Последний тигр. Крест болотного царя

1. Крест болотного царя

Последний тигр

Крест болотного царя

1.

Мэтр Гайус Рибей из Тамани выглядел как типичный волшебник — длинные волосы, борода, правда, острижена на столичный манер — коротко. Голова пряталась под красной шапочкой, плотно обхватывающей лоб. Одет волшебник был в длинные одеяния, яркие, синие, с серебряными звездами на плечах, под дорогим тэвейским бархатом плаща скрывалась золотая шёлковая миза до самых благородных пят. Пяты же мэтра волшебника были обуты в красные сапоги с узкими носами.

Даже его лошадь отличалась статью и особым окрасом, сама кобыла рыжая, а хвост и грива белые, будто мастью её одаривал сам Святой апостол Лурга. Орис ожидал увидеть с десяток слуг, но волшебника сопровождали всего двое.

Справа ехал молодой человек с пером на шапке, судя по зелёному цвету куртки и высокому воротнику рубахи — ученик. Герб на фибуле — серый угорь и птичье крыло — выдавал в нём родственника герцога Ружского.

Слева немолодая уже дарья, одетая в мужской костюм. Волосы её скрывала черная шапочка, лишь один светлый локон выбился наружу, и она теребила его, наматывая на палец.

Орис слышал немало историй о женщинах, сопровождающих волшебников, но эта дама не походила на развязную сурию, подстерегающую путников на трактах. Дарья высоко держала голову и смотрела грамарду в глаза без всякой скромности.

Ничего бездарного в ней не было, она могла оказаться богатой вдовой или мэтрессой.

Орис поклонился, Кастор по традиции коснулся обеими руками груди, там, где под одеяниями угадывались очертания Святой Звезды.

Белоплащники не кланялись мирской знати, даже королю, они признавали только церковную иерархию, во главе которой стоял Создатель. Даже монсеньоры кардиналы со всей полнотой своей власти, удостоенные права носить белый цвет, кланялись, а экзархи и простые священники — нет.

На глухой лесной дороге, что вела к Серым Топям, ни светские, ни церковные традиции никогда не волновали. Волшебник и его спутники небрежно поклонились в ответ на приветствие, и на том дань этикету была исчерпана.

— Приветствую вас, дарь Ёльдер, — сказал мэтр Гайус низким голосом и закашлялся. Достав платок, он вытер губы и добавил: — Благодарю, что отозвались на мою просьбу и согласились проделать столь долгий путь по сим плохо проходимым местам. Уверен, что и благодарность герцога не заставит себя ждать.

С тех пор как Орис вступил в ряды тайного братства Эолифа, главой которого был монсеньор Ангус Клаверн, разные знаки признательности встречались им постоянно. Их одаривали своей благосклонностью и гостеприимством дари всех мастей, начиная от мелких землевладельцев, заканчивая цо-гернами великих герцогств. Именно так Орис получил нового коня, седло, плащ и сапоги. Только куртка на нем оставалась его собственная, пошитая еще в столице, в годы учёбы, он не готов был с ней расстаться из ностальгических соображений.

Но приходило время и садиться в седло, благородные заговорщики то и дело просили монсеньора о разного рода одолжениях, одно из которых и привело Ориса и Кастора в Серые Топи.

— Мы были неподалёку и с удовольствием вызвались помочь, — ответит Орис волшебнику. — Расскажите поподробнее, в чем там дело? Староста Камбер из Бражьего Рога, что передал нам вашу просьбу, был крайне взволнован и говорил путано.

Путь лежал неблизкий, потому волшебник начал издалека…

Смерть — дело обыденное, каждый, кто живет, — умирает, так повелел Создатель. Живи благочестиво, молись, работай, живи праведно, и когда закончится отпущенный срок, Создатель будет ждать искру твоего сущего у врат Великих чертогов. Все знали, что жизнь земная будет вознаграждена, но никто раньше времени на тот берег не стремился. Хотелось продлить жизнь во плоти.

Матери, отцы, святые апостолы, священники, монахи, лекари и травники испокон веков искали способы лечения хворей и вполне успешно. Случалось, конечно, и какой-нибудь болезни так распространиться, что спасу от неё не находилось, таким напастям даже давали имена, в основном женские.

Костяная Марья, что пожирала твердь человеческую; Хриплая Вероника, что поражала легкие, многие из этих болезней ныне уже научились лечить. Врачебное дело изучали в университетах, мэтры писали трактаты, где разбирали, как болезни поселяются в теле, как их можно избежать и как они передаются.

Но случались и загадочные хвори, с которыми люди раньше не сталкивались, а если и сталкивались, то лечения не нашли и источник напасти не объяснили. Вот такими случаями и занимался мэтр Гайус Рибей, и считался он лучшим из известных ныне врачевателей-теоретиков.

За свою жизнь он изучил и описал более тридцати разных странных болезней и нашел ответы на многие вопросы.

Его спутница, дарья Симона де Ро, вдовствующая графиня Ситар, пустилась в паломничество вместе с мэтром, потеряв мужа и четырех сыновей. Их унесла загадочная горячка, симптомы которой ранее не были описаны.

В погоне за новыми напастями волшебник, его ученик Тайрус и графиня проделали долгий путь, пока в окрестностях Горайя не услышали про странное проклятье, уносящее жизни и опустошающее деревни вокруг Больших и Малых Серых Топей.

Люди говорили, что смерть идёт по пятам за стариком Петельгой, мастером-чучельником, будто обоз тянет он за собой проклятье, и потому вокруг него люди умирают. Волшебник, как человек учёный, сказкам о проклятьях не верил и собрался в дорогу по следам мастера. Тогда и обратился к нему герцог Алексий Горайский, которому Петельга когда-то служил. Со слов герцога история с проклятием тянется давно, ещё с тех времён, когда мастер был молод и набивал тельца мёртвых птиц и зверьков сухой соломой и глиной, звался он тогда чучельником. Многие, восхищаясь его работой, зазывали Петельгу к себе на службу набивать подстреленные на охоте трофеи. И не было бы в этой истории ничего особенного, вот только Петельга был слеп от рождения. Ещё при старом герцоге молва ходила, мол, слепец-то нечистыми силами балуется, вот Хатт ему и угождает, а тот взамен кровью его алтари окропляет да порчу на добрых людей наводит.

Говорить говорили, но продолжал мастер служить в лесных угодьях герцога Горайского, и всё бы так и продолжалось, если бы вдруг не напала странная хворь на монастырь Пельских Старцев, что укрепились в своём молчании и пребывали в нём денно и нощно. За каких-то тринадцать дней вся обитель вымерла, а вокруг только что и осталось, солью всё засыпать да сжечь посевы и скотину. А после слух пошёл, что Петельга-то в том монастыре вырос, но постриг не принял, а на службу к герцогу пошёл. Дом мастера стоял на отшибе, но местные-то дорогу знали, пробрались в ночи и разворотили всё, даже землю разрыли, а под землёй оказались кости, много костей. Бездари от суеверного ужаса дом подожгли, а огонь взял да на лес перекинулся. Страшный был пожар. Тех бездарей, кого поймать успели, герцог приказал вздёрнуть, а мастера Петельгу изгнать. Но чтобы изжить суеверный ужас, этого оказалось мало, и как только новая неведомая хворь появлялась, люди сразу на проклятого мастера пальцем указывали. Тогда-то он и ушёл в далёкие дали, под сень глухих лесов. Поселился в Топях, где и похлеще его нечисть водилась, но и тут не оставило его проклятье — хворь явилась косить жителей местных деревень.

