать, своё наследство они и так знают. И даже не думай утаивать мою смерть! Рано или поздно они всё равно почувствуют моё отсутствие…

Уже в тот момент внутри Назурукта что-то перещёлкнуло. Что-то сильное и спящее словно проснулось и захотело вырваться.

— Простите, граф, но как же больные? Как же дети? Вы никогда не говорили о семье, но раз вы не ладите, то я сомневаюсь, что они разрешат нам остаться. Вы готовы погубить школу, но ради чего?

— Этот форт не имеет никакого значения. Мои ученики уже шагают по Махете…

«В ту ночь Вы заставили меня дать слово, что я исполню наказ. Но как можно бросить всех этих людей, чтобы они откатились лет на сто назад? Один человек не может переломить культуру целого народа. Тем более за столь короткий срок. Я был с Вами до самого конца, почему же Вы решили так поступить? Нельзя давать человеку всё, показывать, какой бывает жизнь, а затем низвергать его обратно во мрак. Это слишком жестоко. Людям нужен граф, на которого они могли бы положиться».

Назурукт открыл ящик стола и достал из него большой изумруд. Камень искрился переливами в последних лучах солнца. С одного из углов доктору даже показалось, что в его глубине он разглядел оранжевую белочку, что плясала среди ярких зелёных граней.

«Вы как никто понимали силу этого камня, учитель. Неужели Вы считали, что для мира будет лучше, если он будет храниться в одном из сундуков большого фамильного дома, где никому не будет никакого дела до него? Просто представьте, сколько всего мог бы сделать человек, имеющий такой безграничный источник магии. Техек сегодня описывал Ваш ритуал на поле. Он верно подметил, что Вы перешёптывались с камнем. Всё остальное: три человека, положение на поле, сердце земель — это лишь атрибуты хорошего фокуса. Всё дело в камне.

Моё первое воспоминание из детства, как я сидел в этом самом кабинете на сундуке, а Вы сказали мне заглянуть внутрь камня. Вы просили сосредоточиться и очень хорошо присмотреться к своему отражению внутри кристалла. Не помню почему, но мне было холодно, а я всё равно сделал это. Каждый юный кудесник в школе проходил через это. И каждый видел в этом отражении что-то своё. Я помню себя из изумруда, это был маленький расплакавшийся мальчик, очень одинокий и с медальоном в форме двух костей. Вы не никогда объясняли, что это значит. Возможно, Вы и сами не были уверены в этом».

Назурукт положил камень на стол, зажёг свечу и занялся разбором бумаг старого графа. Что-то складывал в папку для переписи, а что-то выбрасывал со стола, не задумываясь. Пока он так работал, темень за окном заполонила всё. Даже звёзды не пробивались из-за облаков. Вдруг дверь отворилась.

— Ииыышь шиыы — произнесла грузная фигура.

— Конечно, Илымаш, мы сейчас спустимся, и ты мне покажешь, где этот мальчик, — сказал Назурукт.

Доктор поднялся с кресла, взял с собой камень, нацепил ночной плащ и пошёл по ступеням вслед за слугой.

«За долгие годы жизни по соседству начинаешь понимать, что они пытаются сказать, — подумал Назурукт. — Скорее всего, это лишь очередная магическая уловка, а не знание мычащих звуков, но тоже неплохо. Интересно, будет ли Илымаш скучать по графу? Или он даже не вспомнит, что был такой Урим Миценгейт?»

Спустившись в ночную мглу, Назурукт ощутил всю прохладу ночного воздуха. Он порадовался тому, что захватил с собой плащ, и с полностью успокоившейся душой побрёл рядом с Илымашем. Вскоре они дошли до западной стены, прислонившись к которой сидел мальчик. Доктор сразу узнал его, это был Роуп Депескер из бедной семьи с островов, пожелавшей попытать счастье в клонизаторских землях. Его приняли в школу не очень давно, но все отмечали талант мальчика. Граф даже попросил особенно следить за успехами восьмилетнего ребёнка.

Роуп сидел, прислонившись к стене, стиснув зубы, стараясь сдержать слёзы от боли. Он держал правую ногу на холодных камнях, дожидаясь прихода Илымаша с Назуруктом. Доктор приблизился к мальчику, чтобы осмотреть его.

