Последний тракторист

Глава 1

Степан Тележин поднялся до света.

Осторожно слез с высокой кровати, в темноте нащупал ногой войлочные тапки, да и покрался на выход из спальни. Жена его, Алёна, всхрапнула тихохонько и поглубже зарылась в тёплое одеяло. Печь вчера топили нехотя, в доме было зябко.

Спустившись по крепкой, с широкими ступенями, лестнице на первый этаж, Степан первым делом нашёл восковую лампу. Сальный каганец перед оловянным ковчежцем в красном углу едва тлел, но от крошечного огонька земляной воск в лампе подхватился сразу, пришлось даже прикручивать фитиль за-ради экономии.

Оставив лампу на столе, Степан принялся собираться. Сбросил рубаху, умылся ледяной водой из рукомойника, утёр тело мокрым полотенцем, привычно вздрагивая и шепча проклятия, почистил зубы порошком, да пригладил мокрые волосы. Оглядел себя в маленьком зеркальце, провёл ладонью по лицу, и бриться не рискнул, не хватало ещё порезаться и выйти сегодня на люди с царапиной на лице.

Наверху скрипнула дверь и по лестнице зашлёпали босые ноги. Степан обернулся и надолго прикипел взглядом к торчащим из-под короткой рубахи голым коленкам супружницы. Вот ведь, пятый год вместе, а всё никак не наглядится.

— Тайком сбегаешь, не обняв напоследок? — улыбнулась Алёна и не удержалась, зевнула в кулачок.

— Какое там, сейчас у Пантелеевых оглашенные проснутся…

За окном громко прокукарекало. Один за другим голосистые кочеты откликались по всему селу.

Алёна заглянула в оконце и сказала озабоченно:

— Темно. А ведь вторые уже петухи-то.

— Ничего, скоро марту конец, а там и просветлеется.

— Ладно, садись за стол, убегалец. С вечера в печь кашу с салом запаривать поставила, дойти уже должна.

Степана упрашивать не пришлось. Вооружившись большой деревянной ложкой, быстро управился с щедрой порцией каши, запил молоком и принялся одеваться.

Алёна тем временем сбегала наверх, вернулась закутанная в тёплый халат и принесла рюкзак.

— Вот, собрала. Две бутылки воды, хлеб да сыр. Ещё баночка мёда федеевского, того, осеннего.

— Спасибо, люба моя. День долгий выйдет, оголодаю. На заре Боровика-младшего подошлю.

— Хорошо, запеку картошку с травами и говядиной.

— Только сама на поле не ходи, ладно? — и Степан погладил округлившийся животик жены; первенца ждали летом.

Алёна молча кивнула.

Степан легонько прижал к себе, крепко поцеловал. Закинул за спину рюкзак, огляделся: не забыл ли чего? Шлёпнул себя по лбу, метнулся в красный угол и достал из ковчежца затрёпанную книжонку, с надписью «Техническое руководство». Половина обложки и первые страницы были оторваны, на уцелевших виднелись слегка смазанные рисунки и прыгающие строчки слов.

Махнув жене рукой, вышел. В сенях снял со стены факел из каменной пакли пропитанной земляным воском.

Во дворе было темно, холодно и сыро. На тёмной чаше небес холодно сияли крупинки звёзд. Казалось, от рассыпанной по небосводу пронзительной соли становилось ещё зябче и мерклее. К востоку небо блёкло и серело, намекая на восход, но до рассвета оставалось изрядно. Вокруг лежали темень и синие тени. Дыхание расходилось едва заметными облачками. И лишь тусклый светлячок уличной лампы над воротами дарил жёлтое, живое.

Во всём селе только Тележины, староста Никанор Ермыль, да семья старшей ткачихи Марфы-Изрядницы и ещё пятеро хозяев позволяли себе уличную лампу. На почти сотню-то дворов! Пусть и слыло Крутоярье зажиточным, но до городского богачества далеко.

Степан брякнул замком, растворил ворота и вышел. Прикрыл за собой воротину, поджёг от светилька факел и двинулся по Главной улице Крутоярья наверх, к насыпи Ржавой дороги. Громко стучал стальными набойками на каблуках по устилавшим дорогу доскам и плахам. Прислушивался.