Всё это плохо сказывалось на репутации герцога Горайского, который мастера живым отпустил, вот герцог и обратился к известному волшебнику с просьбой выяснить природу напасти и остановить её. Волшебник же, выслушав герцога, написал монсеньору Клаверну, человеку широких познаний, и попросил выделить ему грамотного человека, чье мнение на местных жителей ко всему прочему повлиять сможет.

Одарённый же Создателем грамард на службе церкви подходил для такого дела как нельзя лучше, несмотря на святую грамоту, выходил Орис из бездарей, потому легче ему было найти с ними общий язык. Магия же Речи Истинной наполняла бездарные сердца благоговением и уважением, оттого ему и кланялись, как благородному дарю. А уж когда оказалось, что в спутниках у грамарда с некоторых пор белоплащник, осенённый Звездой, то никаких сомнений у мэтра Гайуса не осталось. Будто сами неисповедимые пути Создателя вели этих двоих за разлив реки Монастырки, туда, где начинались Серые Топи.

— При таком невезении и в проклятье поверишь, или в силы магические, что преследуют старика, — сказала графиня де Ро. — Скажите, милсдарь Кастор, способна ли некая магическая субстанция изрекаться бездарем?

Сур вздрогнул и в непонимании оглянулся на графиню. Та, усмотрев в его испуге некое религиозное суеверие, свойственное только священникам, поспешила уточнить:

— Я имела в виду, что может ли быть так, что наш мастер владеет магией и просто не знает об этом? В столице я была на нескольких лекциях достопочтенных мэтров, в том числе знаменитых мыслителей, изучающих наследие Матерей и Отцов, и многими из них было сказано, что первые схождения Дара выглядели как болезни, они сопровождались жаром, бредом и иными плотскими неудобствами.

Глядя на то, как сур в растерянности ищет слова для ответа, Орис улыбался. Мэтр волшебник, к удивлению Ориса, тоже прятал улыбку в ямочке за щекой. Графиня же без всякого стеснения и страха продолжала неудобную тему:

— Одержимость достаточно частое явление среди монахов и священников, как и отклонения в работе ума. Замечено, что долгая молитва способна вызвать приступ Вирги, а после проблемы с памятью. Об этом писал еще апостол Антоний Гаэльский в своей Красной книге, за четыре столетия до Знамения.

— Вы, дорогая моя графиня, позабыли, как далеко мы от столицы, — улыбнулся волшебник. — В этих лесах ваши слова могут расценить как кощунство или хуже того, принять за ересь. Просвещение не такое скорое, как огонь; чтобы укорениться, ему нужно время.

— Я не стал бы делать поспешные выводы, — наконец нашёлся с ответом Кастор. — За твёрдым знанием всегда стоит долгое наблюдение. Вот доберёмся до места, а там поглядим, что за человек этот мастер Петельга. Сплетни же просвещению скорее помеха, нежели опора.

— А вы что думаете, грамард? — спросил его волшебник.

— Ох, мэтр, думаю, что у моего коня подковы уже никуда не годятся, а у меня в животе урчит, — ответил Орис. — Будет ли в той деревушке хороший кузнец и добротная кухарка?

Графиня звонко рассмеялась:

— А ежели не будет, сочтете это дурным предзнаменованием?

— Да что та вышка, на лбу шишка, — загудел мастер-гончар, был он огромен как медведь и волосат. — Я же сам того слепыря у алтаря видел, в трёх косых от него в кустах сидел, пока он молитву читал, аж испариной весь покрылся, да царицыной пыльцой. Сижу и думаю, сейчас призовет он нечистого с того берега, так хана за мной и придёт. Три часа тёрся он возле того алтаря, всё то себя за причиндалы трогал, то камушек наглаживал. Тьфу!

— Меньше б ты на его причиндалы глядел, быстрее б домой вернулся, — сказал Марич Клёст, мастер-бригадир. — А так-то выходит, что был он аж за верстовым столбом, когда звонарь-то упал, ну и как его теперь винить?

Был Марич человек не суеверный, для бездаря отличался трезвостью ума и благоразумием. Ходила под ним шайка знатных кашеедов, брат его Петруш, косматый Гойда, сын его Гамель и жена Савилька. Пока до деревни Верхние Горбаши добирались, прибился к ним Звонарь Журба, тот всё время на губной гармошке играл, а потом еще два непокрытых лба, два камыша-пара, рабочие Гус и Неман.

Марич с братом никакой работой не гнушались, потому назвались бригадой и в таком виде по деревням поехали. Лето-то было в самом разгаре, а на берегу Малых Топей по утрам еще снег лежал. Из Горбашей чудом успели выбраться, прихватив Никласа с женой Марушкой, когда хворь бражим духом грянула, да по всем окрестностям костьми легла. Солнце мхи нагрело, болота как сковорода, над которой по утрам туман вставал, в голове от того тумана колокола бились, а в лёгких скрипело. Но до Приюта, деревянной церкви Святого Марка на Зеркальном озере, добралась бригада Клёста в целости. Усталые люди облегчённо вздохнули и принялись себе камышом матрацы и подушки набивать. В Приюте они собирались переждать лето, здесь и лекарь был, мэтр Кассий, травник из Веленурга, и священник белый, старик Суфин Камаар из Килии, и его подспорье, молодой послушник, желающий по возвращению посвятить свою жизнь Создателю, Маркас де Пальер из Северного Велькора. Был в церковном подворье и свой кузнец, невозмутимый мастер Пташка, да матерь Куфья, кухарка. Про старого, проклятого чучельника узнали они позже, когда из болот вода уходить начала, а потом и хворые мимо пошли на тракт. Судя по звукам, что в ночи доносились, многие не добрались. За деревянным частоколом, да за алтарной Звездой белого священника полагалось им выдохнуть и расслабиться, но не тут-то было. На третью ночь Гамель пропал. Пошёл на правый берег угрей ловить и не вернулся, а на пятый с вышки Звонарь упал, да прямо на заточенные колья частокола. Были то явно происки Хатта и его нечистой силы. Кто б поверил, что такое быть могло при живом-то белом священнике. Потому, когда на старых, почерневших от воды и времени брёвенчатых мостках показалась странная компания во главе с волшебником в синей мантии, люди были до того напуганы, что встречать вышли с топорами и баграми, а на церковной башне Маркас в панике звенел во все колокола. Сгладить ситуацию удалось благодаря белому цвету. Пока Кастор дрожащими руками доставал Звезду из-под нескольких слоёв рубах и мантии, Орис успел взмокнуть и ладонь о рукоять топора обжечь. Как слуге Создателя, осенённому бесконечной милостью Его, меч грамарду носить не полагалось, для защиты была у него лишь Речь Истинная, смекалка и природная осторожность, а топор он так, дров для костра нарубить. Как говаривал дед, капли росы — острей косы, росой он именовал слово истинное, изреченное. В апостольских павлах первых людей Матери и Отцы умывали росой, после чего немые обретали дар речи, а слепые снова могли видеть.

