Последняя высота

Глава 1

...Тот год выдался таким холодным, скупым на события и ветра, что в середине зимы небо словно обратилось замёрзшим озером, сомкнулось сизым льдом над долиной. Облака клубились позёмкой на мёртвой воде. Обманчиво лёгкие, они крали воздух и свет, и, напитавшись им, медленно оседали, окружая плато. Только пик Последней высоты пробивал их мутный покров, не давал задохнуться — Живущим, рекам, лесам и травам. По его черноте струилось живое солнце, снег таял, коснувшись горячего камня.

В тот год, запрокинув голову к небу, Йона поймала взглядом прозрачный луч и поклялась рискнуть, покинуть дом, узнать, что лежит за горизонтом. Она хотела запомнить день обещания — но дни до появления чужаков тянулись, размазывались столь схоже, что никто бы не сосчитал и не отличил.

Но другой день — его было не забыть.

Не тот день, когда пришли чужаки.

Не тот, когда Йона исполнила данное себе обещание.

Другой.

День, когда Лайра заговорил про кровь.

Поля в то утро поседели от облачной крошки. Йона искала ягоды и новые тропы, которые привели бы в долину путников, вести и воздух живого мира — но слишком давно, наверное, никто не приближался к горам, и жилы новых троп не проступали в земле, а старые узились, как высыхающие ручьи — голодные травы и колючий терновник захлёстывали их. На одной Йона остановилась, чувствуя смутный зов — последовать, отвернуться?..

Только шаг, вперёд или обратно, всё решил бы — но Лайра окрикнул Йону, и всё смешалось.

— Все собираемся возле огня, — бросил он хмуро, подкидывая привязанный к рукаву амулет. Взлетая, вспыхивал, высвечивал лицо Лайры. Губы сжаты печально и сухо, волосы, выгоревшие до серебра, полоскал по ветру зимний бриз. Запах воды стал на миг нестерпимым, печальным. Сердца словно коснулся вздох далёкого моря. Но море так далеко…

…или нет?

Лайра отвернулся, не дожидаясь ответа, ушёл сквозь волны пепельных трав, а Йона всё медлила, всё искала в застывшем воздухе ускользнувшую крапинку соли.

Солью пахнет кровь. Солью и сталью. И сталь, и море — серебристы, светлы, холодны под лучащимся небом, а кровь горит, разливается – так в сухом воздухе разливается пламя.

— Мы должны оживить тропы, — Лайра чеканил шаги вокруг высокого огня, — туман уйдёт, откроет пути, тропы приведут ищущих. Плато оживёт — для нового круга.

— Нам нечего дать им, — возразила Эдельва, — для нового круга сейчас не время. Зима слишком тяжёлая. Год слишком тяжёлый.

— Год слишком тяжёлый, — Лайра остановился, кивнул, прищурившись, — и, если новый круг не начнётся, плато исчезнет.

Йона слушала их, обхватив колени руками, печальная от того, что запах моря перемешался с запахом скорого прощания, скорой смерти, жертвы. Йона жила слишком недолго, чтобы радоваться этим прощаниям и новым дорогам, которые те дарили — недоступным, запретным дорогам, дорогам для ищущих, но не для живущих.

Она сама не заметила, как мысли её воплотились, зазвучали:

— Давайте сами отправимся в путь! Мы тоже можем искать. Тень последней высоты поведёт нас...

Слова льнули друг к другу напевно. Зачарованная, Йона слушала саму себя, искала пальцами струны. Но Лайра пресёк её голос отрывистым жестом, а верный ему огонь — сжёг. Йона говорила тихо, так что от слов не осталось и пепла.

Вместо сгоревшего голоса Йоны зазвучал голос звонкий и острый. Запели жемчужные бубенцы в чёрных косах, замелькали рукава яркие и широкие, как крылья чужедальней птицы. Лайя-Ину взметнулась с места, почти полетела, готовая схлестнуться с укрывшим долину губительным пологом. Лайя-Ину мечтала увидеть новых путников сильнее всех, она была ещё младше Йоны и никогда прежде их не встречала. Она расспрашивала Йону, ведь та видела их в детстве, но Йона помнила слишком смутно.

Помнила усталых, немногословных скитальцев, вздрагивавших от каждого жеста. Одежда их выцвела, истёрлась в пути, а вопросы невозможно было понять. Эти скудные истории Лайя-Ину отбрасывала, как пустые ракушки, убегала просить о новом рассказе Эдельву — и рассказы Эдельвы с каждым годом становились всё удивительней. Тем удивительней, чем ближе опускался туман, чем холодней становились дни.

Истории о людях, что приходят к живущим за помощью и советом, а любую бусину чтут как священный дар, о людях, своими шагами заставлявших поля цвести, а реки — бежать быстрее. Их любовь и верность разгоняли хмарь, но шло время, и они забывали дорогу на плато — может быть, легенды со временем блёкли, а может, путь становился слишком тяжёл. И тогда нужен был новый рассвет, новые тропы для новых людей.