Село — оживало. Где-то тявка брехнула, там — послышался гомон, а ещё дальше с треском и руганью распахивали ворота, впотьмах прищемив засовом палец. В иных домах и лампы запалили.

Оставив позади околицу, Степан пошёл осторожнее. Плашки еловые закончились, под сапогами хрустел щебень. Впереди, наособицу от домов, на полпути до насыпи Ржавой дороги, темнел силуэт здоровенного сарая.

Степан вынул из кармана большой железный ключ, отомкнул и снял массивный замок, тяжью чуть не в полупудовую гирю, которую используют при расчётах и обвесах заезжие купцы. Со скрипом распахнул дверь, на ощупь прошёлся по помещению, возжигая установленные вдоль стен яркие восковые лампы с большими жестяными отражателями. Вернулся к входу, и лишь тогда позволил себе обернуться к центру сарая.

Туда, где стоял Трактор.

Тот высился пред Степаном, воздвигая крышу кабины под самый потолок сарая. В сравнении с ним даже кузнец Пётр Вакулка из Верхнего Кубердея, известный на всё Залесье силач и та ещё орясина, способный выйти на медведя с одним ножом, и то казался бы недорослем.

Когда-то, будучи учеником-несмышлёнышем, Степан мысленно называл Трактор Вепрем. В том возрасте казалось, что нет никого сильнее яростного лесного чудища. Но позже, обучившись тракторной грамоте и став трактористом, устыдился нелепого сравнения, и звал лишь Зверем.

Вепрей много, Зверь — один.

Раму Зверя срубили из толстых буковых брёвен квадратного сечения. Капот обшили дощечками из сахарного клёна. В окна вставили самые большие листы слюды, какие только нашлись на летнем торжище в Старославле.

Громадные круги колёс по особому заказу выточили из ствола трехсотлетнего дуба, а потом десять лет вымачивали в семи солях и трёх кислотах. Теперь их цвет лишь на тон уступал колёсам на древних картинах, а дуб стал едва не железной твёрдости.

Рессоры сладили из ясеневых пластин, проложенных полосами толстой свиной кожи, и обмотанных для крепкости кожаными же верёвками.

А ещё, если поднять капот, в глубине мощного тулова Зверя открывался вид на настоящие древние механизмы. Литые чушки Свинцовых аккумуляторов. Округлая пузатость Коробки передач. Тяжёлый ствол Вала отбора мощности. Тонкая замудрённость Шестерённого насоса. Гулкая объёмность Масляного бака.

И — Дизель Трёхсот Лошадиных Сил!

Степан шагнул ближе к Зверю, задрал голову, рассматривая кабину, и непроизвольно втянул воздух, задохнувшись от восторга. Вот уже сколько лет ухаживает за Зверем, а рвущаяся на волю мощь Трактора потрясала как в первый раз.

Не зря по всему Залесью ходят слухи о Звере, а люди, бывало, даже в горячую пору посевной или уборки приезжали: посмотреть, изумиться. И — пользу оценить.

…Позади скрипнула дверь. Степан резко обернулся.

На пороге стоял Лёня Боровик, двенадцатилетний озорун, помощник Степана; за ним виднелась неясная тень.

— Входи, — сказал Степан. — Кто с тобой?

— Здравствуйте, Степан Михалыч! Это Тюлька… то есть, Юлька Назон.

— Что ей?

— Очень просилась. Издалеца посмотреть как мы тут…

— Только посмотреть?

— Да-да, дядь Степан… — высунулась из-за Лёньки белобрысая девчонка и ойкнула, увидев нахмурившегося тракториста.

— Ты объяснил ей технику безопасности?

— Да, Степан Михалыч! Всю неделю читали, вот и вчера ввечеру тоже.

Лёня вытащил из запазухи завёрнутую в чистую тряпицу брошюрку.

— Хорошо, — кивнул Степан девчонке. Указал на табурет: — Возьми и сядь в сторонке.