Колокола над Топями смолкли, как только свет Звезды разлился над Зеркальным озером. Бригадир Марич Клёст снял шапку, низко поклонился и крикнул брату распахнуть ворота пошире. Въезжали по одному, мостки были узкие и прогибались под тяжестью всадников. Все, кто был в силах и свободном праве, высыпали во двор гостей встречать. А следом за гостями и мастер-гончар воротился из Топей, с глазами на лбу, мокрый и льняной, как будто жизнь его вот-вот покинет. При его медвежьей стати, упади он замертво, нести на погост пришлось бы вчетвером.

Любопытных разогнал появившийся старик в белом, местный священник, лицом он был тёмен, как торфяная вода, цвет кожи выдавал в нём килийца.

Кастор вышел вперёд, и братья, как по земле, так и по цвету, приветствовали друг друга.

Орис спешился и хотел было помочь графине де Ро, но та отмахнулась и легко спрыгнула со своей белой кобылы. Волшебник же спускался тяжело, хоть и скрывал усталость за доброжелательной улыбкой и шёлковым платком, которым всё время утирал уголки губ.

— Будьте нашими гостями, прошу, — сказал старик священник и высокими ступенями повёл их за собой в примыкающую к церкви трапезную.

Под низким потолком было темно, маленькие окна почти не пропускали свет, пахло дымом и чёрным маслом. По углам висели на металлических крюках лампы. Внутри, на лавке, уже сидели братья Клёст и мастер Никлас.

Вокруг стола хлопотала женщина в чёрной мизе до пят, обращались к ней не иначе как матушка Куфья, но была она с непокрытой головой, длинная чёрно-белая коса открыто спадала по спине.

На белой скатерти уже лежал хлеб и ложки, стояли кружки и бутыль кваса. Пока ждали горшок с мясом из печи, успели перезнакомиться и обменяться новостями. Марич рассказал про пропавшего Гойдова сына и упавшего Звонаря, а Никлас про слепыря, что молился у алтаря в лесу.

Пока мужчины разговаривали, графиня попросила воды и полотенце, матушка Куфья увела её в закуток за печью, а Орис, наклонившись к Кастору, шёпотом спросил:

— С каких пор матушки головы не покрывают?

— А чего ты взял, что она матушка? — также шёпотом ответил Кастор. — В такой глуши каждый сам себя называет, проверять некому, но если быть верным уставу Обители Святого Марка-бедняка, то отцы-отшельники жён обычно не берут, им от всего мирского отрешиться полагается, потому такие церкви и строят подальше да повыше.

— Надо сходить к тому алтарю, где мастер Петельга якобы молился, глянуть на него, — сказал Орис. — Иные создания тоже алтари возводили. Мэтр Гальвари называл их палеовистами.

— Ты меня хочешь послать? — удивился Кастор, его тёмные широкие брови поползли на лоб. — Уж не думаешь ли ты, милсдарь грамард, что там может скрываться дух неизречённый?

— Мне показалось, милсдарь-писарь, что ты только и думаешь, как бы подальше от своего килийского брата оказаться, вот я и нашёл тебе дорожку кривую, — усмехнулся Орис.

— Да сквозь Топи, — буркнул Кастор. — Чего ещё от тебя ожидать.

— Мастер Никлас, — громко сказал Орис и встал, привлекая к себе взгляды присутствующих. — Не согласитесь ли вы проводить милсдаря Кастора к тому алтарю?

В зале наступила тишина. Кашлянул волшебник, да заскрипела скамья под тяжестью сомнений мастера Никласа, тот глянул на братьев Клёст, потом на волшебника, а последним на отца Суфина Камаара, будто прося, чтоб тот воспротивился воле грамарда, но священник наоборот закивал и всплеснул руками в знак одобрения.

— Я тоже поеду, — сказал графиня де Ро, выходя из-за печи. — Не бойтесь, мастер Никлас, палеовисты сами по себе не опасны. Доказано, что магии в них нет.

Волшебник громко закашлялся, Тайрус вскочил и забегал в поисках кипятка, чтобы заварить для него травы.

— Прошу меня извинить, графиня, — сказал мэтр Гайус, — что не могу отправиться с вами, мне стоит немного отдохнуть, после чего я бы хотел пообщаться с местным лекарем, обсудить хворь, которая свалилась на Топь. Чтобы понять её, нужно собрать как можно больше свидетельств.

— Все здесь будут всячески помогать вам, мэтр, — сказал отец Суфин. — После трапезы я отведу вас в ваши комнаты и позову Кассия навестить вас. Милсдарь Кастор, милсдарь грамард, не откажитесь прежде поесть и отдохнуть, день уже закатился, в темноте по мосткам ходить опасно. Алтарь стоит там уже больше ста лет, думаю, еще одна ночь ничего не изменит, а я буду уверен, что сделал всё для вашей безопасности.

Солнце и правда быстро скатывалось с крыши церкви в долину, и над озером собиралась тень. И волшебник, и его ученик, и Кастор выглядели утомлёнными дорогой, да и Орис не отказался бы набить кишки и схорониться на сеновале, а ещё лучше бы полежать в бадье с горячей водой, чтобы боль от мышц отогнать.

— Выскажу всеобщее мнение, — сказала графиня, — что до следующего дня ни хворь, ни камень не пропадут, потому мы благодарим вас, отец Камаар, за оказанное гостеприимство.

Но кое-что всё-таки пропало.

2.

Орис проснулся от крика и выскочил из постели, чуть не приложившись головой о низкую балку потолка. Выскочил как был — босой и в одной рубахе. На дворе толпились люди, возвышался над всеми Никлас, а братья Клёст пытались удержать его яростный порыв. Мастер-гончар был пьян и рвался идти к воротам. Судя по крикам, разделывать мастера Петельгу под орех, ежели тот учинит нечистое дело, осквернит тело Звонаря. Тело, которое, как успел понять Орис, ночью пропало из молельни, известное же дело — мертвецы не ходят, значит, унёс кто-то.

Под крышу высокого крыльца вышла графиня. Благородная дарья, в отличие от Ориса, успела одеться, и грамард тут же смутился от своего вида. Симона поглядела на него.

— Эх, жаль я вчера не пошла тело осмотреть, а ведь подумывала об этом, — сказала графиня и усмехнулась. — Одевайтесь, грамард, пора работать.