Ину верила: соединившись с небом, встретит их самой первой.

Со следующим восходом Ину исчезла. Туман пропитался алым — но тропы молчали. Йона сбежала к Последней высоте, и царапала чёрную гладь неприступного пика, пока ногти её не сломались, пока собственная кровь не заструилась по раскалённому камню. Когда Лайра нашёл её, она рыдала, не желая возвращаться:

— Видишь, и моя кровь горит, я готова, убей меня тоже!

Бранное, запретное слово — но наказывать Йону Лайра не стал.

— Раз никто не пришёл, — сказал он задумчиво, — значит, некому нас искать.

Я права, я права, я права, — шептала Йона мысленно, пока Лайра вёл её к поселению сквозь багряные отсветы тумана, сквозь ржавые клочья травы, — скоро мы отправимся в путь!

Вслух говорить не решалась — боялась, что Лайра сожжёт её голос снова, боялась, что снова кто-то умрёт.

*

После прощания с Ину поселение накрыла тишина. Живущие погрузились в молчание, а если говорили, то не узнавали собственных голосов. Всем нужны были силы, чтобы смириться с приходом этого нового круга, душного, алого, начавшегося с напрасной потери. Вместе со всеми Йона грустила, не брала в руки струн, не пела — но общее оцепенение её не коснулось. Чёрная искра последней высоты попала в кровь, кольнула в сердце — и разгоралась ликующей лихорадкой. Йона тосковала по Ину, но сильней была жажда пути.

Лайра сжёг мои слова, но все знают — больше нам ничего не не осталось. Скоро мы покинем эту умирающую землю, уйдём к новому небу. Увидим море.

В том, что на новой земле она встретится с морем, Йона не сомневалась. Йона тосковала по Ину, но была благодарна ей. Она не желала, чтобы новый круг стал повторением тысячи прежних. Может быть, потому и не стала частью общей тишины — её желания были слишком отличны, чтобы оставаться со всеми вместе. Йона мечтала о странствиях и не желала появления чужаков.

Но они пришли.

Пришли в непроглядный час, когда багрянец неба сгустился до черноты. Без провожатых нашли общий дом — резной и высокий купол его, созданный кем-то из прежних живущих, светлым плетением реял над умирающими травами, над потемневшими реками. Йона больше не выбиралась в поля, чтобы проверить тропы — и потому не поверила, услышав незнакомые голоса, не поверила, когда чужаки возникли на пороге.

Одежда путников была осыпана крупными каплями — туман застывал на обуви, рукавах, ржавчиной растекался по металлу и ткани. Их было четверо — Искатель, его бледный друг и ещё несколько путников, пришедших не по чужой воле — но и не по своей. Они ничего не искали, лишь следовали — потому до самого конца их лица остались для Йоны размыты.

— Это что у тебя, карта? — глаза Искателя блестели сталью, насмешливые и какие-то голодные на дне. Ни припылённой усталости прежних странников, ни просительной тоски. Там была жажда, какой Йона не видела прежде — сухая и цепкая.

Искатель спрашивал о линиях и кубиках, оплетавших, осыпавших каменный стол — дома и знаки, светлые прожилки троп. Живущие давно разошлись, а Йона всё всматривалась в маленький мир, повторявший очертания мира большого. Йона искала. Представляла себя птицей, сумевшей взмыть до непредставимой высоты, парила мыслью над плато, старалась разглядеть, выхватить среди знакомых троп ту самую, что уведёт отсюда — потому и задержалась сегодня так долго.

— Карта, — откликнулась она, возвращаясь в тёплую комнату, вновь ощущая собственное тело, древние трещины и прохладу камня под ладонями, колкую немоту в коленях. Голоса своего она не услышала, думала, искатель тоже не услышит — но он услышал. Улыбнулся, прищурился остро:

— В пути она очень бы пригодилась. Не пришлось бы искать этот Храм так долго. Ты поможешь нам, девочка?

Почтительность и насмешка в его голосе перемешались.

Йона нахмурилась, но как ни призывала к себе злость — злости не было. Даже жажда странствий схлынула вдаль.

Эти люди искали её, а она была их живущей. Они шли к ней, а она даже не знала об этом. Тревога, суетность, горе прошедших дней — лишь мука долгого ожидания.

— Да, — ответила Йона, поднимаясь с места гибко и плавно, распрямившейся ветвью, — я помогу. Вы ведь пришли ко мне.

Это был новый круг.

Последний.

*

— Эти ваши дороги — они же меняются? Верно?

Даже не оборачиваясь, Йона видела лицо искателя. Рассеянная улыбка, разлохмаченные ветром вихры и жадный взгляд, непрестанно изучающий всё вокруг: извилистый берег реки, её бурые медленные волны, низкие облака, зыбкую кромку гор, окаймлявшую горизонт — и чёрные волосы Йоны, её тонкие руки, блестящие кольца, плещущий по ветру синий подол в инейном серебре узора. Привычки и чаянья этого человека проступали в каждом жесте так отчётливо, резко, что странно было чего-то опасаться — но Йона тревожилась, словно на грани сна, когда уже чувствуешь — всё обернётся скверно.