Сам же достал из рюкзака «Техническое руководство», встал напротив Зверя, пролистал и, искоса поглядывая на младшего Боровика, принялся нараспев читать:

— Инструкции по технике безопасности. Пункт три восемь три. Не разрешайте детям или лицам, не имеющим соответствующей квалификации, управлять трактором. Не допускайте посторонних в зону работы трактора. Всегда пользуйтесь ремнём безопасности…

Лёнька, закрыв глаза, шёпотом повторял. Юлька, наоборот, впилась горящим взглядом в затрёпанную книжонку.

Через четверть часа дошли до раздела «Техническое обслуживание и регулировка». Тут Степан прервался и послал Лёньку за инструментами.

За следующие полчаса протёрли бархатной тряпочкой колёса, подняли и осмотрели крылья. Заполировали пару царапин. Смахнули пыль с отделанного красной туранской парчой сиденья. В конце концов добрались и до механизмов.

Степан вытянул из капота длинную и тонкую щепу, озабоченно нахмурился.

Масло подсохло.

— Подай-ка маслёнку, — сказал Лёньке.

Тот шустро сбегал в дальний угол, притащил бутыль с льняным маслом. Степан мелкой кисточкой вымазал щепу маслом; щедро, от низу и до верху, даже выше выжженной риски. Полюбовался на результат и опустил палочку в особую дырочку внутри капота.

Обстучал деревянной киянкой чушки Свинцовых аккумуляторов, промазал сапожным варом стыки стенок Масляного бака, щедро плеснул растопленного свиного жира в чуть тронутое ржой отверстие в Коробке передач. Ржу старательно соскрёб щепочкой и протёр обнажившийся металл смоченной в масле бархоткой.

Нашлось и ещё чего обиходить.

В конце всего Степан поднялся по дубовой лесенке в кабину и покрутил обшитое беличьими шкурками рулевое колесо.

Зверь был готов. Зверь был здоров.

А за стенами сарая уже слышался шум и разговоры. Коротко рявкнул староста Ермыль, ему ответила звонким сильным голосом Марфа-Изрядница. Рассмеялись бабы, хохотнули и мужики.

Степан привязал к торчащим из морды Зверя кованым крюкам длинные толстые верёвки, аккуратно сложил в бухточки. Осмотрелся, степенно кивнул Лёньке. После чего вдвоём распахнули настежь ворота и вышли к людям.

Снаружи собралось чуть не всё село, почитай шесть сотен человек. Не жадобясь по утрешнему времени палили факелы, перекусывали прихваченной с собой снедью, иные мужики украдкой хлебали из баклажек. Вокруг старосты собралось старшее мужичьё и что-то жарко обсуждало, размахивая руками и притопывая.

Вотдель стояла группа ткачих, треща и хохоча. Верховодила ими Марфа Кучерец, известная как Марфа-Изрядница. Уж её голосище ни с чьим не спутать.

Увидев Степана, гомонящая толпа постепенно умолкла, лишь дети продолжали со смехом шнырять то тут, то там. Но вот и детвора притихла; кого родители поймали, кто сам замер, во все глаза выглядывая Зверя.

Степан сделал пару шагов наружу, держа Трактор за спиной. Коротко поклонился обществу и промолвил:

— Машинно-тракторная станция Крутоярья готова к посевной.

Из толпы вышли Ермыль и Марфа-Изрядница.

— Ну, показывай, — хмыкнул Никанор Ермыль, щурясь на яркий свет.

Степан радушно повёл рукой:

— Пойдёмте, Никанор Никитович. Да и вы, Марфа Ивановна, тоже.

Он двинулся к Зверю. Староста и ткачиха последовали за ним. Обошли кругом, осматривая и приглядываясь.

Староста ходил молча. Щурился. Остановился у колеса, погладил гладкий тёмный дуб мозолистой грабкой и с явным трудом удержался, чтобы не ковырнуть жёлтым прокуренным ногтем. Марфа же, кусая губу, едва слышно шептала.

— Изрядно, изрядно, — с трудом разобрал Степан. — Сколько бы станочков…

Ткачиха спохватилась и умолкла. Степан сделал вид, что не услышал.

За старшиной потянулись и остальные, выстроившись тонкой цепочкой. Родители крепко держали детей за руки, не позволяя озоровать. Степан и Лёнька зорко следили, чтобы никто лишний к Трактору не лез. И Юлька-Тюлька пригодилась, поймала двух мелких стервецов, желавших украдкой заползти под Зверя.