— Щепотка свечи, и я буду готов, — ответил Орис. — Вместе поедем к алтарю, а потом к мастеру-чучельнику заглянем.

Он нырнул обратно в темноту сеней и столкнулся с Тайрусом, тот выходил с пустым котелком из комнаты волшебника.

— Как мэтр сегодня? — спросил Орис, но Тай лишь качнул головой и торопливо удалился. Хворь, поселившаяся внутри Гайуса, кажется, всерьёз угрожала его жизни, что совершенно не удивляло ни его ученика, ни графиню. Зачем тогда мэтр отправился в такую даль?

Орис не был бы Орисом, если бы его нутро не загорелось от любопытства.

Кастор, игнорируя крики во дворе, спал на своей высокой кровати, и грамард не стал его тревожить. Дорогу сур переносил плохо. Привыкший к комфорту и роскоши в окружении монсеньора, милсдарь-писарь был потрясён аскетичностью и простотой быта грамарда. Тот мог спать на земле и есть в хлеву, дед и кочевая жизнь научили Ориса смирению, есть ужин — хорошо, нет — ложись спать голодным. Тропы Святого Морфиуса насытят твою душу.

Орис оставил Кастору полграфина воды, умыться, быстро оделся и вышел.

Выводя коня на двор, Орис услышал, как местные громко спорили о том, кто дарей до алтаря поведёт, будто то была честь особая. Сверх меры бычился Гойда, оно и понятно, он рвался в Топи сына искать. Потому-то вместо него Клёст и выбрал Гуса, молодого, здорового парня с кулаками-булыжниками и маленькими глазками, в которых и отблеска разума не сыскать. Он и говорил-то с трудом: мычал да гокал. А вот с багром, топором и дубиной управлял на раз. Как убеждал графиню бригадир, будет Гус им полезен, если надо, любой лес свалит и по любой трясине проведёт, а что ума Создатель не дал, так это и хорошо, меньше думает — больше делает. И дорогу эту он знает, потому как ходили местные к тому алтарю не запросто так, а за водой, дебри там непролазные, и дорогу к источнику прокладывать пришлось руками добрых молодцев.

Казалось бы, болото вокруг — куда ведро не кинь, везде вода, но как хворь вслед за летом пришла и обосновалась, так вода уходить начала, будто в твердь земную впитывалась. А там, где оставалась, густа была, словно и не вода, а масло.

Как на мостки выехали, те, что Зеркальное озеро обрамляли, так Орис ту воду и увидел. По прозрачной глади шли круги, будто камень в воду кто кинул, и рябь по ней шла, черная.

— Источник где-то на дне скрыт, — сказала графиня. — У этой субстанции плотность иная и состав, потому она с обычной водой и не смешивается.

Графиню, казалось, ничего не могло удивить, но в её невозмутимости проглядывало хорошо скрываемое возбуждение. Потаенным своим желанием графиня истекала, как переспелый плод соком, Орис ощущал его не только чутьем магическим, но и чреслами, и оттого не знал, куда себя деть.

На графине был всё тот же мужской костюм, что и вчера, только сапоги она выбрала с голенищем до самого колена, да повязала пояс, на котором болтались три кожаные мошны, в руках она держала рогатину, похожую на посох волшебника. Глядя на графиню, Орис всё больше склонялся к мысли, что ничем-то она мэтру не уступает, ни в знаниях, ни в умениях, вот только преподавать в университет её бы не взяли. Как бы Церковь ни старалась, представляя Матерей и Отцов равновеликими, но королевская ученая палата их равенство не признавала. Получить должность метрессы женщина могла, только если вставала на церковную стезю и уходила в монастырь.

Графиня ехала впереди, Орис видел лишь её затылок и высокий воротник куртки, со спины её можно было принять за мужчину, чему грамард сейчас несказанно радовался, это слегка охлаждало его пыл. Он даже успел подумать, уж не магия ли совращала его трезвый ум?

Наука и магия недалеко ушли друг от друга, так, во всяком случае, убеждал Ориса монсеньор Клаверн, когда завлекал встать на путь заговорщиков. Братство Эолифа боролось за то, чтобы магия стала светским предметом и её можно было бы изучать в университетах. И хотя волшебники добились некоторых теоретических успехов, но настоящая магия, Речь Создателя, всё ещё оставалась церковным таинством. Ни один бездарь не смел заявить, что на него снизошел дар Создателя, за такое можно было в кандалах оказаться, или еще хуже — благословения лишиться, белые могли плоть твою от света звезды отлучить, и живи потом, как хочешь.

Орис, бывший когда-то таким же бездарем, помнил свои метания, но, ощутив в себе искру силы, он не заткнул её поглубже, желая забыть, а собрал вещи и сбежал от деда в столицу. Он твердо решил пройти испытание и научиться использовать свой дар. Не будь он бездарем, мог бы стать студентом королевского университета, но тогда не получил бы ни нового имени, ни поддержки Святого престола, чья грамота многие двери перед ним открывала, пришлось бы самому себе искать и пристанище, и заработок. Как мэтру Гайусу Рибею из Тамани, кочевать и создавать себе репутацию.

— Думаю я про нашего мастера-чучельника, и вспомнилась мне Святая Яргата, что родилась незрячей, — заговорила герцогиня. — По свидетельству самого апостола Гелиора могла она видеть руками.

— По его же свидетельству, такую способность наблюдали у многих слепых, — ответил Орис. — Гелиор специально изучал этот вопрос и пришёл к выводу, что разум наш помогает телу компенсировать утраченное.

— А вы и вправду широко мыслите, милсдарь грамард, — засмеялась графиня. — Как и говорил монсеньор. И не боитесь этого.

— Истина родилась вместе со мной, чего её бояться.

— Значит, вами движет великая цель нести истину людям? — теперь в голосе графини зазвучала откровенная насмешка. — Хотите спасти их заблудшие души?

— А по-вашему выходит, люди этого недостойны?

— На этом пути надо быть очень осторожным, — ответила графиня. — Разум иногда создаёт причудливые ловушки, например, я знаю многих достойных мужей, которые предпочитают сладкую ложь горькой истине. И они не просто живут по такой заповеди, они её насаждают.

— Но разве вы не из тех, кто пытается бороться с укоренившимися заблуждениями во имя просвещения?

— Да, мой бунт во имя разума, тут вы правы, но всё же я считаю, что наделены им не все, потому стоит быть избирательным, предлагая людям познать истину.

— Но как их выбирать? Вот вы на что опираетесь? Что свело вас с мэтром Гайусом, например?

— О-о, мэтр, — графиня рассмеялась. — Он человек, без сомнения, очень широких взглядов, более чем вы способны вообразить. А ещё он апологет принесения жертв во имя великой цели, а значит готов к лишениям. Думаю, нас свели вместе именно потери. Вы ведь тоже кого-то потеряли, грамард, вы должны понимать.

И Орис понимал.