Лайра так и сказал — сразу, как увидел путников утром у стола в общем доме.

Йона принесла им настойку на травах и ягоды — искатель поблагодарил, а когда принимал кувшин из рук Йоны, погладил её запястье. Пальцы его были очень горячие, а ладонь оплетена тонкими полосами тёмной ткани.

— Это перчатки — чтобы ты не поранилась, — улыбнулся искатель, перехватив её пристальный взгляд. Его бледный друг фыркнул и отвернулся. Йона разозлилась, ушла к окну и перебирала струны, пока не наступило утро. Эти странники искали её, и она не могла их прогнать, но вели себя непочтительно, не раскрывали своих душ, переговаривались вполголоса и так напряжённо, что воздух звенел. Как поступить, Йона не понимала. Знала, понять это должен Лайра, и злилась на себя за такие мысли.

Когда небо чуть-чуть посветлело, Лайра вошёл, как всегда, из живущих — первым. Он не отозвался на приветствие Искателя ни кивком, ни взглядом. Отвёл Йону в сторону и сказал:

— Это скверные люди, попали сюда случайно, им здесь не место.

Йона почти кивнула, охваченная благодарностью — Лайра всё видит сразу, всё понимает, всегда. Но остановилась, яростно стиснув его сухие острые пальцы. Разве не говорила — нужно уйти, не дожидаясь нового круга? Разве не молила об этом ещё до того, как глупой Ину позволили обагрить небо собственной кровью? Но Лайра сжёг её слова, а вместо дороги погрузил Йону в этот бессмысленный мир молчания, мир без цели, без звуков, без настоящего солнца. И теперь, когда кто-то нашёл её, пришёл к ней, он хочет и этих людей отобрать?

— Они мои. Прогнать не позволю.

От собственных испепеляющих слов она задрожала, ожидая удара, гнева — но Лайра не разозлился. Напротив — его взгляд смягчился, узкий зрачок растворился в текучем серебре силы.

— Хорошо. Но позволь мне помочь.

Они вместе вернулись к путникам — их перебивчивый разговор сразу стих, словно разгладившиеся в предгрозовой тишине волны. Тот, что был бледен и молчалив, и чьего направления Йона не понимала, окинул Лайру холодным медленным взглядом — злые, опасные глаза, заледеневшая чёрная пропасть. Йона поёжилась. Если б он первым вошёл в общий дом, как бы она поступила? Попыталась бы драться, спряталась, или бежала бы прочь? То были странные мысли, чужие. Немного опомнившись, Йона поняла: бледный путник смотрит на неё и думает о том же, а она слышит эхо.

Лайра его словно бы не заметил. Он знал, кто переступил порог первым.

Искатель коротко улыбнулся, вскинул каменную чашу с настойкой:

— Замечательная вещь! Не хотите присоединиться?

Словно в собственном доме.

Лайра закрыл глаза, Йона услышала вдох, шёпот ярости у него в груди. Если Лайра убьёт их, если убьёт в общем доме, остаться мы точно не сможем, — поняла сквозь горячий, болезненный клёкот сердца, сквозь надежду и страх.

Защитить их? Молчать? Ударить самой? Но она не успела решиться.

— Я знаю, — Лайра заговорил медленно и тягуче. Глаза его потемнели от гнева, зрачки расширились, полные грозовых искр, а воздух вокруг стал гранитным, тяжёлым, — вы не искали нас. Не живая тропа привела вас к общему дому.

Бледный путник хотел ответить, но искатель остановил его жестом — неприметным, но слышным в подчинённом Лайре воздухе, как стук упавшего камня в пустом колодце.

— Всё верно, — ответил искатель, — но эта девочка согласилась помочь нам.

И сразу поправился:

— Йона.

— Какая вам нужна помощь? — терпеливо спросил Лайра, — Почему вы оказались здесь?

Искатель покачал в руках чашу — запах трав и ушедшего лета расцвёл в давящей тишине. Йона ждала — вот сейчас Искатель заговорит, скажет что-то, за что Лайра его казнит.

Но Искатель поднялся, шагнул ближе и сказал, глядя пронизывающе и серьёзно:

— Так хочет сердце нашего мира.

Услышав эти слова, то, как они прозвучали, Йона поверила — нет для него ничего важней.

Поверил ли Лайра – не поняла, а тот не признался. Но позволил Искателю осмотреть поселение с Йоной, говорить с живущими, задавать вопросы — при условии, что его спутники останутся в общем доме. Они согласились неожиданно легко — и теперь Йона вела Искателя вдоль реки, а его взгляд обжигал ей спину, жалил плечи и локти.

О чём он спрашивал?.. Меняются ли дороги?..

Йона коротко обернулась, уверилась, что правильно всё представляла — прищур, улыбку, жадные глаза — и решила не отвечать.