Когда все успокоились и удалось выпроводить людей из сарая, Степан подошёл к старосте.

— Что, Никанор Никитович, от агронома-то чего слышно?

— Мережко с ночи на поле, и пока…

В толпу с топотом влетел запыхавшийся пацан и крикнул:

— Генрих Головиныч зовёт! Грит, готова земля-то!

Ермыль удивлённо хмыкнул и руками развёл. Сказал Степану:

— Как с заказу, дождались.

Обернулся к народу и зычно рявкнул:

— А ну, мужики, собрались и помогли трактористу!

Степан подхватился, быстро организовал по десятку самых крепких парней и мужчин на верёвку, ещё четверо придерживали Зверя за петлю из каната, обвязанного вокруг Вала отбора мощности.

Взобравшись на тракторную лесенку, Степан махнул рукой. Люди напряглись, потянули. Зверь сдвинулся. Медленно выкатился из ворот и, тяжко хрустя щебнем, неспешно двинулся вниз, к селу.

Уклон был невелик, Трактор полз медленно. Детвора с визгом носилась вокруг, перебегая Зверю дорогу, пока родители не поймали и не надавали подзатыльников.

Спереди тащили, позади придерживали, Степан левой рукой накрепко вцепился в лесенку, а правой иногда наваливался на особый рычаг в Тракторе. На Дисковый тормоз.

По крупному щебню Зверя трясло немилосердно, удерживаться было тяжело. Учитель Степана, отошедший от дел и уехавший доживать года к родне Симон Филантьевич, в такие моменты предпочитал восседать на парчовом сиденье и покрикивать на мужиков. Степану такое было не по душе. Вот и висел на лесенке, чувствуя, как наливаются свинцом руки.

На Главной дороге стало легче, по деревянным торцам Зверь катил невпример мягче. Раздухарившиеся мужики с хохотом и свистом проволокли Трактор вдоль села, сопровождаемые заливистым лаем шавок и гулкими брёхами псов. Пересекли Поперечную улицу и с трудом остановились за околицей, на высокой площадке сложенной из пилёных дубовых плах и выдающейся глубоко в поле.

Степан спустился со Зверя, потянулся и мысленно охнул от боли в левой руке. Подложив под колёса еловые стопоры, он, как и все собравшиеся, принялся выглядывать агронома.

Окоём светлел, редкие перья облаков глубоко в небе и даже верхушка дальнего ельника окрасились розовым золотом.

По полю тёк густой туман. В тумане мелькал высоченный тёмный силуэт. Он бродил как огромная цапля, то замирая на месте, то резко пригибаясь, что-то рассматривая и быстро подхватывая из запаханной прошлогодней стерни. Но вот, направился к толпе. Подошёл ближе, прищурился из-под круглых очков на Трактор, увидел Степана и махнул тому рукой.

Расправил узкие плечи, погладил пальцами скудную бородёнку, и пророкотал:

— Итак… Вчера было рано.

— Завтра будет поздно, — вразнобой откликнулись селяне. Дети зашушукались.

Агроном нахмурился, но повторять не стал. Кивнул Степану и тот, под взглядами всего села, спрыгнул с края площадки в поле, огляделся, поднял ком земли и помял в руках.

— Сегодня самое время, — согласился тракторист.

Подойдя к Мережко тихо спросил:

— Глубина-то сколько?

Тот в задумчивости пожевал бледными губами, набрал земли в ладонь и медленно высыпал её, внимательно следя за получающимися комочками.

— Восемь-десять сантиметров.

— Тогда плуг полегче нужен, покажу шестиметровый.

— Пожалуй, — раздумчиво ответил Мережко. — А завтра глянем по влажности.

— А на деле — не рано ли?

— Торопиться тебе надо, Стёпа, — непонятно ответил агроном и отвернулся.

К высокому краю дубовой площадки протолкался староста и крикнул:

— Ну, что? Степан, готов?!

