«Последняя песня Анабель».

Глава 1

«Последняя песня Анабель».

Витро. Это название звучало как проклятие на карте Нуамской Империи. Не город даже, а так — ветхий городишко на самом отшибе, последняя кривая улица перед бескрайними, продуваемыми всеми ветрами пустошами. Место, куда цивилизация сдавала в утиль свои отбросы, усталых людей и старые легенды. Чёрт бы побрал дважды тот день, когда эта мысль посетила мою голову. Но нужда — жёсткий капрал, а моя нужда была и вовсе фельдмаршалом нищеты.

Она, эта нужда, сидела у меня за пазухой холодным камнем, свистела в щели моего ветхого плаща и неумолимо тянула к тому проклятому месту. Слухи — а куда же без них? — будоражили умы. Говорили, в Витрo из-за его пограничного статуса можно было найти работу такую, за которую в столице и на плаху отправили бы, но здесь, на краю света, законы Империи читались меж строк и с большими оговорками. Заработок. Хоть какой-нибудь. Это слово стало навязчивым ритмом, под который билось моё сердце.

Вот и пришлось собрать в потрёпанный вещевой мешок всё, что имел: жалкую горсть серебряных монет — сбережения всей недолгой и неудачливой жизни, пару сменных струн для лютни, да нож — на всякий, совсем уж отчаянный случай. Моя лютня, старая подруга, видавшая виды, с потертым грифом и царапинами на деке, молча вопрошала: «И туда тоже?» Пришлось её успокоить: где ещё певцу без рода и племени найти приют, как не в таверне, где собираются те, кому больше некуда идти?

Безопасность в этих краях — понятие иллюзорное. Дороги патрулируют разве что степные волки да банды головорезов. Поэтому я примкнул к каравану. Не к роскошному торговому обозу с имперскими гвардейцами, о нет. Это был жалкий, потрёпанный караван отчаявшихся: пара телег с дешёвым товаром, несколько таких же, как я, искателей приключений с потухшими глазами и оружием наготове, и десяток молчаливых погонщиков, чьи загорелые лица не выражали ровным счётом ничего. Они пахли пылью, потом и опасностью. Мы двинулись в путь навстречу свинцовому небу, и с каждой милей, отделявшей меня от хоть сколь-нибудь привычного мира, холодный камень нужды в груди становился всё тяжелее.

Путь отнял у нас девять долгих, выматывающих душу дней. Девять дней под пронзительным взглядом бескрайнего серого неба, девять ночей у костра, где каждый шорох в темноте заставлял руку непроизвольно тянуться к рукояти ножа. Так что уже на десятое утро, когда караван, наконец, подходил к воротам, в глазах от усталости стояла пелена, но и она не могла скрыть унылую картину.

Пограничная зона. Эти слова висели в воздухе, ощутимые, как запах влажной земли и гнили. Буйные, развесистые деревья центральных провинций Империи давно остались позади, словно природа сама скупела и чахла по мере приближения к этому месту. Теперь ландшафт состоял из колючих кустарников, цепких и живучих, среди которых изредка попадались небольшие, корявые деревца. Они выглядели так, будто сама жизнь в этом гиблом пространстве исказила их, заставила склониться к земле под натиском постоянных ветров и тяжести безрадостного существования. Каждый сук был криком отчаяния, застывшим в древесине.

Ворота Витро представляли собой не внушительную крепостную арку, а два массивных, прогнивших столба из почерневшего дерева, увенчанных покосившимся гербом Империи, с которого давно облупилась краска. Их охраняла пара стражников в потрёпанных кожаных доспехах. Их взгляды были пусты и скучающи, они лениво кивнули начальнику каравана, даже не утруждая себя досмотром. Здесь, видимо, уже нечего было скрывать и нечего бояться потерять.

Как только формальности были соблюдены, я покинул караван, сунув погонщику за труды пару медяков. Мои скудные сбережения таяли на глазах, и нужно было срочно найти место, где можно было бы их пополнить. По словам одного из попутчиков, лучшим (или наименее ужасным) местом для этого была таверна «Последний причал» — одна из самых, если не самая престижная в этом захудалом месте.