Разочарованный молчанием, Искатель тоже затих, поскучнел. Путь сразу потёк монотонно, облака ползли медленней и тяжелей. Но свет настоящего неба брезжил здесь и там, в загустевший туман лился золотой ветер, тихий, горящий свет осыпал поля — высота стала почти прекрасной. Странной — но притягательной. Плато изменилось. Признав это, Йона почувствовала мимолётный запах мёда, окончания лета, дрожащей по ветру жары. Об этих ли переменах рассказывала Эдельва? Она говорила — стоит прийти кому-то из ищущих, и зима завершится. Долина зацветёт, или обрушится дождь, или что-то ещё случится — но неподвижный и мёртвый купол над плато рассеется, как дурной сон, предутренний и незваный.

— Когда мы только здесь появились, — не дождавшись ответа, Искатель заговорил сам. Он ускорил шаг, оказался рядом — чтобы вновь обогнать его, пришлось бы бежать. Йона не стала, — показалось — здесь никто жить не может. Ни птиц, ни животных, только трава, эти тучи, горы — по-моему, тоже меняются, я отметил несколько видов. Мы проверили несколько мест, видели несколько дорог — они светятся. Волшебные, верно я говорю? Горят, как жидкий огонь, но к ним не приблизиться. Реки устойчивей, но никуда не ведут, длятся и длятся — горизонт отступает. А теперь — смотри-ка, чей-то дом.

Из беспокойного плеска травяных волн впереди действительно вынырнул силуэт жилища — узкий, воздушный. Рассеянный свет омывал стены, камень приглушённо мерцал, тёмные омуты окон смотрели на Йону, не узнавая. Какая-то дразнящая насмешка в голосе Искателя, и то, как нарастало волнение мира — сковали слова, помешали признаться, что это её дом.

Она и сама сомневалась. Знакомый пальцам узор, окаймлявший изогнутые оконные проёмы, пришёл в движение, заострился, а среди стеблей, льнущих к камню, поникших, уставших от долгой зимы, зазмеились чёрные плети, осыпанные багровыми бутонами. Искатель перехватил её взгляд.

— У нас есть точно такие цветы, — пробормотал он рассеянно, — распускаются поздней весной, ядовитые...Как странно.

*

Прошли дни и ночи, и в обмен на право бродить по плато свободно странники назвали свои имена, рассказали свои истории. Но имена иные, чем у живущих, выскальзывали из памяти Йоны быстрее, чем очертания волн из-под ладони, а истории были запутанны и скоротечны — совсем не то, что истории Эдельвы, повторяющиеся день ото дня, день ото дня расцветающие. Это печалило и злило — Йона знала, что должна быть внимательна к ищущим, что их слова должны оставлять следы в сердце. "Не нужно запоминать каждое слово, — объяснил Лайра, — запоминай знаки".

И как только он об этом сказал, Йона стала их замечать — знаков было действительно много.

Те, кто сопровождал искателя, часто хмурились, не оставляли за собой длинных троп — их следы темнели на теле долины выжженной травой, и глубь земли клокотала, стоило коснуться такого следа.

— Для чего они пришли? — спрашивала Йона, — Они ведь ничего не ищут.

А искатель отвечал, пожимая плечами:

— Охраняют нас. На самом деле, знаешь, ты не права, Йона. Я думаю, они ищут — ищут битвы, повода чтобы всё утопить в огне. Старший их Семьи любит разрушать всё до основания, бросать в пламя, в каком плавятся даже камни — чтобы затем появилось что-то невероятное, новое, что-то, о чём прежде никто не мог и помыслить. Но у вас здесь...слишком спокойно для них. Нет, нет, подожди, не так. Они здесь — как огонь под водой.

Сначала Йона пыталась спрашивать — кто такой "Старший"? Что такое "Семья"? Но ответы искателя становились ещё перебивчивей и пространнее — очень быстро она поняла, что говорит он не для неё, а для себя, ему нравится собственный голос, а её понимание безразлично. Тогда она перестала спрашивать, и стала ещё внимательней к знакам. Прошли дни и прошли ночи, и за плечами этих жаждущих битвы Йона стала замечать длинные тени.

— Это крылья? — спросила она того из них, что показался ей разговорчивей и добрее. Он отрывисто кивнул и буркнул в ответ:

— Воздух тяжёлый. Тесно. Не превратиться. А тень есть, тянет спину. Пора отсюда. — и пошёл прочь. Йона знала, что после его возвращения в долине появится новая подпалина, но не знала, как может помочь.

Друг искателя тоже желал уйти — но никогда не говорил об этом при Йоне. Впрочем, слова ему были и не нужны. Воздух над его бледной кожей холодел, отчего сам он, и глаза, волосы, чёрные когти и узоры на ключицах и шее — всё проступало отчётливей. Узоры особенно занимали Йону. Витые, причудливые, подвижные – и живые, как тропы.