Народ притих. Степан покосился в спину Мережко и вернулся к Зверю, ощущая лёгкий разлад в душе. Провёл ладонью по гладким крыльям, пощелкал по чёрному массиву колеса. Непривычно серьёзный младший Боровик принёс рюкзак, помог расправить лямки на спине.

Степан опёрся о крючья, торчащие из капота Зверя как клыки из морды вепря. Прижался лбом к планкам из сахарного клёна, вздохнул глубоко. Глубже, ещё глубже. Да так сильно, что зазвенело в ушах и мир уплыл в дальнюю далечь.

Постоял, запоминая образ Зверя. Отвернулся. Принял от Лёньки тяжёлый цилиндр уже раскуренного дымаря. Мотнул головой в сторону Трактора и сказал помощнику:

— Теперь на тебе.

Подмигнул Тюльке, жмущейся к матери.

Спрыгнул в поле.

В голове всплыли строчки: «Три двенадцать один. Перед запуском произведите общий осмотр трактора. Убедитесь, что под трактором, на тракторе, или рядом никого нет. Предупредите окружающих…»

И тут же перед мысленным взглядом с разных сторон появились части Трактора: Свинцовые аккумуляторы, колёса морёного дуба, Масляный бак, кованые клыки, Коробка передач… Части Зверя завертелись, вцепились друг в друга, слились намертво.

Выдуманный Зверь ожил, глухо рыкнул.

Сельчане неожиданно для себя шарахнулись в стороны, оставляя Трактор в центре пустого пространства. Некоторые отбежали аж до околицы. А тракторист в поле осторожно, будто удерживая на плечах громадную тяжесть, шагнул раз, другой.

Сказал хрипло:

— Т-р-р-р-р…

Ближняя часть толпы нервно откликнулась:

— Т-р-р!

В общем галдеже различались звонкие голоса детей. Этак: «Т-л-л-л!»

— Т-р-р-р-р-р-к-т-р! — громко повторил Степан и курнул дымарём. Здоровенный серый клуб поплыл в сторону, сливаясь с туманом.

— Т-р-ра! Т-р-ра! — выдохнули селяне.

Тракторист напрягся, пригнулся и медленно побрёл в поле, с натугой волоча за собой тяжёлый шлейф чёрного дыма. Сильно пыхнул дымарём, обжигая ладони даже через кожаный чехол, и пропал в тумане, разбавляя утреннюю волглость воздуха горячей горькой хмарью.

Народ ахнул, загомонил, торопливо потянулся в сторону села.

Остался лишь староста, внимательно вглядывающийся в молочно-серое марево, Марфа-Изрядница, посматривающая искоса на Трактор, и двое детей — Лёнька да Тюлька, устроившиеся с печёной картошкой и солью у задних колёс.

Агроном оглядел оставшихся, приподнял бровь, добыл из кармана плаща платок, подышал на стёкла очков, тщательно их протёр, полюбовался рассветным краем неба. И — ушёл в туман, шагая словно живой землемерный циркуль.

Издалека доносилось:

— Тр-р-ра… Тр-р-ра… Тр-р-ра!

Дети прислушивались, жуя картошку и весело пихаясь локтями.

Поле было недлинное, едва за километр.

Да и то сказать, наверху, у села, сплошь неугодья, с неглубокими оврагами, ямами и валунами. Их даже и считать не стоит, Трактор туда Степан не водил. Селяне так и не сподобились засыпать овраги глиной да чернозёмом, хотя разговоры ходили давно. Про валуны речь тоже шла, камня на строительство домов очень не хватало, а с той стороны Сосновки по полуобрушенному мосту не повозишь, да и далече старая каменоломня.

Ждали осенью по Ржавой дороге караван из Батхан-сарая, в тех краях азотной соли много, можно прикупить занедорого десяток-другой мешков, в Старославле взять серы, а древесного угля и своего найдётся. Смешать в нужной мере, да и поколоть валуны громовыми шашками.

А там, глядишь, взорвать скалу у Сосновки, а обломки пустить на ремонт Каменного моста, что на продолжающей Поперечную улицу дороге стоит.

Так толковали.

Степана эти планы мало трогали. За восемь лет жизни в Крутоярье он уже понял, что разговоров много, планов богато, а в жизни денег не то, что на десять мешков азотной соли, на один бы собрать. Прижимисто общество, даже на неотложные нужды скудно выделяет.