Найти её было несложно — она была единственным двухэтажным зданием на главной, и единственной, вымощенной брусчаткой, улице. Вывеска скрипела на ржавых петлях, изображая утлый кораблик, тонущий в бурном море.

Честно? На мой взгляд, я видал и хуже. По крайней мере, стены здесь были сложены из грубого, но прочного камня, а не из глины и навоза. Окна, хоть и замутнённые, были целы. Из-за тяжелой дубовой двери доносился приглушённый гул голосов, звон кружек и — о да! — звуки расстроенной мандолины. Это был хороший знак.

Толкнув дверь, я окунулся в густую, почти осязаемую атмосферу таверны. Воздух был плотным от запахов дешёвого самогона, жареного мяса неизвестного происхождения, влажной шерсти и немытых тел. Всё было покрыто слоем липкой дымки от камина и трубок. Взгляды присутствующих — немногочисленных мрачных завсегдатаев, кучки игроков в кости и пары подвыпивших контрабандистов — на мгновение скользнули по мне, оценивающе, без интереса, и тут же отвели в сторону. Чужой здесь был каждый, поэтому новое лицо не вызывало ни удивления, ни тревоги. Это был нейтралитет отчаяния.

Я пристроил свою лютню поближе к стене и направился к стойке, за которой стоял широкоплечий мужчина с лицом, испещрённым шрамами, и тряпкой в руке, которая, кажется, срослась с его ладонью. Это и был хозяин «последнего причала». Место для выступления нужно было заслужить, или, что более вероятно, — купить кружкой эля.

Плотно поев какого-то жилистого, но сытного рагу и заплатив за это и за кружку мутного эля целое состояние (кошелек заметно осиротел), я собрался с духом и подошел к хозяину, который без устали полировал ту же самую пятну на стойке.

«Насчет выступления», — начал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, а не как жалобный писк. — «Могу скрасить ваш вечер. И заманить лишнюю пару жаждущих в вашу замечательную таверну».

Бородатое лицо, больше похожее на обработанный бульдозером камень, медленно поднялось. Маленькие, глубоко посаженные глаза сузились, изучая меня, мою потертую одежду, потом скользнули к футляру за моей спиной.

«Лютнист?» — его голос был похож на скрежет камня по камню. — «Здесь каждый второй бродяга называет себя бардом. Играют так, что волки воют. Место на помосте стоит денег. Или ты платишь мне, или зрители платят тебе. Решай».

Я вздохнул. Делать нечего. «Меня зовут Лосен», — сказал я без особой надежды.

И произошла магия. Его каменное лицо дрогнуло. Брови поползли вверх, собирая лоб в груды удивленных морщин. Он отложил свою вечную тряпку.

«Лосен? Тот самый? «Одна лютня Империи»? — он даже присвистнул, окидывая меня новым, уже не скучающим, а пристальным взглядом. — Слыхал. Думал, ты при дворах да в столичных салонах пропадаешь. Как тебя занесло в нашу дыру? Ладно, вопросы потом. Иди, играй. Деньги с выпивки за время твоего выступления — твои. Только, смотри, если нарвешься на шумную компанию гномов-рудокопов с их дурацкими песнями — сам разбирайся».

Вопросов больше не оставалось. Слух, слава — странные спутники. Они могут быть проклятием в высшем свете, но здесь, на краю света, они были пропуском, единственной валютой, которую знали все, от герцога до последнего контрабандиста.

Сердце забилось чаще, но уже не от страха, а от предвкушения. Я нашел свой футляр, расстегнул потрепанные замки. Там, на бархате, потертом до дыр, лежала она — Анабель. Моя красавица, моя спасительница, мой голос. Дерево ее деки было испещрено мелкими царапинами — следами былых битв и бесконечных дорог, но лак еще теплился старым золотом, а струны мерцали тусклым серебром.

Я бережно вынул ее, почувствовал знакомый, идеальный вес в руках, упругий гриф под пальцами. Подошел к невысокому помосту в углу — всего пара досок на бочках, но для Витро — почти настоящая сцена.