— Он не человек, а демон, — вполголоса объяснял искатель, когда, перехватив пристальный взгляд Йоны, его друг поднимался и уходил, — это линии его силы. Как ваши изменчивые дороги — текут через множество миров.

Для чего демон сопровождает искателя, тоже можно было понять без слов — он ни в чём не нуждался, просто дорога была его кровью. И как кровь не может по-настоящему пролиться до прощания, так и его появление не оставляло следов в долине — но тонкий звон пронизывал воздух, стоило демону приблизиться.

Только искатель был настоящим искателем — но не таким, о каких говорила Эдельва. Одержимый своими поисками, он ничего не просил, и вопросы, которые задавал, все были о живущих. Искатели из старых историй просили направить, просили совета — путь взамен тех путей и следов, что они оставляли на плато. Искатель в советах не нуждался. С рассветом он уходил, снова и снова пытался составить карту — Лайра стёр ту, что была в доме собраний, решил: оставлять её чужакам небезопасно.

И потому искатель размечал линию гор, следил, как меняются волны трав — всё выше, всё ярче они становились. Он пытался отметить и расположение домов живущих — глупое занятие, ведь каждое утро дома смещались. Когда Йона сказала об этом искателю, он улыбнулся:

— Да, но и в этом есть последовательность, есть схема, — и долго листал перед Йоной исчирканные углём страницы. Его последовательность походила на птичьи следы — но об этом Йона говорить не стала. Лайра говорил - ей нужно понять искателя, и она пыталась понять. Вспоминала не только знаки, но и рассказы, спрашивала о прошлом. Но в понимании он не нуждался тоже.

Однажды, когда перед закатом он вернулся из очередной погони за картой и заглянул в её дом, стены внезапно показались Йоне слишком близкими, тёмными, тесными. Воздух пах густым, сладким хмелем, покачивались тени витых стеблей — лоза из воспоминаний искателя теперь оплетала дом, и комната стала похожа на клеть, горящую в вечернем свете. Йона вспомнила данное себе обещание — остро, до боли, словно упала сердцем на каменный шип. Искатель перебирал свои заметки и говорил о чём-то, а Йона думала: обещание неисполнимо, пока она не поможет ему. Этот человек – душа нового круга, и круг должен завершиться.

Она вдруг решилась:

— Ты говорил про Старших. Я — Старшая для тебя. Понимаешь?

Он запнулся, взглянул изумлённо. Затем в серых глазах мелькнула стальная искра, и он усмехнулся как-то совсем на себя непохоже:

— Ну что ты, Йона. Всё совсем наоборот.

И потянулся к ней, но Йона отпрянула, ударила его по руке — пальцы чиркнули по жёсткой ткани, Йона почувствовала: кожа под этой тканью раскалённая, будто движется. Теснота стен стала невыносимой, и Йона вырвалась из дома, надеясь, что тот вместе с Искателем истлеет у неё за спиной.

Боясь, что так и в самом деле случится.

Она бежала — но под ногами змеились оставленные им тропы, и впереди было лишь небо и взлохмаченный край горизонта. Йона остановилась, вслушиваясь в биение сердца, а когда рассеялись цветные пятна перед глазами — отпечатки душной комнаты, или ярости, или обиды — поняла: небо светлее, чище. Только за краем гор, за далёким обрывом знакомого мира вспыхивали, разливались зарницы, глухо и отдалённо прокатывался гром — вокруг плато бродила гроза. Йона обрадовалась. Гроза — значит весна.

*

И правда — весна приближалась.

Воздух становился гуще и слаще, выше поднимались зарницы. Дома других живущих отступали от общего дома всё дальше, а сами они появлялись всё реже. Однажды Йона встретила среди холмов Эдельву и не узнала её — так прозрачны стали её волосы, так посветлела кожа. Словно сотканная из тумана, Эдельва стояла в ярких волнах, в душистом облаке запахов, солнечной пыли — потерянная, забывшая себя. На миг Йона почувствовала мстительное ликование — своими историями ты свела с ума Ину, но в них не было правды, всё по-другому — но устыдилась злой желчности этих мыслей. Взяла Эдельву за руку и отвела к её дому — светлому, с окнами синими, как пойманная зеркалом высь. Сейчас в этих окнах реяли тёмные шпили — прозрачные и далёкие, но вонзавшиеся в небо, как Последняя высота.

Йона сама не заметила, как вслед за Искателем стала звать общий дом храмом.

— Да, всё верно, — улыбался Лайра, мягко и чуть устало, — это твой храм.

Йона боялась, что Лайра изменится вслед за остальными — но он оставался прежним. Порой вопросы и рассказы Искателя наводили на него странную то ли задумчивость, то ли тоску — Йона надеялась, что он думает о её словах, сожжённых зимой, теперь утерянных, но так и не решилась заговорить об этом. Знала, что нужно спросить об этой дороге, невыбранной — ведь если верить рассказам Искателя, мир вокруг плато затянут тем же плотным туманом, что так долго висел над долиной, а значит, этот круг может оказаться последним. Знала, что нужно поговорить о будущем — но откладывала на вдох, на шаг всё удлинявшейся тени, на оборот солнца. Нарушить данное себе обещание проще всего и всего больней. Шли дни и ночи, Йона молчала — а потом стало поздно.