— Это всё осы, я просто хотел забраться на крышу. Я знаю, что это запрещено, но я хотел посмотреть на птиц. Они в последнее время часто летят мимо нас на север. А эти полосатые… Ай-яй!

Назурукт посмотрел на рассечённую ногу. Такое бывает, когда лезешь на стену бывшего орочьего форта, но в этом не было ничего серьёзного. Доктор положил руку на рану мальчика и закрыл глаза. Постепенно кровь застывала, рана стягивалась, заживая так, как будто её никогда и не было. Работа, на которую организму необходима обычно неделя или две была закончена за минуту. Назурукт открыл глаза и посмотрел на мальчика. Он ожидал испуга, дети клонизаторов всегда боялись, когда впервые сталкивались с магией, но Роуп был совершенно спокоен, словно он видел такое на протяжении всей своей восьмилетней жизни.

— Теперь Вы меня выгоните из школы? — печально спросил мальчик, с тревогой глядя на доктора.

— О, нет, я доктор, а не директор.

— Но господин Раян сказал, что теперь Вы управляете школой, — продолжал тараторить Роуп. — И госпожа Мун говорила, что Вы сейчас определяете правила. А ещё…

— Ну, хватит, хватит, — прервал повесть о бесконечных слухах Назурукт. — Исключать тебя из школы я не собираюсь, но больше никаких ночных прогулок, а то навернёшься снова, и спасать тебя уже будет некому. И никому не рассказывай о нашем разговоре, а то… — Назурукт прищурил глаза, сделав небольшую паузу, позволяя мальчику самому додумать, что с ним может случиться, стоит тому ослушаться. — Ступай, Илымаш проводит тебя.

— Спасибо, Ваше благородие!

Назурукт проводил взглядом мальчика, который бежал, будто и не падал со стены форта, а затем посмотрел наверх. Там, на вершине стены, висел новый небольшой шар. Не было никакого сомнения, что он принадлежал осам. Совсем недавно только Эгий зачищал окрестности школы от этих насекомых, как они вновь появились. И птицы. Мальчик сказал, что они летят на север, хотя в районе Усселама никогда не водились перелётные птицы. И краболы.

«Природа меняется, словно чувствует, что его больше нет. С каждым годом проблем в этих краях становится только больше. И как только граф мог подумать, что без камня люди смогут продолжить жить здесь? Возможно, если бы не мои слова о втором эксперименте в полях семья Доккеров бы обанкротилась. Нет, этим землям нужен хозяин. Внимательный и рассудительный».

Размышляя об этом, Назурукт вышел за ворота школы и пошёл прямиком к могиле старого графа. Он сел рядом с ней и посмотрел на небольшую речку, впадавшую поблизости в большой океан.

— Знаете, граф, я исполню то, что обещал. Я перепишу все Ваши записи и отправлю. А о смерти я уже сообщил по адресам, что вы мне оставили. Но школу я им отдать не могу. Я уже дал слово Ейску, что присмотрю здесь за всем. Это обещание я исполню. Уверяю Вас, я не собираюсь вступать в бой с Вашими наследниками, я постараюсь уладить всё мирно, но не могу отвечать за них. Простите, что не оправдывал всех Ваших ожиданий, но Вы должны были понимать, что у каждого свой путь. И я пойду своим. Графское спасибо Вашему Благородию за всю мою жизнь.

Сказав это, Назурукт положил на надгробный камень жало осы, что он достал из ноги мальчика, и ушёл. В эту ночь его ждали многие графские дела.

[1] Ророи – племя антропоморфных земноводных, обитавших на юге Махеты вплоть до 13 века. Их рост составлял около метра, а к отличительным чертам свидетели относили серо-зелёную кожу. Их полное исчезновение связывают с началом клонизаторской деятельности, лишившей ророев привычной среды обитания.

[2] Мурвей – ядовитый кустарник, распространённый по всей территории Яузы. Ягоды и кора разных его подвидов способны привести к головокружению, тошноте и летальному исходу.

[3] Сухполь – крупное травянистое растение, распространённое в полевой местности. Обладает целебными свойствами и специфическим горьким вкусом. Выделяется голубым пушком и белыми крестовидными цветами.

[4] Тублеп – ползучее многолетнее растение. Обладает действующим лечебным эффектом при простудных заболеваниях.