В таверне нарастающий гул не стих. Парочка голов обернулась с ленивым любопытством. Кто-то хмыкнул. Я устроился поудобнее, настроил одну из струн, которая всегда капризничала при перепаде влажности, и закрыл глаза на секунду.

Это была не та веселая, плясовая музыка, что ждали здесь, чтобы заглушить тоску. Это была та, которой научил меня еще мой отец, сидя вечерами у камина в нашем маленьком домике. Старая, как сами эти холмы, мелодия. Песнь о дорогах, что уходят за горизонт, о потерянной любви, что стучится в окно по ночам, о тихой грузи старого солдата, вспоминающего дом.Я не пел громко. Я позволял Анабель петь за меня. Мои пальцы скользили по грифу, не играя, а словно перебирая четки из давних воспоминаний. Сначала струны робко запели, их голос был тонок и прозрачен, едва заглушая гамм. Но с каждым тактом, с каждым новым переливом, музыка набирала силу, наполняясь теплом и невероятной, щемящей душу грустью.

И произошло чудо. Шум в таверне начал стихать. Сперва замолкли те, кто был ближе. Потом кто-то сердито шикнул на своего соседа. Звон кружек прекратился. Даже пьяный рудокоп в углу затих, уставившись в свою пустую кружку мутными глазами.Струны душевно пели на всю таверну, и их песня была сильнее звона монет и запаха дешевого эля. Она говорила о том, что каждый здесь когда-то знал и что давно похоронил в глубине своей израненной души: о доме.

Когда я закончил, оборвав последнюю ноту так, чтобы ее эхо еще секунду вибрировало в наступившей гробовой тишине, зал взорвался.Это были не вежливые, светский аплодисменты, а громоподобный, искренний рёв. Люди, лица которых еще несколько минут назад были каменными масками отчаяния и усталости, теперь кричали, стучали кружками по столам, свистели и аплодировали мне, не скупясь на эмоции. Какой-то седой ветеран с медальоном на груди смахнул скупую мужскую слезу и крикнул: «Давай еще, парень!». В его глазах я увидел то, ради чего вообще стоит играть — узнавание, катарсис, благодарность.

Вот так я и просидел практически с утра до вечера. Перерывы были короткими, лишь чтобы смочить пересохшее горло и дать отдохнуть пальцам. Но стоило мне сделать паузу подольше, как сразу раздавались нетерпеливые возгласы: «Лосен! Еще!». Я играл всё: и старые баллады, что трогали за душу, и залихватские плясовые, под которые уже к вечеру пустились в пляс даже самые угрюмые посетители, и песни далеких морей, и даже пару собственных, рожденных в долгих дорогах.

Между мной и моей лютней, Анабель, была не просто связь музыканта и инструмента. Нас связывала куча передряг, скитаний и спасений. Она была моим пропуском в теплые дома и единственным другом в холодные ночи. Каждая царапина на ее деке была воспоминанием: вот это — от пьяного гвардейца в столичном кабаке, а эта — когда я прикрыл ею себя от летящих щепок во время потасовки в портовой таверне. Ее голос выручал меня из беды, давал кров и хлеб. И сегодня она вновь не подвела.

Уже глубоким вечером, когда силы были на исходе, а голос срывался на хрип, я объявил последнюю песню. Зал проводил меня стоя, и даже угрюмый хозяин, стоя за стойкой, кивнул мне с редким одобрением.Я еле держался на ногах, когда поднимался по скрипучей лестнице на постоялый двор, что располагался тут же, на втором этаже. Деревянные ступени под ногами плыли, а в ушах все еще стоял гул аплодисментов. В голове не было ни одной связной мысли — только приятная, густая усталость и удовлетворение.

На площадке меня перехватил хозяин. Его массивная фигура перекрывала слабо освещенный коридор.

«Лосен», — буркнул он своим скрипучим голосом. — «Неплохо. Народ лился рекой. Деньги твои».

Он ткнул толстым пальцем в сторону двери в конце коридора. «Вот тот номер. Бери. На ночь твой».