Как на Трактор-то скинулись, уму нерастяжимо. Может и прав был Филантьевич, когда в подпитии бурчал, будто живший здесь до него тракторист собрал Зверя чуть не в одиночку. В трезвом же уме на эту тему молчал. Не лез в местные дела и Степана тому научил.

…Степан брёл по полю, отхлёбывая из бутыли. Воды оставалось на донышке, но за спиной уж шесть проходов, скоро стоит сделать перерыв. Перекусить хлебом и сыром, и намазанным меж ними тонким слоем мёда. Всё, как любил Степан.

Шагнул. Занёс ногу и… осторожно опустил.

Небрежно присыпанная жнивьём, лежала перекрученная и изломанная стальная полоса, с острыми даже на вид рваными краями. Лежала поперёк хода Степана.

Он огляделся, развёл руки на ширину тракторного корпуса, ногой проковырял канавку, отметив центральную ось Трактора. Опустился на колени, ладонью промерял расстояние по земле. И — сел на корточки в растерянности.

Выходило, что железяка обязательно пропорола бы шину Зверю.

Хорошо если одну.

Место не раз хоженое, чистое. За прошедшие годы Степан даже крупные камни не поленился собрать и унести. А уж железо нынче попадается редко. Предки в своё время разбросали его немерено, но в этих краях всё доступное давно найдено, в кузницах да доменках переплавлено, и частью уже рассыпалось ржавьём.

И вот — на знакомом поле.

Лежит, коняга.

Степан прошёлся, шевеля носком сапога жнивьё, осторожно разбивая каблуком крупные комья земли. Ничего более не нашлось, и он вернулся к рваной железной полосе.

«Техническое руководство» на сей счёт было категоричным. Пропоротая шина это демонтаж, бортирование, заклеивание, вулканизация, монтаж. В лучшем случае. В худшем — замена, если разрез большой или пришёлся на бортовое кольцо. И это время: часа два, поди. А то и целый день, если в селе нет ремлетучки.

Степан задумался — как же поступить? Считать, что ремлетучка есть или нет? Обернулся к селу и увидел пылящих по полю детей. Усмехнулся: вот и проблема решена.

Сбросил рюкзак, нагрёб стерни, уселся и достал хлеб с сыром. И мёд не забыл.

— Случилось чего, Степан Михалыч?! — издалека крикнул запыхавшийся Лёнька.

Степан молча ткнул пальцем.

— Ух ты, конский клин! — разразился страшным тракторным ругательством пацан, увидев стальную рванину. — Ой, прости Тюлька!

Недовольно качнув головой, Степан продолжил уплетать любимое лакомство.

— И чего теперь делать? Может это… того? — воровато оглянувшись, сказал Лёнька. — Могу завтра до Кузнецких Хуторов смотаться. Отнесу, скажу, в реке нашёл.

Степан аж подавился. Прокашлялся, сплюнул возмущённо.

— Ты же избранный, гудеть твою! Ученик тракториста!

— Ну…

— Вот и ну. Что полагается по «Техническому руководству»?

— Так это ж, — поник Боровик-младший. — Снять надо колесо, бортировать… Да это на день работы! А у нас посевная!

— Посевная, верно. И что ты сделаешь?

— Дак унесу к коням эту желе… — вскинулся Лёнька. — Ясно, ответ неверный, — упавшим голосом завершил он.

Облизав сладкие пальцы, Степан открыл вторую бутылку, дал напиться детям, и половину выхлебал сам. К середине дня становилось жарковато, самое время послать Лёньку домой за свежей колодезной водой и снедью.

А тут вот такое.

— Ладно, — раздумчиво произнёс Степан. — У нас посевная. Но и от «Технического руководства» отступать нельзя. Иначе, что мы за трактористы? кони каурые, не иначе.

— И как тогда?!

— Трактор у нас хороший, — улыбаясь, поведал Степан. — Десять лет колёса вымачивали в солях и кислотах. Смекаешь?

— А! Точно же! Никакой железке не поддастся!