Ближе к алтарю над высоким камышом встал болотный дух — тяжёлый, но невидимый. Орис прикрывал нос и рот рукавом и всматривался в дрожание воздуха. Гус, шедший впереди, всё больше кашлял и с большим остервенением бил по кустам палкой. Болота не были безопасным местом, кого тут только не водилось, взять хотя бы водную скарабейку, на которую, бывает, угря ловят, — ядовитую гадину, маленькую, как червяк, но смертельную. Жили здесь и многоножки размером с собаку, укусить не укусят, но приятного мало, а если лошадь от страха шарахнется с мостков, то по грудь в трясину уйдёт, попробуй её потом вытащи. Ближе к месту спешились, брёвна под копытами ходуном ходили, а из-под земли бурно вода чёрная шла, и чернота её в дерево, как короед, вгрызалась, кое-где от вбитых в дно опор одни огрызки и стояли. Гус глядел на них круглыми зенками и головой вертел, будто искал чего.

Графиня впервые занервничала.

— Ты потерял чего, мил человек? — спросил Орис бездаря, тот не ответил, харкнул себе под ноги и снова волчком завертелся. Палка его на чёрной воде билась, но сквозь плотную чёрную паутину пройти не могла.

— Что говорит вам ваше чутьё, грамард? — спросила графиня.

— Что здесь был их источник и больше его нет.

Растерянность и непонимание на тупом лице Гуса подтверждало догадку Ориса, тот искал воду и не находил.

— Алтарь, — сказала Симона и ткнула Гуса рогатиной в спину. — Где камень стоит?

Бездарь обернулся на неё, и Орис не смог сдержать порыва, проскользнул вперёд и загородил графиню собой.

— Алтарь, — повторил Орис.

Гус стукнул себя по голове и указал рукой вверх. Орис и Симона одновременно подняли головы.

Алтарь, круглый, с красно-бурыми потеками по краям, частично врос в изогнутый ствол чёрной Лихеи, чья плотная крона обхватила его со всех сторон.

То, что это именно алтарь, сомнений не было, небесный камень, из которого их делали древние, ни с чем нельзя было спутать. Гладкий, как стекло, и невероятно прочный материал, секрет обработки которого ныне был потерян. Люди могли лишь смотреть на исключительное творение рук древних мастеров.

— Вот оно как, — сказала графиня, и голос её дрогнул, она засуетилась и схватила Ориса за руку. Он почувствовал, как в ней громко забилась кровь, и у него аж мурашки побежали. — Вы это видите, грамард? Они падают с небес. Этот, может быть, даже ещё целый. Тут до него охотники за наживой бы не добрались, если только священники. Надо подняться до него, сможете? — Симона повернула к Орису лицо, и тот задрожал. Сейчас он был готов на всё, даже в лаву прыгнуть, если бы она приказала. Ну что это ещё, если не магия?

— Вы меня зачаровали? — тряхнув головой, спросил грамард и попытался вырвать руку, но Симона держала крепко.

— Лезь наверх, — приказала графиня. На тон её голоса первым среагировал Гус, он весь затрясся и кинулся куда-то в кусты, откуда вылез мокрый, но с лестницей, по краям её были крюки, чтобы цепляться за корни и почву. Такие обычно клали между травяных бережков, пока столбы и колья опорные в дно вбивали. Он прислонил лестницу к дереву и подергал, держится ли.

— Назад, — скомандовала графиня, и бездарь отшатнулся. Она подтащила Ориса к лестнице и указала на алтарь. — Лезь, там на истинной Речи написано, как его открыть. Загляни внутрь, но ничего не трогай.

В голове грамарда билась мысль не к месту и времени, что учёные мэтры, лишённые благочестивого страха перед карой Создателя, могут стать ещё более страшной силой, чем Святой престол с его интригами и ложью.

А когда Орис, напрочь лишённый воли, уже поднимался по качающейся лестнице, то думал о другом. Как графиня его околдовала? Что подсыпала? Когда успела? И значит ли это, что не выйдет он живым из этих Топей? Он ведь теперь свидетель, а свидетели Симоне точно не нужны, особенно если она найдёт здесь то, что ищет.

Орис добрался до алтаря и выдохнул, руки дрожали, внутри горело, как от углей, а по лицу стекал пот. Он вытер руки о штаны и коснулся гладкого чёрного камня. Тот сразу же ответил, на теле алтаря закружились пятна, словно Орис слишком долго смотрел на Солнце. Надписи на эссале, истинной Речи, он увидел не сразу, пришлось сначала продраться сквозь переплетение ветвей и подушку мха.

Алтарь был огромный, обхватить его руками у Ориса не получилось бы, вход же, наоборот, оказался маленьким, круглым, как нора. Текст по краям частично стёрся, но кое-где сохранились отдельные слова. А ещё Орис видел на камне стрелки, указывающие направление, а в центре символ — черточку в круге — нажал и попытался провернуть, к его удивлению дверь поддалась, что-то щёлкнуло, и из дыры внутри дохнуло тухлятиной и плотным духом, вполне человеческим.

Пот, кровь, моча.

Чтобы понять, что кто-то уже вскрыл алтарь ранее, не обязательно быть грамардом. Орис покачнулся на лестнице и глянул вниз, графиня смотрела на него в немом ожидании и выглядела очень напряжённой. За её спиной покачиваясь, как болванчик, стоял Гус.

Орис потянулся было залезть внутрь, как графиня крикнула:

— Вниз, — это был приказ, ослушаться которого он не мог. — Спускайся! Я сама посмотрю.

И Орис спустился.

— Стоять тут, — добавила графиня, отцепила пояс и закинула его на плечо Ориса. Тяжёлый был поясок. Сама она взялась за перекладины хрупкой лестницы и осторожно, будто пробуя холодную воду, поставила ногу на нижнюю перекладину. От желания её защитить и уберечь кончики пальцев защипало.

— На месте стоять, я сказала, — повторила свой приказ Симона, будто знала, что он сейчас чувствует. — Если надо будет, позову.

Графиня поднялась по тонким жердям ступеней до самого алтаря, но внутрь не полезла, заглянула, поморщилась и выругалась, да так, что бурая листва Лихеи, казалось, порозовела от смущения. Очевидно, что так страстно желаемого ею предмета она не нашла. Разгорячённая и неудовлетворённая графиня спустилась, долго надевала пояс и поправляла одежду, видимо, приводила мысли в порядок. Нужно было решить, что делать дальше.

— Знаешь, где живёт мастер-чучельник, — обратилась Симона к Гусу. — Провести сможешь?

Тот радостно закивал головой, он был счастлив услужить. Зенки таращил и лыбился. Симона улыбнулась и потрепала лопаря по щеке, как карапуза в пелёнках. Орис испытал мучительный приступ ревности, хотелось схватить бездаря и бить, пока у того вся сущность его нелепая из ушей не полезет. Следом пришёл ужас от осознания, какой властью обладает над ним эта женщина. Прикажи она ему сейчас убить кого-то, он бы, не задумываясь, это сделал, только бы заслужить её похвалу.