А затем он протянул руку. В его ладони лежал небольшой, но туго набитый кожаный мешочек. Я взял его. Он приятно и весомо позвякивал, полный монет. Это был не просто гонорар. Это было признание. Это была возможность прожить здесь еще несколько дней, это была надежда.

«Завтра, если будет настроение, — хозяин буркнул, уже отворачиваясь, — приходи. Место за тобой». И он тяжело засеменил вниз, оставив меня одного с звонкой тяжестью в руке и тихой радостью в измученной дорогой душе.

Утром, разбуженный не криками торговцев, а настойчивым мычанием какой-то заблудившейся козы под окном, я все же решил походить по городку. Первое впечатление от Витро не обмануло.

Это было скопление, а не поселение. Не больше двух сотен зданий, сбившихся в кучу у подножия холма, словно испуганные овцы. Деревянные, почерневшие от дождей и времени домишки, крытые чахлым торфом или дранкой. Скорее большая, обнесенная частоколом деревня, претендующая на звание города лишь потому, что на ее единственной площади стояла ржавая железная клетка для преступников и коновязь для казней.

Пара тройка магазинов торговала не изобилием, а самым необходимым: грубые инструменты, солонина, просмоленные канаты, крепкий, как удар топора, табак. Небольшой рынок больше напоминал стихийный блошиный толкучек, где торговали трофеями из Пустоши: причудливыми окаменелостями, клыками неведомых тварей, обломками древней керамики с непонятными узорами.

Но именно здесь, в этой убогой оболочке, крутились деньги — немалые и грязные. Воздух был пропитан не только запахом навоза и дыма, но и азартом, жадностью. Это чувствовалось во взглядах людей в прочных, пыльных дорожных плащах, в тяжелых кошелях на их поясах. Витро был последней каплей цивилизации перед бездной. Именно отсюда стартовали в гиблую Пустошь отряды исследователей, авантюристов и охотников за удачей. А люди они, вернувшиеся с добычей, были богатые. Или те, кто их финансировал. Их-то я и надеялся встретить вечером у себя на «сцене».

Вот так, прошатавшись без особой цели до самого обеда и вдохнув полной грудью эту гремучую смесь тоски и возможности, я вернулся к «Последнему причалу».

И тут мои глаза зацепились за деталь, выбивавшуюся из общего убогого пейзажа. Около таверны, в тени кривого навеса, стояла карета. Небольшая, без гербов и яркой позолоты, но… с претензией. Она была старая, древесина потемнела от времени, но ее линии говорили о былой элегантности, металлическая фурнитура была начищена до блеска, а кучер, несмотря на простую одежду, сидел с невозмутимой выправкой, не свойственной местным погонщикам.

Ничего кричаще необычного, но на фоне ухабистых телег и замызганных мулов она выглядела инопланетным кораблем. Больше всего она походила на транспорт захудалого барона из глухой провинции или — что было вероятнее — сильно обедневшего дворянина из высших эшелонов Империи, выброшенного судьбой на эту обочину мира.

Кто-то важный? Или бывший важный? В любом случае, гость, явно выделяющийся из общей толпы завсегдатаев «Последнего причала». Любопытство защекотало меня. Интересно, этот таинственный незнакомец приехал за чем-то в Пустошь? Или он уже вернулся? И, что самое главное, он был в таверне вчера вечером? Слышал ли он меня?

С этими мыслями я толкнул тяжелую дверь, снова погружаясь в знакомую, густую атмосферу таверны, на сей раз с ощущением, что день может преподнести сюрприз.

Я повторил песни вчерашего дня добавив к ним немного нового. В этот раз зал снова взорвался авациями и криками. Да то что я долго не выступал явно повлияло на музыкальные нравы страны.

После выступления я, как обычно, поднялся наверх. Усталость навалилась свинцовой пеленой, тело ныло, а пальцы горели огнем. Хотелось только одного — рухнуть на поскрипывающую кровать и провалиться в бездонный сон. Вот я так и сделал, едва сбросив сапоги.