*

В день, когда демон предал Искателя, Йона встретила в зарослях зверя.

Ягоды и травы, знакомые и новые, перемешались в её корзине. От запаха, бродящего в тёплом воздухе, кружилась голова — и когда высокие травы впереди качнулись, а среди стеблей мелькнула тёмная шкура, блеснули настороженные глаза, Йона решила, что грезит наяву. Порой до плато добирались птицы, порой в речных водах можно было различить блеск чешуи, а над полевыми цветами — мелькание маленьких крыл, прозрачных или ярких. Ветер ли приносил их, или чьи-то видения — все эти существа не оставались на плато дольше сезона. Ину рассказывала о змеях, говорила, что змеи — живые дороги, скользят между мирами и так проникают на плато, но Йона считала, что это выдумки.

Удержаться здесь могли лишь живущие и те, кто искал их помощи — те, кто мог осознавать себя и свою цель достаточно ясно и долго.

Но завеса трав отхлынула в стороны, и зверь шагнул к Йоне — почти равный ей ростом, чёрный, тяжёлые лапы приминают могар и осоку, утробный рык перекатывается в горле, как гром. Но смотрел он так внимательно и разумно, что Йона шагнула ближе, зачарованная переливами чёрной шерсти, забывшая о плотоядности животных, всегда внушавшей ей отвращение, когда она слушала о ней в историях Эдельвы. Зверь обнюхал протянутую руку — его бархатистый нос был шире ладони Йоны — и склонил голову, припадая к земле. Это было так дивно и странно, что у Йоны перехватило дыхание.

Всю жизнь она слушала о чудесах — о подвигах, на которые могла бы вдохновить, о городах, которые могут вырасти на плато или у его подножья, о волшебных исцелениях и губительных заклятьях. Всё это были возможные чудеса, от множества рассказов почти привычные, потёртые, как старые листы. Но это существо, на плато невозможное, узнавшее и признавшее Йону, поразило её сильней, чем воплощение чудес из историй. Наверное, так должно было быть, когда...— успела она подумать, или понять — и тут Искатель её окликнул.

— Вот ты где, Йона, — он подбрасывал яблоко — алое, словно весь туман и кровь ушедшей зимы скопились под кожурой. Яблоки были на плато редки — тяжёлые, и вызревают долго, — уходишь всё дальше. А это кто? Ну ничего себе! Думаю, скоро здесь вырастет одна из наших башен. Это ларт, Йона. Такие живут в нашем замке и в лесу возле него. Если поговоришь с ним ласково, он покатает тебя на спине. Ты молодец, не испугалась. Очень необычно — они смирные возле сердца мира, а вдалеке от него растерзают любого.

Зверь вздыбился, круглые уши подрагивали при каждом возгласе Искателя. Йона положила ладонь зверю на грудь. Гнев, разгоравшийся в его сердце, отдавался в запястье. Йона понимала и разделяла этот гнев. Для этого человека чудес не существовало — что могла Йона сделать для него?

— Ты как-то притихла, — заметил Искатель, приблизившись. Яблоко в его ладони мерцало, тревожило, — Сердишься на меня?.. Не сердись, я пришёл сказать, что...

Воздух, лопнувший над горизонтом, шквал ветра, обрушившийся на них, разметал и разрушил слова. Зверь метнулся прочь, в заросли. Йону хлестнуло осколками, каменной крошкой, пылью взрыхлённой земли. Она не удержала равновесие — Искатель поймал её за плечи, обжёг ладонями, притянул ближе.Йона забыла его оттолкнуть. Небо над ними раскололось чёрной пропастью, рваной раной — взгляд тонул в непроглядной тьме, травы были недвижны, даже сердце стало немым, холодным.

— Карсу, — тихо сказал Искатель, и Йона запомнила имя демона, и поняла, что он предал их.

*

О предательстве сразу узнали все. Вновь взметнулся высокий огонь, живущие, которых Йона не видела много дней и ночей, собрались вокруг. Их голоса сталкивались, смешивались беспокойным гулом — так шумит вода в горной расщелине, рассыпаясь брызгами эха, так шумит юго-западный ветер, душный и злой. Искатель, побледневший и сдержанный, вышел вперёд, объяснил бесстрастно, с непривычной, рассеянной краткостью, что теперь он не сможет вернуться. Демон привёл его в долину, демон и сердце мира. Словно растеряв все слова, он отступил, сел рядом с Йоной. Лицо отрешённое, а взгляд — опрокинут. Пламя высокого огня отражалось в пустых глазах, как будто Искатель потерялся во сне. Йона хотела позвать его и встряхнуть — но не знала, поможет ли это. Он не сказал вслух, но она поняла — когда рана на небе сомкнулась, исчез и путь, что мог вернуть его домой.