— Вперёд, — скомандовала графиня Гусу, а потом повернулась к Орису и холодно сказала: — А ты коней не забудь. И под ноги смотри. Нам еще обратно возвращаться.

От её холодной ярости у Ориса внутри все кишки заледенели, словно он снег посреди зимы ел. Странные чувства толпились в нём, непонятно откуда взявшись, как бездари в трактире, и все чего-то от него требовали. Услужить. Порадовать. Защитить. Её и только её. Графиня была раза в два старше Ориса, невысокая, плотно сбитая, вокруг глаз уже собрались морщины, проступили складки вокруг рта, но Орис смотрел на неё как на звезду, будто она источала из себя силу живительную и свет, теплее солнца. И так все эти мысли разогревали его нутро, словно угли в печи разгорались. Орис и думать забыл, что есть там какие-то еще люди, церковь, братство. Были лишь Топи вокруг и она, идущая впереди него. Каждый раз, когда Симона поворачивала голову, чтобы поправить выбившуюся из-под шапочки прядь волос, он всем телом вздрагивал от возбуждения.

Дошли быстро, Гус торопился услужить, разевая рот гоготал и кланялся, он-то всяких высоких чувств отродясь не знал, только что пресмыкаться и умел. Мысли эти гаденькие расходились внутри Орисовой головы, как круги на тёмной воде, но ничего-то он с ними поделать не мог.

Из-за зарослей ивняка виднелся холм насыпной и дом с крышей. Крыша была непривычная, аж до самой земли доставала, а по краям, где пустота образовалась, дрова лежали. Вокруг двора забор стоял. Камыш да тростник, замазанные глиной.

Гус ломанулся без всякого страха в ворота, но графиня свистнула, будто коня подзывая, и он тут же остановился, как столб вкопанный.

Орис задумался, почему свист не подействовал на него? Чем, если не голосом, она подавляет их волю?

— Иди ты, — скомандовала Симона и махнула Орису рукой. Ноги сами понесли грамарда к воротам, без тени сомнения они вели его к смерти. — Обыщи дом, слепого найдешь — не тронь, он нужен мне живой.

Орис попытался было сложить знак осо или кейрун, но пальцы не повиновались мыслям, простенькие совсем менты рассыпались, шёл грамард на чужой двор без защиты. Даже топора с собой не взял, потому что она ему не велела.

Двор был вычищен, дрова аккуратно сложены, ни стружки, ни щепы вокруг. Грядки ровненькие, загляденье. У лестницы клумба с цветами белая. На высоком крыльце кресло и столик, а над всем этим уютом фонарь масляный качался, стылый совсем, пользовались им редко. Орис перескочил сразу несколько ступенек и заглянул в окошко, большое круглое, со стеклом. Такие Орис видел в монастырях, в богатых замках цо-гернов, да в столице. Дорогое удовольствие, так ещё такого мастера найти надо, кто технологию Древних применяет, а без неё такой прозрачности не добиться.

И для чего слепому-то вся эта красота? Орис сделал вывод, что дом это не мастера Петельги, а кого-то другого, и, ничего не ожидая, дёрнул ручку. Дверь легко поддалась. На пороге Орис замер в нерешительности, уж больно легко получается. Если же хозяина дома нет, то почему дверь не заперта? Он уже даже попятился, потому как чутье его прочь гнало, но властный голос графини не дал ему отступить.

— Чего топчешься? Боишься со слепым стариком не совладать? Входи, кому говорю!

И ядовитая насмешка подстегнула хлеще кнута.

Орис ворвался в дом, а для пущей убедительности с порога заорал не своим голосом. Если кто внутри был, то мог от неожиданности с толку сбиться, а грамард успел бы оглядеться. Так он думал, а случилось иначе.

Дверь за ним с громким хлопком затворилась, и неведомая сила бросила его вперёд. Бросила, да так, что он аж до противной стороны долетел и лбом в низкий короб сундука врезался. Удар вышиб из него дух, и из глаз полетели искры. Орис подтянул колени к груди и схватился со стоном за голову. Когда именно пол ушёл из-под него, он понять не успел, потому что снаружи донесся вой Гуса и крик графини, и это заняло все его мысли. А потом мыслей никаких не стало.

3.

Очнулся Орис, связанный и подвешенный на крюк, тот был надёжно вбит в низкий каменный свод пещеры, верёвка больно врезалась в запястья, и грамард стиснул зубы. Подвесил его кто-то очень сильный и высокого роста, да так, чтобы ноги чуть касались земли.

Свод пещеры над его головой ощетинился каменными кольями, камень стекал будто жидкость и пузырился, по спиральным желобкам бежала зеленоватая вода, вода та светилась, разгоняя мрак и призывая мошкару. Мелких противных тварей здесь было немерено, тучи сгущались, особенно над круглым темным озерцом в центре.

Над озерцом стоял человек с плошкой в руках, худ был так, что лопатки костьми наружу торчали. Подвязанные веревкой, висели штаны, доставая только до колена. Двигался он так, словно хорошо видел, но глаза — сплошь белёсая пелена.

Кровь в руках заледенела, Орис подергался, как рыба на крючке, но освободиться не смог. Горло сдавило, будто сжал его кто-то огромной ладонью, позволяя дышать, но не заговорить.

Мастер-чучельник, Орис решил, что перед ним именно он, внимания на пленника не обращал, а продолжал дело своё неведомое делать. Зачерпывать воду плошкой и носить ее по капле куда-то в темный угол. Орис проследил за ним взглядом и обмер. В углу том висел человек. Да не просто висел, а был привязан к кресту деревянному.

Сына косматого Гайды Орис прежде не видел, но сразу догадался, возможно, из-за юного возраста, что на кресте висит Гамель. Тело и голова мальчика укрывал слой бурой грязи, только лицо его оставалось чистым, да глаза блестели от ужаса. Орис поводил вокруг взглядом и увидел остальных распятых. Тела их тоже покрывало бурое маслянистое вещество, похоже на смолу, оттого напоминали живые еще люди вырезанные из дерева фигурки.

Висело тут и тело Звонаря. К удивлению Ориса, открытых ран от кольев не было, только шрамы, даже под слоем бурой грязи Орис различал нитки, которыми мастер сшил края ран. Звонарь явно дышал, грудь его мерно вздымалась.

Мастер-то, получается, Звонаря спас, забрал его ночью, чтобы вылечить, но вот на крест зачем повесил?

Орис припомнил традиционную казнь еретиков, которых инквизиция распинала на звезде и сжигала заживо, но там был приложен принцип золотого сечения, как в трудах Отца Первого, а тут же две палки друг на друга наложены и никакого круга, как символа начала и конца всего сущего.

Но если это не ересь, не магический ритуал и не некромантия, то что? И почему тогда он, Орис, не висит на кресте?

— Грамард, — услышал он тихий голос и больно вывернул шею, чтобы увидеть говорящего.