Но ночью меня резко вырвало из объятий забытья. Не крики, не громкая ругань — а странные, приглушенные звуки из соседней со мной комнаты: короткий, оборванный возглас, глухой удар о что-то мягкое, сдавленное клокотание и шарканье ног по половицам. Похоже на борьбу.

Адреналин мгновенно сжег остатки сна. Сердце заколотилось, как барабан перед атакой. Не раздумывая, я нащупал в темноте складной нож под подушкой и, не выпуская его из руки, накинул на спину футляр с лютней. Анабель была не просто инструментом — в умелых руках твердый корпус мог стать грозным оружием.

Я бесшумно вышел в коридор. Из-за двери соседа звуки уже смолкли, и эта тишина была зловещей. Я прислушался на секунду — ни шепота, ни шагов. Осторожно, не скрипнув, нажал на скобу и приоткрыл дверь.

В лунном свете, падающем из окна, четко виднелись три силуэта. Двое стояли над третьим, распластавшимся на полу.

— Хватаем и уносим ноги, — прошипел один из них, низкий и коренастый. — Говорил же, все будет просто, млечная девчонка.

Его подельник, высокий и тощий, прокашлялся, нервно озираясь.

— Всё. Уходим.

Они, не видя меня в темноте коридора, грубо подхватили безвольное тело под мышки и, не церемонясь, выбросили его через открытое окно на улицу, а затем и сами ловко выпрыгнули вслед.

Гордость барда, странное чувство долга перед тем, чью игру только что слушал весь зал, взыграла во мне. Я не мог просто позволить этим подонкам похитить кого-то прямо из-под носа у спящей таверны. Тяжелый корпус лютни на спине, приятно давя на плечи, словно одобрял мои порывы и ободрял мысли.

Не спускаясь по лестнице, где мог стоять часовой, я так же, как и они, аккуратно вылез через то самое окно, ухватившись за водосточный жёлоб, и спрыгнул в темный переулок. Ночь была моим союзником. Прижимаясь к стенам, я помчался за мелькающими вдали тенями. Они несли свой груз к окраине, к зданию, больше похожему на большой заброшенный сарай для караванного скота.

Изнутри доносился приглушенный гогот и грубый смех. «В лоб не вариант», — пронеслось в голове. Семеро, как минимум, против одного с ножом и лютней — самоубийство. Но вот через окно… самое то. Задняя стена сарая была погружена в глубокую тень. Одно из оконных отверстий было затянуто грязной тряпицей вместо стекла. Я аккуратно поддел ножом, просунулся внутрь и замер, укрывшись позади пары старых бочек.

Внутри, в свете пары коптилок, копошилось человек семь. Бандиты. И в центре, на грубом деревянном стуле, с заломленными за спину руками сидела их пленница. И тогда я узнал ее. Еще будучи любимцем при дворах, я на одном из бесчисленных приемов заметил ее — Принцесса, младшая дочь герцога Западных Земель. Ее прозвали «Серебряной принцессой» за необычайно светлые, почти белые волосы. Низкий рост, хрупкое сложение… Да в какую же жуткую историю я влип!

Паника начала подступать, но ее тут же сменила холодная волна решимости. Была у меня одна идея. Как и у любого уважающего себя барда, у меня была дурная привычка тащить в карманах всякую всячину, что плохо лежит и не приколочено. И сейчас я решил не мелочиться.

Выбравшись так же тихо через окно, я отполз подальше от сарая. В кармане нашлось то, что нужно: кресало, кусок трута и промасленная ветошь, которую я всегда носил на случай сырости для розжига костра. Рядом валялась куча сухого хвороста и мусора, нанесенного ветром к стене сарая. Быстро и бесшумно соорудив небольшую пирамидку из щепок, я чиркнул кресалом.

Сначала тлел трут, потом вспыхнула ветошь, и вот уже веселые, предательски яркие язычки пламени начали лизать сухую древесину, расползаясь вдоль стены. Я не стал дожидаться, пока пожар наберет силу. Отбежав на безопасное расстояние, я прижался к углу соседнего дома и, сделав глубокий вдох, изо всех сил крикнул голосом, привыкшим перекрывать гул таверны:

— ПОЖАР! Караул! Горим! Сарай горит!