Эдельва, вернувшаяся из своего забытья, сказала:

— Он пришёл к Йоне, пусть решает, что с ним делать теперь.

Голос её звучал сухо, почти мстительно. Помогать она не собиралась. Не нужно было провожать её домой, — с досадой поняла Йона, — стоило пойти в другую сторону. Дойти до края плато, столкнуть её вниз.

Лайра не спешил говорить — но Йона знала, о чём он думает, о чём думают все. Дороги Искателя, которому некуда возвращаться, скоро исчезнут. Круг истлеет, не завершившись. И пока это не произошло, есть только один выход — лучший выход и самый простой.

Напоить эти дороги кровью, пока они живут, пока движутся. Йона не стала ждать, пока Лайра скажет об этом вслух. Второй раз слушать про кровь она не желала. Стиснула ладонь Искателя, заставила очнуться, и увела от огня.

Тишина наполнила дом Йоны, как холодная вода — не вдохнуть, каждый жест тянется долго-долго. Йона бродила по комнате, чтобы не заснуть, вспоминала всё, о чём слушала целую жизнь, и во всём теперь сомневалась. Правдивы ли были рассказы об ищущих? Действительно ли сила и ожидание живущих способны исполнять желания тех, кто приходит на плато? Способна ли сама Йона помочь Искателю, или ей была предназначена совершенно иная цель? Она вспоминала взгляд Лайры, тоскливый, но убеждённый, расцвеченный отражением огненных бликов — их пляска придавала его лицу в памяти Йоны отблеск одержимости. Что, если Искатель пришёл на плато только чтобы отдать свою жизнь живущим? Что, если Йона появилась только для этого — чтобы её кровь напитала небо и землю, а когда-нибудь в будущем об этом рассказывали истории?..

Искатель сидел в оконной нише, на каменном выступе, опутанный тенью лозы и крапинами луны. Глаза его совсем опустели. Он перебирал свои заметки и карты, но, кажется, и сам не понимал, что записано и начертано в них — как Йона не понимала теперь своего прошлого. Она вспомнила тот миг, когда он вошёл в их Храм — дерзкий взгляд, на одежде капли тумана и алой соли. Может, всё должно было случиться иначе — тогда ещё, в самом начале. Йона всю жизнь слушала о чудесах — обернуть время обратно не может быть так уж сложно. Пусть только захочет этого, пусть попросит. Желания ищущих — основа силы живущих. Если только это правда.

Без единого звука, нервным, размашистым, злым движением Искатель швырнул от себя листы — они взвихрились медленной снежной бурей, осыпались на тёмный каменный пол. Йону ужаснул этот жест, словно Искатель хотел уничтожить все прожитые здесь дни и ночи, самого себя, увлечённого долиной, и живущих, и плато. Она бросилась подбирать их — листы шелестели, скользили меж пальцев. Йона чувствовала, что Искатель за ней наблюдает — равнодушно, недвижно. Когда его взгляд загорелся, ожил, когда он шевельнулся, приблизился — она не успела заметить. Искатель поймал её за руку, и ладонь его была обнажена.

— Оставь, Йона. Это лишь шелуха, пустое, — сказал он, — ведь у меня есть ты.

Йона хотела возразить яростно — но руки его действительно ранили, не так, как она представляла, не так, как можно представить — изменяли, как линии дорог меняют тело долины, но окончательно и навсегда.

Когда всё стихло, комнату осыпали алые блики. Бутоны чёрной лозы распустились в темноте и теперь сияли сквозь ночь.

В предгрозовом, душном молчании слишком раннего лета, сквозь собственное сбитое дыхание, Йона увидела осязаемый сон. Сон опадал и поднимался, накрывая её с головой. С мучительной ясностью Йона видела, как судьба её расплетается, двоится, словно язык змеи, притаившейся среди путанных стеблей, в горячей пыли. Яд сна подобно змеиному яду проник в сердце — отныне Йона видела невыбранную дорогу. Она выскользнула из дома, бежала босиком среди холмов, и на пороге Храма встретила Лайру. Уткнувшись лбом ему в грудь, заговорила лихорадочно, быстро:

— Я отдам его вам, я сделаю это, иначе случиться беда, я отдам его, и мы уйдём из долины, вместе спустимся к морю, увидим другие небеса.

Раскалённая правда этих слов взрезала сон, но Йона сон удержала, вцепившись в Лайрин рукав — серебряная нить вышивки рассекла линию жизни, так крепко она держала, но Лайра её оттолкнул. Лицо его было разочарованным и холодным, глаза — далёкими, почти лишёнными цвета, как облака, что вот-вот истают. Может, он пришёл сюда из другой судьбы, уже знал, о чём хочет предупредить Йона? Она не успела спросить.

Удар отбросил Йону обратно в тело, в тёмную комнату, в душную ночь и объятья солёные, как море и кровь.