— Симона я, не узнаёшь что ли?

Орис тряхнул головой и присмотрелся. Узнать графиню было трудно по двум причинам: лицо её скрывали длинные волосы, спадающие аж до пояса, да и вместо костюма, который он привык видеть на ней, осталась лишь длинная, ниже колен, белая рубаха. А еще он не чувствовал огонь внутри и власти её голоса над собой, потому, наверное, и усомнился. Чары её развеялись, и превратилась она в простую бабу, каких много. И среди бездарей, и среди благородных. Никакой больше ворожбы и магии.

Графиня, как и грамард, была просто связана, веревки цеплялись за крюк, только ногами она твердо стояла на земле.

— Не кривись, милсдарь, без меня не выберешься, — самодовольно заявила графиня, но Орис услышал дрожь в её некогда твердом голосе.

— То-то я смотрю, как дар твой ведьминский тебе пригодился, чтоб в лапы к мастеру не угодить. А где лопарь Гус? — спросил Орис.

— Побереги презрение, пригодится еще, — фыркнула графиня, — А бездарь наш, вон он, ползает, дырки в скале выскабливает.

Орис посмотрел в ту сторону, куда графиня головой мотнула, и увидел сидящего на корточках бездаря. Гус ковырял скалу чем-то очень острым и твердым, потому как камень летел во все стороны, словно деревянная стружка, а как инструмент доходил до глубины, шла из того отверстия вода. Гус с безучастным выражением лица наблюдал, как эта вода с журчанием убегала по желобкам и стекала в озерцо, потом делал пару шагов в сторону и начинал долбить следующий источник.

— Быть такого не может, — пробормотал Орис, всматриваясь в действия лопаря. Тот, как и всегда, не особо задумывался, что делает, а просто усердно трудился.

— Инструмент-то из небесного камня сделан, — сказала графиня.

— Думаешь, мастер смог воссоздать технологию древних? — Орис аж охрип от удивления и закашлялся. Да быть такого не может, что кто-то на этих забытых Создателем болотах научился обрабатывать небесный камень!

Графиня громко рассмеялась:

— Не усложняйте, грамард, мастер просто нашёл внутри алтаря готовый инструмент, и много чего еще он там нашёл, как я посмотрю.

Симона не скрывала зависти и горечи оттого, что сие сокровище досталось не ей, а мастеру Петельге.

— Опередил он тебя, значит, — улыбнулся Орис. — Может, оно и хорошо. А про кресты что знаешь?

— Думаю, не выберешься ты отсюда без меня, — снова повторила графиня, и снова Орис ей не поверил, в ней говорило отчаяние.

— Ты себе цену-то не набивай, мы с тобой на одном вертеле крутимся, — Орис подергал связанные руки, но крюк не шелохнулся. — Говори лучше, какие идеи? Менты я уже пробовал, но верёвка как заговоренная, не поддаётся.

— Так она древняя, из того же алтаря, не чувствуешь разве, какая гладкая? — ответила графиня, и в голосе её звенело превосходство.

Орис не чувствовал и оттого злился.

— Гус, — прошептал грамард. — Подозвать его своей магией сможешь?

Графиня мотнула головой.

— Не действует она тут, а вот Речь может сработать, я буду говорить, а ты за мной повторяй, сможешь?

Орис стиснул зубы и кивнул. Выбора-то у него не было.

— Нумэ эс-фири наур-гарай осмэ ту эй риэ, — заговорила Симона, и грамард принялся повторять за ней незнакомые слова. И тяжелая холодная Речь, как река, потекла сквозь него бурным пенящимся потоком, давая силу странную, от которой у него голова закружилась.

Плошка выпала из рук мастера, и он закричал. И крик его, подобно гласу трубы, эхом отразился под сводами пещеры.

Сила, что превыше Речи, порывом сшибла с ног Гуса и буквально оторвала от земли, он покатился и, ударившись о камень, замер.

Следом волна докатилась и до Ориса, ударила в грудь, выжимая остатки воздуха, гася слова, как свечки.

Мастер кинулся к лопарю, склонился над ним, ощупал голову, осмотрел со всех сторон, поднял на плечо и понес. От такого невероятного зрелища Орис вновь онемел, бездарь был раза в три крупнее мастера, но тот легко донес его до озера и аккуратно опустил на каменный пол, бережно уложив голову на бортик, еще раз осмотрел, сбегал за плошкой и, черпая воду с черным маслом, принялся Гуса всего им обмазывать. Все это время он что-то бубнил себе под нос, на языке, которого Орис не понимал, но, вслушиваясь в звуки его голоса, чувствовал, что намерения мастера-чучельника чисты. Никому мастер Петельга вредить не хотел, даже наоборот, осознав силу сошедшего на него знания, пытался людей спасти. Исцелить раны телесные. Но делал он это странным способом, оттого выглядели его попытки как ересь, неугодная Создателю.

— Мэтру Гайусу нужно чудо, не так ли? — спросил Орис у графини, в голове все еще звенело, перед глазами мельтешили темные пятна, будто он на солнце долго смотрел. — Вы сюда за даром мастера явились, а вовсе не хворь болотную ловить.

— Чудес не бывает, грамард, — ответила графиня. — А приехали мы за лекарством от смерти. Знал бы ты о том, поехал бы?

— А зачем я вообще вам сдался? — искренне недоумевал Орис.

— Чистые твои помыслы нам нужны были, мы-то люди грешные, нам мастер в помощи отказал бы. Он же блаженный примитив, таких не купишь, не соблазнишь. Он, как и ты, лишь на истинную ценность смотрит.

— А жизнь разве не есть сама по себе ценность?

— Ну, это смотря чья. Кому-то, по-хорошему, и рождаться не стоило. Ни ума, ни таланта. Вот на Гуса посмотри, что он в мир принёс? Грубую силу? Беспросветную тупость? А если размножаться станет? На то ведь большого ума не надо.

Ориса обдало ледяным холодом истинного зла, он отвернулся и принялся молиться. Хотелось отгородиться от Симоны светом Создателя, словом его чистым и незамутненным.

Мастер Петельга тем временем обмазал голову Гуса темной жижей, встал и обратил свой белёсый взор на Ориса и графиню.

Подошёл, постоял, потоптался. Помял Орисову голову, уши, лоб, шершавыми пальцами по шее прошёлся. Дышал тяжело, с сомнением. Будто не мог определиться. Потом приподнял грамарда, дёрнул за верёвки, снимая с крюка, и поставил на ноги. Орис покачнулся, ноги держали плохо, но мастер не дал ему упасть.

— Я их вернул, — сказал Петельга, и голос его был густ как-то самое чёрное масло и столь же целебен. — На кого сил хватило. А более нету у меня сил.