И затем добавил то, что должно было вызвать максимальную панику внутри:

— Огонь подбирается к масляным бочкам!

Последней фразы хватило. Из сарая тут же раздались нестройные крики, ругань и топот ног, устремившихся к выходу. Моя маленькая, но очень своевременная диверсия сработала.

И вот из пылающего сарая, осыпая искрами, вылетело семь человек. Дым и паника сделали свое дело — они не бежали организованной группой, а метнулись врассыпную, как тараканы. Тот самый, коренастый, что был лидером, нес принцессу, бесцеремонно перекинув ее связанную через плечо, словно мешок с зерном.

Я, прижавшись к тени, выбрал его и побежал следом, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Он нырнул в один из узких, вонючих проходов между глинобитными зданиями и, наконец, остановился, тяжело дыша. Видно, решил, что опасность миновала, и нужно перевести дух. Он грубо сбросил свою ношу на землю, и я услышал ее сдавленный стон.

Вот он, шанс.

Я выскочил из укрытия. Замах был широким, отчаянным. Моя верная Анабель с глухим, кощунственным грохотом, которого я никогда от нее не слышал, ударила его по затылку. Старое дерево лютни жалобно заныло, треснуло, но выдержало. Бандит рухнул навзничь как подкошенный и затих, потеряв сознание.

Я бросился к принцессе. Дрожащими руками развязал веревки, впившиеся в ее запястья, и вытащил изо рта грязный, отвратительный кляп.

— Ваше высочество, вам срочно нужно бежать! — прошептал я, уже слыша нарастающий топот и крики его подельников, которые, очевидно, заметили исчезновение главаря. — Я слышу, они уже близко!

Она, едва переводя дух, откашлялась и, глядя на меня широко раскрытыми, полными слез и ужаса глазами, спросила хрипло:

— Кто ты?

— Бард, — коротко ответил я, уже разворачиваясь, чтобы встретить погоню.

Шансов не было. Никаких. Один против пяти, вооруженных мечами и дубинками, с треснувшей лютней в руках. Но даже так. Я не мог их пропустить. Я не пропущу.

Первых двух, влетевших в проулок, я смог оглушить отчаянными взмахами Анабель. Дерево крошилось, струны лопались с жалобным звоном. Но третий, шедший сзади, ловко увернулся и, замахнувшись массивной дубинкой, нанес удар.

Раздался тот самый, окончательный, мерзкий хруст. Моя лютня — моя жизнь, мой голос, моя спасительница — разлетелась на щепки у меня в руках. Ненависть, холодная и слепая, накрыла меня с головой. С рыком, которого сам от себя не ожидал, я выхватил нож и бросился вперед.

Двое с мечами, один с дубиной. Без шансов. В каком-то безумном порыве мне удалось поднырнуть под удар и, всадить нож по рукоять в шею тому, что с дубиной. Теплая кровь брызнула мне на руку. Но вот удача окончательно отвернулась от меня.Что-то обожгло бок, затем спину, затем плечо. Не больно. Сначала просто пекуще-горячо, будто меня окатили кипятком. А потом я просто рухнул на колени, а затем и навзничь. Тело перестало слушаться, стало чужим, тяжелым и неподвижным. Я чувствовал, как жизнь покидает меня, вытекает вместе с теплой липкой лужей, растекающейся под спиной. Сознание начало мутиться.

Последнее, что я увидел перед тем, как глаза заволокла серая пелена, — это силуэт принцессы, исчезающий в темноте дальнего конца переулка. Она была спасена. Она бежала, даже не оглянувшись.

Вот и отбегался. Никому не нужный бард с разбитой лютней в грязном переулке на краю света. Ни славы, ни золота, ни благодарности. Только холод камня под щекой и далекий, предательски спокойный свет звезд над головой.

Последней моей мыслью было то, что теперь мою Анабель уже не починить. И тишина после этого показалась мне такой бесконечно глубокой и одинокой.