— Ты правда хочешь помочь мне, Йона? Исполнишь моё желание? — тихо спросил Искатель. Взгляд его стал пристальным, цепким — словно время вернулось обратно, как она и желала. Йона помедлила — но лишь мгновенье. Завершение круга — разве не этого все желают? Йона ответила:

— Да, — но на губах осталась горечь предупреждения из сна, а сердце сделалось лёгким, как развеянные ветром облака. Лайра ударил меня, чтобы отдать моей судьбе, чтобы я не сомневалась, — твердила она себе, но горечь не исчезала.

*

— Чтобы исполнить мой замысел, Йона, мы должны прийти к центру вашей волшебной долины. Знаешь, где он?..

Искатель тянул её за руку, и ожог его ранящей силы, казалось, оплавил кожу, болезненным пульсом отдавался в запястье, в локте, в плече, в сердце. Йона не успевала за размашистыми шагами Искателя, сумерки били встречным течением, колючие травы хлестали по ногам, царапали щиколотки.

— Там, где Храм? — спросила она наугад, задыхаясь, — Где общий дом?..

Сон о раздвоившейся судьбе спутал мысли, и больше она не знала, какое название верное. Искатель на миг обернулся, сверкнул улыбкой, ускорил шаг.

— Сначала я тоже так думал. Но когда мы пробыли здесь подольше, заметил, что ваши дома, дороги и реки — всё движется вокруг другой оси. Ну же, ты знаешь, о чём я.

Но ответ уже не был нужен.

Предрассветное небо над ними разрезал тёмный клинок — Последняя высота. Они подходили ближе, горизонт разгорался, светлел — и каждый шаг давался тяжелей, мучительней.

— Передумала? — спросил Искатель напряжённо, когда их укрыла густая тень, а роса засеребрилась в лучах приходящего дня. И, не дожидаясь ответа, притянул Йону ближе, развернул за плечи лицом к долине и зашептал в затылок:

— Помоги мне, Йона, мне и сердцу моего мира, впусти в себя его звук и волю. Я же вижу — эта долина не проживёт долго, вы не помните, кто вы, каждый из вас — только воспоминания и обрывки чужих желаний и снов, только в тебе есть жизнь, лишь у тебя есть собственная мечта. О чём ты мечтала, Йона? Скажи мне, признайся.

Йона слушала его разгорячённый шёпот, и за голосом Искателя ей слышался другой голос, бьющийся огромным сердцем, грохочущий далёким громом — ближе, ближе, прекрасный и ужасающий. Она поняла, что когда-то уже слышала его — смутный зов, зовущий за горизонт.

— Я хотела увидеть море, — ответила она этому голосу, — хотела увидеть другие земли, другие пути, новые.

— Помоги мне, Йона, откройся, — сказал Искатель, — и я отведу тебя туда, где сходятся все пути.

Она молчала.

Вдалеке, у границы приближающегося света, она видела свой дом — брошенную, пустую фигурку на скомканной пёстрой карте. Воздух и травы разбегались от стен волнами — прислушавшись и всмотревшись, Йона различила других живущих, собравшихся возле дома. Она знала — если послушает пристальней, то узнает, о чём говорит Лайра, о чём просят его другие. А если закроет глаза, невыбранная судьба захлестнёт, вернёт в тесные стены, и там...

Йона не желала знать, что там случится.

— Мы должны завершить круг, — сказала она, и живущие, словно услышав, а может, услышав и вправду, двинулись к ней, к Последней высоте, к Искателю. Йона чувствовала на плечах его руки, и жар тёмного камня за его спиной, и чёрную глубину всё удлинявшейся тени, и далёкий, далёкий прибой — нет, уже не такой далёкий.

Живущие приближались, и горизонт, край плато близился тоже — плотнее становился воздух, ближе и ближе линия гор, блеск рек и мерцание росы на травах, преломлявшееся жалящими лучами. Огромной волной поднималась над живущими сила — Йона шептала себе, что эта сила нужна для завершения круга, для общей задачи, но эта ложь звучала задушено, жалко — и она отбросила её прочь, вместе с другой судьбой.

— Я готова, — сказала она, и чужой пульс разодрал её душу, сломал рёбра, распахнул сердце, захлестнув плато сокрушительным сиянием океана. Невероятный, высокий шквал разбился о Последнюю высоту, заглушил силу живущих миллионами душ, страстей, судеб — а когда схлынул, долина сверкала, осыпанная живой самоцветной пылью и опустевшая. В это мгновение между двух вечностей Йона поняла, что случилось, что круг завершён навсегда, самый великий круг.

Когда пульс чужого мира, незнакомого, огромного сердца ударил вновь, Йона услышала голоса живущих. Она тонула в их памяти, серебрящейся, прохладной, прозрачной. Поймала мимолётное пожатие ладони Ину и взгляд Лайры, растворившийся в небе — они исчезали, но обрывки их голосов остались с ней навсегда.

Последнего удара она не запомнила.

Упала тишь. Мёртвый штиль.

Горизонт пошатнулся, и Йона исчезла.