Опустил он Ориса на пол, верёвки развязал, а сам пошёл к озеру и нырнул в воду. И было это так неожиданно, что Орис даже выдохнуть не успел, а на поверхности озера уже только пузырьки плясали. Орис с трудом дохромал до края, глянул в тёмную глубину и нырнул следом за Петельгой, но нырнуть глубже дна не смог. Глубина у озера оказалась от силы в пол его роста. Орис вынырнул и растерянно осмотрелся. Не верил он в такие чудеса.

На берегу застонал Гус, да малец Гамель заплакал на кресте. Звонарь очнулся, тяжело дышал, стонал и просил воды.

Орис вылез из озера, поискал глазами источник, тот бил из камня тоненькой струйкой, прозрачная вода толчками выходила из круглой, идеально ровной дырочки. Сначала Орис напился сам, убедиться, что не отравлена, потом остальных напоил, да раскачал Гуса. Тот быстро очухался, и стали они вдвоем снимать людей с крестов.

— И все-таки он колдун, — вдруг сказал Гус вполне членораздельно. Орис застыл, не веря своим ушам, а бездарь продолжал: — Ну этот, мастер-чучельник, про которого все говорили. Колдун он. Смотри, чего сотворил, Звонаря спас, мальчишку вылечил. Как это он, а?

— Не знаю, — ответил Орис и пожал плечами, ну не про чудеса же всерьёз говорить. От одной мысли о такой страшной силе у грамарда дух захватывало и мурашки по коже бежали, но то явно была не сила Создателя, а что-то совсем иное. В этом грамард не сомневался.

— Ведьму развязывать будем? — спросил Гус. — Может, пусть пока повисит, а мы людей отведём к белому священнику, да попросим совета? Или не стоит ему рассказывать, чего тут было?

Бездарь обрёл дар речи человеческой и умнел на глазах, а челюсть у Ориса отваливать всё ниже. Про Симону он и сам пока не решил, хотелось ему оставить графиню в этой пещере навсегда. Привязанной, беспомощной и неопасной.

Та о своей участи не просила. Ни слова не вымолвила.

— Это ведь ересь как-никак, — снова сказал Гус. — Церковь такого не одобрит.

И тут графиня вставила своё слово:

— Одобрит, если скажем, что великий мэтр, известный врачеватель, прибыв в это злополучное место, исцелил людей силой своих знаний. А мастер так, юродивый, что на болотах совсем ума лишился.

Орис задумался и покачал головой:

— Чтобы мэтр наши слова подтвердил, его сначала вылечить надо, а мастера-то мы теперь не попросим.

— Ну так сам постарайся, тебя же Создатель самым чистым даром наградил — даром истины, — улыбнулась ему графиня. — А для вашего спокойствия я могу тут подождать. Только, если можно, верните сапоги, ноги замёрзли.

Но Орис решил иначе. Снял Симону с крюка, вернул ей одежду и шапочку, чтобы она снова упрятала под неё свои густые длинные волосы. Пока она одевалась, Орис внимательно следил за ней, а потом спросил:

— Каким таким нечестивым колдовством ты нас одурманила?

— Колдовством! — улыбнулась графиня. — Говоришь прям как бездарь. Не бойся, чем я вас опоила, того больше нет. Да и болотный царь всех окрестил, так что чужой бог тебя убережёт.

— Это еще что значит?

— Оглянись вокруг, грамард, кресты видишь?

— Это всё то древнее колдовство, что было внутри алтаря?

— Всё, что нашёл, Петельга уже истратил, — графиня больше не улыбалась, на лице её появилось гневное и одновременно презрительное выражение. — На сирых и убогих.

Но при все своем высокомерии Симона не побрезговала подойти и осмотреть каждого бездаря в пещере, правда, прежде Орис и Гус отмыли людей от грязи в круглом озерце, чтобы те перестали походить на нечисть болотную. Никаких следов хвори неведомой графиня не нашла. Люди в пещере были истощены, но здоровы, полагалось им лишь хорошее питание и сон.

Орис пошептался с Гусом на предмет, не взять ли остатки чёрной целебной грязи с собой. Тот кивнул и вскоре выскоблил острым инструментом глубокую чашку в камне, куда они грязь и налили, а для верности ещё и плоским камнем сверху укрыли.

Уходя, вход в пещеру завалили камнями. Не сговариваясь, все решили, что лучше о ней больше не вспоминать.

4.

Их уже и не ждали. Когда прошло трое суток, все решили, что они сгинули на болотах. По следам отправили бездаря Немана, но и тот не вернулся. Отец Камаар и Кастор молились день и ночь, но звезда была бессильна. Никуда не вела, никому путь не указывала. В отчаянии Кастор хотел даже ехать искать, но ему не позволили. Ещё не хватало, чтобы белый на болотах сгинул. Да и мэтр Гайус совсем плох стал, ему забота и свет звезды были нужны как никогда.

Возвращались они как с того берега, люди решили, что Создатель явил им свою милость и сотворил чудо великое. Особенно всех потрясло воскрешение Звонаря, отец Камаар насмотреться на него не мог, всё ходил вокруг и трогал, будто не верил, что он из плоти. Матушка на колени упала, землю целовать стала и молиться.

«День великий, — кричала, — день воскресения!»

Пока все были заняты чудом, Орис и графиня проскользнули в комнаты к мэтру Гайусу. Доверия у них друг к другу не было, но общее дело заставляло проявить смирение. Встали они над постелью больного волшебника и застыли, не могли решиться взвалить на себя ношу. Гус, что стоял с камнем позади, сплюнул и шагнул вперёд, расталкивая нерешительных дарей локтями.

— Ничего-то без бездаря сделать не можете, — сказал Гус и снял каменную крышку с сосуда. Так же, как мастер Петельга в той пещере, он аккуратно покрыл лоб мэтра коричневой жижей, потом сбегал куда-то и принёс две щепы, из которых соорудил крест. Крест этот он вложил в руку волшебника.

— Ну, молитесь теперь тому, в кого верите, — сказал Гус. — Только меня не поминайте.

И ушёл.

Солнце над болотом дважды вставало, и всё это время у постели мэтра по очереди дежурили Орис и Симона, никого другого к нему не подпуская. Иногда заходил Гус, то бульон от матушки принесёт, то хлеб с кашей. Кастор заглядывал, но ни о чём у Ориса не спрашивал. Тайрус, как пёс, всё это время спал у дверей, на циновке.

На третий день, сменяясь, графиня сказала Орису:

— Где же ваша истинная вера, грамард? Не верите вы в чудо, вот мэтр и умирает.

А на четвёртый день мэтр и правда умер.

Жар к тому моменту уже отступил, он просто уснул и не проснулся больше.

Обратно ехали молча. Графиня и Тайрус впереди, Орис и Кастор следом. Тракт был узкий. Лето всё ещё было в разгаре, но дух над болотом поутих, вода вернулась. Живность закипела на берегах. Так посмотреть, да и не было ничего особенного-то. Хворь она и есть хворь. Кого хочет — уносит, кого другого — милует.

Их пути расходились у Серебряного брода. Графиня глянула на Ориса и улыбнулась:

— Ещё встретимся.

На том и разошлись.