— Это уж ты загнул, — посуровел Степан. — Разрез будет, непременно. Но мы примем, что прочность и слойность шины выше обычной, и ещё внутри камера уцелела.

Лёнька задумался. Хмурил брови, шевелил губами, загибал пальцы.

— Часа два, всё равно. Разрез-то клеить придётся, да и вулканизация…

— Ты прав, — вздохнул Степан. Сложил остатки хлеба в рюкзак, встал и потянулся. Всё же с раннего утра водить Трактор — не конь чихнул.

Убрал в сторону железку, бросил сверху рюкзак и повернулся к Лёньке.

— А теперь — читаем «Техническое руководство», и делаем как там сказано.

Помощник уныло кивнул.

…Часа за два и управились.

Умаялись, правда, вусмерть. Тюлька успела сбегать к Алёне, принесла свежего печева, воды ледяной колодезной и горшок с картошкой рассыпчатой, да ещё и с жирным нежным мясцом. И теперь все трое уплетали из горшка, передавая ложку друг другу.

— Дядь Степан… — решилась спросить Юлька.

— Чего тебе? — сытость принесла благодушие, и тракторист развалился на земле, едва не засыпая.

— Тетка моя говорит, что…

— Ну?

— Бают люди, что Трактор у нас последний год. Не будет его потом. Вот я и пришла посмотреть поканадесь…

— Это почему? — нехорошо прищурился встрепенувшийся Степан.

Юлька поёжилась. Лёнька сидел с открытым ртом, уронив ложку.

— Говорят, пользы от него никакой, — совсем тихо завершила девочка. — Лошадей, мол, надо ещё прикупить у Бромяна Кулеговича. От них и пахота, и навоз, и вообще…

— Вот оно что, — сказал Степан и задумался. — Вот. Оно. Что.

Железка получила объяснение.

Как и зачастившие в прошлом году к старосте делегации из Старого Дубоборья, где на тамошней Машинно-тракторной станции хранился цельный Комбайн, а вот Трактора — не было!

И Анджейка Байсыров, приказчик Бромяна Кулеговича, что частенько появлялся в доме Марфы-Изрядницы. Степан-то думал, что тот женихается с одной из дочерей Марфы, ан, видать, причина иная.

Дети сидели тихо, как мыши.

— Так, ладно. Бегите-ка к Трактору, сидите рядом. И, Юлька, до вечера с Лёнькой там побудь. Если что — меняйтесь. Один ушёл, другой пришёл.

— Ага…

— Так, а ты, — повернулся к помощнику Степан, — не вздумай надолго уходить. Если чего надо — в ближние кустики.

Парнишка покраснел.

— И меня обязательно дождитесь, сегодня я допоздна.

— Ага! — в один голос сказали дети, переглянулись и усвистали.

Степан встал, посмотрел им вслед и прошептал:

— Ничего, Зверь, ещё поборемся.

Прикинул будущую работу и пошёл. И пошёл. Шёл, топал, пёр, поворачивал, переставлял ноги, брёл, тащился, сворачивал, шагал, шаркал, шкандыбал, жарил землю ногами… Пару раз упал. Лежал, поднимался, шёл. Двигался. Едва ли не полз.

Пил, что приносили. Мочился прямо в борозду.

Всё это время ощущал за спиной Зверя. Тот тоже брёл, тащился, падал.

И — поднимался.

Когда закатилось солнце и ночные тени легли на землю, Степан добрёл до Трактора, держа путь на жёлтое пятно факела. Там Степана встретили Мережко и дети, помогли взобраться на площадку.

Агроном довольно рокотнул:

— Четырнадцать гектар! За десятерых отработал! Завтра жилы не рви, половины хватит.

И тут же:

— Леонид! Проводи мастера!

Рядом скользнула мелкая тень, потянула за собой, но Степан упёрся.

— Я должен… должен…

— Что ещё?! — недовольно фыркнул Мережко.

— Увидеть.

— А… ну да.

Степана подвели к краю площадки. Агроном поддерживал слева, в правую руку вцепились сразу и Лёнька, и Юлька. Все умолкли, вглядываясь в ночную тьму.

Едва различимые в свете полной луны, протянулись по полю неглубокие ровные борозды.